Когда свет погас

Глава 1

Семья Голубевых вернулась домой с изнуряющего забега по супермаркетам, когда прогремел гром.

– Хотя бы до грозы успели, – проворчал Петр Голубев, опуская на пол тяжелые пакеты.

– Не на ковер же, Петя, – цокнула языком Варвара Голубева. – Там же мясо мерзлое. Сейчас потечет все.

Петр закатил глаза, быстро разулся и, не снимая зимней куртки, понес пакеты на кухню. Он весь вспотел, пока поднимал покупки на пятый этаж. Хоть ему и исполнилось в прошлом году всего двадцать семь, временами он чувствовал себя стариком, а нездоровый образ жизни только добавлял лет его вечно усталому, хмурому лицу. Петр закурил в кухонное окно. Небо было на удивление светлое, хотя громыхало совсем недавно. Петр всматривался в серое, безоблачное небо, видел стайки птиц, беспокойно перелетающие с дерева на дерево, и в груди его собиралось смутное ощущение тревоги.

– Ты бы хоть разделся! – сделала замечание Варвара, войдя в кухню, тоже нагруженная пакетами: по два в каждой руке. – И дверь закрывай, когда куришь. Не надо Лёньке нюхать твой никотин.

Варвара демонстративно хлопнула дверью, но стук затерялся в новом раскате грома. Вот только сейчас стало совершенно очевидно, что звук шел не с неба. Грохочущий рокот поднимался из-под земли, словно кто-то разрывал тектонические плиты, выбираясь на поверхность.

– Что это? – спросила Варвара.

Она подошла ближе к окну, игнорируя сигаретный дым. Петр не мог ей ответить. Он даже не услышал ее вопрос. Его уши словно забились пробкой. Он смотрел на асфальт перед домом, ожидая, что именно оттуда вот-вот поднимется нечто столь пугающее и огромное, что его разум не смел даже предположить, что это может быть.

– Может, ремонтируют что-то? – спросила Варвара, отойдя от окна. Она поежилась от холода. – Петь, как думаешь?

Петр терпеть не мог, когда жена заваливала его вопросами. Он собирался сказать ей, как она его достала, и отвернулся от окна в тот самый момент, когда весь мир поглотила тьма.

– Какая же ты дура! – крик Петра зазвенел среди гулкой и плотной тьмы в один миг заполонившей кухню и всю квартиру, и весь пятиэтажный дом, и весь привычный мир.

***

Лёня сидел в коридоре на комоде, болтал ногами и смотрел в стену, наслаждаясь долгожданным прибытием домой. Он ненавидел ездить с родителями по их взрослым делам и считал, что в девять лет его могли бы оставить дома одного, но мама была категорически против. Она почему-то считала, что совестное времяпрепровождение должно сблизить их семью, а так как в кино папа не хотел идти, цирк зимой не приезжал, а в театр ей самой не хотелось – оставались совместные покупки.

Лёня разглядывал забавный узор на обоях, напоминающий гоночную машинку, мчащуюся по извилистому треку навстречу своей победе, и слушал обычную ругань родителей, когда все вдруг пропало. Тьма не застигла Лёню врасплох. Он не мог этого объяснить, но ждал, что что-то подобное обязательно произойдет накануне его дня рождения. Лёня поморгал несколько раз и потер глаза. Мир стал очень и очень черным, непроницаемым. Даже воздух стал густой и плотный, как кисель. Лёне это не понравилось. Он любил теплый, вишневый кисель, но то, что окружало его сейчас, было холодным и с металлическим привкусом.

Мальчик сидел на месте. Он ждал, что сейчас прибежит мама, как всегда немного на взводе, снимет с него куртку и отправит в комнату, а с кухни будет бесконечно поторапливать ее хмурый папа.

Лёня почувствовал, что мимо него кто-то прошел: медленно, словно пробираясь через вязкую мглу. Чей-то голос прозвучал совсем близко, утонул в темноте и показался Лёне чужим и страшным.

Он подождал, пока голос отойдет подальше, и спрыгнул с комода. В коридоре стало так холодно, что Лёня решил не снимать ботинок и зимнюю куртку. Мама будет ругаться, что он наследил на ее ковре, но пока она не сможет этого увидеть. Лёня услышал позади мамин голос:

– Где Лёник? Где же он?

– Я тут! – отозвался он уже в дверях своей комнаты.

– Где?

Лёня мог поклясться, что даже сквозь непроницаемую тьму чувствует, как мама с вытянутыми руками пытается нащупать хоть какой-то ориентир в квартире, где живет уже много лет. Лёню всегда смешили взрослые. Они думают, что самые умные, но при этом знают не больше него.

Лёня по ночам никогда не включал свет. Он мог легко дойти до любого места в квартире вслепую, точно знал расположение мебели и даже помнил, куда наступать не стоит, потому что там он разбросал свой конструктор.

– Петя, его нигде нет!

Папа взревел, почти как медведь. Он все еще был на кухне и, судя по запаху, все еще курил. И почему мама никак не запомнит, что с папой нельзя говорить, пока он курит? Когда папа курит – папа думает, а когда папа думает – ему нужна тишина. Лёня выучил это с первой же оплеухи.

– Тут я, мама!

– Где?

Лёня тяжело вздохнул и подошел к маме. Он взял ее за руку, чтобы успокоить и не дать взбесить отца еще больше, но сделал только хуже. Мама перепугалась и закричала, начала размахивать руками так, что едва не поцарапала Лёне лицо длинными гелевыми ногтями. Она истошно вопила, словно загнанный в ловушку зверь.

– Да твою ж! – взорвался папа на кухне.

Лёня тихо отошел назад к двери своей комнаты. Он слышал тяжелые шаги отца и все еще ощущал холодные, плотные потоки воздуха, которые мама гоняла, размахивая руками и не умолкая ни на секунду.

– Закрой ты рот!

Лёня знал, что дальше ему не следует оставаться рядом с родителями. Папе нужно привести маму в чувства, а у них всегда очень плохо получалось помогать друг другу. Лёня вошел в комнату и запер за собой дверь. Так он мог заглушить мамины крики, которые продолжали раздаваться по всей квартире еще не меньше получаса.

– Меня кто-то схватил! Из темноты! Меня схватили!

– Тебе показалось.

– Мне не могло показаться! Ты вечно говоришь, что я все выдумываю, а я знаю, что чувствовала!

– Может, это Лёня был?

– Он в своей комнате! Он сам сказал об этом! Нет, Петя, тут что-то неладное. Это было нечто ужасное!

