Когда сияет пыль

Начало

Когда сияет пыль

Мне трудно ответить на вопрос — зачем я решил рассказать о событиях того лета. Можно было бы подумать, что во мне до сих пор теплится желание быть понятым. Надежда на то, что мне поверят. Но так ли это? Я и сам до сих пор с трудом верю, что всё это действительно произошло. Что уж говорить о других.

И всё же я пишу. Пишу, наверное, просто потому, что иначе не могу.

Глава 1.

Лето того года выдалось особенно жарким — настолько, что даже в тенях вековых деревьев Шварцвальда едва ли удавалось укрыться от беспощадного зноя. В то время я жил в Вольфсбурге уже почти год и каждый вечер, после работы, проводил в старом ирландском пабе. Отличное место, если вам нужно отвлечься от мыслей о своей несостоявшейся жизни.

И дело было даже не в алкоголе. Всё решал шум — тяжёлый, плотный, он вымывал мысли, как грунтовые воды вымывают корни. В этом шуме было ощущение «завтра» — смутное, но живое. Это разительно отличалось от того шума, что ждал меня на работе.

Работа санитаром в доме престарелых была для меня вынужденной, и, как я тогда себя убеждал, временной мерой. Но, как это часто бывает, нет ничего более постоянного, чем временное. Забавно, что именно там, в окружении увядающих тел и спутанных мыслей, я — историк по образованию — впервые ощутил, что такое настоящая история. Не та, что в книгах: с государствами, датами и великими именами. А подлинная — частная, живая, заканчивающаяся рядом, иногда в крике, проклятии или драке.

В доме престарелых старость открылась мне без прикрас — беззубая и забытая. Не та, что рисуют в брошюрах с улыбающимися седовласыми стариками на фоне заката. Настоящая старость была вязкой и затхлой, с запахом мочи, кислого пота и лекарств. Она срасталась с телом, обволакивала разум, обнуляла достоинство.

Мне было жаль этих людей — безусловно. Но больше всего — их родных. Именно в их взгляде я впервые увидел, как разламывается время: они смотрели не на стариков, теряющих контроль над телом и разумом, а на тех, кем они когда-то были — живых, ярких, надеющихся. Это делало настоящее только страшнее.

Однажды жена бывшего полковника — того самого, что всю жизнь провёл в армии, а теперь не мог пошевелить ногами — сказала мне тихо, почти с облегчением: «Хорошо, что он не совсем тут. Пускай лучше верит, что снова в штабе, чем понимает, что сделал это…»

Она говорила это, пока я мыл его. После того, как он испачкал не только себя, но и кровать, и всё вокруг. Таких эпизодов было слишком много, чтобы считать их исключением.

Вольфсбург подходил таким, как она – уставшим, ищущим тишины и покоя. Город окружали леса и горы, будто сама природа решила изолировать его от остального мира. За этой зелёной стеной словно глохли новости, оседали тревоги, останавливалось время. Всё здесь — от тихих улиц до вязкого воздуха — будто настаивало на забвении.

Прогулки по этим улочкам первое время действительно помогали мне отвлечься — словно горы, нависшие над городом, придавливали посторонние мысли своей неподъёмной тяжестью. Именно по этой причине до работы я почти всегда ходил пешком. Даже когда целебное свойство улочек стало значительно слабее.

Красное кирпичное здание дома престарелых стояло на южной окраине Вольфсбурга, чуть выше остальной застройки, и оттуда открывался великолепный вид. Особенно — из сада, примыкающего к зданию. Этот сад любили многие постояльцы, но особенно — Олаф.

Семидесятипятилетний старик с кудрями цвета первого снега, он даже среди наших подопечных выделялся своей репутацией. Не деменция, не альцгеймер. Скорее — блаженство. Олаф большую часть времени сидел молча, будто паря где-то над миром. Лишь изредка он произносил фразы, смысл которых никто не мог толком понять. Несмотря на это, санитары любили работать с ним, поскольку проблем он не доставлял.

Двадцатого июня мы сидели вместе на скамейке — редкая сцена для санитара. Прогулки, общение и прочее обычно входили в обязанности социальных работников. Но день выдался особенно тяжёлым: перепалка между несколькими постояльцами, поломка водопровода…В общем, после окончания моей смены меня попросили задержаться и побыть с Олафом, пока внутри всё приводили в порядок.

Вечер выдался удивительно тёплым, даже по меркам того жаркого июня. Воздух, разогретый за день, начал медленно остывать, но всё ещё оставался густым, почти ощутимым. Солнце клонилось к горизонту, и длинные тени деревьев, словно ожившие, играли друг с другом на выцветшей плитке садовой дорожки. Они то вытягивались, то сжимались, подёргивались, словно подражая древним танцам, свидетелями которых некогда были.

Дом престарелых за нашей спиной отбрасывал чёткий силуэт — кирпичная громада с ровными рядами окон, похожих на закрытые глаза. В его молчании было что-то угрожающе мирное, как в звере, уснувшем после сытного ужина.

Олаф, как обычно, молчал, слегка покачиваясь, будто улавливая ритм чего-то, слышного только ему. Временами он щурился в сторону деревьев, словно ожидая увидеть что-то в их тенях. А может уже видел…

Не обращая на меня внимания, старик произнёс:

— Они говорят о нём.

Я повернулся к нему и замер на какое-то мгновение. Впервые за год работы я увидел в его взгляде нечто похожее то ли на потрясение, то ли на страх.

— Кто говорит? О ком?

Он не ответил. С широко раскрытыми глазами Олаф продолжал вглядываться в деревья, и я невольно последовал его взгляду. Но кроме пары стрижей, метнувшихся среди ветвей, там никого не было . И всё же на миг — короткий, почти физиологический — страх, застывший в его взгляде, перекинулся на меня. По коже прокатилась липкая, холодная дрожь. Ещё один повод заглянуть в паб.

В последующие дни никто, кроме меня, не заметил никаких перемен в Олафе. Впрочем, их, по сути, и не было — по крайней мере, на первый взгляд. Всё тот же старик, бормочущий что-то бессвязное, временами будто пребывавший в ином, невидимом для простых людей мире. Но я всё чаще ловил себя на том, что украдкой наблюдаю за ним.

Каждый раз, когда он произносил свои странные фразы — ни то обрывки сна, ни то воспоминания из былой жизни — внутри меня что-то замирало, будто организм узнавал в этих словах угрозу раньше сознания. Олаф, казалось, стал более напряжённым. Его беспокойство было тонким, как сквозняк: его не видно, но от него холодеет кожа.

Обо всём этом — за исключением, разумеется, своих ощущений — я сообщил местному психиатру. Меня заверили, что за Олафом будут присматривать. Слишком часто я слышал подобные слова, чтобы по-настоящему поверить, что это «присмотрим» что-то значит. Но, впрочем, я и сам был не лучше. Помню, как внутри медленно разлилось — точно жар алкоголя — тёплое, почти приятное ощущение выполненного долга. Всё, что от меня зависело, я сделал. Совесть была чиста.

Но так ли это? Ответа у меня нет до сих пор.

Двадцать пятого июня к нам поступили новые постояльцы. Обычное дело — всё прошло тихо, почти незаметно. Я вновь поймал себя на мысли, как странно буднично появляются здесь новые лица. Впервые, когда только устроился, меня это поразило: никакой суеты, ни лишнего шума. Люди просто возникали — как будто всегда здесь были.

Я как раз разговаривал о них с коллегой, когда услышал крик, донёсшийся с верхнего этажа. Не истеричный, не пронзительный — скорее, сдавленный, как будто кого-то разбудили в холодном поту. Я сразу понял: кричал не тот, кто в беде, а тот, кто увидел. За первым криком последовали и другие.

Уже через секунду мои ноги несли меня вверх по лестнице. Навстречу мне спускалась социальная работница, бледная, с дрожащими руками. Она попыталась что-то сказать, но только мотнула головой: мол, иди сам посмотри. Несмотря на обилие комнат, я прекрасно знал, куда нужно идти, хотя и надеялся, что ошибаюсь.

Возле комнаты двести шестнадцать царило настоящее столпотворение. Большая часть собравшихся — старики, которых санитары безуспешно пытались утихомирить и развести по комнатам. Но даже на их лицах, давно привыкших к боли, смерти и безумию, я отчётливо видел нечто иное — первобытное потрясение.

На белой стене комнаты Олафа Голденбаха — безобидного, полусонного старичка — крупными, размазанными буквами было выведено: УБИРАЙСЯ! Кровью. Его собственной.

Сам он лежал на полу, весь перепачканный — в пятнах, потёках, слипшихся кудрях и со слезами на глазах. И хотя он был жив, в его взгляде уже не было ни облаков, ни отрешённости. Только ужас.

Проводив взглядом скорую, увозившую Олафа в клинику, я остаток дня провёл будто в тумане. В голове то и дело рваными кадрами всплывали образы, увиденные мною в комнате двести шестнадцать. Резкие крики, запах крови, взгляд Олафа — опустошённый, загнанный в угол, словно дичь.

Я пытался отвлечься, выполнял рутинные обязанности — разносил медикаменты, помогал с едой, слушал жалобы — но всё происходило, будто сквозь засаленное стекло. Мир отдалился, а внутри поселилось странное, глухое ощущение… не вины, нет. Предчувствия.

Ближе к вечеру я пошёл в подсобку, якобы за чистым бельём, но просто сел там на ящик и уставился в стену. Перед глазами стояли те буквы — УБИРАЙСЯ. Их было слишком много, они были слишком чёткими, чтобы быть результатом бреда. И главное — кому они были адресованы?

Возможный ответ пришёл неожиданно — перешёптыванием двух голосов за дверью. Говорили девушки. Речь шла о Марте Майер — одной из медсестёр, чья репутация давно вызывала тревогу. Поговаривали, что она не просто была груба с постояльцами, но и порой позволяла себе больше — вплоть до рукоприкладства. Не так давно её отправили в незапланированный отпуск, чтобы замять надвигающийся скандал.

И вот — она возвращалась.

Но действительно ли дело было в ней? С Мартой мне доводилось работать всего пару раз — и да, она определённо была холодна, порой даже резка с постояльцами. Но в её грубости ощущалось нечто прозаичное, почти бытовое. Она не казалась человеком, способным наслаждаться чужими страданиями. Скорее — той, кто с радостью сбежал бы от стариков, пропитанного мочой белья и запаха лекарств. Просто не могла. И эта беспомощность рождала злость.

Безусловно, это не оправдывало её. Но могло ли именно это вызвать в Олафе такую реакцию? Настолько сильную, чтобы он… пошёл на такое?

К тому же — она и Олаф годами находились под одной крышей. День за днём. И если между ними действительно было нечто… оно не могло вспыхнуть внезапно. Не так. Не теперь. Или могло?

Особенно остро нуждаясь в укрытии паба, я брёл по тихим, безлюдным улочкам Вольфсбурга. Перед уходом, как и всегда, заглянул в распределяющие списки на следующую неделю. Среди приписанных мне постояльцев появились новые имена.

Новые старики — это всегда игра в рулетку. Никогда не знаешь, как с ними сложится общение, на что они способны… но ещё чаще — чего стоит ждать от их родственников. Вежливые, равнодушные, надломленные, агрессивные — эти встречи редко проходят бесследно.

С этими мыслями я вновь вернулся к Олафу. А был ли у него кто-нибудь? Сколько ни пытался, не мог вспомнить, чтобы за этот год кто-то его навещал. Ни писем, ни цветов, ни случайных визитов.

Интересно, кто-нибудь навестит его в больнице?

Мой взгляд невольно пробежался по силуэтам деревьев, ставших теперь частью теней. Что видел в них Олаф? О чём они ему рассказали?

Глава 2

После случившегося в комнате 216 дни в доме престарелых превратились в череду хаоса: проверки следовали одна за другой — и со стороны руководства, и со стороны государственных органов. Всё напоминало мелкую панику, замаскированную под порядок. Олафа я смог навестить лишь спустя неделю.

Но визит не увенчался успехом. Его перевели в закрытое отделение, куда, кроме ближайших родственников — которых, как я позже выяснил, у него не было, — не допускали никого. Медсестра, с которой я тогда разговорился, сказала, что состояние его тяжёлое: слишком большая потеря крови. Однако, по её словам, он был стабилен.

Я поблагодарил её и вышел, хотя благодарить, по сути, было не за что. Коридоры больницы казались слишком чистыми, слишком ровными — будто вымытыми не просто до блеска, а до потери человеческого присутствия. И это было странно, ведь именно больница была местом, где оголяются, точно надломленные провода, человеческие судьбы. Именно здесь вновь загоралось пламя надежды, впрочем, зачастую здесь же оно и угасало. Свет бил из ламп с искусственной жестокостью, выцветшие таблички на дверях казались чем-то навязчиво лишним. Длинные коридоры, уходившие куда-то в бесконечность заливал гудящий звук всё тех же ламп. Он заполнял собой всё вокруг, словно выталкивая чужеродные объекты, коим был и я.

Домой я возвращался на поезде, где совершенно случайно встретил Энни — миниатюрную женщину лет сорока, с которой мы часто оказывались в одной группе. Собеседник из меня, в целом, так себе, а в тот день и подавно: больничные коридоры всё ещё держали меня в тисках гнетущей задумчивости. Впрочем, много говорить от меня и не потребовалось — Энни, как обычно, взяла эту работу на себя.

Я лишь изредка вставлял в разговор вежливые реплики, позволяя её словам скользить мимо, как наш поезд скользил мимо долин и гор Шварцвальда. Вся моя концентрация была сосредоточена на пейзаже за стеклом — Шварцвальд утопал в янтарном свете заката, и это зрелище было одновременно чарующим и неуместным. Слишком красивым, чтобы соответствовать той тяжести, что поселилась во мне.

И дело было даже не столько в случившемся в комнате Олафа, сколько в том разговоре в саду. Именно с того дня во мне поселилось странное ощущение — чуждое, неоформленное, но настойчивое. Я не мог его описать. Оно приходило и уходило, точно рябь на поверхности воды. Но если рябь вызывается ветром, то источник этого чувства оставался для меня тайной.

С Энни, тем временем, мы уже успели «обсудить» — если это вообще можно было назвать обсуждением — то, как прошли наши разговоры с полицией и проверяющей комиссией. Всё было предсказуемо: дежурные вопросы, дежурные ответы. После этого она, как водится, словно взяв передышку для по-настоящему важного разговора, перешла на более лёгкие темы — рассказала про своих шпицев, о том, как сильно подорожало питание и что государство повысило налог на животных! Я кивал, слушал, не слушая, и лишь изредка вставлял дежурные фразы. Но под конец разговор вновь свернул на привычную колею: работа, коллеги, постояльцы.

В первую очередь, разумеется, Энни заговорила о Марте:

— Нет, ну ты представляешь? — её голос дрожал от возмущения, а взгляд буквально прожигал мне лоб. — Она спокойно прошла проверку. Никто ничего! Ни одного вопроса.

Она перевела дух, но тут же продолжила, понизив голос:

— И это после всего, что о ней говорили… Конечно, я сама не видела, чтобы она что-то делала со стариками, но слухи ведь не на пустом месте рождаются. Да и давай будем честны: каждому из нас хоть раз хотелось сделать что-нибудь эдакое. Особенно, когда получаешь по лицу от очередного не желающего мыться дедушки.

Она посмотрела в окно, где лес за стеклом медленно тянулся, погружённый в закатную дымку.

— Но мы ведь знали, куда шли, правда? Нужно уметь держать себя в руках. Всегда.

Я лишь пожал плечами. Признаваться в том, что упомянул полиции о слухах, окружающих Марту, показалось мне лишним. Я искренне сомневался, что они обратят на мои слова хоть сколько-нибудь особое внимание. А большего сделать мне было не под силу.

Разговор незаметно перетёк к новым постояльцам. Энни рассказала, что уже едва не сцепилась с мужем одной из них — тому не нравилось, как она ухаживает за женой, и он, не стесняясь, пытался её поучать.

Ещё одну старушку, по её словам, дети запихнули в дом престарелых сразу после того, как она переписала на них всё имущество. Та теперь сидела в одиночестве, уставившись в окно, как в замочную скважину, ведущую обратно в прошлое. В этом прослеживалась особенная горечь, учитывая, что в отличии от большинства наших постояльцев, у неё совершенно не было проблем ни с памятью ни с рассудком.

Ни с кем из тех, кого она упомянула, мне работать пока не доводилось. За исключением одного имени — Теодора Мюллера. С ним я должен был встретиться уже завтра.

Начав говорить о нём, Энни аж просияла.

— Потрясающий дедушка! — с воодушевлением сказала она. — Никогда бы не подумала, что у него деменция. Он сама обходительность. Шутит, рассказывает истории…Большую часть жизни проработал следователем.

Она ненадолго задумалась.

— Знаешь… Он чем-то напомнил мне Олафа. Только в отличие от него — куда разговорчивей. И не уходит в себя. Но с ним так же легко и приятно.

