Колодец

Глава 1

Колодец

Искорка помигала, затем вспыхнула ярким оранжевым факелом. Теперь уже школу стало видно – школа горела.

«Кэрри». Стивен Кинг.

Пролог

ВОДА!

Засуха почти, что съела нас окончательно. Солнце тупо и с усердием било в самый лоб, жгло сухие глаза, а некогда крепкие посевы теперь были похожи на толпу стариков, еле-еле шатающихся из стороны в сторону. Это всем не нравилось и мне в том числе.

- Иди и сходи к тому колодцу! – кричала бабушка. – Не трусь и сходи! Ты знаешь, как и куда идти! Сходи, не то мы тут все передохнем!

Весьма суровое наставление бабушки прозвучало громом в моих ушах. Как я лежал на крыльце в удобной позе, так с шумом и упал с него, не помня себя совсем. Уже через секунду в меня влетела мысль, отправленная бабушкой с кухни. Мысль мне совсем не нравилась.

Идти к колодцу означало убить и себя, и целый день. Он был очень далеко, и переться тут с ведром, а потом обратно мне совсем не хотелось. Любой другой на моем месте поступил бы точно также – не пошел бы в это гиблое место. Но... Злить бабушку все равно, что бить себя – урон так и так, хоть и не физический, а моральный, до тебя долетит. Поэтому...

Я посмотрел вверх. Синие шторы устлали весь небосвод, и кто-то разлил на них желток, который, почему-то, до сих пор не превратился в яичницу, хотя желал превратить в нее нас. Дул очень слабый ветер, настолько слабый, что даже с черствым усилием покачивал одинокий волосок, упавший на лоб. По двору бегали куры: белые и золотистые, они сновали туда-сюда волнообразными движениями и вечно тыкали своими острыми деревянными клювами в землю. Среди них важной фигурой вышагивал петух. Мы звали его Борька. Сегодня Борька выглядел как нельзя лучше – и причесал свой красный гребень, и нахохлил рядки коричнево-бордовых перьев, и вычистил сапоги. На его правой ноге до сих пор виднелся шрам, подарок от Тимофея.

В другой части двора, который был устлан мелко поросшей кругом травой, которая вся пожелтела и была похожа на солому из-за засухи, лежала группа свиней. Их я особо не любил, поэтому имен не знал. Знал лишь только, что ту, которую скоро будут резать, звали Машка. В целом они все походили на одного: толстые бока, пухлые розовые щеки и одинаково чумазое тельце.

В амбар я пока идти не стал. Важным делом перед всеми остальными была кормежка, а именно моих пернатых любимцев. На потрескавшемся деревянном коричневом крыльце, где я успешно до этого лежал, стояла красная миска с семенами и прочей мешаниной, выглядевшей как сор. Руки сами потянулись к миске и схватили ее. У кур начался пир живота. Ели все, даже важный Борька, которому чуть ли не в рот нужно положить семечко, чтобы он взял. А что поделать – время тяжелые. Засуха!

Миска вернулась на крыльцо. Я пошел к амбару.

Красный здание, а рядом с ним и наш маленький бордовый силос, казалось, одни не претерпели никаких изменений с засухой. Эти два друга все также гордо стояли и надменно пускали свой тучный взгляд на весь двор нашей маленькой, разбросанной поодаль, деревушки. Из амбара тянуло будь здоров (меня немного даже зашатало). Внутри Зорька, а с ней и другие коровы получили по корму (а Зорьку я еще и погладил). Убираться там совсем не мое занятие (и без того я от одного этого запаха чуть ли не падаю), и я часто получал за «амбарное тунеядство».

Нет.

Явно не сегодня.

Голова расходилась импульсами. Пить хотелось очень сильно, но воду давали только в обед.

Колодец!

О... Нужно идти к нему.

В старом дедушкином сарае было сборище всякого металлического хлама. Я любил там находиться, потому что там еще был и дровник, где мне нравилось колоть и пилить поленья. В куче железяк я отыскал раскладной нож, перчатки, веревку и старое ведро. Не думаю, что унесу два – слишком тяжело, - а даже если и унесу, то буду идти слишком долго.

Мне в голову пришла идея. Дедушка должен был вернуться с города только завтра, но ведь у него была телега! На ней колодец гораздо ближе. Но бабушка...

Ведро в правой руке, нож в кармане, веревка привязана на поясе. Я поднялся на холм на нашем участке (забор тут не к черту; а мне ведь кто-то говорил его починить). Бескрайним золотым морем выстлалось напрочь сухое и, казалось, что уже мертвое поле. Пшеница была повсюду. Тоненькой ниточкой виднелась полоска маленькой дороги на поле, идущей откуда-то из-за горизонта. В остальном вся наша деревушка из двадцати домов была отрезана от мира.

Я увидел пугало. Оно смотрело на меня пустыми глазами. От него веяло смертью.

В мою голову ударила странная по своим размерам мысль, и я тут же метнулся к сараю. Висящая на ржавом и уже прогнувшемся гвозде котомка смотрела на меня с ненавистью. В ней еще со вчерашней прогулки, когда я уходил в поле, осталось несколько ломотьев черного хлеба. Этого хватит. Рядом с ней ухмылялась соломенная шляпа. Я надел ее. Она прикрыла вьющиеся каштановые волосы своей светлой пеленой соломы. Так я подошел к воротам...

Последний раз, взглянув на двор, я ступил за его пределы, где меня ждал колодец...

Глава 1 - Птицы

За широкими железными воротами открылся новый мир. Он не был совсем другим, а даже, наоборот, практически полностью был похож на привычный мне дворовой. Но в нем что-то было. Он дышал мне в лицо холодом и пугал. Яркость золотой травы только усилилась. Солнце все поднималось.