Лёня никогда не соглашался с папой, когда тот называл маму дурой, но иногда ему становилось грустно от того, что мама не может связать два факта воедино и думает на каких-то совсем иных, очень медленных скоростях. Поэтому, хоть Лёне и не нравилось, как папа приводил маму в чувства, он отчасти понимал его. Иначе мама не слушалась. Верещала на своей волне.

Первое, что сделал в комнате Лёня, не считая попыток отвлечься от маминых криков, – включил компьютер. Он услышал привычное жужжание системного блока и выжидающе уставился во тьму, где должен был быть монитор. Ничего не произошло. Вот уже колонки пропищали знакомую мелодию запуска операционной системы, но вокруг все осталось черным. Лёня сощурил глаза, приблизил лицо к монитору так, что ударился об него лбом, но света все равно не увидел, будто эта темнота была не той, старой, привычной темнотой, которую можно было рассеять светом. Сейчас в комнате царила тьма иного рода. Такая, которая словно слизь обволакивала каждую молекулу, уничтожая свет в любом его проявлении.

Тогда Лёня полез под кровать и достал свою «секретную коробку». Если бы отец узнал, что на самом деле не потерял свой строительный фонарик, а Лёня взял его поиграть и забыл вернуть, он, наверное, высек бы сына так, что Лёня не смог бы сидеть несколько дней, но сейчас мальчик готов был пойти на риск и выдать свою тайну, если бы это помогло найти свет. Он быстро нащупал вытянутый корпус фонарика и нажал на кнопку, щурясь, чтобы глаза не заболели от резкого света. Включатель щелкнул, но ничего не произошло. Тьма осталась непроницаемой.

Ничегонепоможетнеспасетнетсветанетвыхода.

Лёник затаил дыхание от подкравшегося к нему страха. Он снова услышал тот низкий, чужой голос, проползающий по воздуху совсем близко к Лёниному затылку. Словно змеиное шипение, шепот коснулся уха мальчика, передавая ему свое пугающее послание.

Лёник замер и прислушался. Тьма издавала низкие вибрации, напоминающие гул, какой бывает от поездов или возле заводов. Они заполняли собой воздух, заставляли его дрожать, а вместе с ним содрогалось и все вокруг.

Светнепоможетпримивсебятьмупослушайменяпоговорисомной.

Шепот был неразборчивый: без пауз там, где люди обычно разделяли слова, поэтому казалось, будто буквы наступают друг другу на пятки, звуки накладываются один на другой, создавая какофонию разных шепотов, словно в комнате, кроме Лёни, было еще минимум пять человек…или существ, способных имитировать людскую речь.

Температура понизилась еще на несколько градусов, хотя Лёне и так было холодно даже в верхней одежде. Он не знал наверняка, но мог ощутить, как тьма в его комнате движется: кружит вокруг, зажимая Лёника в кольцо, чтобы в один миг проглотить его. Лёня выключил фонарик, выдернул шнур компьютера из розетки и выбежал из комнаты. Он не мог объяснить своих действий, но знал, что так нужно сделать. Знал, что именно из-за света пришли те, другие, шепчущиеся.

Лёня быстро оббежал всю квартиру и проверил каждый выключатель, о котором вспомнил, повыдёргивал из розеток все, до чего смог дотянуться, и подошел к закрытой двери родительской спальни, из-за которой доносились теперь уже тихие, приглушенные, хоть и раздраженные и испуганные голоса родителей.

– Не заводи опять свою песню, умоляю, – голос папы был севшим от усталости. Раньше такой голос появлялся, только если папе приходилось выходить двойную смену на заводе. – Никто тебя не хватал.

– Ладно, я не буду об этом больше говорить, – истерические нотки еще сквозили, но мама стала серьезнее, а значит испуганнее. – Что мы будем делать?

– А у нас много вариантов?

Они помолчали, и папа продолжил:

– Надо найти пульт и включить телевизор. Хорошо бы радио, но в телефоне наощупь его не включить, а в машину вслепую я точно не пойду. Нужно узнать, что говорит правительство. Наверняка уже приняты какие-то меры, и нам нужно делать, что скажут.

– Хорошо. Я поищу пульт, а ты пока мог бы сходить к своей маме. У нее телевизор всегда включен, заодно узнаешь, как она.

– Думаешь, она сможет открыть мне дверь?

– А у тебя разве нет ключей?

Папа раздраженно выдохнул свою усталость.

– Как я в темноте нащупаю нужный ключ и еще вставлю его в скважину? Мать решит, что к ней воры лезут. Напугаю ее только.

– Так ты крикни ей…

– Закрой ты уже рот, Варя. Все равно ничего дельного не говоришь, – прикрикнул папа. – А вообще, хочешь к моей маме – иди сама. Я считаю, лучше пока вообще не выходить из квартиры. Нужно дождаться сообщения от МЧС или ЖКХ.

На время они оба замолчали, но мама снова нарушила тишину еще одним вопросом:

– А что мы скажем Лёнику?

Папа тяжело вздохнул.

– Ничего.

– Как это ничего? Ему же наверняка страшнее, чем нам.

– Он в своей комнате, к нам не идет и ничего не спрашивает. Вот пусть так и будет.

Лёня будто услышал от папы команду, бесшумно поднялся с пола и вернулся в свою комнату. Ему все еще было неспокойно. Он нашел весь свет, что был дома, и погасил его, но чувствовал, как по квартире все еще рыщет чернота, копится где-то и притягивает нечто злое и опасное. Лёня опустился на кровать и уснул в один миг, словно не было никакой черноты, а просто резко наступила ночь, и когда Лёня проснется, ночь закончится и утреннее солнце осветит его подушку, мешая спать, а мама постучит в комнату, как прежде, и позовет завтракать, чтобы он не опоздал в школу.

***

Варя сидела на кровати, в нерешительности покручивая на безымянном пальце обручальное кольцо. Она слегка покачивалась от нервов, жмурилась изо всех сил, а потом резко открывала глаза в надежде, что в один миг тьма рассеется, и она начнет видеть снова.

– Черт бы вас всех побрал! – ругался муж с телевизором.

Варя не принимала участие в поисках пульта, потому что только мешала и без того обозленному Пете. Тьма пугала, но еще больше пугал Петя. Казалось, темнота пробудила в нем самые неприглядные черты характера.

– Я все-таки схожу к твоей маме, – тихо сказала Варя.

– Давай. Хоть какая-то польза от тебя будет.

Варя не сдержала обиженного всхлипа. Петя всегда злился, когда она плакала, но чем больше он ее оскорблял, тем меньше в ней оставалось сил и гордости сдерживать боль внутри. Она опустилась на колени и нащупала дверцу комода. На нижней полке остался клубок ниток для вязания. Одного из многих увлечений, которым Варя пыталась вытянуть себя из депрессии.