***

Теодору Мюллеру было семьдесят пять, но выглядел он максимум на шестьдесят с небольшим. Высокий — не меньше метра девяноста, с волевым подбородком и всё ещё густой, аккуратно уложенной сединой. В нём без труда угадывался мужчина, по которому когда-то сходили с ума женщины.

Честно говоря, я так и не понял, что Энни нашла общего между ним и Олафом. На мой взгляд, они были противоположностями. Один — словно бывший капитан футбольной команды из американских фильмов, уверенный, с прямой осанкой и крепким голосом. Второй — тихий, рассеянный, будто вечно глядящий сквозь людей. Король школы и ботаник-невидимка.

Однако от того самого «короля», пусть и неплохо сохранившегося, остались лишь слабые отголоски, проглядывающиеся в интонации, в редких вспышках взгляда, в движениях тела. Теодор почти не держался на ногах, большую часть времени проводя в коляске. В глазах, когда-то живых и полных внутреннего пламени, теперь застыла мутная дымка — смесь тревог, боли и переживаний, давно осевших тяжёлым грузом на его плечах.

Он походил на старую картину, некогда написанную рукой мастера, но со временем выцветшую, усохшую, покрытую сетью трещин — всё ещё узнаваемую, но давно утратившую свою силу.

Так или иначе, я прекрасно понимал, почему большинство сиделок были о нём столь высокого мнения.

— Вы буквально покорили сердца наших сиделок, — сказал я, улыбаясь и подготавливая его к массажу.

— Это дело нехитрое, — отозвался он. — Всего-то нужно быть внимательным к деталям, и тогда всё становится куда проще. Они сами…

Он внезапно замолчал, уголки его губ изогнулись в едва уловимой усмешке, словно он вспомнил нечто известное лишь ему одному. После этого он просто отвернулся к окну, не продолжив мысль.

Подобная смена настроения — обычное дело среди постояльцев, и я не придал этому особого значения, продолжив свою работу. Тем более, когда я уже почти заканчивал, Теодор вновь заговорил:

— Знаете, я ведь работал следователем. Многое довелось повидать. Порой было очень трудно, но главное — уметь ладить с людьми. Без этого — никуда.

Он сделал паузу, и в голосе его появилась почти назидательная мягкость.

— В этом, если подумать, вся суть.

Последние слова он произнёс мягко, будто убаюкивая воспоминания, с ними связанные. Я ясно чувствовал: обращался он не ко мне. Скорее — к себе прежнему, тому, кого слушались и уважали.

— Хотя… удостоверение, определённо, помогало не меньше, — добавил он и тихо усмехнулся.

Проскользнувшая по его лицу улыбка показалась мне странной — неуместной, почти чужой. Но прежде, чем я успел задержать на этом внимание, он заговорил вновь. Голос его изменился: стал серьёзным, жёстким, будто за долгие годы вновь обрел опору.

— Признаю, порой нам приходилось злоупотреблять удостоверениями… Но благодаря этому мы поймали многих отморозков. Многих, — он сделал паузу, и в ней что-то сгустилось, — но не всех.

Он посмотрел мне прямо в глаза — впервые за всё это время. Его взгляд был пристальным, тяжёлым, как если бы он что-то во мне искал.

Мне стало не по себе, но я не подал вида и продолжил свою работу, молча. Постояльцам, как правило, достаточно просто того, что их слушают.

— Да… Это дело до сих пор приходит ко мне во снах, — проговорил он, словно про себя. — Забавно. Я забыл, как выглядели мои родители. Зато до мельчайших подробностей помню каждую деталь того дела…

С каждым новым словом, казалось, Теодор всё глубже погружался в бездну своей памяти.

— Я помню, когда обнаружил Кети… — начал Теодор, медленно, будто каждое слово вытягивалось изнутри, словно гвоздь из мёртвой древесины. — Его первую жертву. Мне тогда было около тридцати, и я понятия не имел, что она была первой. Обычно они с чего-то начинают, пробуют. Такие... неуверенные пробы пера. Но не он. Он был... мастером, если так можно выразиться.

Он замолчал, глядя в окно, за которым в еловых ветвях играл озорной ветер и пара белок. Старик, однако, вряд ли видел их, скорее перед ним разыгрались картины прошлого.

— К тому году я уже многое повидал, — продолжил он, — но то, что сделали с ней… Такого я ещё не видел. Её лицо…

Он не успел закончить. В комнату вбежал Рудольф — один из санитаров — и, запыхавшись, бросил:

— Извини, можешь помочь? Уве опять сполз, а лифт, как назло, не работает. Один я его не затащу.

Честно говоря, я только обрадовался. Слушать дальше про «мастерство» убийцы и изуродованные лица мне совсем не хотелось.

Что бы там ни видел Теодор в своей жизни, я вдруг понял — он не из тех, кому суждено просто состариться в тишине и исчезнуть. Он принёс с собой нечто. Нечто, что продолжало жить рядом с ним, в нём…

Глава 3

Подобно ленте конвейера, равнодушно несущейся вперёд, пролетели дни, и незаметно наступила середина июля. Сказать, что многое изменилось, было бы преувеличением — но кое-какие сдвиги произошли. Самым важным, пожалуй, стало то, что Олаф шёл на поправку: его перевели в общее отделение.

Лично навестить его, однако, мне всё так же не предоставлялось возможности. Об этом сообщила всё та же медсестра, что дежурила в день моего первого визита. А позже в разговоре мой непосредственный начальник – Маркус – расставил все точки над «i»:

— Пойми правильно, — сказал он, устало потирая переносицу. — Это могут неправильно воспринять. Нас сейчас, считай, до трусов раздели и рассматривают под прожектором. Лишние вопросы — последнее, что нам нужно. К тому же к нему пускают только родственников. Представитель нашего дома держит руку на пульсе. Хочешь узнать, как он — приходи ко мне, я всё скажу.

Откровенно говоря, я и сам не понимал, почему Олаф и всё, что с ним случилось, так неотступно сидело у меня в голове. Я никогда не славился излишней эмоциональностью, но и отмахнуться не мог — внутри что-то тихо, упрямо настаивало: ты должен об этом думать.

— Так он вернётся к нам? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично.

Маркус тяжело выдохнул. Луч солнца, пробившийся сквозь пыльные жалюзи, высветил у него под глазами глубокие тени — он, похоже, не преувеличивал, говоря, что проверки сжимают нас в тиски.

Видя это, я вспомнил собственный разговор с полицейским. И вместе с этим — свою ремарку о Марте. Не мои ли слова стали той искрой, от которой загорелась вся эта проверочная свалка?

И будто уловив это колебание во взгляде, Маркус спокойно ответил:

— Не знаю. Но не удивлюсь, если нет. Ты же сам понимаешь — в первую очередь они смотрят на нас, на персонал. На кого ещё, если не на тех, кто рядом двадцать четыре на семь? «Уходи» — кому, как не нам, это может быть адресовано? Но будь среди наших такой человек, я бы собственноручно оттащил его за решётку, клянусь! Однако у нас таких нет, я в этом уверен!

Ещё одним изменением стало то, что я, похоже, приглянулся Теодору. Иначе как объяснить, что только меня он удостоил «чести» выслушивать подробности его дел — точнее, того самого дела. Я аккуратно поспрашивал у коллег — никто даже не подозревал о существовании этого дела. Никому не рассказывал он жуткие, действительно пугающие подробности.

Обычно я старался говорить прямо, что не слишком-то хочу углубляться в детали его прежней работы. Теодор каждый раз извинялся, но вскоре снова возвращался к рассказам. Тогда я слушал вполуха, стараясь сосредоточиться на своей работе, на собственных мыслях — держаться за что-то привычное, за профессиональную отстранённость.

Но даже это не всегда спасало. Были истории, от которых не удавалось спрятаться — ни в работе, ни в себе. Они просачивались внутрь, вытесняя всё остальное, как ледяная вода, находящая щель в стене.

Каждый такой его рассказ о новой жертве я переживал так, словно сам стоял посреди места преступления. Белые стены комнаты начинали таять, приборы исчезали, солнечный день за окном выцветал до серой, безвременной пустоты. Птицы замирали. И я шагал туда, за кулисы человеческой жизни — в тот гулкий и тёмный закулисный мир, где не место хорошим людям, но куда их иногда затягивают чужие тени, чужие выборы и обстоятельства, над которыми они не властны.

История Луизы — четырнадцатилетней девочки — потрясла меня сильнее прочих. Самая младшая из всех, о ком рассказывал Теодор. Её тело нашли в загородном доме родителей подруги — обнажённое, с неестественно вывернутыми руками. Её кукольную хрупкость кто-то сломал нарочно, без тени жалости, упиваясь своей властью.

Накануне она вновь повздорила с отчимом и ушла из дома. Подруга не оставила её наедине с бедой — дала ключи от вечно пустовавшего дома у озера, чтобы Луиза могла спрятаться и прийти в себя. Но укрытие обернулось западнёй.

Я почти слышал, как скрипел гравий под колёсами машины Теодора, когда он подъезжал к дому. Как он вздрогнул, ступив на холодную землю, окутанный серым ноябрьским утром. Как он остановился и закурил, глядя на серые волны озера, слушая их шелест, ища во всём этом силы, чтобы перешагнуть порог дома. Как сжалось его сердце, когда взгляд наткнулся на ту картину, которую не в силах забыть ни один живой человек.

Мне не суждено забыть её тоже — несмотря на то, что я не видел её своими глазами. Она навсегда отпечаталась в сознании, как будто пересекла незримую границу между рассказом и личным воспоминанием.

И всё же ужасал не только сам случай. По-настоящему страшным было количество. Теодор ни разу не повторился. Каждая история — новая жертва. Новый ужас. Новый шрам на его душе. И, похоже, теперь и на моей.

И, наконец, ещё одним изменением стало то, что я, похоже, начал сходить с ума. Связано ли это было с историями Теодора? Я не был в этом уверен.

Несколько ночей подряд мне снился один и тот же сон. Я возвращался из паба через ночной город, залитый электрическим светом фонарей и свежим запахом петрикора. После недавнего дождя дул прохладный ветер, и я намеренно замедлял шаг, позволяя себе раствориться в этом почти стерильном покое.

Стоило мне покинуть оазис света под очередным фонарём, как темнота открывала передо мной небо, по которому медленно плыли облака, то скрывая, то вновь обнажая россыпи звёзд.

Замирая, я как заворожённый всматривался в эту безграничную даль и меня окутывала природная тишина: слышался шёпот деревьев, стрекот насекомых, пение птиц и отдалённые завывания животных.

А потом — всё исчезало. Будто в саму ткань ночи вонзалась тонкая игла: и звуки, и ощущения, и даже воздух — всё, будто по капле, вытягивалось из окружающего мира. В этом тягучем, нереальном безмолвии, среди елей у обочины, где едва мерцал свет далёкого фонаря, стояла фигура. Неразличимая и недвижимая, она просто смотрела на меня. И чем дольше её взор был прикован ко мне, тем больше я погружался во тьму, пока наконец не просыпался.

Я как раз размышлял о своём сне, когда краем глаза заметил в одной из комнат Марту и Альберта Беккера. Он не был новым постояльцем, хотя и прибыл в дом престарелых одновременно с недавно поступившими. Причиной тому стало перенесённое им несколько месяцев назад кровоизлияние в мозг. Инсульт приковал его к инвалидной коляске, и, несмотря на долгое восстановление, ходить он так и не смог. Лишь частично вернулась сила в ослабшие руки.

— Я тебе сказала — едь сам. Руки у тебя работают? Работают. Вот и кати свою коляску, тебе полезно будет, — раздражённо бросила сиделка, покручивая в руках пачку сигарет.

Он взглянул на неё. В этом взгляде не было злости — только усталость и что-то похожее на разочарование. Затем, собравшись с силами, начал медленно толкать инвалидное кресло к двери. Пальцы дрожали, руки подрагивали от напряжения, но он продолжал.

— Вот видишь. А говорил, что не можешь. Как ты ещё собрался восстанавливать руки, если не так? Похоже, эти физиотерапевты вообще ни черта с тобой не делали. Ну ничего, со мной ты быстро восстановишься, — её тонкие губы расползлись в улыбке, которая однако, тут же исчезла, стоило ей увидеть меня.

Не обращая на неё внимания, я подошёл к Альберту, который как раз выкатывался из своей комнаты.

— Здравствуйте, Альберт! Давненько не болтали. В столовую направляетесь? — спросил я, встав позади его кресла-каталки.

— Д-да, — ответил он, чуть запыхавшись.

— Ну, тогда я с вами. Мне всё равно по пути.

— Тебе что, делать нечего? Сегодня за него отвечаю я, — вмешалась Марта. В её взгляде вспыхнул знакомый огонёк раздражения.

— Ничего страшного не случится. Уверен, Маркус не будет против. А вы как, Альбер, не против?

— Нет… — старик ответил с лёгкой неловкостью. Несмотря на возраст, он всё же был мужчиной, и ему, судя по всему, было некомфортно, что за него заступаются.

— Вот видите, — обратился я к Марте, — а вы можете пока спокойно выйти на перекур.

Она резко спрятала пачку сигарет в карман и метнула в меня взгляд, в котором явственно читалась злость. Не ответив, сиделка развернулась и стала спускаться по лестнице. Шаги её быстро стихли, и единственным, что напоминало о её недавнем присутствии, осталась пара колких слов, осевших на стенах, которые, вероятно, и не такое слышали за свои годы.

— Она стала ещё большей мегерой, чем была, — сказал Альберт, когда мы были на полпути к столовой.

— Сигареты. Всё дело в них, — отозвался я. — Наверняка уже слышали: у нас сейчас одна проверка за другой. Начальство велело почаще появляться на рабочих местах и поменьше бегать в курилку.

— Вот оно что… — он кивнул, задумчиво нахмурившись. — Хотя, в чём-то я с ней согласен. Хотелось бы, чтобы хотя бы руки работали нормально. А то… стыдно.

— Всему своё время. Восстановление — это не спринт, а марафон. Уверен, скоро вы и в перетягивание каната всех победите, — сказал я с улыбкой.

— Надеюсь… Надеюсь. Кстати, ты не видел мою жену? Что-то она давненько ко мне не приходила.

Я едва не остановился, выпустив из рук кресло.

Жена Альберта умерла незадолго до его инсульта. Он знал это. С ним говорил психиатр — не раз. Мне самому тоже не раз приходилось вести подобные разговоры с другими постояльцами, несмотря на то, что нас просили по возможности уводить разговор в другое русло.

Я хотел бы сказать, что каждый раз у меня разрывалось сердце. Но нет. Это происходило только в первые разы. Потом… привыкаешь. И именно это было по-настоящему страшно. Может быть и Марта когда-то искренне переживала за своих подопечных, а потом просто привыкла…

— Нет, Альберт, я её не видел, — я выбрал самый простой путь — побег.

— Что же… ладно, — произнёс он и замолчал.

Так мы и добрались до столовой — в тишине.

Я передал его другой сиделке из их группы, пожелал Альберту приятного аппетита и ушёл заниматься своими подопечными. Но где-то глубоко внутри я знал: в той тишине, что сопровождала нас на последнем отрезке пути, было нечто большее. Не просто молчание. В ней пряталось осознание. Может, не полное — но он чувствовал: она уже никогда не придёт.

Вечером того дня я стоял в саду — на том самом месте, где в последний раз разговаривал с Олафом. Солнце оседало за рваную линию гор, бросая на землю последние струи жара. Воздух медленно остывал, но внутри крепло что-то неотступное, будто недосказанная фраза, застывшая в горле.

Коллега, с которым мы договорились съездить в новое место неподалёку от Вольфсбурга, всё не появлялся. По слухам, там подавали лучшую паэлью в округе. От скуки я уткнулся в телефон. Не помню, что именно отвлекло меня — кажется, лёгкий шорох. Я машинально провёл взглядом по деревьям… и вспомнил, как Олаф тогда смотрел в ту сторону — заворожённо, будто видел нечто, открывшееся только ему.

Я вспомнил свой сон. И внезапно в голову врезалась мысль: а что, если ему тоже снилось нечто подобное? Возможно, всё это — разновидность какого-то коллективного психоза, а я просто стал очередной жертвой, надломившись под весом тревог и бессонных ночей.

И как раз в этот момент меня вновь охватило то чувство.

Едва уловимое — как мимолётное движение на границе бокового зрения, что тут же исчезает, стоит лишь повернуть голову. Я невольно обернулся, оглядел сад, дорожки, деревья. Но когда мой взгляд скользнул к зданию у меня за спиной — я застыл.

Дом престарелых в лучах заката выглядел искажённым, как во сне. Кирпичи, напитавшиеся красного света, напоминали что-то живое и распухшее — как паразиты, набухшие от крови. Они облепили некогда благородное строение, оставив нетронутыми лишь окна — немые, потерявшие все признаки жизни, глаза. Казавшийся мне некогда громадным зверем, теперь дом престарелых представал в совершенно ином свете.

И вот — в одном из них я увидел её. Фигуру из сна. Скрытую тенями. Я не мог различить лица, не мог даже сказать, мужчина это или женщина — но знал: это она. Не постоялец. Не сотрудник.