Я осмотрелся. Глаза различили вдалеке нашу местную церквушку. Деревянное строение угрюмо возвышалось на холме. Я часто туда ходил, как один, так и с бабушкой; любил это место, и, похоже, оно любило меня. Там всегда было как-то необычно, что-то окружало меня, но сегодня, глядя на церковь, я чувствовал лишь холод, меня било легкой дрожью.

Ближайший дом находился от нас метрах в ста или больше. Здесь все дома были очень сильно друг от друга раскиданы. Не знаю, с чем это связано – всегда было интересно узнать. Если бы не полосочка пыльной дороги, мы бы шли через колоски к соседям. Хотя раньше, до засухи, здесь весело отдыхали коровы. Засуха!

Я все пытался как-то оттянуть тот момент, когда мне придется покинуть деревню. Отлынивать от работы под окнами своего же дома было глупой затеей, поэтому ноги отвели меня. Пройдя немного вперед и повернув налево, я дошел до дуба. Этот широкий великан был моим другом в детстве. Сюда я часто приходил, чтобы поиграть. Раньше тут висели качели, но, я не помню когда, они исчезли. Просто исчезли. И все же я любил здесь бывать. В летние дни этот спутник всегда скрасит твое время с хорошей книгой. Теперь же я лежал и смотрел на небо. Оно ничуть не изменилось. Оно все также гнало меня, кричало: «Убери свой чертов взгляд и принеси воды!».

На дубе сидела пара птиц, а еще несколько волочились в гнезде. Раз уж меня прогнали сверху, то на моем уровне точно не посмеют. Я стал рассматривать летающих пернатых. Они выглядели очень мило. Две маленькие птички сидели чуть выше меня на ветке (буквально полметра) и страстно щебетали. Вдруг они заметили, что я неистово пилю их взглядом. Наши глаза встретились. Казалось, они начали надуваться и сдуваться. Мое сердце забилось чаще. Из черных глаз маленьких желто-синих созданий тоненькой струйкой полилась кровь. Она все нарастала, а потом они гаркнули и вспорхнули. В небе показались силуэты двух огромных улетающих черных ворон. И вдруг я заметил, как на меня летит сиреневое перо... Я в страхе отпрянул и побежал...

В моих планах было забежать к кому-нибудь из друзей. Ближайшим из всех доступных оказался дом Мишки. Это был смертельно-худой парниша, в очках, с бледной кожей и черными волосами. Его отличительной чертой было чтение. Он читал, как сумасшедший. Говорили даже, что вся библиотека была уже им подмята, и, что теперь он бедствует за неимением новых книг. Я намеревался его об этом спросить, учитывая, что он недавно заикался о городе и своем отъезде.

В горле першило. Я задыхался и уже не мог бежать. Перед моими ногами показалась молодо скрипящая калитка, которая и впустила меня в Мишкин двор. Такого разнообразия цветов я давно не видел. Казалось, будто бы зашел в питомник и на тебя со всех сторон смотрят глазки разноцветного множества тощих растений, только этот питомник был без стекла, прямо на свежем воздухе. Моя бабушка не любила цветы, точнее их выращивать. А Мишкина уж точно была до них большая охотница.

Ступая шаг за шагом, я боялся убить какое-нибудь живое существо, которое могло оказаться под ногами. Было очень странно видеть пышущие жизнью цветы, стебли которых наливались ядреной зеленью, а макушки свежо пахли, посреди всего мертвого ландшафта засухи. Как я потом узнал, Мишкина мама и бабушка не жалели воды для цветов, даже сами иногда не пили, лишь бы досталось растениям. Это было глупо.

Продираясь сквозь гущу растений, в нос мне ударил запах чего-то свежеприготовленного. Это был отчетливый запах испеченного, наверное, пирога. Ммм... Пирог я уж точно ни с чем не перепутаю.

Меня встретил Мишка. Наши руки сошлись буквально у цветов (он поливал их).

- Как ты? – спросил я его после приветствия.

- Нормально. Учусь, читаю – как обычно.

- Вода. – Отметил я.

-Да, вода... С ней туго.

- Я, кстати, к колодцу иду. Пойдешь?

Мишка смерил меня испуганным взглядом и настороженно отшатнулся. По его выпученным глазам и гусиной коже я понял, что он с этим местом не в ладах.

- Понял, - ответил я, показав это еще и жестом.

Мишка пригласил меня в дом. Он бросил затею с лейкой, которая, похоже, потихоньку умирала, и провел меня к двери. Их дом был больше нашего. Внутри меня встретил домовой (его фигурка над дверным проемом), деревянная люстра, резная, и стол. Мы прошли через сени в кухню. На ней мать Мишки что-то усиленно готовила, а тот все вел меня вглубь строения. Я шел и осматривался. С последнего моего посещения здесь все довольно-таки преобразилось. В сенях добавилось несколько резных фигурок: мужичок, колющий дрова, лошадь, подпрыгивающая туда и обратно и пара ребятишек, качающихся на деревянных качелях. На кухне на стенах повисли мертвым грузом резные разделочные доски и ажурно вышитые полотенца. Дальше – больше. Гостиная встречала самым ярко выделяющимся предметом во всем доме – на широкой белой стене висело охотничье ружье, черное, как смоль. С его стороны несло порохом и гарью. Напротив ружья, на другой стене, висела небольшая картина. На ней художник оставил след в виде широкого поля на большей части полотна, старого колодца и леса. Картина дышала жизнью и пестростью красок, будто бы контрастность увеличили до предела. Чуть ниже на трюмо стояли в ряд несколько матрешек. В комнате также была пара широких кресел, на которых мы и расположились. Во время всего разговора Мишка то и дело то брал, то обнимал, то клал на тумбу книгу.

