Колдун

Глава 1

— Старый-то какой, страшный как сыч. Лохмы собери и нечего угрожать своим могуществом, колдун.

Последнее слово говоривший почти выплюнул, вложив в интонацию презрение и насмешку. Всем было известно, что ведьмы и колдуны не режут волос и не плетут, потому как в них вся сила. Стоит ведьме заплести косу, и она становится беспомощна, как обычная баба.

— А мне не мешает, — возразил второй совершенно спокойным тоном. — На костре все равно сгорит. Он ведь уже, считай, признался в убийстве наших братьев, последний дар потратил. Как только сил хватило. Еще стоит, силен.

Колдуна, правда, пошатывало, он тяжело опирался о стенку дома у окраины села. Длинные, ниже пояса, прозрачно-белые волосы отчасти закрывали полное неприязни изможденное лицо старика. Он потянулся одной рукой за пояс, вытаскивая короткий кривой ножик в затейливых письменах. Второй рукой кое-как сумел собрать волосы в хвост.

— Зря стараешься, нас с братом Милоном ни одна ведьма не взяла. Не по зубам мы.

Тот, что отличался спокойствием, снисходительно смотрел на потуги колдуна.

— Так я и не ведьма, — прохрипел старик, резко отхватывая ножом мертвые седые пряди.

***

— Уходить тебе надо, Вертыш. Говорят, скоро и до нас дойдут духовники. Столько костров… Столько людей сожгли… Ироды.

Староста горько повздыхал, наливая на двоих хмельного кваса.

Еще два дня назад он уговаривал остаться. Считал, что до глухого села духовники не дойдут, что все обойдется, но Вертыш уже тогда знал, что нет. Они шли не наобум, а точно зная, что встретят тут одаренных.

— Уйду. А вам тут надо осторожнее быть с духовниками. И с кровельщиком тоже.

— Игнат? — староста неподдельно удивился. — С чего ты взял?

— С последней сходки. Он никогда раньше так нагло не смотрел мне в глаза и не называл отродьем. Да и серебра у него никогда раньше не водилось.

Вертыш скривился. Кровельщик Игнат был невезучим и недалеким. Неизвестно, за что он сильно не возлюбил Вертыша. Разобраться в его мотивах было сложно. То ли зависть, то ли злоба. Как-то спьяну Игнат обозвал знахаря зазнавшимся мальчишкой, на что Вертыш лишь усмехнулся. Он выглядел молодо и только длинные волосы цвета соль с перцем выдавали его совсем не юный возраст. Сколько он тут прожил? Пять лет? Больше? Время не имело особого значения. Вертыш жил в ожидании цели. Какой, он и сам не знал. Знал только, что она обязательно случится, и тогда он уже точно будет знать, куда идти и что делать, а пока… Село ему нравилось и устраивало. Если бы только не рыскающие в этих краях духовники.

— А ведь у него сын болен, кто ж его лечить теперь будет? — староста вдруг словно очнулся.

У него начал появляться тот особенный ужас в глазах от понимания, что любая, даже самая безобидная с виду, болячка теперь может обернуться чьей-то смертью.

— Никто. Духовники точно не станут, у них на все воля Всякого. Помрет мальчишка, отпоют и похоронят. Хотя, он и не виноват, что отец дурак.

Пить перед дорогой в лес Вертышу совсем не хотелось, он лишь немного пригубил квас и отставил кружку. Он давно уже соорудил себе небольшой шалаш в лесу на всякий случай, очень надеясь, что не пригодится, но вот. Полдня пути — достаточно далеко, чтобы духовники не нашли, и в то же время близко, чтобы без проблем вернуться, когда они уйдут. Впрочем, надолго оставаться в селе на сей раз Вертыш не хотел. Убедится только, что людей можно оставить и уйдет по реке на юг. К морю. Словно услышав его мысли, староста проворчал:

— Ты так никого и не обучил.

В его словах слышался укор.

— Так некого, — честно ответил Вертыш.

— А Заряна?

— Крови боится.

— Дарина?

— Прости за прямоту, но тупая, как пробка. Она ромашку от полыни не отличит. — Сестры по году, дочери мельника обладали достаточным даром, чтобы лечить, беречь посевы, отводить мелкие беды, но обе были слишком… людьми. — Но это ничего, твоя Чара справится.

Старшая дочь старосты нередко помогала Вертышу с травами, отварами и некоторыми несложными заговорами. Дар ее едва теплился, был почти незаметен, но ей стало по-настоящему интересно видеть работу знахаря, она многое понимала, что-то схватывая просто по сути, без объяснений. Но самое главное, несмотря на детей и счастливую семейную жизнь, она так и не чувствовала себя до конца человеком.