Я чувствовал её взгляд — он касался меня, как вибрация в воздухе, как зов. И единственной мыслью, что визжала внутри моей головы точно сирена, была: Проснись!

Глава 4

Я так и не проснулся — потому что сном это не было. А раз это был не сон, значит, я действительно сходил с ума. Именно к такому выводу я тогда пришёл. И, как любой разумный человек, признал: мне необходимо обратиться к специалисту.

Но между осознанием необходимости и действием часто лежит пропасть — натянутая из страха, сомнений и хрупкой надежды на то, что всё это лишь ошибка.

Последующие несколько дней я так и ходил — переполненный сомнениями, раз за разом рисуя картину того, чем займусь, когда меня признают безумным и, разумеется, сообщат об этом на работу, откуда меня, без сомнения, попросят уйти.

Фигуру я больше не видел в реальности — но во снах она продолжала приходить, всё так же молчаливая, неотвязная. Не знаю, казалось ли это мне, но с каждым разом она становилась всё отчётливее, ощутимее.

В конце концов, когда я всё же решился, вежливая девушка в приёмной сообщила, что попасть к врачу можно только через полгода. Но если дело срочное — всегда есть платный приём. Так я и поступил, правда, уже у другого психиатра.

После целого ряда процедур — анализов, МРТ головы и простых «разговоров» — врач пришёл к заключению, что я не представляю опасности для окружающих, и всё дело в стрессе. Мне прописали лекарства и посоветовали уйти в отпуск — чего я сделать никак не мог.

И хотя может показаться, что мой поход к врачу был бесполезным — это было не так. Я выяснил, что не схожу с ума. А это — дорогого стоит. В прямом и переносном смысле…

Доктор сразу сказал мне, что не стоит ждать мгновенного результата: он прописал довольно щадящие лекарства — ведь у меня не было по-настоящему серьёзных проблем. Именно поэтому мой странный сон не мог исчезнуть в одно мгновение. Более того, психиатр посоветовал мне рационализировать его – разобрать какие переживания воплощает в себе эта фигура.

Этим я и пытался заниматься, когда Теодор вновь начал свой рассказ. Однако на этот раз всё было иначе.

Стояло раннее утро. Лучи восходящего солнца неторопливо разгоняли сумрак, рваной тканью разбросанный по всему городу и за его пределами. Моя ночная смена подходила к концу, и я, хоть и с опасением, уже представлял себя спящим дома. Поэтому, честно говоря, мне совсем не хотелось заходить в комнату Теодора, когда я проходил мимо и увидел его сидящим в кровати. Он неотрывно смотрел в окно, окружённый полумраком и тишиной, которую лишь изредка нарушали покашливания из соседних палат да жужжание ламп. Такое поведение показалось мне странным, и я подумал, не наговорила ли ему чего Марта — в её группе он был этой ночью. Но тут же это показалось маловероятным. Теодор был отнюдь не обычным стариком — в нём чувствовались стержень и сила.

— Что-то случилось? Обычно в такое время вы ещё спите, — поинтересовался я, но ответа не последовало. Казалось, он вовсе меня не услышал. Лишь когда я встал перед ним, закрыв обзор, Теодор поднял на меня глаза.

— А… Это вы, — произнёс он, точно очнувшись от дрёмы.

— Я спросил, всё ли у вас хорошо?

— Хорошо?.. — пробормотал он задумчиво, словно впервые услышал это слово и пробует его кончиком языка — не ядовито ли? — Да, всё нормально. Просто ещё один сон.

— Если вас что-то беспокоит, вы можете поговорить с нашим психологом. Она отличный специалист.

— А вам она помогла? — на его лице, тускло освещённом редкими лучами восходящего солнца, промелькнула усталая улыбка. Именно такой она мне и показалась – усталой, выцветшей. Чего, впрочем, нельзя было сказать о его глазах.

— О чём вы?.. — опешил я от вопроса.

— Бросьте. Подавляющую часть своей жизни меня сопровождают сны, из-за которых я уже и забыл, что это такое — нормально высыпаться. И человека с такой же проблемой я узнаю сразу. Точнее — почувствую…

«И кто, по-твоему, одна из причин этой моей проблемы?» — проскользнула в голове мысль, но так там и осталась.

— Я обратился к другому специалисту, — сказал я и сам удивился, насколько легко было это признать.

Теодор, похоже, тоже удивился. Долгое мгновение он смотрел на меня, а затем серьёзно произнёс:

— Значит, вы гораздо рассудительнее меня.

На какое-то время он вновь замолчал, задумавшись о чём-то своём. Я уже было собрался уходить, когда Теодор снова заговорил:

— Знаете, я ведь не просто так оказался именно в этом доме престарелых. За все эти годы я несколько раз подбирался к нему очень близко. Не буду говорить, что почти поймал его — это было бы ложью. Но каждый раз мне открывалась новая часть пазла. Понимаю, звучит отвратительно, если подумать, что скрывается за этими словами. Но, поверьте, гораздо страшнее, когда вообще ничего не ясно. Хотя… легче от этого всё равно не становится. Так или иначе, благодаря этим зацепкам я сначала оказался в Вольфсбурге, а потом, гораздо позже — здесь.

Пока Теодор говорил, дом престарелых постепенно просыпался: откуда-то доносились редкие голоса, в коридоре слышались тихие шаги, а где-то на нижних этажах бодрый голос радиоведущей поздравлял всех с наступлением ещё одного «прекрасного утра». Но всё это меня мало волновало — всё моё внимание было приковано к старику-следователю.

В этих стенах я слышал много несуразиц, но все они так или иначе были сплетены из нитей историй — пусть порой и спутанных, но всё же настоящих, случившихся с людьми. В конце концов, это был дом престарелых, а не психиатрическая клиника. К тому же Теодор не страдал серьёзной деменцией — поэтому от его слов по моей спине пробежал холодок.

— Вы правда считаете, что он здесь? В доме престарелых?!

— А вы думаете, маньяк не может постареть?

На это мне нечего было возразить — так оно и есть. Маньяк, несмотря ни на что, всё же человек. Хотя бы с биологической точки зрения. И, как все мы, он не защищён от старости и болезней, идущих с ней рука об руку.

Взгляд Теодора снова вернулся к окну — за ним лес и горы уже купались в лучах летнего солнца.

— Я… соврал, сказав про сон. Нет, он был — но дело не в нём. Понимаете?.. Мне вдруг в голову пришло — а что, если все эти зацепки, все мои выводы… просто плод рассудка, который с каждым днём трещит по швам? Что, если это всё — бред. Я запутался в собственных теориях, которые, возможно, и не теории вовсе - фантазии. — Он тяжело вздохнул и повернулся ко мне.

— Считаю ли я, что он где-то здесь? Да. Определённо. Здесь ли он — я не знаю. Поэтому я всё это тебе и сказал. Я хочу… хочу, чтобы ты смотрел. Присматривался. Я знаю, я многого прошу… но один — я уже не справлюсь. Не сейчас. Не таким.

— Но почему я? Почему не коллеги? Уверен, они бы справились лучше!

— Коллеги… Те, кого я называл друзьями — их уже нет. Остальные — старики, такие же, как я. Да и они давно решили, что я спятил. Я не прошу тебя ловить его — только если вдруг что-то странное случится… скажи мне. А я уж передам всё куда следует. Это всё, о чём я прошу.

Удивительно, как, казалось бы, очевидные вещи могут ускользать из сознания — только выйдя из здания, я вспомнил о том, что случилось в комнате 216. Это действительно выходило за все рамки обыденного. Размышляя об этом, я всё больше задумывался: а что, если слова Теодора — не просто сплетение обрывков его прошлого?

В самом деле, если подумать — всё сходилось. Кто ещё мог довести Олафа до такого, если не тот монстр, о котором говорил Теодор? Вот только если это и правда был маньяк, что могло заставить его напугать Олафа так сильно — и главное, как?

Из потока мыслей, гудящего в моей голове, меня вырвал странный звук — он донёсся из небольшого сквера недалеко от главных ворот. Обычно в нём редко можно было встретить людей, поскольку большинство предпочитало удобный сад, с потрясающим видом.

Стоило немного прислушаться, и я понял: этот звук был ничем иным, как тихим плачем, к которому вплетались чьи-то слова утешения. Благодаря многовековому дубу и кустам можжевельника меня не было видно — как, впрочем, и мне не было видно тех, кто был по ту сторону. Но это было и не нужно. Вскоре, что меня немало удивило, я узнал в плачущей никого иную, как Марту, а утешала её лучшая подруга — Хельга.

Не могу сказать, что обладаю привычкой подслушивать, но рыдающая Марта ошеломила меня настолько, что ноги буквально приросли к дорожке — я не мог поверить в происходящее.

— Что произошло? — услышал я слегка грубый голос Хельги. — Ты ревёшь уже минут десять, если не больше.

— Ничего, — голос Марты прозвучал настолько беззащитно, что я на миг усомнился — она ли это вообще.

— Ну мне-то ты можешь сказать! Вспомни, как тебе полегчало, когда ты выговорилась после развода!

— Просто он говорил такие вещи… Не знаю, не хочу даже думать об этом…

— Кто говорил? Маркус? Что этот хмырь тебе сказал? Мало им было того, что несколько раз отказали тебе в повышении.

— Нет, он тут вообще ни при чём. Я про постояльца.

— Постояльца?! — похоже, даже Хельга опешила. Она как никто знала, как Марта относится к старикам — и ей явно трудно было поверить, что кто-то из них способен довести её до такого. — Как… — но она не успела договорить: её перебил резкий голос Марты.

— Дело было не только в словах, — я почти видел этот укорительный взгляд в сторону подруги. — Он будто стал другим, понимаешь? И этот взгляд… Так на людей не смотрят.

— Так кто это был? — нетерпеливо спросила Хельга, и я мысленно кивнул, поддерживая её интерес.

Меня настолько увлекла эта сцена, что я и не заметил, как вплотную прижался к стволу дуба — лишь бы не упустить ни слова. Но как раз в тот миг, когда должно было прозвучать имя, откуда-то сбоку донёсся гомон коллег, возвращавшихся с ночной смены. Оставались считаные секунды, прежде чем они покажутся из-за поворота.

Я был уверен, что Марта с Хельгой тоже их услышали и либо уйдут, либо подождут, пока те пройдут. Я же не хотел, чтобы меня застали прижатым к дереву, поэтому отошёл в сторону и замер — во-первых, чтобы не попасться на глаза, во-вторых — надеясь всё же уловить имя.

— Беккер, — донёсся до меня голос Марты, едва слышный, точно выдох. — Альберт Беккер.

Глава 5

Возможно, могло показаться, что такое открытие вызовет во мне бурю — заставит замереть в немом недоумении и шоке. Но ничего подобного не случилось. Может быть, причина в рассказе Теодора, который и без того выбил меня из колеи. А может, что мне самому кажется куда правдоподобнее, — мне просто было трудно поверить в Альберта Беккера-маньяка. Пусть и только вероятного.

Скажите честно: поверили бы вы сразу, если бы я заявил, что ваш добродушный дядюшка — это жестокий убийца, которого так и не поймали за бог знает сколько лет?

И всё же просто выкинуть это из головы у меня не получалось.

Видимо, именно поэтому я в один из дней не выдержал и попросился в группу, где была Ивон Херц — женщина, с которой Альберт часто общался. Для меня это была единственная возможность узнать о нём больше — если, конечно, я не решился бы вломиться в секретариат и вытащить его личное дело. Впрочем, без пароля от компьютера у меня всё равно ничего бы не вышло, даже если бы я и попытался.

Перешагивая порог комнаты 401, ты словно пересекал барьер времени. В углу — старинный туалетный столик, тяжёлый, явно вырезанный из дорогой древесины. Окно окаймляли алые шторы с цветочным узором. Они ниспадали вниз, точно водопад. Между ними — два кресла, обтянутые изысканным гобеленом. На стенах — картины. Чуть дальше — зеркало в широкой раме, ничуть не уступающей им по красоте. Рядом с кроватью возвышались часы с кукушкой – настоящая работа мастеров из Шонвальда.

Единственное, что резко выбивалось из этого старинного вакуума, — современная кровать, оснащённая по последнему слову техники.

Я мерял давление у Ивон и заодно пытался придумать, как бы начать разговор об Альберте. Она сидела на кровати с мечтательной улыбкой и то и дело поглядывала на жёлтые пионы, расположившиеся в белой вазе на кофейном столике у окна. В солнечных лучах они буквально сияли — словно облучённые радиацией.

— Как вам? Нравятся? — заметив, что я бросил взгляд на цветы, спросила она. В её карих глазах я отчётливо уловил огонёк, что сжигал морщины и седину, показывая юную девушку, готовую поделиться невероятной новостью.

— Конечно! Они потрясающие, — не соврал я. Букет и правда был роскошным. Уверен: дари я такие своей бывшей — претензий ко мне при расставании было бы куда меньше.

— Это всё Клаус из 407-й… Он сделал мне предложение! Представляете, какой негодник — мы ведь знакомы совсем недолго! Но он сказал, что нам уже за восемьдесят и нечего тянуть.

Что тут ответить — я не знал, поэтому машинально выпалил:

— Поздравляю! А что насчёт Альберта?

— Альберта? — она удивлённо посмотрела на меня. — Что ж… — после короткой паузы Ивон продолжила: — Вполне могло показаться, что между нами что-то есть, учитывая, как мы ладим. Но смею вас заверить, молодой человек: мы всего лишь друзья. Я бы даже сказала — друзья по несчастью. Имя ему — старость. Хотя, если так подумать, в этом смысле мы все тут друзья.

Маленький экран тонометра показал: 135 на 80 — для Ивон это был отличный результат.

— Смотрю, благодаря этой новости вы и чувствуете себя прекрасно. Давление — в полном порядке. Так вы уже обговорили дату? — спросил я, снимая тонометр с её почти невесомой руки.

— Ни в коем случае! Я вам не какая-нибудь ветреная особа, молодой человек. Чтобы добиться моего расположения, одних, пусть и любимых, цветов мало. Но всё же… я ведь не говорила ему, что люблю именно их. Значит, он как-то догадался сам. Ох, ну что за пройдоха, — пробормотала она, не дав губам окончательно растянуться в улыбке. — К тому же, я не уверена, как воспримут это дети. С другой стороны, какая разница? Они своё от меня и своего покойного отца, да хранит Бог его душу, уже получили. Могу же я хоть немного для себя пожить.

И правда, мне вдруг стало любопытно увидеть лица её детей, когда они узнают об этой новости. Насколько я знал, их у неё было трое — все непростые люди.

— Но всё же, молодой человек, почему вы вдруг заговорили об Альберте? — под её взглядом я на секунду почувствовал себя ребёнком, которому мать, вернувшись со школьного собрания, задаёт тот самый вопрос: не хочу ли я чего-то ей рассказать?

— Просто показалось, что в последнее время он ведёт себя странно. Вот я и подумал — может, это как-то связано? — ответил я наполовину правдой.

— Странно? Не знаю… Со мной он такой же, как всегда.

— А какой он обычно?

— Я смотрю, господин Беккер не на шутку вас заинтересовал, молодой человек. Может, лучше у него спросить о нём самом?

На секунду я задумался, как бы правильно подобрать слова. Но быстро понял: в этом нет никакого смысла. Можно сказать правду — хотя бы часть. Чем-то это напомнило мне разговор с детьми: взрослые сюсюкают с ними, думая, что те ничего не понимают. Но дети всё прекрасно улавливают. И дело не в словах — дело в отношении к человеку.

— Я боюсь.

— Чего же? — бровь Ивон слегка вспорхнула.

— Его вопроса про жену.

— Понимаю… — тихо произнесла она. — Он и меня иногда о ней спрашивает. Я ведь и с ней хорошо ладила, когда она навещала его. Всегда такая тихая, добрая… Знаете, прямо как эти цветы. Ему очень повезло с Люси. Да и сам Альберт это понимал — он не раз говорил мне, что встреча с ней для такого, как он, была незаслуженным подарком.

А что касается вашего вопроса… боюсь, вряд ли смогу много рассказать. Знаю только, что он был военным всю свою жизнь. И то — об этом мне сказала Люси. С ним же мы обычно болтаем о всякой ерунде. Он не из тех, кто любит вспоминать прошлое, если оно, конечно, не связано с его женой.

— Спасибо, что поделились со мной.

— Не стоит. Вам действительно лучше поговорить с ним лично. Думаю, вам он может рассказать о себе куда больше, чем мне.

— С чего вы так решили? — мне и правда было интересно узнать причину. Возможно, в её ответе я хотел услышать и то, почему Теодор каждый раз вываливал на меня истории преступлений. Почему рассказал о своих догадках, предложив поработать детективом?

— Налейте мне водички, пожалуйста, а я пока сяду у окна — хочется погреться на солнышке. Нет-нет, — запротестовала она, когда я подался помочь, — на это у меня ещё хватает сил, молодой человек.