- У вас тут так все поменялось, – отметил я.

- Не особо. Ты просто прошелся по дому – тут ничего нового. Единственное преображение вот тут, - он указал на голову, - да и только. Ну, может и ружье, но на этом все... Хотя стой!

На лице Мишки нарисовалась улыбка, глаза заблестели счастьем, а сам он куда-то убежал. Через секунду передо мной возникла железная клетка. Ее обитатель был очень приветлив. Маленькая сине-желтая птичка, точно такая же, которую я видел у дуба. Она задорно чирикала и все рассматривала меня.

- Это Филька – моя канарейка. Она у нас недавно, но уже ко мне привыкла. Папа уходил на охоту на весь день. С утра он был довольно весел и подтянут, но когда вернулся в ночи, весь поник. Он у нас очень чувственный. В его руках лежала маленькая птичка, отчаянно бившаяся в конвульсиях и жалобно пищавшая. Отец не мог оставить животное умирать и принес к нам. А потом Филька поправилась. Теперь – вот, смотри, - он поднес к Филькиному клюву семечку, и та ловко ее схватила, - а еще мы умеем трюки делать, но сегодня она почему-то не хочет.

- Здорово, - ответил я. – А она уже ручная?

- Да. Уже совсем-совсем.

Минутное молчание дало понять Мишке, чего я хочу. Он уже просунул в клетку руку, как в комнату вошла его мать.

- Кому пирога? – спросила она. – Только-только из печи. Малиновый.

Мишка бросил затею с птицей и пригласил меня к столу. На белой скатерти вмиг оказалось две серебряные ложки и два стакана черного чая. Пар клубился над двумя каштановыми озерами и уходил к потолку.

-А, кстати, совсем забыл, – сказал Мишка. – Я ведь в город уезжаю. Уже, вот, совсем скоро.

- В город?

- Да, поступать буду. Мне ведь уже шестнадцать, - он был на год старше меня.

Я немного приуныл, вспомнив нашу разницу в возрасте. Ему так было даже лучше. Казалось, он тут загнивал, сидя в четырех стенах, да еще и без книг, а там ведь город... Я и сам мечтал о городе, только дед все говорил, что туда я попаду только с армией. Может, оно и к лучшему.

- А на кого? – спросил я.

- На филолога. Ну, учителем русского по-вашему.

- А, понял. То есть раньше в них плевался, а теперь сам учитель.

- Брось. Это раньше. Живи будущим.

Да, уж. «Живи будущим». Это самое будущее сулит мне дорогу к проклятому колодцу и целиком потраченный солнечный день. Наверное, я зря так думаю.

Малиновый пирог оказался очень вкусным. И хоть бабушка и мама и до этого готовили малиновые пироги (да еще и в каком количестве), ощущалось, что в этом есть какой-то свой (секретный) ингредиент. Малина была очень жидкой, и при этом ощущалось сильное добавление сахара. Это кр... Нет. Бред.

На столе белой полосой раскинулась молодая скатерть. На ней были видны небольшие бугорки, но в целом она была совершенно новая и чистая. Я капнул на нее малиной. Тогда на меня накатило гигантское чувство стыда. Глаза Мишки невольно полезли на лоб. Я знал, насколько строгая у него мать, и уже ждал божьей кары. Он даже не пикнул. По Мишке было видно, что он, как и я, желал побыстрее уйти из дома.

Когда мы доели свои куски пирога, он позвал меня к клетке.

- Идем, все-таки вижу, что хочешь его подержать.

Я подошел. В моих руках оказалось маленькое пернатое чудо. Оно вскарабкалось с оврага ладоней на палец и уселось там. Тоненькие лапки телесного цвета, синие бронзовые крылья, желтая маленькая головка и бездонные глаза, полные тьмы – таков был портрет этого существа. Я стал рассматривать его еще лучше. Птица соприкоснулась взглядом со мной. Она начала очень томно и быстро дышать. На ее желтом хвосте показалась краснота, а потом она быстро впорхнула и вылетела. Окно в гостиной было открыто! Кто, кто открыл его?!

- НЕТ! – кричал Мишка. – ОКНО!

На его крики в комнату влетела мать.

- Что? Где?.. Где?!

Она увидела открытое окно, увидела меня, замершего в том самом положении с Филькой на руках, и ревущего Мишку. Казалось, что в ней проснулись демоны, но оболочка всего святого сдерживает их. В ее глазах виднелся огонь, скулы наливались кровью, а зубы, словно заострялись и белели... Но потом она моментально остыла. Она поникла, кожа побледнела, краснота ушла. В тот же момент прекратил и Мишка. Он встал, выпрямился и стеклянными глазами посмотрел на меня:

- Пока.

Я, сам того не понимая, пошел к выходу. Его мать, как и он, выглядели полумертвыми, похожими на куклы. Их руки нелепо двигались, а сами они заметно побледнели. Тогда я совсем ничего не понимал.

Двор Мишки оказался ко мне недружелюбен. Он выпроводил меня очень быстро, будто кто-то толкал меня сзади. Я не сопротивлялся. Я шел ровным шагом и уже прощался с его калиткой. За ней с меня как будто бы кирпич упал: шире открылись глаза, я задышал полной грудью, вокруг посветлело.

