Кодекс Арафской дуэли (12+)

...

Замок ждал. Весь чудовищный объем камня, придавленный небом к земле, выжидал, когда человек, такой маленький, такой слабый — войдет. И кому тогда не поздоровится? Перемелют, переломают человека каменные челюсти. Обратной дороги не будет.

— Нет, — сказал человек. — Я туда не пойду. Я подожду вас в трактире, Гиеди.

Он повернулся и пошел прочь от ворот, спиной чувствуя, как хищно присматриваются к нему глаза-бойницы замка. Зло. Разочаровано.

— Я постараюсь освободиться побыстрее, — крикнул вдогонку Гиеди.

Человек обернулся и кивнул в ответ. Храбрый человек этот Гиеди. А впрочем... Скорее всего он просто не чувствует драконьей мощи и злобы Арафы. Наверное, не всем это дано.

И он ушел.

Целый и невредимый ушел от страшной опасности. Испугавшись опасности не первый раз в жизни, но первый раз — испугавшись строения.

Замка.

Архитектурного сооружения.

Упорядоченной груды камней.

Очень большого дома, огороженного толстой каменной стеной.

Хотя раньше никто не мог назвать его трусом.

... Алиот Гиеди посмотрел вслед уходящему.

И уже не спеша прошел в гостеприимно распахнутые ворота на залитый солнцем двор. Арафа давно потеряла репутацию укрепления. Древние камни стен были увиты плющом, виноградом и глицинией. На бортике безобразного старомодного фонтана посреди двора громко ворковали голуби. На невысоком крыльце сидел огромный наглый рыжий кот и лениво смотрел на птиц, делая вид, что те его совершенно не интересуют.

— Он не вернется. — Комендант Арафы вышел на крыльцо из затененного холла.

Гиеди кивнул.

— Это уже второй, — зачем-то сказал он.

— Что поделать... — пожал плечами комендант.

— Где же теперь искать третьего?

Глава 1. ИГРОК

1

— И где мне искать третьего?

Гиеди встал из кресла и, подойдя к смотровому окну, глянул вниз, в зал. Сертан встал рядом.

Они находились в кабинете Сертана над залом игорного дома «Вулкан» — одного из самых известных и элитных заведений подобного рода в Столице. И самого надежного — придя сюда, вы можете быть уверены, что не встретите здесь шулера, а выиграв — что в целости и сохранности доберетесь до дома, если, конечно, озаботитесь попросить телохранителя.

Хорошо отлаженный механизм работает без сбоев. Крупье сдают карты, вращают рулетку и другими способами помогают завсегдатаям заведения и новичкам расставаться с деньгами. Ну а если расставание с деньгами вызывает у клиента нездоровые эмоции, то рядом всегда окажется один-два крепких молодых человека в одинаковых сюртуках, которые помогут этот накал снизить. А в случае надобности и помочь расстроенному клиенту удалиться из зала.

И все же, и все же... И все же присмотр был необходим.

— Вот граф Илайя, — показал Сертан указывая на приличного вида господина, старательно, словно не замечая ничего вокруг, делающего ставку за ставкой за рулеточным столом. — Он играет по своей системе. Третий год пробует разные варианты, но... — Сертан развел руками. — Так вот, где-то через полтора-два часа ему понадобится заем. Практически наверняка такая же услуга понадобится еще одному-двум клиентам. А вон там сидит полковник Ботт. Ближе к рассвету он переключит свое внимание с карт на крупье и начнет мешать работать. Уговорить его без лишнего шума уйти могу только я или Сайф. С нашими парнями он тут же начинает скандалить и драться. Боевой офицер! Отказать ему от входа в клуб — невозможно. У него огромные знакомства среди провинциального дворянства и он часто приводит хороших клиентов. Ну и за «хищниками» надо присматривать, чтобы не наглели.

— Да ты сам понаглее любого «хищника», — возразил Алиот. — Вон те ребята у рулетки — сосунки ведь совсем. Не стыдно?

— Нисколько! — отвечал Сертан. — Таких надо жизни учить и пороть чаще. Родителям некогда, так хоть мы возмещаем...