Сделав несколько глотков и легко, кончиками пальцев, поглаживая жёлтые лепестки пионов, Ивон посмотрела на меня — ждущего её ответа.

— Видите ли, на вас ещё нет той патины усталости, жалости и презрения, что прилипает к тем, кто слишком долго живёт рядом со старостью. Оттого с вами и приятно поболтать.

Бредя по коридору, я размышлял над словами Ивон. Действительно ли ко мне всё ещё не прилипла эта «патина»? Сомнительно. Я вспоминал себя, когда только пришёл работать сюда, и себя нынешнего — разница была очевидна. Может, я просто научился хорошо притворяться?

Но даже если это не так, даже если я и правда такой, каким меня видят Ивон и Теодор — надолго ли меня хватит? В одночасье мне захотелось сбежать. Исчезнуть. Не стать пылящейся медной статуэткой на витрине жизни. Но я знал: всё, на что меня хватит, — это паб с его обволакивающим гамом жизни.

Тем временем ноги сами привели меня к комнате 216.

На удивление дверь поддалась, стоило лишь слегка надавить. Внутри меня сразу встретил запах свежей побелки и чистящих средств. И всё. Больше здесь ничего не изменилось. Все вещи Олафа лежали на своих местах. Я не знал, связано ли это с тем, что руководство ждёт его возвращения, или с тем, что полиция пока запретила всё убирать. Вероятно, мне и самому нельзя было тут находиться, но уйти я не мог. Что-то удерживало меня внутри.

Психиатр говорил, что случившееся здесь могло стать катализатором для моих кошмаров и галлюцинации. «Ослабевшая от стресса психика крайне чувствительна», — сказал он, глядя на меня поверх своих безусловно дорогих очков в роговой оправе. Вполне логично.

Но стоя в этой комнате, я чувствовал нечто, не имеющее ничего общего с логикой. Что-то эфемерное — то, к чему нельзя прикоснуться. Словно полосы света, в которых танцевали крошечные частицы пыли.

Ничего не трогая, я подошёл к окну. На этих нескольких шагах мне почудилось: вот-вот, став там, где стоял Олаф, я увижу тот самый мир, что видел он. Но холод стекла быстро отрезвил — за ним раскинулся всё тот же сад с тянущимися в голубую высь старыми деревьями, кустами и цветами, среди которых лениво жужжали пузатые пчёлы.

Я снова посмотрел на пыль, танцующую в солнечных лучах. Некогда она была частью чего-то большего, пышущего жизнью, а теперь виднелась лишь в недолговечном свете. Да и то только, если на неё обращали внимание. Как раз в этот миг краем глаза заметил в отражении окна расплывчатую тёмную фигуру. Она молча стояла в углу комнаты и смотрела прямо на меня.

От неожиданности у меня подкосились ноги — чтобы не упасть, я вцепился в тумбочку, сбив стопку книг. Та рухнула на пол с глухим грохотом, который, казалось передался мне прямиком в виски. В пальцах жгло холодом. Я безумным взглядом обшарил комнату. Пусто.

Поборов в себе желание выскочить прочь, я решил сперва собрать книги — заодно перевести дух. Я успокаивал себя тем, что всё это игра моего уставшего сознания. Что стресс загнал меня в тупик, и мне нужно принять этот факт. Я пытался рационализировать. Тогда-то, среди разбросанных томов, я и заметил несколько альбомных листов. На них были выведены десятки тёмных фигур. И на каждом — лишь одна надпись: они говорят о нём.

Глава 6

16 июля тяжёлая армада свинцовых туч медленно плыла по небосводу, понемногу оттесняя застоявшуюся в долине жару. И точно рябь на потревоженной морской глади, по горным хребтам и низинам разливался свежий ветер.

За всем этим я наблюдал из кабинета Маркуса, который буквально сверлил меня взглядом.

— Объясни мне, зачем ты пошёл в эту комнату?

— Я же уже сказал — не специально. Просто проходил мимо, услышал шум — вот и зашёл проверить. Что тут такого? — я решил пойти проверенным путём и прикинуться дурачком. Не мог же я сказать, что сам толком не понимаю, как оказался там. И уж тем более — что мне там привиделось.

— Да то, что полиция запретила туда соваться!

— Дверь была открыта — вот я и подумал, что всё нормально.

— Чёрт бы побрал этого завхоза! Говорил ему, что нужно быть внимательнее. Особенно сейчас, — Маркус снова бросил на меня тяжёлый взгляд. В нём я отчётливо видел, как где-то в глубине, точно шестерёнки в сердце металлургического станка, крутятся мысли: не припомнить ли мне, кто сидел с Олафом в саду перед случившимся?

— Ладно, — махнул он наконец рукой. Видимо, тот факт, что за всё время моей работы здесь никто на меня не жаловался — а иногда даже наоборот — сыграл решающую роль. — Иди. Но больше даже близко не подходи к этой комнате!

Могло показаться, что мне удалось легко отделаться. Но я знал Маркуса достаточно хорошо, чтобы понять: теперь за мной будут смотреть особенно внимательно. Впрочем, тогда меня меньше всего волновало его желание — точнее, нежелание — рисковать своим местом. Единственное, о чём я действительно жалел, так это о том, что не спросил, как там Олаф. Но момент для таких вопросов был явно не тот.

На выходе я столкнулся с Марией — бывшим профессором химии. Тихая женщина, которая большую часть времени просто бродила по коридорам, никого не трогая, вдруг попросила меня наклониться и шепнула на ухо:

— Я хочу ка-ка.

— Конечно, Мария, — так же шёпотом ответил я и, взяв её за руку, отвёл к сиделке, объяснив ситуацию.

— Мы её всё утро пытаемся уговорить, а она ни в какую! Да, Мария? Почему сразу не сказали?

— Так тогда я не хотела, — пожала плечами Мария и медленно побрела в сторону уборной, больше обычного сбавив шаг, чтобы замешкавшаяся сиделка поспела за ней.

Проводив их взглядом, и прежде чем вернуться к своим подопечным, я решил заглянуть в комнату отдыха — сделать себе чашку кофе. После всего, что случилось вчера, сон так и не пришёл. До самого утра я разглядывал рисунки Олафа, сам не зная, что именно пытаюсь в них найти. А может, дело было вовсе не в поиске — просто так было спокойнее. Так я чувствовал, что не один. Даже если это означало групповой психоз.

Комната отдыха с её огромными окнами, разбитыми на десятки квадратов, в последние дни заливалась светом. Сегодня же в ней царил тусклый сумрак, который безуспешно силились разогнать немногочисленные лампы. Когда я вошёл, четыре человека, среди них и Энни, сидели на тканевых диванах и о что-то горячо обсуждали.

Я поздоровался и направился прямо к маленькой кухонной стойке, чувствуя, как за спиной через стекло на меня глядят иссиня-чёрные тучи — множеством равнодушных глаз. Казалось, что тени этого места наконец выплеснулись наружу, залив собой всё небо.

— И как, сильно тебе досталось? — услышал я голос Энни.

— Да нет, успел уклониться. Роберт хоть и шустрый старик, но я побыстрее буду. Так, по касательной задел, — ответил Кристофер и потёр нос.

Оказалось, Роберт — бывший геодезист с синдромом Туретта — зарядил Кристоферу по носу, пока тот стриг ему ногти. Заодно наградил его парой крепких выражений, на что юный санитар только поинтересовался, скажет ли старик такое своей дочери.

У меня ещё оставалось немного времени, поэтому я решил не спешить с кофе и устроился в мягком кресле у окна. Отличное место, чтобы собраться перед встречей с Теодором — первым в моём сегодняшнем списке. Стоило мне об этом подумать, как я поймал на себе взгляд Розы. Она тут же отвела глаза и на секунду задумалась. Впрочем, раздумывать над смыслом её взгляда долго не пришлось.

— Слушайте, а у вас в ночные смены никто не бродит по коридорам? — спросила она.

— Ну, бывает. В туалет или если сон плохой приснится, — отозвался Мориц, ещё один санитар, который, последовав моему примеру, наливал себе кофе.

— Нет… Я имею в виду… В общем, пару дней назад Тереза попросила меня спуститься в прачечную, и прямо перед дверью кто-то стоял. Свет, как обычно, барахлил, поэтому я не разглядела, кто это был. Но сколько бы я ни звала — никто не ответил.

— Ты не подошла? — вклинился Кристофер.

— Ну… Я испугалась, — потупив взгляд, произнесла Роза. — Потом решила вернуться за Терезой, но когда мы пришли — там уже никого не было.

От услышанного моё сердце забилось сильнее. Его бой напоминал звук барабана, в который исступлённо лупит шаман первобытного племени, моля богов о дожде. И точно внемля этому зову, по небу прокатился рокот грома — ответ, что приносил одновременно облегчение и ещё больший страх.

— Как выглядела эта фигура? — услышал я свой собственный голос.

— Как… — Роза задумалась. — Трудно сказать. Вроде как обычно. Я же говорю — темно было.

— Думаешь… это мог быть призрак? — Мориц шёпотом напустил на себя таинственности, но уже через пару секунд расплылся в улыбке.

— Не смешно! — прикрикнула Энни. — Про это место и так полно всяких слухов. Да и дверь в подвал, между прочим, заперта. — Тут она осеклась, поняв по взгляду Розы, что ещё больше её напугала.

— Да брось. Вы же знаете нашего завхоза. Когда ты спускалась, — Кристофер обратился к Розе, — дверь была открыта?

— Вроде… — неуверенно ответила она.

— Ну вот, что и требовалось доказать. Кто-то из стариков забрёл туда, куда не надо, а когда понял это – испугался. Отсюда и молчание его, а после побег.

Спор быстро сошёл на нет, и каждый из нас разошёлся по своим делам.

По дороге к Теодору я всё ещё прокручивал в голове историю Розы. Часть меня надеялась, что ей явилась та же фигура, что и мне. Но всё же я был склонен согласиться с Кристофером: мне и самому нередко встречались ночные «путешественники». К тому же где-то внутри сидела твёрдая уверенность — если бы Роза действительно увидела ту самую фигуру, последнее, что ей захотелось бы делать, — это рассказывать об этом коллегам.

К моему удивлению, Теодор был не один. Мужчина лет сорока в коричневом костюме, что разговаривал с ним, перевёл на меня свои голубые глаза.

— А это, судя по всему, тот санитар, о котором ты мне рассказывал, дядя. Рад познакомиться, — он протянул мне руку. В ответном рукопожатии я ощутил силу, скрывающуюся в этом человеке. — Герберт Рейн. Рад встрече.

— Сын моего старого друга и по совместительству мой надсмотрщик, — буркнул Теодор.

— Ну хватит вам, дядя, — улыбаясь сказал гость. — Вы же знаете, что для меня вы всё равно что второй отец. Честно говоря, именно из-за вас я пошёл в полицию!

— Ага. И твой отец так и не простил мне этого до последнего дня.

— Я знаю, что простил. Кстати, о работе, — Герберт взглянул на часы. — Мне уже пора. Обязательно загляну к вам в другой день.

Провожая его взглядом, я почти ждал, что он вдруг остановится в дверях, повернётся и попросит меня выйти «на пару слов». Что мы отойдём туда, где не будет чужих ушей, и он, со своей дотошностью сыщика, начнёт выспрашивать меня о Теодоре. Его бы интересовала не общая картина — это он мог узнать и у врачей, и у психолога, — а зацикленность дяди на одном особом деле.

Но ничего подобного не произошло. Герберт спокойно вышел, так и не обернувшись. Даже Теодор больше не донимал меня расспросами о моих «поисках маньяка» и историями о его жертвах. Весь остаток дня не произошло ровным счётом ничего — так же тихо и обычно, как месяцами до этого. Казалось, ливень прибил к земле пыль недавних потрясений, подарив мне короткую передышку.

***

Паб окутывал приятным теплом — так, словно после тяжёлого холодного дня тебя накрывали шерстяным пледом. Тем самым, старым: кое-где потёртым, выцветшим, с парой несмываемых пятен, но всё ещё родным и пахнущим домом.

Я заказал бокал пива и, как обычно, занял место в глубине зала. Лишь после первого глотка вспомнил о таблетках — пить мне не следовало. Но врачебный запрет уже был нарушен, и, сделав ещё один глоток, я позволил себе раствориться в уютном шуме.

Мне нравилось это чувство — будто ты оказывался в самом центре торнадо, сплетённого из мириад отголосков чужих жизней. Их порывы яростно кружили вокруг, пробивая возведённые тобой стены и унося кусками всё, что ещё оставалось твоим. Оставляя взамен легкую невесомость — здесь, на земле, в ничем не примечательном пабе. Из которой, однако, меня вырвал знакомый голос.

Повернув голову, я сразу заметил Марту: она сидела за соседним столиком и говорила по телефону. Её появление моментально вернуло меня в реальность. Не то чтобы это было чем-то особенным — время от времени в пабе встречались знакомые лица, но среди них никогда прежде не было Марты.

До сих пор не понимаю, что тогда мной двигало. Дело было явно не в пиве — бокал всё ещё оставался почти полным. На меня это совсем не походило, но, будто подхваченный ветром за окном, я направился прямо к её столику.

— Привет, — бросил я, садясь напротив и наблюдая, как она в немом недоумении следит за моими действиями. По её взгляду было ясно: моё появление удивило её куда сильнее, чем меня — её.

— Извини, — сказала она в трубку. — Я перезвоню тебе позже.

В этих словах ещё слышалась мягкость, но в следующую секунду от неё не осталось и следа.

— Не думала, что мы с вами так хорошо знакомы, чтобы сидеть вместе в баре.

— Прошу прощения, но мне нужно задать вам один вопрос — и я уйду.

— И что же это? — в её взгляде всё отчётливее проступало раздражение. Уверен, она решила, что этот бокал далеко не первый.

— Что именно произошло между вами и Альбертом Беккером?

Мой вопрос застал её врасплох.

— Ч-что? С чего вдруг…

— Я слышал ваш разговор с Хельгой. Так что знаю.

На смену растерянности в её взгляде пришла злая вспышка.

— Какого чёрта! — рявкнула она, и люди за соседними столиками обернулись. — Кто тебе позволил лезть не в своё дело? Завтра же обо всём узнает Маркус!

— Постойте, — я поднял ладони. — Никто специально вас не подслушивал. Я просто проходил мимо. Ваши дела меня, честно говоря, мало волнуют… Меня беспокоит Олаф! — Про версию с Альбертом-маньяком я благоразумно промолчал.

Она вновь удивлённо замерла.

— А он-то тут при чём?

— Думаю, Альберт мог как-то повлиять на него.

Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я смотрел, как вместе с тяжёлым дыханием, в норму приходит её заалевшее лицо. Прильнув к бокалу Гиннесса, Марта одним рывком осушила его наполовину.

— Понимаю, почему ты так решил, — она посмотрела мне прямо в глаза, и я стойко выдержал этот взгляд, в глубине которого всё ещё мерцали всполохи негодования. — Но ты ошибаешься. Не думаю, что он бы стал проявлять агрессию к Олафу.

— Но вы сами говорили… — начал я, но она резко оборвала меня.

— Послушай! Я знаю, что говорила и не собираюсь тут отчитываться перед кем попало.— Тут в её взгляде, который она тут же отвела, я на миг уловил не то стыд, не то смущение. — В тот раз я сама была виновата.

На этом разговор был окончен. Я понял, что Марта больше ничего не скажет — и то, что она вообще не прогнала меня сразу, уже было маленьким чудом.

Я поднялся и сделал пару шагов к барной стойке, чтобы расплатиться, но тут снова услышал её голос.

— Если всё ещё сомневаешься — поговори с его сыном.

«У него есть сын?» — промелькнуло у меня в голове, но я ничего не ответил, только кивнул и пошёл дальше.

***

Стоило мне перешагнуть порог квартиры, как силы покинули меня. Словно воздушный шарик, проткнутый иглой, я рухнул на диван и уставился в потолок, который время от времени озаряли вспышки молний за окном.

Целый день буря выжидала, а теперь наконец совершила хищный рывок, обрушив на город всю свою ярость. Словно клыки и когти, порывы ветра вонзались в стены и деревья, заставляя их стонать в мучительной агонии.

Не помню, когда уснул, но проснулся уже далеко за полночь. За окном всё так же бесновалась буря, и первые секунды я не мог понять — это грохочет в моей голове или снаружи. Голова раскалывалась так сильно, что я почти на ощупь побрёл к крану, чтобы утолить жажду. Но дойти до него не успел.

Сеть молний, пробежавшая по небу, на миг осветила гостиную — и в углу, рядом с фикусом, доставшимся мне от родителей, я увидел её. Тёмная фигура, как и прежде, безмолвно смотрела на меня.

Не знаю как, но за эти доли секунды я успел разглядеть её. Это был не силуэт, скрытый тенями, как мне казалось раньше. Это и была тень — живая, словно кто-то из зазеркалья перешагнул казалось бы нерушимый барьер.