Солнце мерно плыло по воздушному морю; яркие блики изредка слепили глаз; сушило еще сильнее. Во всем свете призрачно идущего дня самым ярким, помимо светила, был луч со стороны церкви. Я взглянул на нее. Сейчас наш железный колокол казался мне золотым, а потом я услышал звон. Он был слишком частый, и мне это не нравилось. Я зашагал в сторону церкви.

Окруженное бескрайней рощей длинных и сильных желтых колосьев, деревянное строение, высокое и величественное, казалось мне белым-пребелым, будто было сделано из мрамора. Церковь выглядела совсем по-другому. Вокруг нее гуще поросло пшеницей; само здание раздулось; звон тяжелого колокола стал шире, пространственнее; гигантские окна увеличились в толщине и ширине. Во рту ощущался медный привкус.

Рядом с церковью не было абсолютно никого. Она стояла (помимо того, что наша деревня была на холме) на легком возвышении, совершенно одна. За ней тихими рядами обрастало маленькое кладбище, где каждая могила была принакрыта деревянным крестом. Сзади церкви открывался прекрасный вид на зеленеющие внизу широкие леса. Вдалеке виднелись горы.

Я подошел ближе к паперти. Божий дом встретил меня двумя широкими колоннами, с тяжестью придерживающими угрюмый потолок. Рука потянулась постучать, но тут же отступила. В голову ударил тихий, но гулкий звон, ярко отдающийся медленным железным позвякиванием в голове. Запах свежей древесины и молодой смолы бил в нос. Я вошел внутрь. Там было почти что пусто. Глаза потерянно искали других, искали прихожан, которые вместе со мной решили забрести сюда в этот час, но с досадой закрывались. Как по дороге сюда, так теперь и внутри церкви я не заметил ни одного человека, но потом услышал тяжелый голос.

- И ты, сын мой, пришел помолиться за Господа. Погоди. Иди, присядь.

Я невольно зашатался, а затем послушно начал входить. Дверь за мной затворилась тихим глухим стуком. Зал принял меня. Ноги довели до скамьи, где я и сел.

Зал сиял новой чистотой. В свете яркого сухого солнца переливались золотые иконы. Алтарь был пуст. В углу стояла исповедальня, в которой и сидел священник. Оттуда доносились слабые звуки, речь, всхлипывания и плач. Я отвернулся. Меня все манил тот звук, тот звон, постоянно бьющий в моей голове. Начинало казаться, что зазывание на проповедь идет вечность после продолжительных ударов, но, как оказалось потом, звон слышал только я.

Вскоре священник освободился. Из исповедальни вышел небольшой мужичок лет сорока, с бородой, масляными черными волосами. Он все благодарил и осыпал всеми возможными хвалебными словами Отца, а тот все твердил, что «не нужно благодарности, сын мой».

Раздался глухой стук, говоривший, что я остался здесь с попом наедине. Он вышел из исповедальни и подошел ко мне.

- Знаешь, сын мой, - он присел возле меня на скамью, - сегодня меня мучил сон. Именно мучил. Я поначалу не мог заснуть совсем, но потом, как упал в небытие, желал поскорее выбраться оттуда. Казалось, сонная пропасть зияла под моими ногами, и я невольно оступился и теперь летел туда. Там, во сне, я видел странные вещи. Может и не стоит это обсуждать именно с тобой, но что-то подсказывает мне, что оно и привело тебя сюда для истории.

Сон был поистине странным. Светлый день, солнце стояло в зените, дул сильный ветер с гор, а на засуху и не было намека. Я шел в церковь, но дорога под моими ногами делилась и петляла. Она, словно тоненькая нитка, рвалась на некоторых участках и повторно соединялась вновь; но странным было то, что в месте деления нитки ничего не росло, то есть, там было натоптано. Но кто мог ходить такими маленькими следами и так часто? Я шел дальше, и видел, как колос повсюду растет. Он рос с неимоверной скоростью.

Перед церковью тогда стояла целая толпа. Все кричали и норовили войти в храм. Почему Фома не открыл им? Он уже должен был быть внутри, тогда, почему же? В сердце закралось переживание за друга, и я подошел к толпе. В глазах людей я видел огонь, злобу и ненависть. Их лица выглядели чересчур кривыми и косыми, носы не походили на человечьи, а брови слишком густо поросли, причем у всех. В их лицах я видел Сатану, которого я, да простит меня Господь, пускал в Дом Божий!

Вся толпа была внутри. Я призакрыл двери и собирался войти. Повернувшись в зал, я увидел, что лица прихожан направлены на меня и все они злые и готовы к крови. Мне стало страшно, но я шел к алтарю. Подойдя к нему, я открыл Библию и собирался начать, как вдруг в церковь вошли. Это был высокий и худой мальчик с узелком, веревкой у бока и соломенной шляпой на голове. На его плече сидела огромная ворона. Сначала все было тихо, но как только я начал произносить первые слова проповеди, птица будто сошла с ума. Храм наполнился адскими криками бесноватого существа, она начала летать и биться в образы, а затем выбила стекло и улетела, брызнув мелкой кровью и оставив перо. Оно медленно спускалось и долетело до тебя. Сиреневое перо осело у тебя на шляпе, а вместе с ним и те самые три капли крови...

Помолимся же... – Начал он, но я перебил.

- Меня все тянуло сюда, именно сегодня. Я не знаю... Магнитило. И этот звон – он просто сводит с ума.

- Звон? Он не так часто бьет, хотя... Фома все пытается починить колокол. Это ненадолго, сын мой, поверь. Такое случается. Колокол когда-нибудь, а все равно приходит в негодность, хоть и не совсем в большую. Ему тоже нужно отдыхать. В конце концов, он ведь служит богу.

