Когда стены плачут

Глава 1

На удивление, проснулась я бодрой и свежей. И спина практически не болела. Серьги в виде листочков никуда не делись утром, но я их больше не боялась. И вообще поняла, что санаторий и всё, что в нём происходило, перестало меня пугать. Ну или я перестала пугаться – как посмотреть. Пока ждала врача, всё время думала о том, что уже не чувствую себя героиней фильма ужасов. Теперь мне казалось, что я – не очень-то умная сыщица из детектива. Которой постоянно подбрасывают подсказки, а она не может ими воспользоваться.

Врач явился не один. Точнее, сначала один. Осмотрел, удовлетворённо поцокал языком и отпустил домой. То есть, в мой номер. Я хотела было заикнуться про реальное «домой», но что-то меня остановило. И я промолчала. Доктор вышел, а вместо него в медицинский блок вошла немолодая, очень элегантная женщина. Она представилась Варварой и пригласила меня вечером на психологическую группу. Я вытаращила глаза:

– В мой санаторный пакет входят ещё и услуги психолога?

Варвара усмехнулась:

– Нет, не входят. Да и я не совсем психолог. Но на группу вы всё же приходите. Мне кажется, вам будет интересно. И, возможно, вы сможете получить ответы на какие-то свои вопросы.

Заинтриговала так заинтриговала. Что ж, в свете всего происходящего, мне, наверное, психолог точно не повредит. Схожу. А пока…

Я вернулась в номер. Достала зелёную толстовку из своего сна. Полюбовалась листиками в ушах. Сходила на перекур. Подышала. И набрала номер мужа, который со вчерашнего вечера звонил мне одиннадцать раз.

– Катя! Катюша, ну наконец-то! Почему ты трубку не брала? Что случилось?

И столько в его голове было заботы, что я чуть не задохнулась от боли. Так искренне заботиться обо мне – и спать с другой? И делать ей детей?..

– Всё в порядке, Макс. Ты с памперсами как, разобрался?

Тишина. Глухая болезненная тишина. И потом, совсем другим тоном:

– Откуда ты знаешь про памперсы?

Я вздохнула. Так хотелось, чтобы это всё оказалось шуткой. Мистификацией санатория. Пранком. Но нет.

– Какая теперь разница, откуда. Знаю. Давай так. Пока я здесь, детям и родителям ничего не говори. Приеду – поговорим все вместе. И я подам на развод. Потом обсудим алименты и прочее.

– Катя, я…

– Что «я»? Чем ты можешь оправдаться? Ты не хотел? Тебя насильно в постель затащили? И целых два года затаскивали?

– Нет, но…

– Всё, Макс. Не надо. Я думала, что… Впрочем, не важно, что я думала. Не звони мне. И не пиши. Вернусь – поговорим. Родителям моим можешь сказать, что у тебя очередная командировка. И поехать к памперсам и прочему. Дети, думаю обойдутся без тебя.

Положила трубку и добавила в тишине номера:

– И я обойдусь…

И разревелась. Прижалась лбом к стене и рыдала, выплакивая предательство мужа и конец такой, как мне казалось, счастливой семейной жизни. И вдруг почувствовала что-то странное. Отстранилась – и точно. Обои мокрые! Прямо на моих глазах на розовом цветочном узоре выступали капельки воды. Как… Как слёзы!

Господи, что это?.. Трубы прорвало? Конденсат? Ну не могут же стены, в самом деле, плакать вместе со мной?! Я позвонила на пост администратора и попросила срочно прислать сантехника. Тот прибыл в рекордно короткий срок, но стена всё равно успела высохнуть. Я рассказала, что было. Сантехник недоуменно осмотрел, ощупал и даже простучал все стены. Сходил в номер надо мной, вернулся. И авторитетно заявил, что нигде ничего не течёт. Конденсату тут взяться неоткуда, да и не пропал бы он так быстро. Поэтому, видимо… Мне почудилось, правильно. Но если вдруг повторится, звоните, девушка. «Девушка» только улыбнулась.

