Когда меня ты позовешь 2

Глава 1

КОГДА МЕНЯ ТЫ ПОЗОВЁШЬ 2 или «31 СЕКУНДА НА ВСЁ»

Часть первая. Ладонь.

Она позвонила ровно в ту секунду, когда я решал, бросать ли мне всё к чёрту. В моей голове всегда были часы. Не в виде циферблата, а в виде гудящей, мёртвой, как бетон, пустоты. И каждый раз, когда я слышал её голос — пусть даже в воображении — мир обнулялся.

Таймер запускался заново.

Тридцать одна секунда. Именно столько нужно, чтобы позабыть, где лежат ключи от дома. Именно столько нужно, чтобы ударить ладонью по стене, почувствовать, как кости принимают удар, и понять: это не боль. Это музыка. Я не знаю, кто придумал, что ладони должны быть тёплыми. Мои — мёртвые. Ссохшиеся, как старая карта, на которой нет ни одного города, кроме одного — её горла.

Когда она кричит, я слышу это даже через закрытые двери. Даже если она молчит. Особенно если молчит. Стук. Удар. Я вылетаю из собственного быта, как пробка из шампанского, которое прокисло. Бросаю дом. Бросаю эту уютную клетку с обоями в цветочек, пыльным телевизором и запахом борща, которого я никогда не любил. Бросаю свой лож. Это смешно. Ложе. У меня его никогда не было. Я спал стоя, в углу, как загнанная лошадь, потому что боялся пропустить тот самый звук.

Я кидаю в этот миг свой самый преданный огонь. Тот, что всегда тлел у меня в груди. Он не похож на пламя. Он похож на уголёк от сигареты, оставленной на голой коже. Преданный огонь. Сволочь. Он никогда не горел ни для кого, кроме неё. Я выдёргиваю его из себя и бросаю к её ногам. Пусть светит, пока я иду.

Страха нет. Вообще. Есть другое чувство. Когда ты пробиваешь носки до дыр, топая по её следам, ты не боишься ни собственной смерти, ни чужой. Мне не страшна не моя даль. Ах, как это сказано! «Не моя даль». То есть та, которую я не выбирал. Та, где я родился, где впервые ударился коленкой об асфальт, где похоронил свою бабушку — это не моя даль. Чужая. Скучная. А её даль — даже если там пустота, даже если там стёртый каменный порог, где она разбила свои каблуки, — это мой космос.

Я подхожу к порогу. Он стёрт тысячами её шагов. И моими тоже. Я чувствую запах гранита и соли. Я кладу руку на камень, и он не дрожит.

Часть вторая. Сталь.

У меня есть простуженная сталь. Это звучит как название какой-то дешёвой рок-группы, но на самом деле это мой нож. Старый, с зазубринами. Он простужен потому, что я носил его за пазухой в феврале, когда шёл через парк, где ветер выл, как волчья стая. Я вынимаю его. Я кладу эту сталь у её перебитых ног.

Она не хромает. Она просто стоит так, будто все кости в её теле когда-то пересчитывал садист. Она красивая в своей неправильности. Я складываю оружие у её ступней. Как самурай, который понял, что победить нельзя, но подчиниться — единственное искусство. Она смотрит на меня сверху вниз. Она всегда выше меня. Даже когда я стою на стуле. Даже когда я лежу у её ног.

Она молчит. Я слышу, как внутри неё заводится мотор. Это не зов. Это ещё не зов.

«Крикни», — мысленно молю я. «Крикни, и я побегу».

По стёклам. Я представляю это. Босиком. Острые осколки входят в подошву, но они не режут кожу. Они превращаются в песок, потому что её голос — это кислота. По гвоздям. Не по ржавым, а по тем, что торчат из досок на заброшенной стройке. Я умею ходить по ним. Тело становится лёгким, как у ребёнка, если в ушах звучит её частота.

Во тьму.

Я плюю на светофоры. Я перебегаю дорогу, когда машины уже летят на меня. Они не существуют. Есть только она и та чёрная дыра, куда я должен войти. В чужом бреду. В чужом, правильном бреду. Вы слышали, как звучит чужой бред? Он звучит как её голос. Математически выверенный, логичный, безумный. Она знает все законы физики и нарушает их, когда кричит моё имя.

Я поднимаю крест. Тяжёлый. Не золотой. Не церковный. Просто две рейки, сбитые гвоздями. Я поднимаю его, чтобы нести за ней. Такая ноша ломает позвоночник, но я уже давно согнулся. Я её тень. Её искривлённая тень.

Часть третья. Вороньё.

Она говорит: «Ты позовёшь».

Нет. Я жду. Я всегда жду. Но в этом мире всё перевёрнуто. Она говорит, что свет рухнет. И он рухнет. Не потому что отключат электростанцию, а потому что свет — это фальшивка. Лампочка Ильича. Солнце. Луна. Всё это декорации. Настоящий свет был только в её глазах, когда она смотрела на меня в первую нашу ночь. А теперь она смотрит на меня, как на врага, и свет гаснет.