- Может, я смогу помочь? – спросил я с блестящими глазами.

- Может... Может... Детям там не место, сын мой. Не нужно...

- Но ведь я могу помочь. Я уже довольно взрослый.

Он задумался. Я и вправду выглядел довольно взросло, но моя худоба смущала его. И все же он согласился. Его черная мантия заколыхалась, когда он повел меня наверх.

Мы все шли, ступая по лестнице, но шли медленно. Отец Сергий был тучным человеком и не мог вышагивать продолжительное время, ну, а я волочился сзади с усталостью, стараясь не наступить Отцу на полы мантии. На его груди то и дело подпрыгивал тяжелый золотой крест, а сам он обливался потом. Я видел кругом лики Святых. Все они уставились на меня, словно следили. Мне казалось, что в одно мгновенье они сойдут со стен, и тогда случится Второе пришествие...

Отец Сергий, когда мы наконец-таки поднялись, оставил меня наедине с Фомой. Это был мужик средних лет со светлым лицом, с коротко остриженной, словно полысевшей, головой и приветливой улыбкой, за которой, мне казалось, скрывается нечто страшное. Он все терся у колокола. Тот действительно был золотым, чего я никак не мог объяснить. Мы поздоровались, и Фома удивленно спросил:

- Что ты тут делаешь? Детям...

- Пришел помочь. – ответил я.

- Помочь? А чем же ты поможешь?

- Колокол?

- Да.

Я стал осматривать золотого великана. Он выглядел новым, но в то же время на нем паутинкой пробежала сеть мелких трещинок и поколов. В голову никак не шло, что тут может быть неисправно – колокол, как колокол, - но потом, за секунду до того, как я хотел было произнести, Фома сказал:

- Эх, ты, помощник! Язык у него как у собаки вшивой повис! – сказал он про колокол.

- Вижу. И сам бы сказал. Вот уж и на языке вертелось.

Пауза. Мы оба надулись.

- Хотя ты можешь помочь, - сказал он. – Полезло, что колокол маленький. Держи веревку. Я подниму язык, а ты ее не отпускай. Потом я отпущу и ударю по языку молотом. Должно сработать.

- Хорошо.

Я сделал все, как велел Фома. Его руки подняли язык, я потянул веревку и подперся ногами об пол. Груз тянул меня в другую сторону. Фома со всей силы ударил по языку...

Тут из колокола посыпались вороны. Туча огромных птиц с криком вылетала из железной пропасти и падала на нас. С их струилась белая жидкость, лапы были покусаны, а сами они побиты.

Фома одеревенел. Его тело вдруг поникло, и сам он не выговорил ни слова. Его сначала подняло, а потом с силой ударило об церковь. Он умер. Из зияющих дыр-глаз ручьем полилась бардовая кровь, словно кто-то откупорил бутылку вина; из уголка рта она шла мелкой струйкой. Он заметно побледнел.

Откуда-то издалека я услышал:

- Пока.

Я в страхе сбежал по лестнице и уже искал глазами Отца Сергия, как вдруг увидел почти такого же попа. Хотя, нет, не совсем. Тот был цел и со мной заговорил.

- Там Фоме плохо, – сообщил я.

- Да?.. А колокол починили?

- А вы не слышали звона?!

- Какого звона? Совсем никакого звона не было. Тишина...

Я бросился из церкви, спотыкаясь об, откуда ни возьмись взявшиеся, скамейки, пюпитры и свечи...

Глава 2 – Поле

«Тишина. ТИШИНА! Да какая уж там тишина! Туча из проклятых ворон, оскверненный дьяволом Фома... Какая уж тут Тишина!».

Эти мысли преследовали меня до тех пор, пока я не покинул церковь. Ноги снова несли меня к дубу, потому что единственный путь к колодцу был через него. Этот широкий исполин будто бы присел и стал улыбаться, а в его зловещей улыбке начали гнездиться птицы.

Нужно было передохнуть.

Я не мог остановиться ни у дуба, ни у церкви – оба этих места меня пугали. Но благо впереди была небольшая сторожка. Я не помню, кто и когда ее построил, но теперь там, кажется, лежали косы, вилы и прочая рухлядь для сбора урожая. Сторожка была совсем-таки рядом, и вот я уже подходил к ней. Маленькое неказистое здание выглядело очень старым. Оно встречало меня прогнившими досками и ржавыми балками, немного смердящим навозом полом и осколками стекла в углу. Но дверь тут закрывалась хорошо – пожалуй, единственное достоинство этого места. Здесь был стул, и я присел.

Мои ноги говорили мне «спасибо».

На столе совсем стерлась белая краска, которой его когда-то покрыли. Весь он был усеян, словно пицца, посыпанная тертым сыром, кусочками облупившейся краски. В уголке стола одиноко стояла маленькая парафиновая свеча (внутри сторожки было очень темно, даже днем) на неуклюжем подсвечнике, а в нем лежала единственная спичка. Интерес брал верх над всеми остальными чувствами. Я протянул руку...

Свеча зажглась! Тоненькое желто-красное тельце заплясало на маленьком белом круге парафиновой башни. Стол осветился, и я увидел контраст этого места. Кругом были разбросаны большие свертки бумаг. На всех начертаны какие-то странные письмена вперемежку с рисунками непонятных объектов. Такое я бы не прочитал, но... Там ведь была и книжица. Обитая черной кожей, массивная книжка была похожа на дневник. Я открыл его:

«Засуха!

Она вновь преследует нас, словно старая ведьма с косой идет по пятам. Нам очень страшно. В недалеких деревнях уже начался голод.