Я сходила на обед, немного прогулялась вокруг корпусов. Тишь, гладь, благодать. Ничего пугающего и необычного. Вернулась в номер, позвонила родителями и сыну с дочерью. Дома всё было хорошо. Почитала. Подремала. Поужинала. И – с кучей сомнений и вопросов в голове – отправилась на группу. Которая не совсем психологическая и ведёт которую не совсем психолог Варвара.

В библиотеке, где проходило мероприятие, собралось человек десять. Все сидели вокруг стола, пили чай, негромко разговаривали. Немолодые мужчины и женщины и Варвара. Когда я вошла, все на несколько секунд замолчали. Потом посыпались тёплые приветствия. Меня усадили, налили чаю, поставили блюдце с конфетами и печеньем. И Варвара заговорила:

– Дорогие друзья! Мы с вами давно и хорошо друг друга знаем. А Катя у нас впервые. Давайте вы сначала расскажете ей свои истории? Ну, по желанию, конечно. А потом я постараюсь всё Екатерине объяснить, как смогу. А вы поможете. Согласны?

Все закивали. Я тоже – интрига продолжалась. Варвара обвела собравшихся вопросительным взглядом. Руку подняла дама, которая выглядела, как вдовствующая герцогиня. Ну, я так себе представляла вдовствующих герцогинь. Высокая причёска из платиново-седых волос. Большие серьги с камнями, перстни на пальцах, чёрное длинное платье. Да, на вид даме было около восьмидесяти, она свой возраст никак не скрывала, а он её никак не портил.

Варвара улыбнулась.

– Агнесса Львовна? Прошу вас.

Призрачный шахматист

Мой муж был гением. И я так говорю, не потому что жена. А потому что это правда. Он был математиком – профессором, академиком. И шахматистом. Хобби, которое в итоге заняло в его жизни места больше, чем любимая математика.

Шахматы были его страстью. Несмотря на то, что серьёзно играть он начал довольно поздно, знатоки прочили ему блестящее будущее. Говорили, что он легко может стать чемпионом не только Москвы и СССР, но и мира. И он сам в это верил. И я. И его лучший друг, который, собственно, и «заразил» его шахматами.

Мы приезжали сюда, в этот санаторий, втроем: я, мой муж и его товарищ. Видели в большом зале шахматный стол? Именно там они и играли. Часами. Споря, ругаясь, что-то друг другу доказывая. Я занималась своими женскими делами, а они – шахматами. Муж порой и спать не приходил, всё время проводил за доской.

Он стал чемпионом Москвы, мой любимый шахматист. И готовился к следующему этапу. Нервничал. Друг его успокаивал, утешал. Они поехали сюда вдвоём: я балерина, у меня были спектакли, я не могла вырваться. Однажды ночью в нашей квартире зазвонил телефон. Друг сказал, что мой муж упал на лестнице – поскользнулся. И – всё очень плохо. В санатории ему ничем не могли помочь, скорая отвезла его в больницу.

У мужа были страшные переломы, в том числе и позвоночника. И серьёзная травма головы. Он стал инвалидом, нижнюю часть тела парализовало, ослеп, очень плохо говорил… И прожил совсем недолго. Перед смертью шепнул мне: «Поркина-Васькова не будет. Но и Васькова не будет. Подножка. Жаль». И я всё поняла.

Поркин – это фамилия моего мужа. Васьков – тот самый друг. Они всё разрабатывали свою защиту в шахматах, смеялись, что назовут «защитой Поркина-Васькова». Друг ему завидовал. Сильно. И падение с лестницы, увы, не было несчастным случаем. Друг подставил подножку. Во всех смыслах. Уж не знаю, рассчитывал убить или покалечить, но вышло как вышло. Я попыталась с ним поговорить однажды, но он начал кричать, возмущаться, обвинять меня в клевете… И я отступилась. Мужа всё равно не вернуть, а Божьи жернова мелют медленно, но неотвратимо.