– Что ты делаешь? – рявкнул муж. – Чем ты шуршишь?

– Тут мое вязание…

– И что? Свяжешь нам повязку на глаза? Ой, я забыл, ты же так и не научилась вязать.

– Мне и не нужно вязать. Я просто…

– Да-да. Защитишься спицами от монстров из темноты. Меня только не пырни.

– Я вообще не трогаю спицы. Я хочу привязать нитку к ручке нашей двери, чтобы вернуться домой.

Когда муж позволил ей договорить, в голосе Вари уже стояли слезы, а пальцы, сжимающие пряжу, дрожали. Петя молчал, и она подумала, что, возможно, он оценил ее идею, но он просто искал подходящие слова, чтобы ответить:

– Ну да. Без нитки ты же не пройдешь и метра.

– Петя, прекрати, – не выдержала Варя. – Зачем ты грубишь мне сейчас? Мне и так плохо. Ты же знаешь, как я боюсь темноты.

Варя поняла, как глупо что-то говорить. Конечно, Петя знал обо всех ее страхах, а еще о желаниях, мечтах и вообще обо всем на свете, но было это очень давно, еще до рождения сына. Она молча поднялась с пола и вышла из комнаты, вытягивая перед собой левую руку, а правой прижимая к груди мягкую пряжу. По дороге Варя ударилась коленом о тумбу в коридоре и пискнула от боли. Ей показалось, что муж в комнате хмыкнул, но это могло нарисовать ее воображение.

С кухни повеяло холодом. Варя цокнула языком. Опять Петя не закрыл за собой окно после перекура. Если бы он меньше цеплялся к ней и больше следил бы за собой…

Она нащупала ботинки без каблука на обувной полке и со второго раза надела их правильно, пообещав себе, что вопрос с окном поднимет позже, когда Петя перестанет орать на электроприборы.

Войдя в квартиру, они оставили дверь открытой, и Варя снова ощутила волну гнева на мужа – он ведь заходил последним. Он ведет себя как всегда даже в такое тяжелое время, как сейчас. Об этом тоже нужно с ним поговорить, но потом.

Она остановилась в подъезде, чтобы привязать нитку к ручке двери, и тяжело вздохнула. Она устала от вечного недовольства мужа и его постоянной ненависти. Она уже не помнила, кто из них первым начал эту невыносимую игру, которую ни один из них не мог остановить, будто победа значила больше счастливой жизни, которой они сами себя лишали. Как бы ей сейчас хотелось быть в другом браке. В том, где на партнера можно положиться.

Варя ненавидела встречи со своей невыносимой свекровью, но сегодня путь до нее оказался страшнее. Она с самого детства страдала от страха темноты. Всю жизнь спала с ночником или при включенном телевизоре, а сейчас осталась в кромешной темноте совершенно одна. Варя повернула голову в ту сторону, где должна была быть лестница. Было так темно, что казалось, привычному миру в такой черноте просто не осталось места. Варя сделала один нерешительный шаг. Правой ногой она пыталась нащупать ступеньку, но страх шел впереди нее: нога дрожала. К горлу снова подступали слезы.

Если бы она была в браке своей мечты, то вернулась бы назад в квартиру, в теплые объятия мужа, и мир посветлел бы от его добрых слов, но она была в другом браке. В том, где ей нельзя было возвращаться домой просто так. Следующий ее шаг оказался слишком широким.

Варя занесла ногу далеко вперед и, только опустив ее, поняла, что ошиблась. Она пропустила ступеньку. Левая нога не удержала вес тела, и Варя с писком повалилась с лестницы. Падение длилось всего несколько секунд. Варя кубарем покатилась вниз и остановилась только на ровной поверхности лестничного пролета. Она ударила спину, подвернула ногу и оцарапала локоть. Варя тихо застонала от боли. Ее словно только что пропустили через стиральную машинку.

Борясь с приступом головокружения, Варя прижала пальцы к вискам, будто пыталась найти ориентиры в своей голове, но они постоянно ускользали от нее в непроглядной темноте. Она прижала колени к животу. Ей захотелось самой съежиться в клубок, такой же, как тот, что выпал из ее рук. Удар о землю напоминал поражение – он выбил из нее дух и решимость двигаться дальше, наполнив сознание разочарованием в себе и отчаянием. Она снова стала той маленькой девочкой, которая видела жуткие тени в темноте.

Как по приказу, тьма ожила и потянула к ней свои черные и костлявые, словно у самой старухи-смерти, пальцы. Нечто, скрывающее уродливый облик за вуалью тьмы, медленно приближалось к Варе. Она ничего не видела, но чувствовала чужое зловоние, ощущала совсем рядом движение воздуха и слышала чье-то сиплое, тяжелое дыхание. Черные глаза буравили ее взглядом из темноты, видели ее ужас, питались им. Черный человек наслаждался ее оцепенением и смеялся хриплым смехом над ее страхами. Варя кричала, но ее крик не мог заглушить отчетливый шепот, доносившийся прямо над ухом.

Светненуженмыголоднысветнужнопоглотитьжрать.

Варя закрыла глаза руками, совсем как в детстве, когда темнота подступала к ее кровати, и она видела длинную тень, которая пришла только с одной целью – причинить ей боль. Тогда она закрывала глаза и ни о чем не думала, но сейчас, когда она все больше погружалась в детство, темнота только ближе обступала ее. Холодные пальцы сжали ее ладони, будто тьма пыталась заставить убрать руки и увидеть.

– Нет! – закричала Варя.

– Все нормально. Это я.

Низкий и очень спокойный голос прорвался в ее сознание не сразу. Казалось, она слышала эту тихую фразу уже не в первый раз, но только сейчас осознала ее по-настоящему.

– Кто здесь?

– Слава. Сосед ваш.

– Слава… – повторила Варя, вспоминая и приходя в себя.

– Я слышал грохот и крики. Ты пыталась домой подняться? В этой темноте нихрена не видно.

– Нет, – Варя позволила ему поднять ее с пола. – Я наоборот шла вниз к Петиной маме. Хотела узнать, как она, и заодно посмотреть у нее телевизор. Наш не работает.

– Ничего не работает, – ответил Слава с тяжелым вздохом. – У нас и телек был включен, и комп у Вани, и ничего. У него отключилась трансляция, у меня белый шум валит, будто всю связь вместе со светом вырубили.

Варя промолчала. Она опустила бы глаза в пол, если бы могла его увидеть. Так странно было говорить и не видеть глаз собеседника. Она гадала, какое выражение приобрело лицо соседа. Голос его казался таким спокойным. Неужели даже темнота не могла выбить его из колеи?