Запасы зерен почти на исходе. Скот дохнет, как мухи. Сжечь его мы не можем, потому что тогда сгорит абсолютно все из-за сильного солнца и ветра. Некоторые начали болеть.

10.07.(год стерт)

Сегодня мы узнали, что неподалеку есть колодец!

Хвала богам!

Марфа и Петр, а сними и несколько других (наверное, большинство людей деревни) отправляются к колодцу.

Мы спасены!

Печали пройдут, дети улыбнутся, а мы начнем жить!

21.07.(год стерт)

Все оставшиеся со мной в деревне надеются на лучшее. По заверениям наших «водоносцев» Колодец должен находится примерно в дне ходьбы отсюда. Мы все с нетерпением ждем.

В деревне нас осталось три человека. Запасы продовольствия быстро редеют. Даже если у нас и будет вода, мы умрем от голода. Но такие мысли тревожат лишь меня. Все остальные во все время молятся Богу в церкви и, похоже, скоро отдадут ему свою душу.

22.07(год стерт)

Вера и Коля умерли.

Я увидел их, когда зашел в церковь. Два бездыханных тела лежали у алтаря и оба держались за крест.

Воды все нет... Надеюсь, они лишь задерживаются...

24.07.(год стерт)

Я вижу его!

Вдалеке, буквально у горизонта, я вижу маленький силуэт, идущий ко мне. Пока не разглядеть, что у него в руках, но, по-моему, это вода!

Я спасен! Мы спасены!»

На этом записи обрываются без числа. Край последней бумаги пропитан кровью. У них, похоже, получилось. В том колодце и вправду есть вода, хотя, насколько мне известно, там давно никого не было. Но, раз она там есть, то, значит, спасены и мы. Наверное, после меня туда отправят и других.

Я быстро пролистнул дневник и чихнул. Взметнулось облако густой пыли.

Сквозь страницы что-то проглядывало. Я перелистнул.

На пересечении 67 и 68 страницы (отмечены цифрой были только они) лежал нож. Мой нож. Он был весь в крови и погнут. Это было очень странно. Я проверил карман, и тот нож исчез. В кармане лежал мой целый и чистый раскладной ножик. За исчезновением лезвия, на странице появились чернила. Они плясали в адском танце у черного высокого костра, а потом поникли. Вдруг грязь резко прыгнула по странице. Из дневника на меня глядела черная рожа неизвестного мне существа. Его лик был довольно крив, но потом собрался в единое целое. Момент – но я не смог его запомнить – и это нечто прыгнуло на меня. Пробираясь сквозь страницы, страшная фигура с растущими рогами и клыками, истекая черной вязкой кровью, покраснела и начала реветь.

Я с шумом захлопнул книгу.

На свечу капнуло что-то черное.

И потушило ее.

Поле плохо встретило меня.

Я бросился прочь из старой сторожки. Дверь открылась, и глаза ослепил горячий свет жгущего солнца. Казалось, оно не двигалось, замерло на синей скатерти, и вот уже никогда не двинется.

Нужно было отвлечься, расслабится и отогнать прочь плохие мысли.

Ботинки засеменили по узкой тропинке. Справа и слева от меня тянулась к солнцу пшеница; вдалеке пели птицы; горизонт уходил в лес тонкой полоской. Я стал идти в сторону злополучного Колодца.

Сойдя с холма нашей деревни, я понял, что устал. Ржавое ведро все еще болталось у моих ног, привязанное к поясу у церкви. Меня клонило к земле, клонило в сон, и я поддавался. Пшеница устлалась подо мной легкой воздушной пеленой свежей постели, ветер задул сильнее, взъерошив волосы, а солнце стало кричать ярче.

Я открыл глаза. Облака. Маленькая пушистая пенка плыла по озеру синего чая. Кто-то забыл убрать ее? Или же, наоборот, любил ее также сильно, как и кофе? Пенка превращалась в барашков. Они летели, бежали, прыгали через маленькие ограждения, сбегая с загона. Они бежали навстречу свободе, весело смеялись и задорно кричали, сообщая другим животным, что теперь они свободны. Они мчались к лесу. Оттуда веяло слабой прохладой, показывалась легкая тень, отбрасываемая деревьями; птицы пели громче, и растительность становилась гуще. Они, словно маленькие, робкие и веселящиеся дети, бежали в лес. Вскоре он поглотил их, и я больше не видел ни одного барашка. Небо опустело. Пенка сбежала в лес, а солнце подгоняло ее своим сверкающим взглядом. Стало как-то грустно.

Я перевернулся на бок и задумался. Бабушка, наверное, приготовила что-то вкусное, а я лежу тут и намереваюсь стать «добытчиком». А может бросить все это? Может пойти и наградить себя куском пирога или еще чего? Можно. Но за что? За трусость? Или за...

По крепнущему колоску пополз жучок. Его черная хитиновая спина походила на броню. Он все полз и полз вверх, его маленькие усики дрожали, но он держался. Наверху его ждала, похоже, самочка. Она энергично дергалась и взвывала к своей новой любви. Наш друг пытался изо всех сил удержаться на тонком стебле сухого растения, обдуваемый сильным ветром. Его маленькие глаза смотрели на подругу и наполнялись крохотными слезами, которые улетали вдаль вместе с пылью. Мышкин полз к своей Настасье, спотыкаясь и падая лицом вниз.

Ветер принес другого. Новый жук выглядел более элегантно, массивнее и чернее. Доспехи на нем были латные, в сравнении с кожаными доспехами нашего жучка. И вот Новый жук встал между двумя сердцами. На пшеничном мосту началась схватка. Наш жук выглядел серенькой мышью рядом с Новым жуком-котом. Один гордо стоял и ждал второго. В итоге он дождался. Они сошлись. Маленькие лапки одного соприкоснулись с лапками другого. Они соединились и упали. Полет разрешил все.