Но при следующей вспышке молнии я вдруг осознал, что ошибся. Это была не тень — это была пыль. Фигура, сложенная из бесчисленных пылинок, стояла уже прямо передо мной и, протянув руку, коснулась тем, что должно было быть пальцем, моей головы.

Буря наконец настигла и меня.

Глава 7

Страх? Нет. Ужас. Как вода, хлынувшая в рот утопающего, он залил меня изнутри, обжигая лёгкие огнём отчаяния. Я лежал на полу. На губах — солоноватый вкус слёз, горло саднило от крика, который сорвался хрипом. Руки и ноги были туго связаны и ужасно ныли.

Спустя какое-то время я услышал шаги — от каждого сердце обрывалось. Вскоре перед глазами появились чёрные ботинки и часть брюк — единственное, что я различал в тусклом свете ламп. Он мерно ходил вокруг меня, как будто разглядывая странный экспонат, пока вдруг не замер, словно нашёл идеальный ракурс.

Комнату, точно застывший воск, заполнила тишина — её нарушали только мои всхлипы и неумолимое тиканье часов.

Потом он коснулся моей руки. От этого прикосновения в животе поднялась волна тошноты, подкатившая к самому горлу. Я сумел её сдержать — но ненадолго. Следом по телу ударила пульсирующая боль, после которой моих ушей достиг душераздирающий крик. Только спустя несколько мгновений я понял, что он принадлежал мне, как и горечь желчи во рту.

- Так гораздо лучше…- было последним, что я услышал, прежде чем пелена тьмы накрыла меня.

Придя в себя, я понял, что лежу на полу своей квартиры, весь мокрый от пота. За окном всё так же бесновалась буря, и я, не двигаясь, вслушивался в завывание ветра и раскаты грома — цеплялся за них, как за ступени, чтобы выбраться из сырого подвала наваждения.

Честно говоря, я не помню, как провёл остаток той ночи. Кажется, так и не уснул — хотя, может быть, всё же проваливался в короткую дремоту. Помню одно: свет горел во всех комнатах, а я крутил в руках пустую коробку из-под таблеток, что выписал психиатр. Я догадывался, что именно мне пригрезилось, но совершенно не понимал, как такое возможно.

Я что, окончательно сошёл с ума? Не верилось. С чего вдруг? Вот жил человек — со своими проблемами, переживаниями — и вдруг за пару недель превратился в безумца, который видит не пойми что и валится на пол? Сомнительно. Но если дело не в моей голове — то в чём тогда?

На следующий день я не пошёл на работу, сославшись на болезнь — что, впрочем, было недалеко от истины. Вместо этого всё утро я просидел с телефоном в руках: стирал и снова набирал номер Герберта — того самого полицейского, что приходил к Теодору. Палец так и не решался нажать на вызов. Я сам не понимал, что хочу ему сказать.

Убедиться, что старик не врёт? Это и так легко проверялось — я давно всё нашёл в интернете. Рассказать про Альберта? Но какие это подозрения — одно слово плачущей сиделки, которая к тому же говорит, что сама виновата? Смешно было даже думать о том, как всё это прозвучит перед настоящим полицейским.

В итоге я так и сидел, уставившись в экран, не зная, зачем мне этот звонок. И оттого было ещё более иронично, что из оцепенения меня выдернул входящий вызов. Я чуть не выронил трубку, но всё же сразу ответил, толком не глядя на номер.

Стоило моему уху ощутить холод пластика, как он казалось бы усилившись во сто крат, иглой пронзил мой позвоночник. Первую долю секунду с той стороны доносились лишь помехи, однако вскоре я услышал голос.

— П-прошу… Не надо… Мне больно… — тонкий голос девушки дрожал в трубке. — Я сделаю всё, что скажете, только не надо…

От этих слов горечь тут же поднялась к горлу, дыхание сбилось. Я уподобился выброшенной на берег рыбе — судорожно хватал ртом воздух. На миг показалось, что буря вернулась: всё вокруг сгустилось и потемнело.

Но как раз в тот момент, когда я был готов закричать в трубку, послышался другой голос — знакомый, хоть и совсем не ожидаемый.

— Алло, меня слышно?! Алло! Это Марта!

Я застыл. От неожиданности. От непонимания.

— Алло! Есть там кто? — голос Марты становился всё громче.

И только когда я понял, что это действительно она — та самая Марта, с которой я говорил вчера — в лёгкие вернулись первые струйки воздуха.

— Да… да, я тут, — выдохнул я и сжал телефон со всей силы, чтобы не выронить его из безумно трясущейся руки.

— Мне сказали, что вы заболели… Это про наш вчерашний разговор. Я сегодня говорила со Свеном — он сказал, что уезжает из города сегодня. Не знаю, зачем я это сделала, но мне показалось, что так правильно. В общем, я сказала ему, что вы хотели бы с ним поговорить, и он будет вас ждать.

Потом она тихо назвала мне название отеля и добавила, до скольки Свен будет там. После этого — короткое «выздоравливай» и гудки. Она сбросила первой, оставив меня в недоумении.

Поразмыслив немного, я понял: другого выхода у меня нет. После того, что я услышал в трубке, сомнений почти не осталось — маньяк существует.

И пусть мои подозрения насчёт Альберта ничем не подтверждались — проверить всё равно стоило. Даже если это и было лишь для собственного успокоения.

Отель «Вальдкланг» располагался недалеко от центра города. Небольшое трёхэтажное здание с деревянными ставнями на окнах, оно больше походило не на гостиницу, а на охотничий дом.

Внутри всё дышало стариной. Казалось, ты переносишься в ту эпоху, когда над лесами, раскинувшимися по долинам и отрогам, ещё не летали самолёты, а поезда не иссекали из шрамами путей. Словно после долгого похода ты набрёл на тихое убежище, где можно было согреться и немного отдохнуть.

В холле было всего несколько человек. Они сидели в креслах с высокими спинками, каждый погружён в своё, будто мир вокруг их не касался.

Я подошёл к стойке регистрации и сообщил девушке, что хотел бы поговорить со Свеном Беккером — сказал, что он, возможно, меня ожидает. Она уже тянулась к телефону, чтобы набрать номер, когда за моей спиной раздался звон колокольчика.

Вошедшим оказался никто иной, как сам Свен. Оказалось, что я так спешил, что опередил его. Он только что вернулся из дома престарелых.

Не вижу смысла пересказывать весь наш разговор — он всё равно получился довольно неловким. Ни он, ни я толком не понимали, с чего начать и что вообще нужно сказать. И всё же, перебравшись из отеля на лавочку у горной речки, пересекавшей город, он поделился со мной частью своей истории.

— Знаете, — начал он после короткой паузы. Было видно, что он сомневается: стоит ли говорить всё это незнакомцу? Но, похоже, решил — какая уже разница.

— Меня всегда поражало, как сильно мама любила его. И говоря «поражало» — я вовсе не о чём-то хорошем. Это было скорее недоумение, перемешанное с раздражением.

Нет, он никогда не поднимал на неё руку. Что нельзя сказать обо мне. Я получал. И не раз. Дисциплина — вот на чём строились наши отношения. Или, скорее, то, что он принимал за отношения. Я не вписывался в его мир: не был достаточно мужественным, сильным… В общем, не был «таким».

Мы тогда сильно поссорились. Впервые я ударил его. Потом ушёл из дома. Конечно, оставлять маму с ним не хотелось, даже несмотря на её любовь к нему. Легко ей с ним никогда не было. Особенно когда он возвращался из командировок. После них он неделями, а то и месяцами почти не разговаривал.

Слушая это, я не мог поверить, что речь идёт о том Альберте, которого знал. Кажется, Свен заметил мою реакцию.

— Вижу, вы удивлены… — он закурил. — Поверьте, я сам обомлел, когда увидел его после стольких лет. А ведь если бы не просьба мамы, мне и в голову бы не пришло зайти к нему. Это было её последнее желание. Знаете, что я увидел?

Я молча покачал головой.

— Он танцевал. Да, не в полной мере — всё-таки инвалидное кресло. Но я клянусь, если бы мог — он бы встал и сделал это как следует. Представьте себе: человек, который разорвал мою картину, потому что это «не мужское занятие». Человек, с которым я дрался, потому что хотел поступить в художественную школу…Он танцевал и улыбался. Вы можете мне не поверить, но за всё детство я никогда не видел, чтобы он улыбался. Хотя мама и говорила, что я преувеличиваю и такие моменты бывали.

Не знаю… может, и правда бывали. Я ведь никогда и подумать не мог, что мой отец станет танцевать. Хотя мама рассказывала, что они познакомились на танцах.

Мне всегда казалось, что он стоял в сторонке.

— Впрочем, я действительно многого о нём не знал, — добавил он и посмотрел на меня почти изучающе. — Всё это я рассказал вам не потому, что захотел излить душу. Для этого есть психологи… ну или друзья. Тут уж как повезёт, — он чуть усмехнулся, без радости. — Я хотел, чтобы вы поняли: я как никто другой знаю, каким может быть мой отец. И, кажется, теперь понимаю, почему. Видите ли, я нашёл письма моей матери — скорее даже дневники. Она много в них рассуждала. О себе. О нём. О его службе. Из этих писем я многое узнал о нём и об их отношениях. И главное — он действительно любил её. Так вот, что касается вашего предположения, о котором вы обмолвились в начале… и о котором Марта упомянула вскользь. Насчёт случая с ней: ей не стоило говорить о моей матери. Именно это и вывело его из себя.

И да — он может быть пугающим. Особенно теперь, когда я знаю, чем он мог заниматься на военной службе. Но запугивать постояльцев, доводя их чуть ли не до самоубийства? Нет. Не такой он человек.

На какое-то время мы оба замолчали, каждый думал о чём-то своём. В волосах играл прохладный ветерок – напоминание о прошедшей буре. Вместе с его порывами на меня то и дело падали холодные капли, точно лёгкие касание маленьких пальцев водяного духа. И учитывая жар, одолевший меня с самого утра, это было как нельзя кстати.

— Понимаю, мой рассказ — это всего лишь слова сына. Их вряд ли можно воспринимать как доказательства. Но знаете… я видел по вашим глазам: вы и сами не верите, что он мог на такое пойти.

— Говоря о доказательствах… — медленно начал я, — вы ведь понимаете, что у меня самого их нет. Так зачем всё это? Почему вы вообще решили объяснять всё это человеку, которого не знаете?

С этими вопросами я боролся с самого начала нашей встречи.

Свен на секунду задумался, почесал подбородок и вытащил из помятой пачки новую сигарету.

— Почему? — он пожал плечами. — Раньше я бы и вправду промолчал. Мне было бы всё равно. Но, увидев его снова… я понял, что не хочу и дальше тянуть за собой весь этот шлейф обид. И даже если у меня не получится всё отпустить — я хотя бы хочу быть уверен, что его не принимают за того, кем он не является.

Он сделал затяжку и, выпустив в сторону реки струю дыма, тут же подхваченную порывом ветра, снова посмотрел мне в глаза.

— Особенно — чтобы это не делал один из тех немногих, о ком он рассказывал мне с такой улыбкой на лице.

Оставшись один, я ещё долго прокручивал в голове слова Свена.

Я так и не понял, почему Альберт выделил меня среди всех прочих. Я относился к нему так же, как и ко всем. Но, вспомнив уходящую спину его сына, мне вдруг подумалось: возможно, та улыбка, которую я видел при наших редких встречах, была лишь репетицией.

Меня выдернул из раздумий внезапный звонок.

Услышав его, я будто оказался посреди быстрой, тёмной реки. Вода мчалась мимо, тянула за собой, но я стоял, не зная — плыть или тонуть.

Я не ответил сразу.

Номер был незнакомым. Я боялся услышать то, что может прозвучать на том конце. Наконец, собрав всё мужество, мой мокрый палец опустился на зелёную кнопку.

Мгновение тишины, в которой, казалось, слышался отдалённый, едва уловимый шёпот радиоволн. На смену ему пришёл лёгкий и чистый голос девушки.

— Здравствуйте, это Элизабет из клиники. Вы просили сообщить, если с Олафом произойдут какие-либо изменения.

Глава 8

Лучи вечернего солнца, словно крадущийся по стенам зверь, медленно вползали в комнату двести шестнадцать. Я стоял напротив входа, облокотившись о стену, и невидящим взглядом следил, как завхоз выносит вещи Олафа. В память всё ещё звучали слова Элизабет, сказанные несколько дней назад.

Мысль о том, что Олаф вернётся — и так скоро, — никак не укладывалась в моей голове. Я был рад его выздоровлению, но с трудом понимал, как проверяющие органы могли позволить ему снова оказаться здесь. Ладно, не буду лукавить, я догадывался как – владелец нашего дома престарелых имел множество самых разных связей, о чём ходило немало слухов. Но даже так, это был один из тех моментов, когда ты бессильно задаёшься вопросом: «Ну не настолько же?». Настолько, о чём исчерпывающе свидетельствовал запыхавшийся завхоз, переносивший вещи Олафа в новую комнату.

Но и другое не давало мне покоя. На следующий день после разговора с Элизабет мне позвонили из университета и предложили место помощника профессора — предложение, о котором я очень долго мечтал и которое, к своему собственному удивлению, я отклонил.

Стоя в коридоре, где янтарный свет заката сталкивался с тенью, словно играли два зверька, я думал, почему в тот же миг не схватил за хвост возможность убраться отсюда подальше. Беспокойство за стариков, за Олафа? Звучит красиво, но я знал — дело не в этом. Конечно, я не мог не думать о том, что среди них бродит монстр, вероятно доведший Олафа почти до самоубийства. Но костюма героя в моём гардеробе не было, как не было и костюма детектива.

Нет, правда являлась куда более жалкой: я боялся, что если уеду даже на другой край света, видения последуют за мной. И не исчезнут, пока я не поставлю точку в этой истории. И вот над этой точкой, а точнее над тем как она должна выглядеть я и размышлял в коридоре, где изредка ходили старики – случайные и невесомые участники игры светотени.

Перекинувшись несколькими словами с завхозом, я отправился к своим обязанностям — впереди ждала долгая ночная смена, и, признаться, я не знал, как переживу её. События последних дней выжали меня до суха, оставив пустую оболочку, внутри которой хаотично метались мысли.

Спустившись на два пролёта, я оказался на первом этаже. Передо мной высились дубовые входные двери, украшенные вкраплениями цветной мозаики. Слева, в нескольких метрах, стояла стойка регистрации — она же пост дежурных по этажу, мой пост на эту ночь.

Направо тянулся длинный коридор; где-то в его конце находился спуск к служебным помещениям — там, среди прочего, была и прачечная, о которой недавно рассказывала Роза. К счастью, никаких тёмных силуэтов я там не увидел, а потому направился туда, где Мориц о чём-то разговаривал с Борисом.

Бориса, коренастого старика с пышными серыми усами и вечной щетиной, трудно было назвать проблемным постояльцем — разве что его страсть к курению доставляла хлопоты. Нередко приходилось искать его по дому и прилегающей территории. Вот и сейчас я подумал, что он снова пытался улизнуть, чтобы выкурить сигарету на ночь.

— А я говорю, лучше следите за коридором! Конечно, если это был не кто-то из ваших, — донёсся до меня голос с лёгкой хрипотцой, когда я подошёл ближе.

— Да о чём ты? — Мориц недоумённо смотрел на старика.

— О том, что не хочу, чтобы на меня пялились, пока я сплю!

— Кто и когда на тебя смотрел?

— Я же говорил, — Борис потёр виски своими толстыми пальцами, которыми, уверен, ещё недавно мог крошить орехи. — Позавчера просыпаюсь, захотелось по нужде, открываю глаза — у двери кто-то стоит. Спросонья не разглядел, кто это был, но стоило прикрикнуть — он ушёл.

Мы с Морицем переглянулись, заверили Бориса, что такого больше не повторится, и, каждый со своими мыслями, пошли дальше проверять остальных постояльцев.

Не сомневаюсь, Мориц решил, что старику привиделось — или что это был кто-то из жильцов. Я же не мог отделаться от ощущения, что всё не так просто. И снова — тошнотворное сочетание надежды и облегчения.

Работа затянула и время пролетело незаметно. Когда я наконец сел перевести дух, ночь уже полностью властвовала за окнами дома престарелых. Мориц ушёл за кофе, а я всё думал о словах Бориса — и о том, как нестерпимо хочется распахнуть старинную дверь передо мной, шагнуть в ночь и раствориться в её холодных объятиях, забыв обо всём, что здесь происходит.

Я ощущал, как тонкие пальцы ночи, пробираясь внутрь сквозь крошечные трещины и щели, касаются моего лба, принося прохладу. От этого становилось легче — точно больному в жару положили на лоб ледяное полотенце.

Но через мгновение я открыл глаза и понял: это вовсе не ночь дотрагивается до меня — это старушка.

Издав невнятный возглас, я резко отпрянул.

— Извини, что напугала, — произнесла она, — ты всё не отвечал, вот я и подошла. Смотрю — весь горишь. Сразу внука вспомнила: он когда болел, всегда просил, чтобы холодную руку на лоб положили. Вот я и не удержалась.