– Ты лучше скажи, Варь, – замялся Слава, – у вас еда-то есть? Раз новостей никаких и темень такая – нам всем лучше как можно дольше дома сидеть и вестей ждать. А еда в таком случае – самое главное.

Варя немного расслабилась и даже улыбнулась.

– Да. У Лёника же день рождения скоро. Мы как раз только с закупки. И мясо, и рыбу, и колбас набрали. А закаток у нас целые антресоли. Мне родители только на прошлой неделе передали новую партию, хотя мы еще и старые не доели.

– Рад слышать, – Слава немного расслабился. – У нас с Ванькой холостяцкий холодильник: почти всегда пуст. Мы, конечно, не голодаем – доставкой живем, но сейчас-то пицца не доедет.

– Это точно, – Варя даже засмеялась.

– Давай я тебе помогу до третьего этажа к свекрови дойти и домой провожу, а ты нас с Ванькой угостишь чем-нибудь на ужин.

– С удовольствием.

Варя хромала, но идти было легко. Слава помогал ей: подставил крепкую руку, чтобы Варя могла на нее опереться. Темнота не могла напугать ее, пока она была не одинока.

***

Петр закатил глаза, когда услышал шум на лестнице. Естественно, истерический визг не заставил себя долго ждать. Он нащупал на пульте кнопку увеличения громкости, чтобы белый шум телевизора хоть немного заглушил его ненормальную жену, орущую на лестнице. В какой-то момент он все же задумался о том, чтобы выйти и помочь ей…

Никакойпомощиникакойпощадыникакойдобротыникакогосвета.

Как ни в чем не бывало Петр переключил канал. Снова белый шум. Ничего нового. Все говорило в пользу того, что вещание сдохло по всем каналам.

Но Петр никак не мог в это поверить. Что бы ни происходило: войны, ураганы, пандемии – новости всегда выходили в эфир в назначенное время. Телевизор работал, а значит, однажды что-то должно было появиться.

– Давай же, – Петр тряхнул пульт, прежде чем снова переключить канал. – Давай!

Петр не мог больше сдерживать закипающий внутри гнев. У него был чертовски тяжелый рабочий день на заводе, а потом еще вечер в очередях, сопровождаемым нескончаемым: «Ой, я забыла тарталетки. Ах, в этом магазине нет маслин – придется ехать в другой. Петя, подожди. Я за тобой не успеваю. Давай просто посмотрим цены, соседка говорила тут акция на красную рыбу». У него болела голова, и все, чего ему хотелось, – нащелкать нужный канал и услышать, что государство обо всем позаботится и ему не нужно думать об очередной проблеме. Он хотел открыть бутылочку холодного пива, взять любимые чипсы с луком и расслабиться.

Петр переключил канал, и внезапно в комнате воцарилась тишина. Белый шум пропал. Петр замер. Сердце победоносно застучало, разгоняя кровь. Он выкрутил громкость на максимум. Зазвучал высокий писк, напоминающий сигнал записи.

У Петра от волнения вспотели ладони. Он весь дрожал от нетерпения, даже не замечая, что температура в комнате опустилась почти на десять градусов всего за минуту. Сердце отбивало ритм, под который можно было сплясать чечётку. Изо рта Петр выдыхал пар, но не мог этого видеть.

– Запись первая: главное правило. Если вы слышите эту запись, значит мне не удалось исполнить свой долг и свет уже погас.

Петр опустился на колени и припал к телевизору лицом, надеясь разглядеть хоть что-то на экране, но темнота затянула его глаза пеленой, сквозь которую не мог пробиться ни один лучик света.

– Мне придется сделать несколько записей, чтобы объяснить вам, ищущим правду, что произошло и рассказать, что теперь от вас требуется. Видит бог, это так трудно, что я сам не знаю, справлюсь ли с этим и буду ли жив, закончив записи.

Сигнал был настолько слабый, что не помогала максимальная громкость. Петру приходилось прислушиваться изо всех сил. Он куда громче слышал свое дыхание и мысли, которые казалось, принадлежали не ему.

Ложьвраньенеправдавракибогохульство.

– Ты, кем бы ты ни был раньше, – теперь один из нас. Ты должен выслушать меня и сделать все в точности, как я скажу. Другой надежды у нас нет. У всего мира ее нет, раз эта запись идет.

Предательствообманбрехнявздорвымысел.

– Первое, что нужно сделать, – это обезопасить себя и всех, кого сможешь. Ты должен отключить все источники света в доме, завесить шторы, выключить электроприборы, даже те, по которым ты меня слышишь прямо сейчас. Ты найдешь следующие записи позже, когда тьма начнет отступать, но сейчас ты должен спасти себя от нее.

Тьмабезопаснаэтототжесветтолькобезсвета.

– Тьму притягивает свет. Она питается им, а потом заполняет собой пустующее пространство. И действует она не только во внешнем мире, но и во внутреннем. Тьма может оказаться внутри тебя: в голове и в мыслях. Это самое страшное. Этого нельзя допустить.

Выключивыключивыключивыключивыключивыключи.

– Не допускай зло в свое сердце, держись подальше от света – и у тебя будет шанс выстоять. Прятаться придется недолго. Максимум – месяц. Отсчитай время и снова включи телевизор. Ищи следующие записи, чтобы узнать, что делать дальше.

Голос становился все тише и тише, в то время как все громче кричало в голове у Петра.

ВЫКЛЮЧИ!

– И еще. Особое внимание удели детям. В них есть свой, особенный свет, который чувствует тьма. Для них она вдвойне опасна и важно, чтобы они могли противостоять ей.

Телевизор затих, и Петр оказался в зловещей, живой тишине. Он поежился. По коже пробежала волна холодных мурашек. Он оглянулся по привычке, ожидая увидеть чью-то тень позади себя, но за ним было только черное, кромешное нечто.

– Кто здесь? – спросил Петр, размахивая руками перед собой. – Лёня?

Он вспомнил крик жены на лестнице. Промелькнула мысль, что она могла упасть, разбить голову, истечь кровью на лестничной площадке, потому что едва ли кто-то из соседей стал бы ей помогать, и прийти к нему, своему бездейственному убийце, в виде призрака, чтобы наконец высказать все то, что она боялась сказать при жизни.

Тыникогдаменянелюбилнашсынбылошибкойокоторойтысожалелкаждыйденьтыненавиделнасинашусемьючудовищетымечталомоейсмерти.

Мощный толчок из темноты отбросил Петра, будто кто-то яростно набросился на него с кулаками и немыми криками. Он пошатнулся и тяжело упал на пол, задев спиной телевизор.

Ненавижутебятыубийцанасильникзло.

– Кто здесь? – глупо повторил Петр, понимая, что ответ ему лучше не знать.