— А этот? — продолжал упреки Гиеди, не заметив наставительной сентенции друга. — Побойся неба, Вулкан, это же вообще младенец! Я вот сейчас надерусь и сам выволоку его отсюда за шкирку.

Сертан усмехнулся. Настроение Гиеди он понимал прекрасно.

— Ты о том мальчике, который только что взял сандвич?

Молодой человек, который только что взял с подноса проходившего лакея бутерброд с икрой, был действительно весьма юн и больше напоминал переодетую девушку, чем юношу. Он рассеянно бродил между столами, наблюдал и неспешно откусывал.

— Ты ошибаешься, мой милый Алиот, — сказал Сертан, усмехнувшись. — Этот твой младенец, его зовут Монтейн, вовсе не так наивен, как ты полагаешь. К тому же он — самый настоящий «хищник». Правда, только-только начинающий. Не по годам умен, не по годам расчетлив, не по годам хладнокровен. Он появился у нас недавно и его пока мало кто знает, но поверь моему опыту, лет через десять у него наверняка будет заведение не хуже моего «Вулкана». Если, конечно, к тому времени он еще будет жив. Сам знаешь: игрок — профессия опасная.

Гиеди присмотрелся к начинающему хищнику.

— Как, ты сказал, его зовут?

— Монтейн, — повторил Сертан, — А что?

— Да нет, ничего, — пробормотал Гиеди, внимательнее рассматривая юношу. Отсюда, из-под потолка зала различить подробности было непросто — высоковато, ракурс не особенно подходящий, да и ботисские зеркала с односторонней прозрачностью, заменявшие окна в кабинете, чуть притемняли. Но Гиеди рассмотрел, что вид у этого Монтейна был совершенно невинный. Светлым, почти белым чуть вьющимся волосам позавидовала бы любая столичная красотка, и при этом — темные длинные ресницы, чуть загнутые вверх, и темные же безупречной формы — ни убавить, ни прибавить — брови. А уж сами глаза — серые миндалевидные, с чуть приподнятым к вискам краями... Плавный овал лица и точеные скулы, тонкий прямой нос с узкими крыльями, гладкие, явно еще не ведавшие бритья щеки и ямочка на подбородке... Если бы не ровный загар, его вполне можно было бы принять за девушку, так были совершенны черты. Разве что — чуть слишком узкие губы и жестковатая форма рта выдавали юношу. И все же, этот Монтейн был красив той самой редкой красотой, которую так любили в старину художники. Он и был словно юный античный бог, сошедший с какого-нибудь полотна старых мастеров из Императорской галереи. — Кгхм, — произнес Гиеди.

Сертан усмехнулся и крутанул ручку звонка. Через минуту в дверях появился один из парней, приглядывающих за залом.

— Хартан, — обратился к нему Сертан, — С кем сегодня играл Монтейн? Почему сейчас не играет?

Хартан чуть поклонившись доложил:

— Господин Монтейн уже третий вечер приходит, но не играет совсем.

— Вот как? — удивился Сертан.

— Похоже, он на мели, — высказал предположение вышибала. — Господин Сайф перед отъездом высказывал намерение предупредить его, чтобы без денег сюда не ходил.

— Ага, — сказал Сертан и покачался на каблуках, размышляя.

Помощник ожидал распоряжений. Сертан принял решение.

— Хорошо. Дайте ему еще погулять, пусть съест еще пару бутербродов, — Сертан ухмыльнулся, — ему это не помешает сейчас, а затем... затем пригласите его в мою приемную... Вот видишь, Алиот, как я забочусь о нашей молодежи, — обернулся он ко все еще стоящему у одностороннего окна в зал Гиеди, когда слуга вышел.

— Ну да, — задумчиво кивнул Гиеди. — подкармливаешь, чтобы потом посытней было его скушать...