— Что… что-то случилось? — спросил я, постепенно приходя в себя. В её серых глазах дрожали искорки тревоги и явно не из-за моего жара. И ещё до того, как слова слетели с её губ, я был уверен, что они мне не понравятся.

— С вами хотят поговорить.

— Кто? — вопрос, точно выпивший трудяга, споткнулся о бордюр моих зубов и вывалился наружу.

— Не знаю. Он просто стоял в моей комнате, — пожала плечами старушка.

— Ну, пойдёмте, — я вышел из-за стойки и уже собрался проводить её обратно, как витые старостью пальцы схватили меня под локоть.

— Нет, нет! Он сказал, что будет ждать вас там, — указательным пальцем, чуть искривлённым влево, она показывала вдаль, туда, где начинался спуск в подсобные помещения.

Проводив старушку в комнату, я остановился посреди коридора. В голове тут же всплыли кадры из ужастиков — тех самых, при просмотре которых мне всегда было интересно, о чём думают люди, шагающие прямиком в пасть монстру, кем бы он ни был.

И, признаться, где-то глубоко внутри меня тогда вспыхнул иррациональный огонёк желания — пойти и узнать. Освободиться наконец от страха, который в последнее время словно прикипел ко мне изнутри. Вероятно, в этом и крылся ответ – отдаться во власть судьбе, перестать гадать и бояться. И сделать всё это с надеждой: а вдруг пронесёт. Но я не герой фильмов и, разумеется, ничего подобного не сделал, решив вернуться и дождаться кофе.

Когда Мориц вернулся с дымящейся чашкой чёрного живительного напитка, ночная смена вновь стала тем, чем обычно была — невообразимо скучным времяпрепровождением.

Однако не стоит заблуждаться: когда я говорю «скука», это вовсе не плохо. Напротив — даже хорошо. Во-первых, потому что «нескучные» смены, как правило, становились источником той ещё головной боли. Во-вторых, скука отнюдь не означала безделье. Так что да — всё это меня радовало. Но даже в этой редкой передышке я не мог до конца насладиться покоем: взгляд всё время невольно возвращался к концу коридора — туда, где бетонные ступени уходили вниз, под землю, туда, где гудели трубы. Туда, где кто-то хотел со мной поговорить.

Как я уже упоминал, ночные сменщики вовсе не бездельничали. Постояльцы, лишённые возможности двигаться, требовали регулярной смены положения — чтобы не образовывались пролежни. Кому-то нужно было помочь дойти до туалета, а кого-то, наоборот, вовремя поймать, чтобы не ушёл куда не следует. Дел хватало. И, пожалуй, только благодаря этому мне удавалось не думать обо всём остальном. По крайней мере — большую часть времени.

Не помню, который был час, но время уже близилось к утру — хотя за окном по-прежнему стояла кромешная тьма.

Телефон завибрировал, оповещая, что одному из постояльцев требуется помощь. Я машинально взглянул на Морица — он дремал, и, судя по всему, вибрация его не разбудила. Для таких случаев, собственно, и нужен был второй человек на смене. Даже если он сам из последних сил не давал своим глазам закрыться в сладкой дрёме.

Не став тревожить коллегу, я посмотрел на экран телефона — и в ту же секунду дымка сна испарилась из моей головы. Чтобы убедиться, что не ошибся, я перевёл взгляд на табло. Но и оно показывало то же самое.

Всё ещё не веря в увиденное, я несколько раз ущипнул себя изо всех сил, но, вопреки ожиданиям, сон не сменился явью. Красные пиксельные буквы на экране упрямо продолжали высвечивать: «подвал».

Именно в этот момент на моё плечо легла рука — от её касания я ощутил, будто под ногами внезапно открылся водоворот, затягивая меня в свою мрачную пучину. Но, конечно, это был всего лишь Мориц, которого разбудил телефон в моей руке — вернее, глухие удары, когда он бился о стойку в моих дрожащих пальцах.

— Ты чего? — прозвучал его сонный голос.

— Чего?! Ты разве не видишь? — я вновь перевёл взгляд на табло.

Однако ничего, кроме пустого чёрного экрана, там не было. Стоит ли говорить, что и экран телефона оставался безмолвным?

— Слушай… — сонливости в его голосе заметно поубавилось, а вот тревоги во взгляде, напротив, прибавилось. — Ты бледный, как мел. Может, тебе лучше пойти домой? — Он взглянул на часы. — Осталось всего несколько часов, я один досижу.

Первым моим порывом было возразить: как так — уходить раньше времени, скидывая работу на другого? Но взгляд, будто притянутый леской рыбака, вновь упёрся в дальний конец коридора. В тот миг я решил, что стоит снова показаться врачу, а сейчас — просто уйти.

— Думаю, ты прав.

К сожалению, в отличие от излюбленных литературных приёмов, описывающих такие моменты, холодный утренний воздух не смыл с меня усталость и страх, не дал вдохнуть полной грудью и взглянуть на мир свежим взглядом.

Нет — я брёл домой по мокрым от дождя улочкам, и по моим жилам растекались сырость и холодный ветер, заставлявшие ещё сильнее дрожать и без того продрогшее тело. И всё же я был рад, что пришлось идти пешком — автобусы ещё не начали ходить. Ведь иначе я мог бы легко поддаться убаюкивающему гулу мотора, его теплу — и провалиться в сон. А спать тогда мне совсем не хотелось.

Проходя мимо улицы, что вела к моему излюбленному пабу, я услышал позади себя скрип асфальта под шинами приближающейся машины. Вопреки ожиданиям, чёрный «Пассат» сначала медленно поравнялся со мной, а затем вовсе остановился. Окно пассажирской двери с характерным звуком скользнуло вниз.

— А я всё думаю, вы это или нет, — с водительского сиденья на меня смотрел Герберт. — Садитесь, подброшу до дома. Не самая удачная погода для прогулок, — произнёс он, улыбаясь, когда я наконец забрался внутрь.

Салон был пропитан запахом табака и дешёвой «вонючки» — вероятно, с ароматом чего-то хвойного. Слившись вместе с теплом в огромную волну, они обрушились на меня, погружая в приятные воды комфорта. На заднем сиденье стояли несколько коробок, а на крючке висел запасной костюм.

Уловив мой короткий взгляд, Герберт вновь улыбнулся:

— Моя вторая квартира, а заодно и рабочее место. Думаю, вам не хуже моего известно, что такое переработки, — его глаза внимательно пробежались по мне, — Выглядите вы, честно говоря, крайне паршиво.

— Чувствую себя не лучше, — признался я и, не удержавшись, зевнул. — Последние недели выдались крайне тяжёлыми.

— Поэтому вы сегодня раньше закончили?

Теперь пришла моя очередь смотреть на него. Вероятно, в моём взгляде он прочёл неподдельное удивление — мягко говоря, — потому что детектив тут же поспешил оправдаться:

— Не подумайте, я за вами не слежу! Профессиональная привычка — запоминать, кто, сколько и когда работает. Ну, не каждого конкретного человека, конечно, а в целом.

— Да уж, нелегко вам приходится — столько деталей держать в голове.

— Со временем привыкаешь, — пожал он плечами, пропуская тем временем пешехода с мопсом.

Какое-то время мы ехали молча. Потом — то ли от усталости, то ли от желания наконец выговориться — я всё ему рассказал. Слова сами собой лились из меня, пока вся история, разумеется, без той части, где фигурировали мои видения, не повисла в воздухе, смешиваясь с запахами хвои и табака.

— Знаете, я ведь и сам хотел с вами поговорить — о Теодоре и его поисках. Учитывая, что в вас он, похоже, нашёл… друга, если так можно выразиться, — наконец, после долгого молчания произнёс Герберт. — Но, признаться, не думал, что всё зайдёт настолько далеко.

Он помолчал, оглядывая пустую улицу – к тому времени мы уже припарковались недалеко от моей квартиры.

— Понимаете… это дело стало для него переломным не только потому, что убийцу так и не нашли, но и из-за моего отца. Видите ли, они вместе вели расследование, и также вместе страдали от того, что не смогли поймать ублюдка. Но страдали — каждый по-своему. Мой отец… в общем, он пристрастился к алкоголю, а потом у него не выдержало сердце. Дядя же, наоборот, стал одержим, и за это его в итоге выдворили со службы. Но даже это его не остановило.

— Но почему он решил, что я могу ему помочь? — искренне недоумевая, проговорил я.

Герберт внимательно посмотрел на меня, и только тогда я заметил в его взгляде нечто странное. То самое, что мелькнуло и при нашей первой встрече.

— Что ж… думаю, нет смысла скрывать. Понимаете… — он помедлил, будто подбирая слова, — вы похожи на моего отца. Я заметил это сразу. Не могу сказать, что сходство идеальное, но некоторые общие черты действительно есть. Уверен, именно это стало причиной его открытости — ведь до этого он никогда ни с кем не обсуждал дело так подробно. Даже со мной! К тому же, нельзя забывать, что дядя не просто так оказался там, где он сейчас – с каждым годом его состояние ухудшается и вместе с тем слабеет разум.

Информация о том, что я на кого-то похож, не стала для меня чем-то шокирующим: ну похож — и что с того? К тому же теперь действительно становилось ясно, почему Теодор так ко мне относился. Одним вопросом меньше — уже неплохо. Вот только остальных оставалось ещё слишком много.

— Болезнь или нет, мне-то что делать?

— О чём вы? — недоумевая, спросил детектив. И по выражению его лица было видно, что он и правда не понимал.

— Я о его словах. О том, что маньяк сейчас в доме престарелых.

Герберт опустил стекло и закурил. Дым, подхваченный холодным ветром, тут же унёсся ввысь.

— Знаете, сколько было таких мест, где, по его уверениям, скрывался маньяк, за всё это время? Вот и я не знаю — слишком много. Каждый раз дядя был уверен. И, поверьте, мне неприятно это говорить, но он гоняется не просто за прошлым, а за его тенью.

— А что насчёт случая с Олафом, о котором я вам рассказал? Ведь это может быть работой того самого маньяка, который, лишённый физической возможности измываться над людьми, выбрал другой способ — психологический, — не унимался я.

На этот раз клуб дыма оказался куда гуще прежнего.

— Сделаем так, — произнёс Герберт после короткой паузы. — Я посмотрю, что можно найти по этому Альберте, о котором вы упомянули, и заодно проверю, происходило ли что-то похожее на случай Олафа в доме престарелых прежде. Ну и с дядей я попробую поговорить.

И хотя мне было немного не по себе от того, что я всё же рассказал ему об Альберте, несмотря на разговор с его сыном, я был благодарен Герберту. Уверен, он делал это исключительно из сочувствия к моему паршивому состоянию, а не потому, что действительно верил в маньяка, поселившегося в доме престарелых.

Так или иначе, после разговора с детективом я впервые за долгое время ощутил лёгкость в груди. Холодный утренний воздух уже не казался таким холодным, и даже в пасмурном небе кое-где проглядывали синие просветы. Вероятно, именно так чувствовал бы себя профессиональный спортсмен с переломом, когда хирург говорит ему, что ещё не всё потеряно — шанс вернуться в игру есть.

Мысли о посещении психиатра затерялись в нахлынувшем на меня приступе оптимизма. Я был не один — в дело вступил профессионал. Впервые за долгое время я спокойно перешагнул порог собственного дома. Почему-то внутри царила уверенность: на этот раз никаких звонков, никаких тёмных фигур не будет.

Глава 9

Предчувствие моё оказалось верным — никаких видений в тот день я не увидел. Если не считать сна, который, хоть и был неожиданным, не имел ничего общего с домом престарелых и всем, что там происходило.

Это был словно старинный лист письма, принесённый из далёкого прошлого — он подарил мне чувство редкого уюта, пропитанного, однако, невыразимой тоской, оставшейся со мной даже после пробуждения.

Уже и не помню, когда в последний раз мне снилась мама — да ещё и в нашем с ней «тайном» месте, под старинным ясенем недалеко от деревни, где я жил какое-то время, будучи совсем ребёнком.

Я до сих пор помню, как лучи вечернего солнца играли между листвой, как ветер, точно пастух, погонял море высокой травы, и как маленький я, возвращаясь после рыбалки, останавливался там и играл. Чаще всего я так увлекался, что маме приходилось приходить и забирать меня.

Во сне она была именно там, но сколько бы я ни пытался — так и не могу вспомнить, что же она говорила. И только недавно в моей памяти возник безмолвный образ, что стоял в тени векового дерева. Мы были не одни в том сне.

Через пару дней после разговора с детективом, Олаф вернулся в дом престарелых.

Он выглядел на удивление лучше, чем я ожидал, чего, к сожалению, нельзя было сказать о его ментальном состоянии. Ни одна из моих немногих (наш психиатр пристально следил, чтобы Олафа лишний раз не тревожили) попыток заговорить с ним не увенчалась успехом: старик невидящим взглядом смотрел в пустоту, и на лице его не было ни намёка на привычную улыбку.

Разумеется, с моей стороны было неправильно — и даже неэтично — донимать вопросами человека, который недавно пытался покончить с собой. Но я был уверен: именно с него всё началось. Он знал, что скрывалось за моими видениями! Почему я так безапелляционно верил в это? Не знаю, возможно мне просто хотелось, чтобы это было правдой.

— А что вы обычно делали, когда жертва или свидетель находились в шоке и не могли толком говорить? Бывали ведь такие случаи? — поинтересовался я как-то у Теодора, который в тот момент рассказывал мне о ещё одной жертве — Клариссе, а я глушил его слова своими мыслями.

— У неё было двое детей и муж, который вечно пропадал на работе… — некоторое время он продолжал рассказ, будто не услышал моего вопроса, но потом резко замолчал. — Случаи… случаи были. Но это тебе не фильм и не книга, где бравый детектив находит общий язык с таким человеком и выуживает из него ключевую деталь, благодаря которой удаётся раскрыть дело. Чаще всего — ни черта ты не узнаешь. И лишь в крайне редких случаях, если попадётся по-настоящему стоящий специалист, что-то да удаётся выяснить. Помню, был один профессор психиатрии в Хайдельберге… — рассказ старика внезапно унёсся в сторону. И хотя, судя по всему, никаких особых методик не существовало, я был рад, что он отвлёкся от темы с маньяком, позволив мне спокойно доделать свою работу.

И всё же кое-что из его слов я вынес — нужен был специалист.

Вечером того же дня я позвонил Элизабет. Несмотря на то что наше общение до этого ограничивалось парой коротких разговоров и звонков, она, как и прежде, была вежлива и искренне хотела помочь. Нет, не мне — Олафу.

К сожалению, персоналу клиники тоже не удалось найти к старику особого подхода. Большую часть времени он просто лежал, глядя в потолок, не реагируя на попытки медсестёр и врачей заговорить с ним.

И когда я уже собирался положить трубку, Элизабет задумчиво произнесла:

— Знаете, иногда я всё же замечала, что он менялся. Его лицо становилось мягче, будто даже появлялось что-то отдалённо напоминающее улыбку. Но из-за чего это происходило — не знаю. Мне жаль.

На этом наш разговор и закончился, а я решил больше не донимать Олафа своими вопросами, предоставив всему идти своим чередом.

Но уже спустя несколько дней мой оптимизм заметно угас: ни Олаф не проявлял никаких признаков желания заговорить, ни от Герберта не поступало вестей. Единственное, что радовало — я больше не видел и не слышал ничего странного.

Может показаться, что это повод порадоваться. И первое время так и было. Но вскоре во мне начало зреть предчувствие, и чем больше дни походили на прежние, тем сильнее оно становилось.

Я всегда боялся стоматологов. Но самое неприятное чувство вызывала даже не сама процедура, а ожидание — когда сидишь в приёмной, пропитанной запахом медикаментов, и слышишь, как за дверью противно пищит бормашина. Те дни превратились для меня в подобное ожидание. Только, в отличие от визита к стоматологу, где хотя бы известно, чего ждать, тогда я понятия не имел, что может случиться.

А случиться оно должно было, в этом сомнений у меня не было.

Как запах медикаментов пронизывает приёмную, так и чувство неминуемости чего-то скрытого, казалось, пряталось в каждой тени, каждом звуке, каждом запахе, что окружали меня.

27 июля прохлада после прошедшего шторма наконец отступила, и по округе снова зашагало летнее тепло. Я вместе с несколькими санитарами присматривал за постояльцами, которые вновь получили возможность прогуливаться по саду. Рядом со мной, со свойственной ей грацией и прямой осанкой, шагала Ивон.

— Ну что, молодой человек, поговорили вы с Альбертом? — её карие глаза с живым интересом смотрели на меня.

Под этим взглядом мне снова стало не по себе — и от того, что я рассказал детективу об Альберте, и от того, что так и не нашёл в себе смелости поговорить с ним лично.

— С его сыном, — ответил я и в общих чертах пересказал наш разговор.

— Я догадывалась, что он военный. Ну или как-то связан с ними. Хотя на мои вопросы по этому поводу он никогда не отвечал, так что я перестала лезть не в своё дело. Но я рада, что у них с сыном начали налаживаться отношения. Кроме того, надеюсь, разговор с ним и вам помог.