ЧУДОВИЩЕ!

– Я вернулась!

Голос жены, хлопок двери и звон ключей из коридора вывели Петра из транса.

– На всякий случай закрою дверь, а то в прошлый раз кто-то не закрыл так же, как и окно на кухне.

Ее голос звучал раздражающе бодро. Он не сомневался, что она ходит с довольной улыбкой, будто только что получила приз «Самая главная сука страны».

– Петь, ты тут? – голос переместился в спальню. – Ты слышал, что я сказала?

– Ты тут. Я слышал.

Петру не хотелось с ней говорить, но она не заткнулась бы сама. Разоралась бы, что он пропал и его поглотила тьма.

– А про дверь?

– Ага.

– Я упала на лестнице. Ты не слышал моего крика?

– Нет. Телек на всей громкости был.

Петя покрутил в руках пульт. Он ощутил знакомое жжение между бровями, которое всегда появлялось, когда жена начинала его злить.

Разветывыдержишьснейцелыймесяцвзапертинетнетонасведеттебясуманельзяверитьтомучтосказали.

– Мне Слава помог. Хорошо, что он услышал меня.

Петя не ответил, и она продолжила трындеть дальше.

– Слава отвел меня к твоей маме. Она в порядке, но телевизор выключила. Там одни помехи, а они ее пугают. По радио то же самое. Представляешь, она говорит, что когда электроприборы шумят, она начинает слышать голоса, но не из телевизора, а будто бы из темноты.

Петр вспомнил слова о том, что нужно выключить все, чтобы не впустить тьму. Он нащупал кнопку выключения, но почему-то не стал ее нажимать, будто проверяя слова на честность. Может, это обман? Его хотят оторвать от мира, чтобы он сошел с ума наедине со своей невыносимой женой.

– Ты меня слышал?

Никогонеслушайтолькоменянеговориснейнепомогайникому.

– Ладно, – жена недовольно цокнула языком. – Я пойду в ванну обработать колено. Я его разодрала, а мне еще нужно нащупать нам что-то на ужин. Зайдет Слава с сыном. Я обещала их покормить.

– Черта с два!

Петр не узнал свой грубый голос. В груди разгорелся огонь от мысли, что этот идиот-сосед припрется со своим дебилом-сыном и будет есть еду, заработанную честным трудом Петра.

– Я тебя не поняла, – тихо сказала Варя.

«Конечно. Куда тебе, дуре, понять хоть что-то в своей жизни. Ни дня не проработав, легко раздавать то, что тебе не принадлежит».

– Мы не столовка для всех обездоленных, – сказал Петр. – Неизвестно сколько мы будем торчать взаперти, пока все это не закончится. Нас трое, и нам самим нужна еда.

Тишину в комнате заполняли шепотки. Петр потер уши, будто пытался очистить их от воды, но это не помогло. Шепот действовал ему на нервы.

– Петя, – начала Варя не слишком уверенно. – Мы только что закупились. У нас полно еды. А еще закатки. И морозилка. И каши. Нам хватит, а у Славы нет ничего. Мы можем поделиться сейчас, а потом…

– А потом ты, Петя, пойдешь и заработаешь на новую еду, которую я раздам всем подряд! Так?

Онанеценитведетвраговвдомразоритжадность.

Петр сжимал и разжимал кулаки. Шепот становился все громче, будто тонкое лезвие пронзало его мозг и не давало думать без раздражения.

– Слава не все подряд. Он же твой друг. Наши сыновья учатся вместе. Мы соседи…

– Плевал я на Славу и его сына! – Взорвался Петр. – Сначала Слава сосед, потом сосед с нижнего этажа, потом мама до нас дойдет, а потом и весь дом будет у нас жрать, а мне иди и ищи чем их всех кормить!

– Что ты такое говоришь?

– Правду!

Ничегонеотдавайникомуневерьниначтонесоглашайся.

Шепот усилился настолько, что Петр уже физически не мог его выносить. Он прижал ладони к ушам и сдавил их, пытаясь остановить нарастающее напряжение. Он готов был прямо сейчас наброситься на жену с кулаками. Так он, по крайней мере, был бы уверен, что ему с сыном хватит еды, и никто не решит раздавать ее. Но в этот момент тишину комнаты взорвал белый шум телевизора, выкрученный на полную громкость.

***

Пробуждение больше напоминало выход из комы. Лёня впервые понял, о чем говорит мама, когда жалуется что «переспала». У него болела голова, лицо опухло, веки закрывались сами собой, а разум отплывал обратно в сон, в котором он сражался с монстрами из темноты с помощью волшебного фонаря. Он не знал, сколько времени проспал, и могло ли вообще существовать время в бесконечной темноте.

Лёник спрыгнул с кровати и поежился от холода. Он уснул прямо в ботинках и куртке, но все равно замерз. В квартире становилось все холоднее и страшнее. Темнота тянула свои склизкие щупальца из каждого угла, пыталась дотянуться до Лёника.

Мальчик выбежал из комнаты, когда в коридоре раздался стук в дверь. Стучали трижды: громко и настойчиво. Лёня замер. Воздух завибрировал, и по нему словно прошли три волны, как круги по воде. Задрожали даже стены.

– Мы не будем открывать, – папины слова прозвучали странно, будто его голосом говорил кто-то другой.

– Петя, так нельзя, – мама плакала. – Я же обещала ему. Он мне помог.

– Ты не имела права обещать ему то, что тебе не принадлежит.

Лёня поежился. По воздуху ползали тысячи мелких змеек. Они оплетали его кожу, обжигали холодными прикосновениями жесткой чешуи, шипели, скрывали своим шепотом ссору родителей, отвлекали.

Всеидеткакнадовсетакидолжнобытьможетбытьдажелучшелучшеголоднее.

В дверь постучали снова, еще злее, чем прежде. Лёник вздрогнул, словно его ударила ледяная волна, расползающаяся от двери: волна чужой ярости.

– Откройте дверь!

Лёник уже слышал этот голос раньше, но теперь он казался другим. В нем было то же, что и в голосе отца: нечто чужое и темное.

– Скажи ему хотя бы, что не будешь помогать, – взмолилась мама.

Послышался странный, приглушенный, но очень резкий и болезненный звук. Мама заплакала еще горше, а папа ответил ей:

– Нет.

– Нам нужна еда! У нас же ничего нет! – кричали за дверью. – Вы должны дать ее нам! Вы обещали!

Неоткрывайдверьуходиещеневремявнихпокаслишкоммалотьмы.