— Я не смогу одна! — Чара выскочила из-за занавески. — Я не справлюсь.

— И справишься, и сможешь, — серьезно ответил Вертыш. — Я принес все нужное на первое время. Подвал огонь не возьмет, там все остальное. Как дом догорит, а духовники уйдут, откроете, а там ты все знаешь.

Довольно объемный короб они со старостой едва сумели запихнуть под лавку. Вертыш рад был бы подстраховаться, опустошив весь подвал, но, увы, в короб уместилась только половина.

— Я боюсь. — Чара отчаянно комкала в руках полотенце и часто смаргивала, хотя слез в глазах не было.

Что мог сказать на это Вертыш? «Не бойся»? Так ведь было чего бояться, особенно молодой красивой женщине, такой как Чара.

— Просто будь осторожна. И никогда не трать дар на духовников. Все они одинаковы, они тебя погубят. Слышишь? Не смей. И девочкам передай, что я сказал.

— Я поняла.

Прощание вышло скомканным. Ни староста, никто из села не стал провожать Вертыша даже до леса. Люди, хмурые, испуганные, измученные дурными слухами, до последнего надеялись, что все изменится, и единственный на много сел вокруг знахарь останется.

Он не остался. Это было глупо и небезопасно прежде всего для людей. Без колдуна был шанс, что село лишь перетряхнут, да и уйдут с миром. Вертыш не стал рассказывать, что ту деревню, из которой он пришел сюда, духовники сожги вместе с жителями, а все потому, что он не ушел, дурак. Думал, сможет защитить людей.

Здесь он свою ошибку повторять не собирался.

Духовники пришли спустя пять дней. Наглые, сытые, грубые. Почти десяток. Трое в старшем сане, остальные послушники. Обшарили дома, вытащили на главную поляну кровельщика.

— Ушел, сволочь, — лебезил перед ними Игнат. — Кто ж его удержит.

Над ним поглумились немного, да и отпустили, переключившись на старосту.

— Бросил, выходит, вас знахарь, — усмехался в лицо главный духовник. Возмутительно молодой крепкий парень с дурными злыми глазами. От его бурой с потеками рясы пахло кровью и потом.

— Бросил, — подтвердил староста серьезно.

— А мы не будем торопиться. Посмотрим, подождем, — молодчик прошел в дом, как к себе. Обуви не снял, оглядел скромный стол, сплюнул.

— Что вам нужно от нас, мы всего лишь люди, — попытался вступиться за селение староста. Договориться, откупиться, лишь бы убрались незваные гости туда, откуда пришли.

— А ты, папаша, рот свой закрой, пока зубы на месте. Я сказал, будем ждать. — Духовник вышел обратно на улицу и люди, что стояли во дворе и ждали старосту с известиями, дружно сделали шаг назад. — Девки у вас тут хорошие, не бедствуете. И прокормите, и развлечете. За сколько лет никто не умирал? Смотрю, дорога к погосту совсем заросла. Избаловались со своим колдуном. — И тут его взгляд, на беду, зацепился за Чару, что переживала за отца и потому стояла в первом ряду. — Вот ты меня будешь развлекать.

Грязный палец с длинным ногтем указал ей в лицо, но вместо того, чтобы сбежать, спрятаться за народом, Чара лишь поджала губы, не собираясь бросать отца одного с этим наглецом.

— Она же семейная, — ахнули старухи. — А как же муж? Дети?

— Перебьются, — усмехнулся духовник.

Староста молча заслонил дочь, понимая, что преграда из него никудышная, но не желая отдавать Чару так легко.

— А почему это она? — Дарина влезла между старостой и молодчиком в рясе. И вид при этом имела донельзя обиженный. — Разве я хуже?

Духовник пристально всмотреться в нее, прежде чем протянуть с омерзительной интонацией:

— Не хуже. Может, даже и лучше.

Он щелкнул пальцами, и тут же двое послушников, подхватив ее под руки, потащили в хлев.

Еще не зажглась на небе первая звезда, как Вертыша подбросило от боли. Не своей, чужой. Он тут же понял, что происходит, и на этот раз пожалел, что ушел. Полдня дороги. Так близко и так далеко.

Наутро на поляне появился столб и куча веток под ним. В привязанном к столбу истерзанном теле сложно было узнать красавицу Дарину. За всю ночь, что над ней изгалялись, она не произнесла ни звука, а теперь, кажется, уже и не дышала вовсе.