2

В это время античный юный бог, прохаживаясь между столами и пощипывая бутерброд, с горечью размышлял о том, что тот, к сожалению, не бесконечный — вот уже и меньшая половина от него осталась. К тому же одинокий кусок хлеба с маслом и икрой спасти от голода его молодой, жадный до всего организм никак не мог. Наоборот — организм жадно захотел еще, а взять еще один бутерброд было бы откровенным вызовом. Ведь это был уже третий сегодня, и служащие клуба, от внимания которых этот факт никак не мог ускользнуть, посматривали без одобрения. Ну еще бы: третий день он слоняется по залу, пьет лимонад, покусывает с подносов, но за стол ни разу так и не сел, а следовательно, не оставил клубу ни флорина взамен — так приличные люди себя не ведут. Но что делать, если нет у него этого флорина. А был бы... Если бы он у него был!

Не раньше чем через час, — сказал себе Монтейн, провожая деланно-безразличным взглядом очередной поднос с закусками, проплывающий мимо. Если, конечно, за этот час его отсюда не выставят.

И ведь самое обидное — деньги в принципе у него были. Ну... или будут в начале следующего месяца, когда молодому Немеру выдадут очередное квартальное содержание. Немер неделю назад проиграл Монтейну двадцать империалов и попросил отсрочку. Он, конечно, долг отдаст — Монтейн невольно погладил рукой по внутреннему карману сюртука, где лежала расписка — но зачем ты садишься играть, не имея наличности! Хотя... сам виноват — надо быть бдительнее и не расслабляться. И отказать в отсрочке было нельзя — Немера можно разрабатывать долго и с большой выгодой, как золотой прииск. Вот только продержаться до начала месяца не удалось — два дня подряд не было хороших партнеров, с чем садился играть, с тем и вставал, а на третий день нарвался на шулера, причем понял это, когда спустил ему свою предпоследнюю десятку. Шум, конечно, получился большой, только деньги-то вернуть не удалось. Вывод: в гостинице больше не играть — только здесь, в «Вулкане».

Бутерброд все-таки закончился раньше, чем хотелось. Тщательно дожевывая остаток, Монтейн невидящим взглядом скользнул по громадному, во всю ширину и высоту стены зала полотну, на котором был изображен вулкан, давший имя заведению (и его хозяину), — широченный конус с заснеженной вершиной, словно висящий над окружающей его природой. Красиво...Интересно: это выдумка художника или все же реально где-то существующий пейзаж?

Что хорошо в «Вулкане», подумал Монтейн, любуясь вулканическим пейзажем, — сюда его пускали, несмотря на слишком юный возраст и очевидное отсутствие денег. Можно было хотя бы перехватить бутерброд-другой — их, как и напитки, разносили бесплатно. Причем — никаких тебе членских взносов, как в других клубах. Приходи, садись, играй, кушай за счет заведения; зато стоит хотя бы чуток не угодить хозяевам или завсегдатаям — и тебя не пустят не то чтобы на порог, а даже за сто шагов к подъезду — с этим здесь строго.

Эх, если бы нашелся какой-нибудь простак-новичок, какой-нибудь заезжий провинциал, с которым можно было бы сыграть по маленькой, Монтейн не раздумывая сел бы за сукно, разменяв свой последний империал. Только, увы, увы... Третий день он приходит сюда в надежде поймать хоть какого случайного залетного... Нет. Видимо, не сезон.

— Господин Монтейн? — прошелестело из-за плеча.

Монтейн повернулся и увидел крепкого парня из тех, что присматривали в зале за посетителями и при случае принимали адекватные меры. Ну вот, кажется, началось, подумал Монтейн. Вернее, кончилось.

— Да, — кивнул он, стараясь выглядеть независимым. Раз уж его выставляют из «Вулкана», то уйти следует хотя бы с честью. Прислужник удовлетворенно кивнул и произнес негромко:

— Господин Монтейн, хозяин приглашает вас пройти к нему в приемную. Я вас провожу.

Монтейн приложил максимум усилий к тому, чтобы не выдать своего удивления — он-то ожидал, что его вежливо пригласят пройти к выходу и сопроводят до крыльца. Впрочем, возможно, хозяин всего лишь решил на прощание прочесть ему нравоучение на тему «Вы слишком молоды, чтобы играть в азартные игры. Идите и больше не грешите, — после чего прибавить: — Я прошу вас покинуть мой клуб и не приходить без денег», — вот чего он ожидал.

3

— Сейчас рассмотрим его поближе, — сказал Вулкан Алиоту. — Только сиди потише.