Лёня подошел ко входной двери, борясь с желанием открыть ее и помочь. Волосы на затылке словно стянуло металлической хваткой. Кожа на лице натянулась, и глазам стало больно, будто тьма могла обжигать так же, как и яркий свет. По двери теперь били так, что она ходила ходуном на металлических петлях.

Онивпорядкеглавноетыслушайменяинедумайниочемдругом.

Лёня открыл рот, чтобы что-то ответить, но его тут же наполнила горькая, густая жижа. Он закашлялся, его затошнило, а слизь все заполняла рот, пока он пытался выплюнуть горькую и мерзкую субстанцию. Он пытался позвать родителей, но слова не могли пробиться сквозь желчь, забивающую его гортань. Лёня понял, что если не проглотит ее прямо сейчас, то умрет, потому что не сможет сделать вдох.

Лёня сглотнул, и внутри стало темнее. В груди будто собрались тяжесть и холод. Из глаз выступили жгучие слезы, будто что-то внутри боролось с тьмой и пыталось уничтожить ее, изгнать из легких и освободить Лёню.

Желудок вдруг стянуло от боли. Голод дал о себе знать. Он обессилил в одну секунду. Мальчик открыл дверь родительской спальни и вошел. Мама испуганно пискнула, а папа вообще ничего не заметил.

– Кто здесь? – воскликнула мама.

– Это я, – отозвался Лёня и мог поклясться, что в этот момент отец тяжело вздохнул. – Я не буду задавать вам вопросы.

Мама охнула и нащупала Лёню в темноте. Он не сопротивлялся ее мягким рукам и был рад оказаться в маминых объятиях. Она поцеловала его куда смогла попасть – в глаз – и погладила по волосам.

– Мой смелый мальчик.

Мамина нежность успокоила его волнения. На секунду ему показалось, что и тьма рассеялась от ее любви, и он рассмотрел ее заплаканное лицо. Это придало ему решимости:

– Нам нужно отдать все, что есть в холодильнике, и выключить его.

– Что, милый? – переспросила мама.

Свет снова померк. Комната погрузилась во мрак.

– Нам нужно раздать еду и выключить холодильник.

– Ты наверно слышал, что нашим соседям нужна еда, – протянула мама с явным упреком в сторону папы. – Какой у меня добрый и щедрый сын.

– Потому что не проработал ни дня, – подал голос папа. – Еще один. Не зря говорят, интеллект передается по материнской линии. Давайте все раздадим и умрем тут от голода.

– Но нам нужно выключить холодильник, – возразил Лёня. – От него свет. Он притягивает тьму.

В этот раз никто ничего не ответил. Лёня надеялся, что его слова поразили родителей, но следующая фраза отца развеяла его надежды:

– Это враньё!

– Неужели вы не видите?

– Милый, ты что-то видишь? – ласково спросила мама, крепче прижимая сына к себе. – Расскажи нам.

– Я не стану слушать всю эту хрень! – взорвался папа и стукнул кулаком обо что-то деревянное. – Сейчас не время для выдумок! И не смей поощрять его фантазии!

Лёня заплакал вместе с мамой. Он был напуган. Внутри папы уже поселилась тьма. Лёня весь дрожал от мысли, что она есть и в нем. Он пустил ее внутрь – и теперь станет как папа. Внутри что-то болезненно сжалось и растворилось, уходя вместе со слезами. Он покинул родителей и спрятался в своей комнате, чтобы никому не причинить вред, скрыть от всех то, что случилось и ждать, когда все закончится.

***

Следующие дни прошли в смятении. Лёня не хотел выходить из комнаты и тем более есть продукты из холодильника, от которых веяло опасностью, которую Лёня не мог объяснить даже самому себе, но поесть ему все-таки пришлось. Он закатил целую истерику, которая закончилась шлепком от отца и новым приступом паники от мамы. В итоге Лёня оказался один в углу своей темной комнаты с полным желудком и тяжелым сердцем. К страху примешивалось чувство вины, ведь он понимал, что своим поведением ничуть не облегчает жизнь родителям, которых все больше отравляла тьма, распространяющаяся по квартире, как вирус.

Мама и папа больше не разговаривали. Папа запирался в зале на замок и слушал шум телевизора, будто надеялся услышать в нем тайное послание правительства, предназначенное ему одному, но Лёня, сколько ни подслушивал, ничего так и не услышал. Мама не могла спокойно усидеть на одном месте. Вероятно, из-за постоянных звонков в дверь. Соседи стучали, кричали из коридора, но отец строго запретил открывать кому-либо или отвечать на вопросы. Мама бродила по квартире, как привидение, вытянув руки вперед, но все равно постоянно натыкаясь на мебель. Она шла на кухню, что-то проверяла в ящиках, возвращалась ненадолго в спальню, потом дергала ручку запертой двери в зал, но никогда не приходила в комнату сына.

Лёня чувствовал себя забытым. Родители не слушали его и не пытались понять то, что он им говорил. Они не поверили ему. Опять посчитали себя умнее его, ничего не объясняли и были заняты собой, хотя ему как никогда нужна была семья.

Никто не знал, сколько времени прошло в темноте, сопровождаемой только недовольством соседей за дверью, когда они услышали первый крик. Никто из них не сдвинулся с места, хотя до трех пар ушей донесся душераздирающий, полный боли и ужаса крик соседки. Каждый из семьи Голубевых узнал высокий, немного хрипловатый голос старушки из квартиры справа, но никто из них не покинул своего убежища.

Послышалось.

Но топот, звуки ударов и грубый стук в дверь все-таки собрал их вместе в коридоре.

– Что происходит? – прошептала мама.

Лёня стоял в дверях своей комнаты и прислушивался к каждому шороху. Мама с папой слышали только то, что разворачивалось за дверью, но Лёник знал, что по-настоящему самое страшное происходит именно тут, внутри их квартиры, на кухне, где все еще есть свет. В дверь застучали так, что Лёня вздрогнул. Свет притягивал тьму и тех, кого она уже поглотила.

– Папа, – позвал Лёня слишком тихо, чтобы отец мог услышать его.

– Что вам нужно?! – закричал папа.

– Мы хотим есть! – ответили за дверью.

Сквозь звон тьмы Лёник узнал голос дяди Славы. У него был низкий, но обычно очень добрый голос.

– У нас ничего нет, – соврал папа.

– Я знаю, что есть! – закричала темнота голосом дяди Славы.

– Папа! – Лёня побежал на голос отца. Он коснулся его руки, но папа отмахнулся.

– Вам лучше отойти от моей двери, а то…– папин голос потемнел.

– А то что?

– Будет хуже!

– Вот именно, Петя, – тьма звеняще рассмеялась. – Будет хуже.

Лёня больше не мог это слушать. Он бросился в самое сосредоточение тьмы – в кухню. Папа услышал его шаги и закричал:

– Куда?!