Под силой ветра два маленьких черных тельца разъединились. Новый победил. Он оттолкнул маленького жучка вниз, и тот со свистом улетел в бездонную дыру норы крота. Победитель не побоялся ветра. Он покорно вернулся на колос и подошел к возлюбленной. Вот так просто сердце легкой дамы, не разбившись, было занято другим.

Я не знал, кто в этой истории победил и кто виноват. Можно было винить самку, можно двух остальных жуков, но всегда найдется «но». Видимо, природа сама решает, кто прав.

Меня все беспокоил Колодец. По правде говоря, прошло уже очень много времени, но изменений в блине, текущем по синему маслу неба, я не замечал. Это и подгоняло меня идти к цели, потому что, казалось, что от меня и зависит конец этого дня.

Я поднялся и отряхнулся. Вся рубашка и комбинезон были в пшенице. Во рту я зажал колосок. Поправив шляпу, немного пощурился и вновь продолжил путь. Ряды тонких воинов в золотых нарядах были повсюду. Они почти доходили мне до груди, но не мешали идти. Дорогой я насвистывал какую-то песенку.

В такой знойный день я почти не ощущал жажды. Это было странно. Возможно, ветер подгонял меня и сдувал с меня всю усталость, или поле так тепло и радушно приняло мальчика, идущего за водой. Я не знаю.

Я видел, что иду к пугалу. Этого друга я недолюбливал. Помню, как участвовал в создании смотрителя полей, было это давно, но в память вбилось железно. И хоть мы не празднуем День Всех Святых, этот парнишка точно обошелся бы без костюма: порванная и, по-моему, прогнившая шляпа, в которой кто-то гнездился, была обвязана черной лентой; на белой ткани, нацепленной на лицо пугала, была неуклюже размазана черная краска, выражающая подобие «страшного» лица (страшной, пожалуй, была только кривая улыбка, в которой при лунном свете просматривались рядки мелких кривых зубов); на соломенные плечи ему накинули чье-то старое, проеденное молью пальто серого грустного цвета, а затем водрузили на толстый деревянный шест, пахнущий гарью и грязью. Пугало смотрело на меня и дружелюбно улыбалось. Оно, кажется, посылало мне приветственный взгляд и даже что-то еще, долетавшее с ветром. Я отдал ему честь и приулыбнулся.

Мне показалось, или я услышал смешок?

Что-то чавкало среди рядов пшеницы, и это было не Пугало. Громкое чавканье слышалось с противоположной от него стороны.

- Эй, кто здесь?

Чавканье прекратилось, и послышался тихий смешок.

(Хи-хи-хи...)

- Не смешно, - сказал я.

Тут стих и смех.

Я испугался. После всего, что сегодня было, не доставало только ворон. Эти пернатые твари преследовали меня, оставляя везде сиреневые перья.

Но что бы это могло значить?

Глаза, как только я услышал сзади шум (в той стороне был Колодец), повернулись по направлению. Дорога передо мной стала шире. На пыльной земле появилось неизвестное мне существо. Оно имело вид немного сгорбленного и улыбающегося старичка, волосы которого, как и борода, были полностью из соломы. На нем была шелковая рубаха, штаны и лапти. Красные глаза существа осматривали меня.

- Хи-хи-хи, – сказало оно.

- Что ты такое?

- Я? Хи-хи-хи. А ты что сказок не слышал или в поле не ходил?

- Я... Но я не...

- Полевик[1].

Он снова захихикал, и на этот раз смех его звучал совсем не весело.

- Ты пришел в мой дом и даже не разулся. Это ведь не хорошо, да?

- Я... – я не понимал, с чем имею дело, и поэтому стоял и мялся. – Да, возможно...

- Но я тебя прощаю, - он вновь улыбнулся. – А ты ведь не глупый мальчик и должен понимать, что за все приходится платить. Садись.

Полевик взмахнул рукой и из пшеницы состроилось подобие нашего кресла. Оно выглядело довольно уютным. Я послушно сел и тут он заговорил.

- Ты хочешь увидеть будущее или изменить прошлое?

Я колебался. Это был удар в лоб, к которому я был не готов. Глупый, конечно, вопрос, но как посмотреть...

- Наверное, будущее... Может про...

- О, немедленно. Смотри.

Он вновь взмахнул рукой, и перед нами появилось полотно, опять из пшеницы. Это был огромный экран, на котором замелькали огоньки.

- Ты видел, перед тем, как увидеть меня, огоньки? Искорки?

- Нет, совсем не видел.

- Жаль. – Его одеяние стало огненного цвета. – А я ведь старался, но не важно. Ты такого точно не видел. Смотри свое будущее.

Его руки закружились в водовороте танца, который завораживал. На полотне колосьев пшеницы заплясали мелкие-мелкие огоньки, засеменили искорки, которые начали складываться в изображение.

Там был Колодец.

Сильный ветер дул с заснеженных гор; лес, состоящий только лишь из елей, выглядел пугающе. Вдалеке виднелось озеро, и слышался мелодичный звон капелек, падающих в воду. Колодец выглядел очень заросшим, будто к нему не подходили несколько столетий. А потом с неба упало сиреневое перо на пшеницу, которая почти прилегала к Колодцу. И тут начался...

- А что это за перо? – спросил вдруг я.

- О, нет, нет, нет. Не от меня ты это узнаешь, мальчик, не от меня.

Полевик прекратил, и экран пшеницы вновь рассыпался в высокие колосья.