Личный кабинет Сертана отделяла от приемной тоненькая стенка, для удобства хозяина оборудованная некоторым количеством смотровых отверстий.

Монтейн вошел в приемную, невозмутимый и надменный, как какой-нибудь юный принц.

— Сударь? — произнес он, окидывая взглядом фигуру хозяина клуба.

— Господин Монтейн? — приветливо сказал Сертан. — Давно хотел познакомиться с вами поближе, —— Присаживайтесь, вот удобное кресло.

Продолжая изображать принца, Монтейн непринужденно опустился в кресло.

— Бренди, вино, кофе?

— Кофе, — проронил Монтейн.

— Черный или со сливками?

— Со сливками, — согласился Монтейн.

Господин Вулкан с самым гостеприимным видом сам передал ему чашку, что несколько насторожило Монтейна, хотя могло и ничего не значить — мало ли какие тут у них правила. Прислужник-то все еще маячил где-то за спиной.

— Возьмите вот еще булочку, — радушно продолжал Вулкан. — У нас в кондитерской за углом пекут замечательные булочки с марципаном.

Монтейн милостиво кивнул и соизволил взять булочку. Надкусив он чуть кивнул, как бы говоря: да, в самом деле неплохо.

— Как ваши дела, господин Монтейн? — спросил Сертан.

Монтейн шевельнул своей безупречной бровью. «Какое вам может быть дело до моих дел?» — надменно сказал эта бровь. Вслух, правда, сказано было иное:

— Не жалуюсь.

— Однако я заметил, что вы сегодня... м-м-м... скучаете. — улыбнулся Сертан. И не дождавшись ответа, доверительно поинтересовался: — Возможно, у вас финансовые трудности?

— Временные, — равнодушно проронил Монтейн.

— Не сомневаюсь, господин Монтейн, не сомневаюсь, — кивнул Вулкан улыбчиво. — Однако посетители нашего заведения не должны отказывать себе в праве удовлетворять свои потребности, раз уж пришли в наш клуб. Наша же обязанность, как хозяев сего заведения, помогать им в этом. Вы согласны? — Монтейн подумал: «Помогать? Пинком под зад?», но не показал виду. Вулкан вновь кивнул и продолжил: — Поэтому, господин Монтейн, я хочу предложить вам, если вы, конечно, не против, небольшой заем. — Сертан выдержал паузу, вновь не дождался реакции (хотя сердце в груди Монтейна забилось чаще) и уточнил: — Скажем, десять империалов.

Монтейн откусил от булочки, сделал глоток кофе, взор его безмятежно витал в пространстве, а в голове стучали молоточки крови.

— Если вы захотите вернуть мне долг до завтра, — все также проникновенно продолжал Вулкан, — вы отдадите именно эти десять империалов. Если через четыре дня — пятнадцать. Если через неделю — двадцать. Через две недели — сорок.

Однако, подумал Монтейн. Да и то, с чего бы это господину Вулкану заниматься благотворительностью? Впрочем, предложение было довольно соблазнительным: десять империалов — это уже деньги, с ними можно садиться стол... А еще лучше взять деньги, уйти и жить на них две недели, пока Невер не отдаст долг. И все же Монтейн ответил сначала:

— Мне надо подумать.

— Разумеется, — с готовностью согласился Вулкан. — Подумайте, не стану вам мешать. Я вернусь через минуту.

Он вышел, и юноша остался один. Гиеди наблюдал. Юноша между тем ел булку и пил кофе. Потом поставил пустую чашку на стол и встал. Прошелся по приемной, постоял у окна в игорный зал. Потом вернулся к столу, взял из вазочки несколько конфет и сунул в карман. Налил себе еще кофе, посмотрел задумчиво на блюдо с булками, но брать не стал. Вернулся с чашкой к окну и какое-то время смотрел вниз.