СТОЙНЕЛЬЗЯНЕСМЕЙ!

Лёня не услышал, а скорее почувствовал, что отец бежит за ним. Он запрыгнул на кухонную тумбу, ударившись коленом об угол столешницы. Прыгать по кухне в темноте ему еще не приходилось, и он не рассчитал силы. Лёня нащупал холодильник, когда отец схватил его ногу и больно дернул ее. Лёня закричал.

– Ах ты, поганец!

– Мама!

Но мама не пришла. Она была далеко, и Лёня чувствовал это. Он ощущал близость еще кого-то, к кому подобрался слишком близко.

– Весь мир должен погрузиться во тьму. Прими в себя тьму.

С ним заговорил не просто шепот. Это был голос: жуткий и неприятный. Он был так близко, что Лёня мог рассмотреть его темное лицо. Он был тьмой, живой, скользкой и мерзкой. Лицо его расплывалось, постоянно менялось, разделяясь на тысячи губ, открытых в немом крике, на сотни пар глаз, широко раскрытых от ужаса. Тьма тянула большие, когтистые лапы к Лёне, пока отец крепко держал его в руках.

– Не тьма поглотит тебя, а ты тьму. Только так мы сможем соединиться. Только так ты станешь тьмой, а значит, станешь частью мира. В тебе это уже есть. Откройся мне. Открой свой разум.

Лёня закричал. Он пытался вырваться из хватки отца, потому что черные руки тянулись к его груди, будто тьма чуяла свет, исходивший из него. Мальчик был готов к тому, что вот-вот холодные черные руки вонзятся в его сердце и уничтожат свет в нем, а вместе с этим и жизнь. Он зажмурился и весь сжался в руках отца, который не двигался, словно превратился в каменное изваяние, предназначенное только, чтобы держать своего сына в крепких оковах.

Но ничего не случилось. Лёня ждал и дрожал от страха. Слезы брызнули из глаз. Он сам не заметил, как повторял снова и снова:

– Папа, пожалуйста… Мама, прошу…

Лёня приоткрыл глаза. Он не увидел ничего, хотя все еще чувствовал сгустившуюся тьму, но она не смогла прикоснуться к нему. Отец вдруг странно хмыкнул, выпустил сына из рук так, что Лёня упал на пол, и быстро вернулся в зал, где запер за собой дверь, будто ничего и не случилось.

Лёня медленно встал. Он растерянно побрел по коридору. Дверь все еще ходила ходуном под ударами кулаков и слышалась подозрительная возня. Лёня вернулся в свою комнату, где надеялся обнаружить хоть немного тепла и света, которых ему все больше не хватало в новом мире.

***

Но очень скоро шум за дверью стал слишком назойливым, чтобы Лёня мог его игнорировать. Не нужно было даже выходить в коридор, чтобы слышать гудящий, шипящий, оглушающе громкий гул. Лёня слышал такой раньше только в гараже, когда папа с дядей Славой разрезали машину. Лёню очень взволновал этот звук, потому что под ним дверь начала дрожать, словно лист на ветру, и впервые показалась Лёне ненадежной защитой. Он не захотел идти к папе после того, что случилось на кухне, поэтому постучал сначала в спальню родителей.

– Мам?

Лёня вошел в комнату. В ней было так холодно, что у него пробежали по коже мурашки. Мама не отзывалась. Лёня не чувствовал ее присутствия, не слышал ее всхлипов, и даже дыхания.

– Мама?

Было холодно, но не слишком темно. Не так, как на кухне или в коридоре. Сквозь густую тьму тяжело было разобрать запах. Он снова напомнил Лёне тот день в гараже, потому что воздух наполнял металл.

– Мамуля?

Лёня опустился на кровать и нащупал мамину ногу. Она была так холодна, что могла заморозить его одним прикосновением. Сердце забилось так сильно, что Лёня ощущал его удары в горле. Он еще ничего не понял, но боль уже раскрылась черным цветком в его груди.

– Мамочка?

Он плакал, касаясь маминых холодных рук, липких от тягучей тьмы. Лёня положил ладонь на мамино лицо. Ее глаза были закрыты, а на губах играла легкая полуулыбка.

– Ты спишь? – спросил Лёня надломленным голосом, борясь с подступившей к горлу безысходностью. – Я тогда не буду тебе мешать. Отдыхай.

Горячие слезы лились по щекам. Он медленно покинул спальню родителей и прикрыл за собой дверь, чтобы шум из коридора не мог потревожить мамин сон. Она всегда так чутко спала. Стоило ему проснуться от кошмара ночью и начать её звать, она всегда слышала и прибегала на его голос, даже если ему казалось, что он зовет ее очень тихо.

Лёня утер слезы, прежде чем постучаться в зал к папе. Он не стал его звать. Только стучал маленьким кулачком в деревянную дверь. Стук терялся в непрекращающемся гуле за дверью, который становился все ближе и злее. Папа не открыл дверь. Слышал ли он? Лёня приложил ухо к двери. Отец бормотал себе под нос голосом, напоминающем тьму.

– Скоро должны заговорить. Вот сейчас заговорят. В этот раз это нужный канал. В прошлой трансляции говорили неправду, но на этот раз мне точно скажут, что делать. Обязательно!

Лёня прижался лбом к двери. Наверное, папа не слышит за шумом телевизора, что происходит в коридоре. Наверное, папа забыл свой разговор с соседом, а может, для папы это неважно. Так же, как ему было неважно, что происходит с мамой или с самим Лёником. Но даже если все было так, как это выглядело, Лёнику хотелось верить, что это не потому, что папа его не любит. Это все тьма. Это все зараза.

– Тебе станет легче, если и ты впустишь еще немного. Боль уйдет. Ты поймешь папу и снова увидишь маму.

Лёня утер слезы. Дверь ходила ходуном под напором извне, но Лёня боялся того, что внутри. Оно было здесь с самого начала, и он уже ничего не мог сделать для своих родных. Он остался в коридоре. Подошел совсем близко к двери, чувствуя, что пора поторопиться.

В замочной скважине Лёник нащупал ключи и оторвал от них брелок. Немного ржавое, металлическое колесо с фигуркой морского конька внутри – символом городского аквапарка – приятно лежало в ладони. Ничего особенного в брелке не было, кроме приятных воспоминаний о дне, когда родители не ругались.

Лёник нащупал морского конька большим пальцем и повернул колесо. Это просто движение успокоило его. Перед глазами мелькали счастливые картинки, где мама и папа рядом, держаться за руки и смеются. Они все вместе, и от этого им очень хорошо. Тьма хотела поглотить свет, но она не могла сделать это, пока в сердце Лёника сияла такая чистая и искренняя любовь. Неожиданно Лёник прозрел. Теперь он снова мог видеть.