- Ну, как? – с гордостью спрашивал он.

- Завораживает.

- И все? Неужели только одно слово? Эх, вы, люди – жалкий народ. Сколько вас уже пропало в моих полях... Но тебе повезло. Пока повезло. Мы еще встретимся непременно, а сейчас – прощай!

Он сказал последнее с искривившейся улыбкой и с шумом исчез в колосьях.

Глава 3 – Колодец

Почему в записках указывался день пути? Да, идти тут довольно далеко, но не более чем. О дне там и речи быть не может. Это бред. Хорошо хоть, что они нашли там воду, и, надеюсь, Колодец за это время не высох.

Пшеница не прекращалась, а я все грезил мечтами посмотреть на степь, на ее ковыли и увидеть тут хоть одного зверька. Все было не особо-то и радужно. Палящее солнце совсем надоело, но радовало, что оно наконец-таки двинулось со своего черствого поста.

Я шел со звенящим ведром в руке. Полевик, видимо, решил сделать мне подарок – из ржавого и проеденного коррозией, оно превратилось в самое что ни на есть новое, ярко блестящее и переливающееся на солнце. Прибавилось удобства, и держать его за ручку теперь не было так противно. Но меня мучил вопрос...

Полевик же злой дух, тогда, почему со мной обошелся так ласково?..

Ветер хлестал меня по бледному лицу, срывая солнечную шляпу, я придерживал ее рукой. Невдалеке виднелся лес. Его черная тень закрывала собой часть поля, сам он выглядел мрачно, но звал к себе. Там-то и был злополучный Колодец.

Поле отпустило меня. Его колоски солнца остались позади. Совсем похолодало, когда я зашел в чащу леса. Голову накрыли сотни маленьких темно-зеленых иголочек, от которых несло смолою и баней. На одном из деревьев сидела ворона, надменно охраняющая территорию. Под ней суетилась белка, словно готовясь к концу света. Ее маленькие острые лапки волочили в дупло желуди, грибы и всякий сор. Она подобрала свой хвост и заткнула изнутри дупло огромнейшим желудем.

В центре поляны лежал огромный камень, за которым небольшим бугорком показалась берлога медведя. На ней росли кусты свежей малины. Подле камня стоял Колодец. Он не вызывал совсем никаких эмоций. Я шел к нему так долго и так пусто пришел, без улыбки на лице и в душе. Но выглядел он, как и показывал Полевик: старые камни, казалось, еле держались друг за друга, пропитанные и проеденные мхом насквозь; с трухлявой деревянной крыши колодца капала мерзкая вода и падала на камень. Крыша была сильно наклонена, и держало ее только чудо. Цвета различить уже было невозможно, хотя проглядывала какая-то запекшаяся краснота. Здесь была ручка, но не было ни веревки, ни ведра... Интуиция меня не подвела.

Я подошел ближе. В зияющей мокрой дыре не было абсолютно ничего – только пустота, едящая тебя, как червь, изнутри. Не было ни радостно, ни страшно, словно я сам стал, как все те, у кого сегодня был. Словно стал куклой – манекеном без эмоций. Это место явно было не просто ключом, вернее, не только ключом в привычном значении.

Руки отвязали веревку и ведро от ремня. Бечева ловко скользнула и обмоталась вокруг во́рота. Тугой узел помогал сдерживать ее, затем он обнял и ведро. Я пустил ее вниз. Тихий свист, а потом сильное натяжение. Плюх.

В этом звуке было что-то загадочное. Он воодушевлял и даже приободрил.

Ведро ушло поглубже, полностью наполнившись водой, и я потянул. Казалось, что тянешь не ведро обычной воды, а что-то плотнее и гуще, что-то более сложное по строению и форме, что-то...

Но вышло ведро, ведро обычной питьевой воды стояло на уровне моей груди, ласкового придерживаемое старыми камнями Колодца. Я взял воду и в последний раз огляделся. Это место прощалось со мной, говорило теплые слова, но с явно насмешкой и уловкой в голосе. Но я уже не слышал... Ноги сами вели меня обратно, не обращая внимания на тяжесть. Они шли и шли, даже быстрее, чем раньше, шли только вперед.

За моей спиной ворона проронила перо и с позвякивающим криком улетела. Перо медленно опускалось на землю и достигло ее. Пшеница загорелась.

Мое тело наполнялось силами. С каждым шагом я чувствовал себя лучше.

Пожар только усиливался и продолжался.

Я не видел и не слышал ничего. Мое тело ликовало.

В поле слышался зловещий и радостный смех Полевика.

Я был горд собой и своей работой. Своей смелостью.

Пшеница занималась сильнее и уже почти ела мальчика.

А вот и сторожка, чудесное место, правда?

Огонь! Он пылал просто повсюду!

Там я увидел прекрасные, счастливые записки о спасении.

Он ел все поле, он ПОЖИРАЛ его!

А дальше дуб – прекрасное место с маленькими птичками.

Их перья наполнялись адским огнем.

А вон и Мишкин дом.

Этот дом горел, горел, как палки в костре!

А вот и мой двор.

В руках колыхалось тяжелое ведро прозрачной воды. Вокруг меня все было прекрасно.

Я подходил к воротам. На удивление, они сами пропускали меня в дом.

Бабушка на крыльце. Мой долг исполнен, но... Почему она кричит?

Что?..

Вокруг огонь?! Горят все поля и вся деревня! А в ведре...

Кровь.

31.10.21 – 03.11.21

[1] Полевик – персонаж русского фольклора. Дух, хозяин поля. Может быть и злым и добрым по отношению к людям.