Поведение человека оставшегося наедине с собой много может рассказать о его личности. Даже то, что мальчик не вышел из образа, показывало силу его характера. Хороший актер играет не для публики, он играет для себя. Но мелочь, деталь, эти походя опущенные в карман конфеты уже могли сказать о многом. Мальчик голоден — и в то же время: мальчик не стал брать булочки — ведь их, в конце концов, могут счесть, а вот конфеты... Конфеты в вазе лежали навалом — Сертан был известным сладкоежкой, что, впрочем, никак не портило его фигуру, скорее способствовало работе ума, — пересчитывать их вряд ли будут. Значит — умен и расчетлив, не теряет головы. Пожалуй, сейчас Алиот был согласен с решением Сертана спонсировать малыша. Деньги он возьмет, решил Гиеди. И отдаст сегодня же — вон он как смотрит в зал, словно стойку сделал и верхним чутьем ловит запах добычи, подбирает себе партнера, жертву. И вправду — молодой хищник. Без всяких кавычек. Настороженный, одинокий, голодный волчонок-подросток. Вынужденный сам выслеживать, сам загонять и сам травить добычу.

Сертан вернулся в приемную и спросил об итогах размышлений.

Все так же равнодушно, как будто это его не очень-то и касалось, Монтейн проговорил:

— Тридцать империалов на тех же условиях. Меньше не стоит...

Сертан без слов открыл бюро и выдал юноше три столбика фишек.

— Расписка? — поинтересовался Монтейн.

Вулкан изобразил руками протест:

— Достаточно вашего слова.

Юноша кивнул и вышел.

— Он просто создан для блефа, — сказал Сертан, возвращаясь в кабинет.

— Ну ты и сволочь, — проговорил Гиеди. — Ну ты и проценты дерешь... Совести, надо полагать, у тебя и вовсе никогда не было.

Сертан только рассмеялся, дернул звонок.

— Распорядись там, — сказал он появившемуся на зов помощнику, — пусть поднос с закусками поставят поближе к Монтейну. Я в его годы был прожорлив, как саранча.

4

Ближе к рассвету Вулкан обнаружил, что Монтейн, закончив игру, раскладывает столбиками свой выигрыш. Столбиков было изрядное количество.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — сказал Монтейн, заметив его рядом. — Мой долг, — он пододвинул три стопки Вулкану. Еще стопку передал на чай крупье.

Та устало улыбнулась и смахнула фишки в копилку.

Остаток Монтейн разделил на две неровные части. — Вот это я предпочел бы получить деньгами, а на это прошу выписать чек.

Вулкан кивнул служащему — «исполняйте» — и обратился к юноше:

— Если вам понадобится в будущем любезность такого рода, без стеснения обращайтесь ко мне или господину Сайфу.

— Спасибо, я учту.

Монтейн кивнул и повернулся пройти к кассе, но Сернан остановил его:

— И вот еще что, господин Монтейн. Мне бы хотелось... скажем так, познакомиться с вами поближе, побеседовать, Вы не будете против? — Монтейн снова поиграл бровью, но кивнул согласно. — Вот и отлично! — обрадовался Вулкан. — Сейчас не время, не хочу вас задерживать да и... работа, работа, — он обвел рукой зал, в котором, впрочем, ничего требующего его вмешательства не происходило, — но мы можем встретиться, скажем, завтра... нет, пожалуй, послезавтра где-нибудь вне этих стен?

— Хорошо, — кивнул Монтейн. — Где и когда?

— Скажем, часов в семь утра кофейне на Круглой площади вас устроит?

— Хорошо, я буду там, — спокойно ответил Монтейн, вполне успешно маскируя удивление. — Прощайте.

— Всего вам хорошего! — пожелал вслед ему Вулкан.

Глава 2. АРИСТОКРАТ

5 (окончание 1 главы)

В назначенный день Монтейн сидел за столиком кофейни на Круглой площади и просматривал только что купленную утреннюю газету. Несмотря на раннее время, в кофейне было довольно людно, но это всего лишь означало, что у большинства посетителей еще заканчивался прошлый вечер. Вулкан опустился на стул рядом с Монтейном.

— Чудесное утро, а, Монтейн? — сказал он вместо приветствия.

— Да, пожалуй, — покладисто согласился юноша.

На Круглой площади шел дождь.

— Какое уродство, — заметил Сертан. — В каком месте эта площадь круглая?