Васьков не стал чемпионом. И защиту не придумал. Он погиб здесь же, в санатории: споткнулся, упал, ударился головой о бордюр. Мгновенная смерть. Ирония судьбы? Совпадение? Или возмездие? Мне хочется верить в последнее. Хотя для последнего слишком по-доброму. Мой муж мучался перед смертью…

Я сорок лет вдова. И все эти годы я продолжаю сюда ездить на день рождения мужа и на годовщину его смерти. Потому что в эти ночи он всегда появляется за шахматной доской в большом зале. Его многие видели, не только я. Он разговаривает сам с собой, ругается, листает свой блокнот с записями. А потом поднимает голову и видит меня. И улыбается. И говорит: «Несси, я иду! Я уже иду!». И пропадает… А я плачу и отвечаю в пустоту: «Это я иду к тебе, любимый. Уже иду…».

Агнесса Львовна замолчала. Женщины всхлипывали. Мужчины промокали глаза старомодными носовыми платками. Я тоже хлюпала носом. Но тут руку поднял кряжистый невысокий старик с удивительно красивыми и длинными пальцами. Варвара кивнула:

– Пожалуйста, Андрей Петрович.

Братишка, воды…

Я военно-полевой хирург. Бывший. Хотя, наверное, бывших не бывает. Но я именно такой. Говорят, что мы привыкаем к смерти. Потому что в боевых условиях часто просто ничего невозможно сделать. Невозможно спасти. Я, как про меня судачили, делал невозможное. Спасал. Самых безнадёжных. Вырывал из ледяных лап смерти. Потому что ненавидел её – смерть. И соревновался с ней.

Я проиграл. С разгромным счётом. У меня, как и у любого хирурга, уже было своё кладбище. И каждого неспасённого я помнил. У каждого просил прощения. А в тот день… Наш батальон попал в кровавую мясорубку. Ко мне, в полевой госпиталь, везли и везли тех, кого воскресить мог бы только Иисус. Я – не мог.

Мальчишка. Лет двадцать пять – не больше. Его вытянуть шансы были. Он остался без ног, без руки. Болевой шок, но прямо перед операцией пришёл в сознание. Шепнул: «Доктор, я так хочу жить!». И умер через пять минут после начала операции.

Всё. Больше я не мог. Не мог их хоронить. Ушёл с работы. Развёлся с женой. Понемногу преподавал, консультировал, на жизнь хватало. И каждую ночь – ад. Все, кого не спас, – в рядок. И смотрят. Не осуждающе – понимающе. И я просыпаюсь – с воем.

Психологи, психиатры. Посттравматический синдром, депрессия, ещё куча диагнозов. Совсем не отпустило, но стало немного полегче. Приехал сюда, по рекомендации коллег. Ходил, гулял. Набрёл на заброшку. Оказалось – во время войны госпиталь был, потом – корпус. Но что-то пошло не так, оставили, забросили. И стоит он, разваливается. Я ходил кругами, смотрел. А потом – вспышка в глазах. И здание пылает. А из окон – люди прыгают. Я бросился к одному, он чёрный весь, обугленный, и просит: «Братишка, воды…». Я выхватываю бутылку из рюкзака, лью на него… И вдруг – обычный парень передо мной, волосы русые, глаза голубые. Улыбается: «Спасибо, братишка, спас. Век не забуду».

И пропало всё. Никакого огня, никаких людей. Обычная мёртвая заброшка. А я сижу и рыдаю. Я, мужик, военный, рыдаю. И понимаю, что в груди что-то разжимается, пружина какая-то… Так и езжу сюда теперь. Больше ничего такого не видел, но мне хорошо здесь. И ребята мои по ночам приходить перестали. Отпустили меня. Или я – их.

И снова слёзы. У всех. Я всхлипывала, вытирала распухший нос и думала: это что, слезотерапия? Для этого меня сюда позвали, чтобы я выплакалась?.. Даже хотела задать этот вопрос Варваре, но тут как-то неуверенно руку подняла совсем молодая для этого санатория постоялица. Лет пятидесяти. С удивительно светлым лицом.

Варвара кивнула подбадривающе:

– Женечка? Спасибо, что решились. Мы вас слушаем.

Ты не виновата

Меня сюда, в санаторий, близкие буквально сослали. Хотя он и не профильный, профиль у меня на тот момент был психиатрический. Но в «психушку» мама с папой пожалели запихивать. А здесь вроде и неврология, на неё и списали. Хотя какая неврология, если у меня три попытки суицида?..