— Что же вы делаете, нелюди! Она же совсем девчонка! — староста готов был с голыми руками броситься на обидчиков, но старший духовник, на рясе которого изрядно прибавилось кровавых пятен, лишь отмахнулся, припечатав его к земле. И пошел дальше, а староста так и остался лежать без сознания.

— Еще есть желающие вступиться за проклятую ведьму?

Страх в глазах сельчан был ему ответом. Где-то за домами, удерживаемая в шесть рук, выла на одной безнадежной ноте мать двух сестер, отмеченных даром. Заряну утром утащили духовники все в тот же хлев.

— Поджигать? — с щенячьей преданностью в глазах спросил у главного один из послушников.

Никто не успел понять, что произошло. Словно ночь упала на землю среди раннего утра. Только спустя несколько страшных мгновений, когда солнце вновь оказалось на своем месте, а зрение вернулось к людям, все духовники были мертвы. В глазах главного торчали стрелы, остальные просто не дышали.

— Ублюдки, — сплюнул на землю Вертыш. Седых волос в его голове изрядно прибавилось. — Чара, займись отцом, я посмотрю, что с Дариной. Потом найдем Заряну, ей тоже нужна помощь.

— Они убили… — всхлипывала Чара, бросаясь к родителю, и осторожно, как учили, приводя его в сознание. Староста оклемался быстро, а вот истерика Чары набирала обороты. — Убили ее! Он смотрел на меня, а убил ее! Ненавижу!

От всплеска силы на поляне почернела трава, птицы примолкли, даже ветер стих. Не было в милой тихой Чаре столько дара никогда. Что-то просмотрел, выходит, Вертыш. Что-то не заметил.

— Спокойно, она жива. Она еще дышит…

В Дарину силы уходили, как в бездонную дыру. Хотелось воскресить духовников и повторить все то же самое, что они делали с беззащитной девчонкой, на них. Очень хотелось, но руки уже тряслись, а в глазах темнело.

— Зачем? — был первый, едва различимый вопрос Дарины.

— Потому что ты умница, — Вертыш покрывался морщинами и усыхал на глазах, превращаясь в немощного старика.

Длинные волосы выцвели в туманно-белый цвет. Руки покрылись бороздой вен, и только глаза остались прежними. Черными, цепкими, глубокими.

— Я же не глупая, я знаю, — шептала Дарина, цепляясь за узловатые сухие пальцы Вертыша. — Если бы они взяли Чару, кто бы остался? Никого. Она одна у нас. Ее нельзя им отдавать.

— Да, все верно. Ты умница, — успокаивал он приходящую в себя, но все еще бледную и слабую девушку. — Какая же ты умница.

Заряна вышла к дому старосты нагая, в кровавой корке, но вполне живая и злая. Кажется, она перестала бояться крови.

К вечеру небольшое село, наскоро собрав пожитки, отправилось вдоль реки вниз на юг. К морю. Так им сказал Вертыш. У них были очень хорошие шансы добраться туда в полном составе, включая беззубых, но еще бодрых старух.

Вертыш остался. Цель сама нашла его.

Второй отряд духовников подошел на третий день и состоял уже из тридцати человек. Из них двое высших, сильных, уверенных в своей безнаказанности циничных тварей.

***

— Ну, и что ты нам сделаешь, старик? — тот, кого назвали братом Милоном, гнусно улыбался, глядя на шатающегося колдуна. — Хочешь напугать своими лохмами?

— А ты, я вижу, ничего не боишься? — голос Вертыша уже окреп и низким гулом раскатился по опустевшему селению и дальше по лесу, вниз по реке к бескрайнему морю. Волосы от корней чернели. По рукам, словно искры, проскакивала ни во что не оформленная сила.

— Ах, ты ж черт!

Духовники подскочили все разом, засуетились, толкаясь, выстраиваясь вокруг Вертыша правильной фигурой. Дом, на который недавно опирался колдун, им мешал, и они наскоро сносили стены, призывая то ураганный ветер, то энергии тления и разрушения. Летели в стороны щепки и куски полусгнившей соломы. Они не успевали. Неровный срез волос колдуна уже налился угольно-черным, кожа разгладилась, возвращая его облик в непривычный вид молодого человека.

Да и не был он колдуном вообще. Не страшны ему были ритуалы злобных дурачков в рясах. Пусть и одаренных, и даже неплохо. Против настоящей силы нужны сотни, если не тысячи духовников.

Не о чем тут говорить: разозлили демона — сами виноваты.