Круглая площадь на самом деле представляла собой квадрат, и это было известно всем жителям Столицы. Середину площади занимал огороженный низким штакетником убогий газон — тоже квадратный. Безобразием Круглой площади горожане гордились.

Официант, не спрашивая, поставил перед Вулканом чашку кофе и тарелку с рогаликом.

— Юноше — добавку, — бросил ему Вулкан.

Монтейн не стал отказываться. Ему и в самом деле хотелось еще, но он полагал, что просить за завтраком в этой кофейне добавку неприлично. И в общем-то, он был прав. Такое нахальство здесь спускали только Вулкану и еще считанным людям.

— Я хочу вам дать несколько советов, Монтейн, а вы, в свою очередь, можете послать меня подальше прямо сейчас, — начал Сертан.

— Я сомневаюсь, что могу послать вас подальше, — тихо заметил Монтайн.

— Вообще-то правильно сомневаетесь, — согласился Сертан. — Зато вы можете встать и уйти.

— Я завтракаю, — сказал Монтейн, — и поэтому выслушаю вас. Но мне хотелось бы знать, с чего это вы загорелись идеей давать мне советы?

— Сам не знаю, — честно признался Сертан. — Возможно, я ощущаю между нами некоторое родство душ.

На лице юноши сомнение проступило настолько явственно, что с него можно было писать жанровую картину.

— В твоем возрасте я был такой же голодный, нищий, одинокий и ни к чему, кроме игры, не приспособленный, — сказал Сертан. — Правда, еще я был и совершенно невоспитанный, необузданный и нетерпеливый, а также не такой красивый, так что у тебя явное преимущество.

— Красота — не преимущество, — поморщившись, возразил Монтейн. — И потом, вы тоже достаточно красивы.

Сертан с интересом, как будто услышал новость, глянул на свое отражение в зеркальной стене. Что ж, он действительно красив. Черные волосы до плеч, синие глаза, смуглая кожа, золотое колечко с бриллиантом в ухе. К тому еще высокий рост, широкий разворот плеч и скандальная слава. «Демоническая красота», — закатывали глаза дамы и девицы в бальных салонах.

— Поверишь ли, в твоем возрасте я был тощим заморышем без каких-либо понятий о том, как следует держать себя в приличном обществе. Поэтому в такие места, как сейчас «Вулкан», меня просто не пускали, и возможностей выигрывать по-крупному у меня было куда меньше. Так что тебе можно позавидовать. Будешь слушать советы?

— Буду. Но следовать им не обещаю.

— И то хорошо, — Вулкан откинулся на спинку стула. — Итак, совет первый. Не надо намертво пришпиливать к себе репутацию игрока. Звание профессионального игрока — это, поверишь ли, то же рабское клеймо — смыть его можно только очень и очень большими деньгами. Лет через десять, если доживу, такие деньги у меня будут. А пока знатные господа, хоть и не гнушаются приглашать меня в свои дома, к сестрам и дочерям своим, однако, близко не подпускают. Пока я недостаточно хорош, чтобы жениться на одной их этих знатных дебютанток.

— Оно вам надо?

— Надо, но этого, Монтейн, ты пока не поймешь. Так вот, играй, раз других средств к существованию нет, но! — Сертан поднял палец. — Но притворяйся, что игра для тебя — не главное. Для этого нужна легенда. Для твоего возраста удобнее всего изображать студента. Столько молодежи в твоем возрасте приезжает в Столицу учиться... Ну, для Кавалерского института у тебя родословной нет и связей. В Теологическом колледже игроку делать нечего — выгонят в два счета, у них с этим строго. Остается Политехнический колледж. В Политехнический поступить сложнее, да и учиться труднее, но... Кстати, ты всю жизнь собираешься игроком быть?

— Нет, — ответил Монтейн.

— Вот и прекрасно, — кивнул Сертан. — И еще... Ты умеешь стрелять? Фехтовать? О кулачном бое представление имеешь? — Он быстро перехватил запястье Монтейна и приподнял, рассматривая изящную ладонь. — Вижу, что нет. А в твои годы, приятель, у меня костяшки пальцев не заживали... Словом, учиться надо! Многих проблем можно избежать. вовремя расквасив пару носов или попортив манишку наглеца кончиком шпаги.