Сынок у меня умер. Колечка. Утонул. Ему пять лет было. Мы с ним и с мужем на природу поехали. Река такая красивая, берег высокий, обрывистый. Бегали, в мяч играли. Муж к машине пошёл за водой. Колечка так сильно ударил по мячу, что тот с обрыва в реку полетел, я не поймала, только увидела, как он в воду упал. А пока оборачивалась обратно, мимо меня Колечка промчался. И тоже в реку. Его я успела схватить. За курточку. Курточка у меня в руках и осталась…

Я, конечно, сразу за сыном нырнула. И муж нырнул. Но там оказалось очень сильное течение. Мы почти час ныряли, но Колечку не нашли. Вызвали спасателей. Сынулечку только к вечеру гораздо ниже по течению вытащили. Доктор сказал, что он не мучался. Умер, от удара об воду, когда падал.

Муж во всём меня обвинил – не уследила. И другие тоже. А я и не спорила – виновата. Чего тут спорить? Только к Колечке хотела. Три раза пробовала – и никак. То крюк от люстры из потолка вывалился вместе со мной. То мама невовремя совершенно пришла. То бомж увидел, как я с моста спрыгнула, и спас. Никак. Никак не хотел Господь меня прибирать.

Муж ушёл. С работы я уволилась, переехала к родителям. Ничего не хотела. Просто лежала и думала, как бы так понадежнее способ выбрать. Но родители следили. Очень хорошего врача мне нашли. Он, кстати, не только от суицида смог меня отговорить, но и сюда сосватал. А мне в тот момент было вообще всё равно, куда, с кем, зачем.

В санатории мне понравилось. Особенно – пруды. Реки я с тех пор вообще видеть не могла, а пруды – тихие. Без течения. И я думала всё время, что здесь Колечку бы непременно спасла. Как-то вечером сидела на берегу, плакала, сына вспоминала. Вдруг – прикосновение к плечу. И детский голос:

– Не плачь. Ты не виновата.

Оборачиваюсь – мальчик. Как мой Колечка, тоже лет пяти. В промокшей одежде, синий весь, рука ледяная. Я вскочила, засуетилась, стала куртку снимать, чтобы малыша закутать. А он и говорит мне:

– Я давно утонул. Мне не холодно, не бойся. Тоже мимо мамы проскочил и прыгнул вон с того мостика. И не откачали. Мама всю жизнь себя винила, а я никак не мог ей сказать, что она не виновата. Не видела она меня и не слышала. А ты – видишь и слышишь. И тебе говорю: ты не виновата. Перестань терзаться. И Колечка тоже так думает…

– Хватит!!!! Перестаньте!!!!

От моего вопля рассказчица умолкла на полуслове, присутствующие вздрогнули, а на роскошной хрустальной люстре звякнула висюлька. Я понимала, что в истерике, но остановиться не могла.

– Зачем?! Зачем вы мне всё это рассказываете?! Чтобы что?! Чтобы я рыдала? Чтобы прониклась чужими бедами? Чтобы узнала, что в этом чёртовом санатории ещё куча призраков и полтергейстов?! И? зачем мне это всё, я вас спрашиваю?! Вы так издеваетесь?!

Я разрыдалась. Вокруг меня захлопотали: капли, вода, чай. Кто-то накинул мне на плечи плед, кто-то погладил по голове. Варвара поставила свой стул рядом, приобняла.

– Поплачь, Катенька. Тебе это надо сейчас. Никто не желает тебе зла. Никто не издевается. Мы просто хотели, чтобы тебе всё стало немного понятнее. Я сейчас расскажу.