На это я лишь неуверенно кивнул.

Мы проходили мимо пышных кустов гортензии, когда Ивон вся расцвела и, попрощавшись со мной, направилась к скамейке, где сидел Клаус и что-то записывал в свой блокнот.

Наблюдая, как его лицо расплывается в ответной улыбке и как они мило шушукаются, я остался один. Прислонившись к дереву, передо мной раскинулся сад, где прогуливались постояльцы и работники, за ними приглядывавшие.

Стоя под густой кроной ясеня, я слушал голоса — постояльцев, санитаров, сиделок — и, конечно, лёгкий шелест листвы. Подобно морской волне этот звук то накатывал, то отступал, погружая меня в состояние, которое я бы назвал отстранённым наблюдением.

Я словно всё ещё был под деревом, но в то же время стал частью самого шелеста, разносившегося, казалось, не только по округе, но и во времени.

И именно он перенёс меня под старый ясень — туда, в детство, в деревню.

Мама тоже была там. И ещё — силуэт, чьё присутствие я ощущал как никогда отчётливо, хотя самого его не видел: лишь чувствовал, что он стоит позади.

Но всё моё внимание было сосредоточено не на этом ощущении. В отличие от моих детских воспоминаний и недавнего сна, мама не улыбалась. Она смотрела на меня с такой грустью, что у меня защемило в груди.

— Тебе нужно идти, — слетели с её губ слова, тут же подхваченные шелестом листвы.

В ту же секунду я открыл глаза — всё то же место, то же дерево.

Постепенно приходя в себя, я заметил нечто странное: голосов стало слишком много. Но поразило — и вскоре напугало — вовсе не это, а то, что они словно были частью ветра. И тогда я понял: это были не просто голоса работников и постояльцев. В шелесте деревьев и цветов я слышал шёпот десятков голосов. И каждый из них повторял неизменное: уходит.

Не помню, как оказался перед дверью комнаты Олафа, но, оказавшись там, я буквально застыл на месте, так и не переступив порог. Будто чья-то неуклюжая рука опрокинула огромный флакон с чернилами — и они вылились, заполнив всё пространство. Настолько тёмной казалась комната.

Лишь спустя несколько мгновений до меня дошло: это были не чернила. Это были силуэты. Сотни силуэтов, окружавших Олафа.

Из оцепенения меня вырвала рука Маркуса — он крепко схватил меня за плечо.

— Как ты узнал?

— Что? — невольно, с хрипотцой, вырвалось у меня.

И только тогда я заметил, что помимо тёмных силуэтов в комнате были врачи, склонившиеся над Олафом.

— Я говорю, как ты узнал? Ему только что стало плохо. — А, ладно, — добавил он, заметив моё замешательство. Взяв меня под руку, Маркус повёл меня прочь. — Не будем им мешать. Не думал, что вы с ним настолько сблизились, — произнёс он, бросив взгляд на моё ошарашенное лицо.

Уходя, я всё же обернулся, но в комнате по прежнему было невероятно темно.

Поговорив немного с Маркусом, я уверил его, что чувствую себя нормально, и вернулся в сад. Вряд ли он поверил мне до конца, но, к счастью, не стал настаивать.

Признаться, я и сам не до конца понимал, что испытывал в тот момент. Я уже догадывался, чем были те тёмные силуэты, и увиденное с услышанным лишь сильнее подкрепили мои предположения. Подтверждение я хотел услышать от самого Олафа — и он действительно дал мне такую возможность, только вовсе не тем способом, каким бы я хотел её получить.

Не помню, сколько времени я провёл в саду, стараясь как можно лучше выполнять свою работу. Однако забыть хоть на секунду о комнате, полной тёмных фигур, мне не давали ни собственные мысли, ни шёпот, что всё так же звучал в шелесте листвы.

Разобрать, о чём шептали эти голоса, мне не удавалось. Поначалу я даже пытался — надеялся узнать что-то о судьбе Олафа, — но вскоре оставил эту затею, решив просто ждать. Маркус обещал сообщить, если что-то изменится.

Ожидая, я то и дело оглядывался по сторонам, предполагая увидеть хотя бы один из тех тёмных силуэтов. Но в саду, кроме постояльцев и работников, никого не было.

И только когда появилась Энни, посланная Маркусом сообщить, что Олаф пришёл в себя — и, к моему величайшему удивлению, хочет меня видеть, — я заметил в окне его бывшей комнаты, теперь уже пустой, тёмный силуэт.

Под взглядом его неразличимых глаз я пересекал сад и входил в здание. Но даже внутри, сквозь толщу десятков стен, меня не покидало ощущение, что он продолжает смотреть прямиком на меня.

По пути я волновался, как смогу войти в комнату, полную тех фигур, но мои опасения оказались напрасны. Комната была пуста — если не считать медсестру и самого Олафа.

Лежа в кровати, он казался ещё меньше обычного, напоминая одну из тех фигур — только не тёмную, а выцветшую, словно на страницу книги пролили воду, и чернильные слова начали медленно терять свою выразительность.

Усевшись рядом, я наконец встретился с ним взглядом.

- Только не долго. Доктор сказал, что ему нужен отдых и покой, - сказала медсестра, оставляя нас одних.

Стоило ей покинуть комнату, как Олаф заговорил. Голос его был слаб и едва слышен, так что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать хоть что-то.

— Они… — он закашлялся. — Они хотят, чтобы ты выслушал. Ты должен выслушать! — повторил Олаф уже гораздо увереннее, словно собрав все оставшиеся силы. Сразу после этого его голова бессильно опустилась на подушку, и старик уснул.

Покинув комнату, я унёс с собой не только слова Олафа, но и его взгляд, что был полон небывалой усталости и мольбы о помощи. Да, я был абсолютно уверен: тёмные фигуры никуда не делись. Я их не видел и не слышал, но они говорили с ним, не умолкая ни на секунду. Было ли так всегда или их бесконечная болтовня пришла вместе с маньяком?

Некоторое время я стоял, как дурак, вглядываясь в комнату — но вовсе не затем, чтобы разглядеть там силуэты. Я просто не знал, как и, что важнее всего, где именно они хотели со мной поговорить.

На ум приходили как минимум два места: комната 216 и подвал. Что из этого мне нужно было выбрать? Вот об этом и были все мои мысли до окончания смены. Хотя я переживал ещё об одном: не выскочит ли из тени один из этих силуэтов — и не повторится ли то, что случилось со мной дома во время бури?

Но, как это часто бывает, ответ пришёл ко мне неожиданно — в лице Альберта.

Я уже заканчивал свои дела, когда увидел его в кресле: он сидел, глядя в большое витражное окно, наблюдая, как ещё один день подходит к концу.

Не знаю, чего именно я добивался, подходя к нему, но, оказавшись рядом, сразу понял: он был в состоянии не просто осознанности — скорее, кристаллизованной осознанности.

Настолько другим человеком он казался.

Заметив меня, он кивнул чуть глубже, чем это принято при формальных, ничего не значащих кивках.

Где-то внутри неприятно засвербело чувство, что я не заслуживаю такого жеста.

— Мы часто вот так сидели дома, смотрели, что происходит за окном, — вдруг заговорил он. — Она брала с собой кружку кофе, обязательно с несколькими каплями виски, и книгу. А мне хватало её — и ощущения того, что я дома.

Я не проронил ни слова — просто всматривался в вечер за окном: в стаи птиц, парящих над деревьями, в тонкий конденсационный след самолёта высоко в небе.

Альберт продолжил после короткой паузы:

— Честно говоря, ещё до того, как ушёл сын, я несколько раз предлагал Люси уйти от меня. Сам я сделать этого не мог, — он усмехнулся, — трус, что тут ещё сказать. Я даже не пытался, потому что знал: они мне нужны. Без них я бы просто не смог. Забавно, — снова ухмылка, — как часто люди, которые прекрасно понимают, насколько им дороги близкие, ведут себя с ними отвратительно.

— Во снах я часто возвращаюсь в нашу гостиную. Мы всё так же сидим и смотрим в окно… только там нас трое.

Я постоял рядом с Альбертом ещё какое-то время, но так ничего и не сказал — слов действительно не требовалось.

Зато я наконец понял, где должен поговорить с тёмной фигурой.

Но прежде я решил заглянуть в паб — и на этот раз вовсе не затем, чтобы забыться в шуме толпы. Нет, я шёл туда с одной-единственной целью: выпить. Однако колокольчик над дверью едва успел возвестить о моём приходе, как в кармане завибрировал телефон. Звонил Герберт Рейн.

Отойдя в сторону, я поднял трубку — и сразу понял, что детектив что-то нашёл. Это слышалось в его голосе, хотя он и пытался ничем себя не выдать, разговаривая как обычно. Но то ли я стал чересчур чувствительным, то ли он был слишком взволнован, — странность в его голосе я уловил почти сразу.

— Здравствуйте, надеюсь, не отвлекаю вас. Мы можем встретиться сегодня?

Я взглянул на мозаичные окна паба, за которыми угадывались силуэты отдыхающих людей, и тут же вспомнил о другом силуэте — том, с которым мне предстояло поговорить. От этой мысли на меня навалилась такая усталость, что первой реакцией было отказаться и перенести встречу на завтра. Вряд ли что-то могло измениться за одну ночь?

Видимо, и восприятие Герберта обострилось — он почувствовал моё намерение, потому и сказал:

— Это очень важно. Мне необходимо кое в чём убедиться, и я бы не хотел обсуждать это по телефону.

— Да, конечно. Я у ирландского паба, — только и ответил я.

Заходить в паб я больше не хотел. Мне казалось, что это совсем не соответствовало предстоящему разговору — хотя о чём именно он должен был быть, я лишь догадывался. Впрочем, забегая вперёд, могу сказать: я ошибался.

Как бы там ни было, неподалёку нашлась свободная скамейка, и, устроившись на ней, я стал ждать. До меня доносились приглушённые звуки паба — они чуть притупляли волнение, если не сказать нарастающую тревогу перед разговором. Тем временем небо и покрытые лесами горы, словно накрыло малиновым цунами заката, и я настолько увлёкся этим видом, что не заметил, как быстро пролетели минуты.

За моей спиной раздался знакомый, уверенный голос детектива.

Глава 10

Вряд ли я когда-либо забуду разговор, состоявшийся тем вечером. Хотя истинное понимание его важности и прошло ко мне несколько позже.

В моей памяти до сих пор живут мельчайшие детали — не только самого разговора, но и вечера, который стал его безмолвным свидетелем.

Началось всё с самого обычного обмена приветствиями. После них Герберт снова попросил меня — уже в мельчайших подробностях — пересказать все случаи, о которых упоминал Теодор. Видя, с какой внимательностью он слушает, я постарался не упустить ни единой детали. Когда мой рассказ подошёл к конце, солнце уже успело скрыться за горами, и улицу постепенно заполнил свет стальных фонарей, которые подобно безмолвным соглядатаям высились вдоль улицы.

Какое-то время Герберт молчал.

Густую тишину, повисшую между нами, нарушали лишь гомон голосов, доносившийся из паба, и гул горной реки, который ветер приносил откуда-то издалека.

И по сей день я задаю себе один-единственный вопрос: хотел ли я на самом деле, чтобы эта тишина прекратилась? Или, возможно, было бы лучше, если бы я просто встал и ушёл, растворившись в наступившей ночи?

Часть меня, без сомнения, этого желала, потому что я отчётливо чувствовал: в этих непроницаемых зарослях молчания таилось что-то недоброе.

Скрытое, пристальное.

Мысли и догадки детектива будто смотрели на меня оттуда кровожадными глазами.

— Луиза… Расскажите о ней ещё раз. Постарайтесь не упустить ни одной мелочи, даже если она кажется незначительной.

Я хотел было сказать, что и так рассказал всё настолько подробно, насколько позволяла память, но, почувствовав его взгляд, понял: спорить бессмысленно. И вновь пересказал всё, что помнил.

— Думаю, вам лучше спросить у самого Теодора. Несмотря на его состояние, эти случаи он помнит очень чётко, — добавил я, закончив.

Но Герберт не ответил, снова погрузившись в свои мысли.

— Ни с кем больше об этом не говорите, — наконец произнёс он, поднимаясь.

— Вы что-то обнаружили? — спросил я, удивлённый тем, что он собрался уходить так скоро, ничего при этом мне не говоря.

— Пока не уверен. Мне нужно всё ещё раз проверить. Ни с кем не говорите об этом, — повторил он и направился к машине.

Провожая его взглядом, я был уверен: он действительно что-то нашёл.

Не могу сказать, что мне было совсем безразлично, что детектив не поделился хотя бы намёком, — но, с другой стороны, я был бы только рад, разрешись всё как можно скорее. Да и чего уж там, возможность переложить на другого ответственность была мне не менее приятна.

Как бы то ни было, я посидел ещё немного, раздумывая, стоит ли зайти в паб, но в итоге решил не тянуть время и направиться прямо домой. Не было смысла отсрочивать неизбежное.

Ветви древнего ясеня снова раскинулись над моей головой. Лёгкий ветер играл в волосах, а лучи заходящего солнца мягко касались кожи. Поразительно, насколько всё ощущалось настоящим — точь-в-точь как в детстве. Даже собаки лаяли так же, в лёгкой дымке, накрывшей деревню неподалёку.

Но теперь я отчётливо понимал: это сон. И в нём я больше не был ребёнком. Как не было в нём и мамы. Только я — и фигура, что всё так же стояла позади.

Перед тем как лечь спать, я думал, что будет невероятно трудно заставить себя обернуться и взглянуть на неё. Но сделать это оказалось на удивление легко.

Возможно, дело было в том, что никакой тёмной фигуры там не оказалось. Вместо неё на меня смотрела молодая девушка лет двадцати.

В тёплой пуховой куртке персикового цвета она выглядела почти сюрреалистично на фоне мира, утопающего в летнем вечере. Её светлые волосы, подхваченные ветром, то и дело спадали на лицо, но она не спешила их убирать, продолжая смотреть на меня своими зелёными глазами.

— Я думал, это будет Луиза, — произнёс я и даже улыбнулся.

Девушка тоже ответила мне улыбкой, и я почти сразу пожалел о сказанном. В её улыбке отразилась такая глубинная, тихая грусть, что её, казалось, подхватил и ветер, от порыва которого заскрипели старые ветви ясеня.

Казалось, ветер подхватил и девушку, потому что в следующее мгновение она уже стояла передо мной, а её ладонь легла мне на щёку. Мир вокруг помутнел, потерял прежнюю чёткость, а через секунду и вовсе растворился, утонув в непроницаемой тьме.

Когда мрак отхлынул, я уже не был собой. Однажды пережив подобное, я пытался морально подготовиться к новому провалу в чужое сознание, но всё оказалось тщетно. Нахлынувшая смесь ужаса и боли была такой сокрушительной, что тошнота подступила почти сразу.

Сквозь пелену слёз я видел слабо-освещённое помещение, в котором никого кроме меня не было. Я знал, что он вышел, потому что у него не получилось сделать задуманное, и это стоило моему телу множества ударов, которые он нанёс с небывалым остервенением. Боль от них раскалённым железом растекалась по моему телу, не давая мне нормально вдохнуть. Но несмотря на всё это, мои глаза, подобно загнанному в угол зверю, метались из стороны в сторону, в поисках хотя бы малейшей возможности сбежать.

В жёлтом свете одинокой лампочки, свисающей над моей головой, проступали полки — на них лежало всё то, что, пожалуй, есть у большинства мужчин: сверла, гвозди, дрель, молотки, отвёртки и бесчисленное множество других инструментов. На мгновение во мне вспыхнула надежда, но тут же погасла: как бы я ни пытался вырваться из тугих верёвок, сдвинуться с места не удавалось. После нескольких тщетных попыток стало ясно — стул был либо прибит, либо намертво прикручен к полу.

Задыхаясь в немых рыданиях, сжавших горло, я ещё яростнее стал вырываться из западни. Но всё, к чему это привело, — обессиленное тело, обмякшее на стуле, да стоны боли. Я даже не заметил, когда он вернулся. Силуэт у входной двери, скрытый тенями и гулом ветра за стенами. Он безмолвно наблюдал за мной и, в этом у меня не было нисколько сомнения, наслаждался каждой моей попыткой вырваться.

А потом… потом он сделал шаг, и я увидел, как в его руке блеснул металл. Всё внутри меня провалилось вниз — куда-то очень глубоко, гораздо глубже пола и земли, что была под ним.

— Нет, пожалуйста… нет! — услышал я жалобный женский голос, вырвавшийся из моей собственной груди. Мои попытки разорвать верёвки стали ещё яростнее.

Он сделал ещё пару шагов.

Я из последних сил пытался выбраться. В нос ударил едкий запах мочи и пота, рот наполнил вкус меди — и я уже не понимал, произошло ли это от его ударов или я сам до крови искусал себе губы.

— Не стоит так себя мучить, — прозвучал его голос совсем рядом, и я узнал его.