Монтейн резко высвободил руку — не любил он таких вот неожиданных прикосновений. Кисти рук он последние месяцы холил и лелеял, в перчатках с кремом спал, маникюром не пренебрегал, массаж каждый день делал, ногти старательно полировал, боялся, что по рукам поймут, что он просто деревенский мальчишка. Теперь можно считать, что результат достигнут: Вулкан принял его за неженку.

— О, Сертан, тоже завтракаешь?

На пустом стуле рядом со столиком, за которым сидели Монтейн и Серан, образовался молодой, вряд ли намного старше двадцати лет, человек. Он перевел веселый взгляд с Вулкана на Монтейна, и тут же, заметив приятеля за их спинами, замахал рукой: — Кали, идем сюда!

Молодой человек, которого назвали Кали, подошел и сел рядом, обменявшись с Вулканом рукопожатием.

— Вы знакомы? — спросил Сертан. — Монтейн, Тирен, Менкалинан, — без особых церемоний он представил их друг другу, и они обменялись неофициальными кивками.

Монтейн бровью не повел, узнав, что его знакомят с наследником герцога Беруджи.

— А мы с Кали зашли перекусить, смотрим — ты тут... — Он обратился к Монтейну: — Ваше дело, конечно, но вряд ли ваши родители будут в восторге, что вы завели знакомство с хозяином игорного дома.

Монтейн смерил Тирена холодным взглядом, но и слова резкого не вымолвил. Он только чуть откинулся на спинку стула и сказал негромким ровным голосом:

— Мы с господином Сертаном беседовали о спорте. Мне кажется, с моими данными нет смысла думать о кулачном бое.

— Что за ерунда, — сказал Тирен и положил свою ладонь рядом с ладонью Монтейна. — Моя рука вот тоже на молот не похожа, как видите, но мне это не мешает.

— Было бы желание, — поддакнул рассеянно герцогский наследник, граф Менкалинан, более известный среди золотой молодежи как Кали. — Я тоже не очень похож на молотобойца. Правда, кулачный боем я стараюсь не увлекаться. У меня нос слабый. Я лучше клинком буду махать. А вы фехтуете, Монтейн?

— Очень плохо, — ответил юноша. — У меня не было хорошего учителя. Зато я хорошо стреляю.

— Приехали в Столицу развлекаться? — спросил Тирен. — Мне кажется, я уже видел вас у Вулкана.

— Да, я там был, — сказал Монтейн, повернувшись к нему. — Но не думаю, что у меня будет много времени на развлечения. Я подумываю об учебе. Наши провинциальные университеты не идут ни в какое сравнение со столичными.

— Уже зачислены в Кавалерский институт?

— Я собираюсь поступать в Политехнический Колледж.

— Какой ужас! Вы шутите, — Тирен в самом деле был поражен. — Не знаю никого, кто учился бы в Политехе.

— Гиеди учился, — сказал Кали.

— Чушь, — бросил Тирен. — Хорошо знаю, он поступил в Кавалерский институт в один год с моим братом.

— И на втором курсе его вышибли, — пожал плечами Кали. — Он вызвал на дуэль принца Одо.

Тирен чуть не захлебнулся кофе, и Вулкан пару раз стукнул по спине.

— Ты шутишь!

— Какие уж тут шуточки, — Кали улыбнулся. — Его чуть не казнили.

Сертан всерьез заинтересовался:

— Я уверен, этот слизняк Одо сам напрашивался.

— Дуэль с сыном Наследника — это оч-чень большая ошибка, — сказал Тирен.

— Да я сам сколько раз собственноручно выставлял принца Одо из клуба! И при этом, представьте, бил его по мор... э-э... лицу.

— Это совсем другое, — Кали сладко улыбнулся. — Я сам однажды ему за шиворот тухлое яйцо засунул. Но дуэль с человеком, который сам может стать Наследником... Вулкан, ты не понимаешь! Ну ты представь, что Гиеди на той дуэли победил бы...

— Что значит — победил бы? Разумеется, победил бы! Какие у Одо шансы его победить? — сказал Сертан

— Дуэль с членом императорского дома — э-э... — Тирен в затруднении посмотрел на Кали.