На первый взгляд, все было как обычно. Просто вдруг включился свет в коридоре. Но чем дольше Лёник разглядывал стены и мебель, тем больше понимал, что мир изменился: его покрыло поволокой, углы сгладились, грани стали мягче и расплывались в сознании Лёни.

Он открыл длинную тумбу для обуви и одной рукой выкинул ее содержимое на пол. До шести лет он частенько прятался в этой тумбе, когда родители ругались. Иногда они так долго не умолкали, что он засыпал. Запах кожи и крема для обуви навеял на него старые воспоминания. Страх развеялся. Лёнику даже захотелось спать.

Входная дверь с оглушительным грохотом упала на пол, задев тумбу. Лёник вздрогнул. Грохот стоял такой, словно его убежище вот-вот развалится, не выдержав напора. Лёня слышал топот ног. Их было много, словно целая армия входила через сломанные двери. Они все шли и шли. И кричали.

– Говорили же, что будет хуже!

– Где теперь твоя храбрость, Петя?

– А главное: где еда?!

Лёня поджал колени к груди. Он с трудом умещался в тумбе. Небольшое колесико в пальцах – единственное, что спасало от всех страхов.

– Ни черта не видно!

– Ау!

– Петя!

Лёник грустно подумал: «По крайней мере, они не смогут разбудить маму».

Он слышал, как ломаются двери в зал, и вздрагивал от каждого треска. «Интересно, а папа сопротивляется? Может, он выбрался через балкон на улицу? Может, его давно уже нет в зале?»

Лёник поднял голову и увидел сквозь тумбу и стены ужасающую картину. Зал будто был освещен тысячей прожекторов. Отец лежал на полу в луже собственной крови. Дядя Слава с топором нависал над ним, опуская резкими, мощными ударами оружие на спину отца. Один из ударов пришелся по левой руке, и она отлетела, словно ненужная, лишняя часть. Дядя Слава смеялся и кричал, а папа сжимал в правой руке пульт от телевизора и судорожно переключал каналы. Глаза прикованы к экрану, на котором он все равно не может ничего рассмотреть, а на лице уже нет жизни, словно тело умерло, но сознание еще не успело до конца покинуть его и заставляет большой палец снова и снова нажимать на кнопку в предсмертной судороге, выполняя свое последнее предназначение.

Лёня услышал дикий нечеловеческий крик, словно неистовая ярость покидала чье-то тело, а потом снова звуки падения чего-то тяжелого. Крики боли смешивались с воплями триумфа, и в голове Лёни прозвенела, словно колокольчиком, команда предчувствия: «Пора».

Он смело открыл дверцу тумбы. Никто не мог увидеть его в темноте и тем более услышать в адской какофонии ужасающих звуков. Лёня быстро выбрался из своего укрытия. Никто даже не заметил раскиданную по полу обувь, потому что ее придавило дверью. Мальчик с грустью подумал, что так же придавило произошедшее и его семью: похоронило под тяжелой плитой из непреодолимых трудностей.

Он уже стоял в дверях, готовый выскочить в подъезд, но в последний момент обернулся на прощание, и сознание его, словно стрела, пронзила яркая картина. Он узрел то, от чего убегал. Увидел маму, всю в крови, прижимающую к груди спицу, с пустыми открытыми глазами и ртом, раскрытым в неслышном крике.

В его комнате на ощупь бродил его друг Ваня и взрослый мужчина, чье лицо Лёне казалось незнакомым, диким и злым. Он знал, что его ищут только с одной целью – расправиться с ним так же жестоко, как и с его отцом, потому что для них он был таким же предателем, лишившим их еды.

Лёня быстро побежал вниз. Он чувствовал тьму, но мог видеть сквозь нее, сквозь стены и расстояния. Он потерял родителей, но обрел зрение. Он сбежал по лестнице на третий этаж, где жила бабушка. Сердце на секунду замерло, когда он обнаружил открытые двери, а за ними кровь. Много крови. Даже больше, чем в их квартире сверху.

– Я не хочу знать, – Лёня закрыл глаза одной рукой, сжимая во второй брелок, поворачивая большим пальцем колесо. – Я не хочу видеть.

Дальше он спускался вслепую. Ему было все равно, что он может упасть. Ноги сами несли его по знакомым ступенькам, которые он преодолевал по десять раз на дню. Лучше ничего не видеть в мире, поглощенном тьмой. Он выбежал из дома и оказался на улице.

Он ждал свежего воздуха, но затхлость и холод заполняли все вокруг. Лёня приоткрыл глаза и закрыл их снова. Лучше видеть все в черном, чем в красном цвете. Он так не мог. Лучше умереть.

Лёня поднял с земли осколок зеленого стекла. То, что он собирался сделать, требовало решимости. Это могло лишить его жизни. А был ли у него вообще шанс выжить одному в этом мире? Этого Лёник не знал.

Он уже приготовился нанести себе ослепляющий удар, как вдруг услышал звон стекла сверху и злобный, раскатистый смех. Это смеялась тьма губами дяди Славы. Лёник повернулся на звук в тот момент, когда из окна пятого этажа на лужайку перед ним тяжело упало два тела.

Лёник разозлился сам на себя. Если бы он только что не струсил, то не заплакал бы. Без глаз ведь нельзя плакать? Он, как зомби, медленными шагами подошел к палисаднику, перелез через низкую ограду и увидел на белоснежно белом снежном ковре алые пятна крови, словно укутывающие тела родителей. Даже после смерти они лежали в отдалении друг от друга, отвернувшись в разные стороны. Голова отца повернута в сторону дома, его единственная рука сжимает пульт, кровь продолжает растекаться вокруг его спины, отравляя красным цветом ослепляющий своей белизной снег. Лёник посмотрел на маму. От падения ее тело пострадало больше, чем папино. Плечо искривилось, и из него торчала кость, а голова под неестественным углом смотрела куда-то далеко-далеко от дома. Лёник боялся заглядывать в ее остекленевшие, чужие глаза. Он отвернулся, надеясь, что, может, в этих глазах появится надежда, если последним, что отпечатается на их сетчатке, будет вид ее сына шагающего навстречу новой жизни. Ужасающей, пугающей, неизвестной, но все-таки жизни.

Когда он отошел так далеко, что, обернувшись, уже не увидел бы своих родителей, он заметил светящийся билборд с рекламой местного супермаркета и датой внизу экрана: второе февраля. Лёник долго смотрел на две двойки, означающие особенную для него дату, и решил, что с этого дня он никогда уже не будет радоваться своему дню рождения.