Варвара на секунду задумалась и начала:

– Как я тебе сказала сегодня утром, я не совсем психолог. Я – говорящая со стенами. Так меня называют. Меня обычно приглашают, когда в помещении – любом – нечисто. И когда не помогают традиционные способы. Я умею разговаривать с домами. Точнее – с любыми строениями. Понимаю, что им нужно. От чего плохо. Что тревожит. И почему они теми или иными способами делают людям нехорошо (более подробно о Варваре можно прочитать в моём романе «Зов пустых душ», вот ссылка на главу про неё: https://author.today/reader/396893/3685236)

Я растерялась. Про таких людей даже не знала. Но экзотическая профессия Варвары всё равно ничего мне не объяснила. Так я и сказала. И она продолжила:

– Сюда, в санаторий, меня много лет назад позвала знакомая. Потому что видела призрака. И не одного. Санаторий откликнулся не сразу. Так бывает, когда здание сильно обижено на людей или сильно расстроено. Не поверишь, Катя, но и у домов бывает депрессия. А иногда они умирают. Изнутри умирают. И оживить их невозможно.

Варвара вздохнула. Покивала каким-то своим мыслям. И закончила:

– Но санаторий – живой. И он выполняет своё предназначение, делает то, для чего его построили. Он лечит, Катя. Как может. Врачует душевные раны, как в тех историях, которые ты сегодня услышала. Подталкивает к каким-то действиям. Пугает, чтобы встряхнуть, оживить. Он не хотел тебе зла. Он чувствовал твою боль. Ведь ты подозревала, что муж тебе изменяет, правда? Просто загоняла эти подозрения вглубь себя. А они разрушали тебя изнутри. И твоя больная спина – это не неврология. Это, как сказал бы психолог, психосоматика. Ты просто надорвалась тащить свой груз, Катюша. Груз подозрений, чёрных мыслей, обид и переживаний. И санаторий сделал всё, чтобы ситуация вышла на поверхность. Он лечил тебя. Как умел.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что это всё – очередной бред. И закрыла. Потому что с такого ракурса ситуация выглядела. Иначе. Да, санаторий пугал, намекал, нагнетал. Но не делал мне зла. Он подталкивал. Чтобы я в нужный момент сделала нужное действие. Позвонила мужу именно тогда, когда он случайно (случайно ли?) забыл телефон у любовницы. И когда любовница, обозлённая ожиданием, сама решила открыть карты.

Наверное, вид у меня был растерянный. Потому что одна из женщин, чью историю я не услышала из-за своей истерики, понимающе улыбнулась мне:

– У меня было примерно так же, Катенька. Меня толкали туда, куда я подсознательно идти не хотела. Я думала, что с ума схожу. Хорошо, Варвара объяснила. И… И товарищи вот эти поддержали.

«Товарищи» заулыбались, заговорили. Про меня на какое-то время словно забыли. А я снова ревела. Но уже тихо, без истерики. И вспоминала, как сегодня в номере вместе со мной плакала стена. Господи, неужели это правда?..

Кап. С потолка прямо на кончик моего носа упала капля. Я подняла голову: сухой чистый потолок. И улыбнулась. Пусть всё это бред, пусть выдумки сумасшедших. Но если в этом санатории смогли найти душевный покой люди с такими дырами в сердце, я и подавно смогу. Справлюсь.

Я расправила плечи. В ушах звякнули листочки – подарок санатория. А на люстре снова звякнули подвески. Варвара ободряюще улыбнулась мне.

– Поезжай домой, Катя. И решай свои не самые приятные вопросы. Они решаемы, поверь мне. А потом возвращайся – врачевать душевные раны. Он будет тебя ждать.

***

Бывший хирург Андрей Петрович помог мне загрузить чемодан в багажник такси.

– Удачи вам, Катя! Развод – дело непростое, но переживаемое. Всё у вас будет хорошо. А теперь – позвольте откланяться. Обещал одну интересную даму на костылях проводить до столовой.

Я смотрела, как он уходит. А потом перевела взгляд на главный санаторный корпус. Что это?..

– Мама, смотри! Дом улыбается!

Рядом со мной остановилась молодая женщина с маленькой дочкой. Девочка показывала туда же, куда смотрела я. Люди в корпусе очень уж затейливо включили свет в окнах. Так, что на фасаде явственно были видны «глаза», «нос» и улыбающийся «рот». Мы с мамой малышки переглянулись и рассмеялись, она – с нами. Я села в такси с лёгким сердцем. Всё будет хорошо. И я вернусь.