Но я не успел поднять взгляд, как меня пронзила боль, описать которую невозможно. И, честно говоря, я был рад наступившей следом тьме. Более того, я как безумный жаждал её – только бы боль прошла.

Когда мои глаза снова открылись, передо мной стояла уже не та симпатичная девушка. Вместо неё на меня смотрело опухшее от ударов и слёз лицо, исполосованное кровоподтёками. По губам, на которых ещё мгновение назад играла грустная улыбка, стекала кровь. Персиковая куртка стала куда ярче… настолько, что теперь её едва ли можно было назвать персиковой — скорее вишнёвой.

Глядя на всё это, я понял одно: тьма вернула меня гораздо раньше, чем она в своё время забрала девушку.

— Почему ты не дала мне остаться с тобой до конца? — прошептал я, чувствуя в горле собравшийся ком.

Губы девушки вновь растянулись в улыбке, и вместе с ней отступило всё то, что сделала с ней тварь в кладовой. На этот раз в улыбке я увидел не только грусть, но и… там было что-то ещё, но вот что, понять мне так и не удалось. Не знаю, может мне просто показалось.

— Ты услышал достаточно, – прозвучали её слова, подхваченные ветром, в котором она окончательно растворилась, оставив меня одного. И только тогда в моей голове вновь прозвучал голос того человека. Он звучал гораздо моложе, но это нисколько не помешало мне его узнать.

В ту же секунду я захотел покинуть сон. Казалось, он должен был закончиться сам — стоило лишь всему проясниться. Но этого не произошло. Я продолжал стоять, утопая в дымке своего счастливого детства, пока вдруг не увидел вдалеке силуэт.

Он двигался от деревни и с каждым шагом становился всё ближе. Именно так всегда появлялась моя мама. Однако на этот раз на моём лице не цвела улыбка, как некогда в детстве, вместо неё я ощущал тревогу. Оказавшись вскоре передо мной, мама смотрела на меня глазами, полными печали. Видя её в таком состоянии, я, храбрясь, улыбнулся, хотя и не уверен, вышло ли у меня.

— От меня требуется что-то большее, чем просто сообщить в полицию, не так ли? — произнёс я, глядя на колышущееся под напором ветра море высокой травы.

— Да, солнышко… нечто большее. Я пыталась, но они не намерены ждать. Он нужен им, и если не ты, то…

— Хватит! — перебил я. — Хватит притворяться моей матерью! Где она?

На мгновение мир вокруг застыл в плотном молчании, прежде чем ветер вновь взъерошил траву и старый ясень. Фигура рядом со мной дрогнула, замерцала — и, подобно исчезающему миражу, её образ сменился незнакомой девушкой. Тёмные волосы мягкой волной спадали ей на плечи, а серые глаза смотрели пусто, без единой эмоции.

Но всё на этом не закончилось: в ту же секунду рядом с ней появилась девушка в персиковой куртке.

Теперь я понял, что увидел в её взгляде. Стыд.

— Я же говорила, что не стоит этого делать! — произнесла она, сверля вторую девушку взглядом.

— Я задал вопрос. Где моя мама? — ярость вскипела во мне; мысль о том, что они использовали образ моей матери, чтобы манипулировать мной, невыносимо раздражал.

— Её здесь никогда не было, — всё так же спокойно ответила девушка с серыми глазами. Затем перевела взгляд на свою спутницу: — Ты прекрасно знаешь, что мы не можем рисковать. Другого шанса у нас не будет.

— Зато вы рискуете сейчас, пытаясь не просто меня одурачить, но ещё и угрожая Олафу — вмешался я. — И это при том, что я уже согласился вам помочь!

— Ты думаешь, мы не знаем, почему ты на самом деле хочешь нам помочь? Тебе лишь бы поскорее вернуться к своей обычной жизни. К жизни, которую у нас отняли. К жизни, которой у нас никогда больше не будет! — впервые за всё это короткое время в её серых глазах мелькнуло нечто живое.

— Я…

— Что?! Тебе никогда не понять, что это такое. Не понять, что он с нами сделал! — с этими словами она рывком распахнула платье, и мне открылось по-настоящему пугающее зрелище. По всему моему телу пробежал липкий холод. В голове не укладывалось, как один человек способен сотворить подобное с другим. — Вот почему мы не можем позволить ему уйти! Поэтому мы пойдём на всё, чтобы его получить!

— И для этого вы готовы подвергать опасности невинного человека? Чем тогда вы отличаетесь от него? — не сдерживая злости, произнёс я.

Я видел, как в её глазах вспыхивает гнев, но он тут же угас — едва ладонь девушки в персиковой куртке легла ей на плечо. Не сказав больше ни слова, девушка с тёмными волосами исчезла — просто растворилась в воздухе, бросив напоследок тяжёлый взгляд.

— Я уверен, детектив уже всё понял. И он не позволит ему уйти безнаказанным, — произнёс я.

— Не позволит, — согласилась зеленоглазая девушка. — Но мы знаем детектива Герберта лучше тебя. Он чтит закон больше многих. А это не то, чего хотим мы. Ты ведь уже догадался, чего мы жаждем больше всего.

Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть. Догадался.

Встав рядом со мной, плечом к плечу, девушка так же молча смотрела на холмы, на деревню и хвойные перелески, между которыми змеилась глиняная дорога.

— Здесь очень красиво, — тихо произнесла она и, сделав короткую паузу, добавила: — Ты прав, что злишься. Мы не должны были так с тобой поступать. Но ты ошибаешься: мы не хотели и не хотим вредить Олафу. Мы просто не ожидали, что всё обернётся так.

— Конечно, я разозлился. Но сейчас, глядя на всё это, я вам благодарен. Спасибо, что дали возможность оказаться здесь снова… и увидеть маму. — Успокоившись немного и всё обдумав, я действительно так считал.

— Как ты понял, что это была не она?

— Она никогда бы не попросила меня сделать что-то опасное для меня, даже если бы это принесло вред ей самой.

— Да… я забыла, — прошептала девушка. — Забыла, что это за чувство — когда тебя так любят.

Наверное, именно в этом и скрывался настоящий ужас их положения. Жажда мести пожирала всё остальное, что в них когда-то было, оставляя после себя лишь пустоту.

— Я понимаю, мы просим от тебя слишком многого. Поэтому — больше никаких уловок. Решай сам, как поступить. И не беспокойся об Олафе.

Когда тьма отступила, я открыл глаза в своей кровати.

Может показаться, что в тот момент меня одолевали сомнения или неуверенность. Но, откровенно говоря, в голове у меня всё было яснее, чем когда-либо. Не теряя времени, я собрался и направился в дом престарелых.

И хотя я был уверен, что моё появление вызовет массу вопросов — особенно после случившегося с Олафом, — на деле всё оказалось слишком просто. Настолько просто, что, поднимаясь на нужный этаж, я то и дело оглядывался, уверенный, что за мной следят. Но по-настоящему это ощущение нахлынуло, лишь когда я оказался перед нужной дверью. И дело было вовсе не в дежурных санитарах, которых по счастливой случайности (в которую я, разумеется, не верю) не оказалось на этаже.

Я чувствовал, как в воздухе вокруг нарастает напряжение, как каждая его частичка будто электризуется под тяжестью десятков невидимых взоров. Но стоило мне коснуться ручки и распахнуть дверь — всё исчезло, словно этого и не было. Это удивило меня. Боялись ли они или, подобно хищникам, затаились в ожидании? Ответ, разумеется, оставался неизвестным.

Благодаря лунному свету, пробивавшемуся сквозь тонкий зазор занавески, в комнате царил полумрак. На кровати передо мной лежал Теодор Мюллер. Всю дорогу сюда я был уверен, что застану его с открытыми глазами — холодными, пронизывающими, — но нет: он спал. И теперь, когда я знал правду о нём, мерные движения его груди словно погружали и комнату, и меня самого в странный транс. В голове не укладывалось, как этот мужчина, сам детектив, мог совершать то, что совершал. И всё же шприц в моей руке был лучшим доказательством того, что я в это верил. И причиной тому была не только встреча с призраками, но и странное поведение Герберта. У меня не было сомнений, что он что-то понял из того, о чём рассказывал мне Теодор.

Однако, несмотря на веру, сделать задуманное у меня не получалось. Я так и замер в нерешительности, пока не услышал, как открывается дверь. Всё внутри меня сжалось и тяжёлым, многотонным комком провалилось куда-то вниз. Но, вопреки опасениям, на пороге стоял не санитар. Это был Олаф — его белые волосы в серебряном свете луны будто сияли.

— Ты не обязан этого делать, — произнёс он, закрывая за собой дверь. — Их желания, даже если они справедливы, не должны вредить живым.

— Да, но это не помешает им преследовать меня так же, как они преследуют тебя, — шёпотом ответил я. — К тому же я видел то, что он делал.

Скажу честно: где-то глубоко внутри меня вспыхнуло желание, чтобы он подошёл, забрал у меня шприц — выбросил его или даже сам его воткнул в Теодора. За это мне до сих пор стыдно. Но Олаф ничего подобного не сделал. Он лишь смотрел своим привычным взглядом — то на меня, то в окно, за которым луна то скрывалась в плывущих облака, то вновь появлялась.

— Если ты так решил, — тихо сказал он, — я останусь с тобой.

— С кем ты разговариваешь? — в тот же миг я услышал третий голос.

Опустив взгляд, я увидел глаза, отнюдь не принадлежащие старику: настолько они были ясными, настолько в них ощущалась былая сила. И всё же куда большим потрясением для меня стал сам вопрос. Я снова посмотрел на дверь, у которой всё так же стоял Олаф, и только теперь понял, что всё это время он говорил со мной как никогда осознанно. Да и выглядел он куда лучше, чем можно было ожидать от человека, у которого ещё днём были серьёзные проблемы со здоровьем. Поймав мой взгляд, Олаф лишь слабо улыбнулся.

— И что ты собираешься делать с этим? — Теодор смотрел на шприц в моей руке. — А, я понял… Ты наконец узнал. Это должно было случиться — рано или поздно. Я всегда это знал. Знал, что это будешь ты.

Постепенно до меня стало доходить: старик на койке видел вовсе не меня, а своего напарника — того, с кем годами выслеживал жестокого маньяка, которым сам и являлся.

— Зачем ты это делал?

— А зачем волк рвёт оленя? Зачем падает снег? — по выражению его лица было видно, что мой вопрос казался ему до смешного глупым. — Потому что так устроен мир. Я тот, кто я есть. Да и не такие уж мы разные, — он указал рукой на шприц. — Ты ведь не для красоты его сюда принёс. Признаться, я не ожидал подобного от тебя. Ты всегда был таким правильным. А знаешь… так даже лучше. Мне осточертело находиться в этом немощном куске мяса! Вот, я тебе даже помогу, — с этими словами он вытянул руку вперёд.

Не знаю, был ли это его голос, звучавший сейчас в точности как в видении, или насмешка, с которой он говорил о содеянном, но я перестал колебаться. Схватил его руку и ввёл иглу.

Было многое, что я хотел ему сказать, но в какой-то момент я просто подумал — а зачем? На что повлияют мои слова? Заставят его задуматься, раскаяться в содеянном? Глупо было даже допускать подобное. Это отчётливо читалось в его глазах — глазах, которые, как мне показалось, уже вовсе не принадлежали тому Теодору, которого я знал, пусть и не так долго.

Я молча покинул комнату, ощущая лишь, как пространство вокруг всё сильнее и сильнее наэлектризовывается. Он считал, что получил освобождение, но я слишком хорошо знал: хищник уже готовился сделать рывок.

Не помню, как оказался в саду, на скамейке — той самой, на которой, казалось, целую вечность назад сидел с Олафом. Он был здесь и сейчас. Мы молчали, глядя на ночное небо, где луна, больше не скрываемая тучами, щедро отдавала своё сияние миру, и слушали, как в кустах вокруг поют сверчки.

Удивительно, но в тот момент я совсем не думал о том, что после случившегося могут начать расследование и задаться вопросом: что я делал здесь посреди ночи? Доказать мою причастность, пожалуй, не составило бы труда. Но мысли о возможных последствиях, способных стать для меня фатальными, меня совершенно не занимали.

— Мне казалось, всё должно было быть более… грандиозно. Какая-то громкая развязка, — наконец подал я голос. — А на деле — пшик, и всё.

— Порой лучше ничего не слышать, — ответил Олаф, и краем глаза я заметил, как он оглянулся назад.

Я и сам это чувствовал: весь дом престарелых словно погрузился в огромную иссиня-чёрную тучу, перед которой даже свет луны оказался бессилен.

— Они сказали мне, что больше не побеспокоят тебя…

— Они этого и не делали.

— Но тогда из-за чего ты… — я не успел договорить. Мне показалось, будто за спиной раздался невообразимый, полный отчаяния и боли крик, но уже в следующую секунду всё снова стихло.

— Конечно, они сыграли свою роль, — спокойно ответил Олаф. — Но далеко не первую за всю мою долгую жизнь. Да, она и правда была долгой — в этом и кроется главная причина. А что до них… они просто отчаялись.

— А он? — спросил я. — Мне показалось, он действительно хотел найти самого себя.

На этот вопрос Олаф не ответил — лишь пожал плечами. Мы снова замолчали, и только тогда я заметил, что по-прежнему сжимаю шприц в дрожащих руках.

— Он действительно сделал всё это, — наконец произнёс Олаф, словно прочитав то, что я сам не мог облечь даже в мысль.

И снова тишина — но на этот раз гораздо короче. Я почувствовал на себе взгляд Олафа и, повернувшись к нему, увидел его глаза: такие же чистые, как свет луны в небе.

— Я бы остался с тобой ещё, но мне пора, — тихо сказал он, глядя прямо мне в глаза.

С этими словами он начал меняться, и стоило мне моргнуть, как передо мной уже сидел прежний, такой знакомый Олаф — улыбающийся, смотрящий на луну и видящий в ней то, что было неподвластно никому другому. А был ли тот прежний действительно Олафом?

Ещё одно мгновение — и в лунном свете осталась лишь пыль. Каждая её частица сияла, неся в себе свою, пусть и маленькую, но настоящую историю.

Эпилог

Всё, что случилось в последующие дни, я узнал по большей части от Энни, пришедшей меня навестить, поскольку я взял больничный. Чувствовал я себя и правда отвратно.

Детектив появился в доме престарелых уже на следующий день, но, вопреки моим ожиданиям, один — без сопровождающих его полицейских, как это часто бывает в моменты задержания или предъявления обвинения. Впрочем, может, я просто пересмотрел фильмов и в жизни всё иначе. Как бы там ни было, узнав о случившемся с Теодором, он так долго стоял неподвижно, что персонал серьёзно решал: а не пора ли звать психиатра для оказания срочной помощи? Однако я отлично понимал, что, вероятнее всего, такая реакция была вызвана отнюдь не чувством утраты. Когда он наконец пришёл в себя, то ничего не сказав покинул здание и больше там не появлялся.

Конечно же, не обошлось без проверки всего и всех, что неудивительно, учитывая, что дом престарелых и без того находился под пристальным вниманием служб. Полицейские приходили и ко мне: расспрашивали о моих отношениях с Олафом; о том, почему я навещал его в клинике, когда он вскрыл себе вены; в каких отношениях я был с Теодором и, конечно же, что я забыл посреди ночи в доме престарелых накануне смерти двух его жильцов. Признаться, я был уверен, что за этим вопросом последуют наручники, но этого не случилось. Как мне удалось узнать позже, в ту ночь в здании происходило нечто странное с техникой и в особенности с камерами наблюдения, поэтому, даже если меня в чём-то и подозревали, доказать ничего не могли.

Детектив позвонил мне спустя неделю — как раз в день, когда заявление о моём уходе было подписано и я готовился к переезду в другой город. Уверен, столь резкий уход вызвал немало слухов среди моих уже бывших коллег, но мне на это было совершенно плевать.

— Слышал, вы переезжаете, — донёсся из трубки уставший голос Герберта Рейна. — Да, мне наконец-таки удалось найти работу, ради которой я потратил не один год своей жизни.

На какое-то время между нами повисла тишина.

— В тот день я собирался спросить его, — наконец зазвучал голос детектива. — Спросить о Луизе. О том, откуда ему было столько известно о месте преступления, хотя в деле ничего подобного не фигурировало, а я проверил, и не раз. Ничего о доме и всём остальном. Ничего! Она вообще была найдена в другом месте, за много километров от того дома.

Вновь тишина.

— Спасибо. Сам бы я никогда не смог сделать этого, — за этими словами последовали гудки, разделяющие нас с детективом и по сей день.

Я покинул Вольфсбург с мыслью, что оставил историю дома престарелых позади. С надеждой, что со временем то, что я сделал, забудется, затеряется где-то в глубинах моего сознания и я смогу спокойно жить дальше. Но история этого места, история Теодора, Олафа и множества других стала частью меня самого, и сам я стал частью её.

Зачем я это пишу? Вероятно, потому, что это свойство истории – быть кем-то записанной.