Он станет пеплом. Буквально. Птицы — глупые вороны, которые каркали на проводах, превратятся в чёрную золу. Я вижу это. Она нажимает на кнопку — и мир начинает рассыпаться. Шелуха. Пыль. Это пугает? Нет. Это очищает. В моей груди нет пощады. Я вырвал её, как зуб мудрости, когда понял, что любовь не терпит жалости. Жалость — это для слабаков. Для тех, кто не готов разбить себе лицо о её колени.

В моей груди пусто. Абсолютно. Только её имя. Оно выжжено. Не татуировка. Ожог. Третья степень. Когда я дышу, оно шевелится и причиняет боль, которая лучше любого оргазма. Имя. Только имя. И всё.

Я не умею прощать. Я умею ждать, пока струна лопнет. И она лопается. Вот сейчас. На гитаре, которую она когда-то играла. Струна разрывается, и звук похож на предсмертный хрип. Мои губы стянуты в рубец. Я кусал их, когда молчал. Теперь они как старый шов. Не разжать.

Я не жена. Не сестра. Я — конец. Я — разбег. Я — тот самый обрыв, куда падают, чтобы разбиться. Я — слепая рысь. Загнанная. У неё нет глаз, потому что видеть не надо. Надо чувствовать запах крови. Ты жив? Ты жив! Пока ты жив, я застываю. Как статуя. Как соль. Как истукан, который ты сам высек.

Я смотрю в оборванную высь. Там облака. Там самолёты. А здесь я.

Четвёртая часть. Гости.

Она снова кричит. Теперь громче. «По стёклам, по гостям возьму». Что за дичь? Я иду по гостям. По тем, кто был у неё в квартире до меня. По тем, кто пил с ней чай. По тем, кто смел касаться её плеча. Я переступаю через их тела. Они не мёртвые. Они просто неважные. Пыль под ногами.

Я снова беру этот долбаный крест. Поднимаю. Снова. Потому что так надо. В чужом и правильном брету... нет, в бреду... Я уже не различаю букв. Язык плавится. Язык теряется.

Она говорит: «Позовёшь и рухнет свет».

Я слышу, как за окном взрывается трансформатор. Искры. Салют. Вороньё превращается в пепел. Я иду. Каждый мой шаг — теперь свинцовый. Я не иду — я тащу свинцовые чугуны. Тяжесть. Мой взгляд теперь — это нож. Не образно. Прямо. Я смотрю на неё, и она чувствует, как лезвие полосует её по щеке. Потому что я не могу смотреть иначе. Взгляд — оружие. У меня нет ласки. У меня есть только наточенная любовь.

Я встаю перед её лицом. Близко. Так близко, что вижу поры. Каждый миллиметр её кожи — карта моих сражений. Встаю, когда меня зовут.

Пятая часть. Хлеб и кровь.

«Лишь позови сквозь хлеб и кровь».

Это её слова. Я ёбнутый, но я слышу, как она говорит мне: «Позови меня». Я зову. Сквозь хлеб. Это святое. Это пища. Я затыкаю ей рот хлебом, чтобы она не кричала от ужаса. Сквозь кровь. Она течёт из моей разбитой губы, но я не вытираю её.

Я всё отдам за этот миг. За тот самый миг. Когда она перестанет быть миражом. Когда она станет реальной. Я отдам кожу. Сухожилия. Ногти. Всё, что можно продать или подарить.

Моя последняя любовь. Это не громкая фраза. Это медицинский факт. Последняя. Потому что сердце остановится после неё. Не от тоски. Просто ресурс кончится.

Не стон. Самый страшный крик.

Ты знаешь, как кричат, когда понимают, что всё кончено? Не как в фильмах. Не надрывно. А хрипло. Как будто горло перерезано бритвой, а ты всё ещё пытаешься выдавить буквы. Это мой крик. Её крик. Один на двоих. Потому что она позвала.

Финал. 5 минут 9 секунд.

Я не прошу пощады. Я прошу: «Ты позовёшь, всё прошу».

То есть она зовёт — и я молюсь о том, чтобы она звала. Это парадокс. Я стою перед ней, весь в стекле и гвоздях, с поднятым крестом и свинцовым сердцем. И я говорю:

— Ну давай. Крикни ещё раз.

Она смотрит на меня пустыми глазами. И в них я вижу правду. Она звала не меня. Она звала того, кто сможет выдержать этот ад. Того, у кого нет пощады. Того, у кого есть только её имя.

Я падаю на колени. Руки дрожат. Ладонь мёртвая, но я всё ещё сжимаю ей горло. Легко. Нежно. Потому что я люблю её так, как любят наркотик. Я — её самая страшная зависимость. Её конец. Её разбег. Её обрыв.

Я застыл. Я рысь. Я смотрю вверх, где должна быть высь. Но там только потолок, исписанный её проклятиями.

Я не герой. Я графоман. Я накатал этот текст на песке, пока она ждала.

Когда она позовёт — я приду.

Но она никогда не позовёт.

Потому что она уже зовёт. Всегда. Каждую секунду. И я уже давно здесь. Я не уйду. Даже когда музыка закончится.

Даже когда наступит 5 минут 9 секунд тишины.

Конец.

(Если вы дочитали — значит, вы тоже тот ещё графоман. Спасибо, что дали мне помечтать о битом стекле и вечной преданности. Теперь идите, заварите чай и не звоните никому в 3 часа ночи, а то прибежит кто-то вроде меня.)