— ... есть сакральное действо, — отчеканил Кали, — и прямой вызов Императору. Сродни Арафской Дуэли. Выживший получает Империю. В общем, Гиеди малость погорячился. Это когда было? — он призадумался. — Давно было. Ему тогда восемнадцати не было, это его и спасло от плахи. Да и шуточку над ним Одо учинил жестокую, говорил папа. Любой бы взбеленился. Гиеди тогда чуть руки на себя не наложил, когда понял, что натворил. Папа говорил, Император вызвал Гиеди к себе, по-отечески с ним говорил и вынес вердикт: оставить без последствий. Но папа все же настоял, чтобы из института его отчислили. Чтобы они с Одо друг другу глаза не мозолили.

— Быстренько признавайся, что ты пошутил и это всего лишь сказочки, — сказал Тирен. — Уверен, такие дела навечно остаются под грифом совершенно «секретно».

— О, это одна из легенд о Гиеди, — небрежным тоном проговорил Кали.

— Ну и ладненько.

— В Политехе он все ж таки учился, — быстро добавил Кали.

Тирен с укором посмотрел на него и неожиданно зевнул.

— Пора баиньки, — заметил Сертан и встал. — Я тоже на боковую.

— А я к Лейме на тренировку, — сказал Кали. — Я обещал по три часа в день отрабатывать у него.

— Тогда тебе надо упорядочить свой день, — сказал Тирен, тоже вставая.

— Я люблю беспорядок, — ответил Кали.

Тирен перевел взгляд на Монтейна:

— Будете вечером у Вулкана?

— Вряд ли. — Монтейн встал и поправил галстук. — Я хочу посетить Физическое Общество. Сегодня там показывают опыты с электричеством.

— Это интересно? — почти с ужасом спросил Тирен.

— Мне — да, — твердо ответил Монтейн. — Во всяком случае, я на это надеюсь.

Он чуть повернулся и наткнулся на изучающий взгляд Кали.

— А сейчас вы свободны? — спросил герцогский сын.

— Да, ваша светлость, — ответил Монтейн.

— Все называют меня Кали. Называйте и вы.

— Да, Кали.

— Пойдете со мной к Лейме?

— Я не уверен, что меня туда пустят, — осторожно ответил Монтейн.

— Со мной? — удивился Кали. — Пустят, конечно.

1

Фехтовальная школа Лейме не для таких, как Монтейн — безродных и нищих. И Монтейну никогда бы в голову не пришло сунуться туда хоть на порог. Но для Кали там был дом родной. Настолько родной, что он без церемоний зашел через заднюю дверь и, с гулом постучав по перилам уходящей вверх лестницы, крикнул:

— Мастер, я пришел!

И сразу сверху донеслось:

— Разминайся...

В зале было пусто, даже, кажется, парадная дверь была еще закрыта. В раздевалке, по крайней мере, никого не было. Окно в небольшой внутренний дворик было распахнуто, но в комнате, где стояли неглубокие шкафчики для одежды, все равно пахло разгоряченными мужчинами. Похоже, этот запах въелся навечно.

Кали по-свойски прошел в раздевалку и, встав перед зеркалом, начал развязывать галстук.

Монтейн с интересом осматривался, пока Кали не прикрикнул:

— Эй, вам что, камердинер нужен?

— Н-нет, — спохватился юноша и поспешно начал избавляться от сюртука и жилета.

— Не смущайтесь, — доброжелательно сказал ему Кали. — Лейме, конечно, известный людоед, но на первом занятии никого не сжирает.

И Монтейн приступил к занятиям с той же спокойной отрешенностью, с какой садился за карточный стол. Он, разумеется, прекрасно сознавал, что ни в какое сравнение не идет ни с одним из учеников Лейме, но его это перестало волновать сразу же, как только он начал делать первое упражнение. И, разумеется, он не мог заниматься в том темпе, который задавал Кали, но мастер всегда оказывался рядом и направлял его.

— Кто вас тренировал? — спросил Лейме на исходе третьего часа занятий.

— Никто. То есть мой отец немного учил меня фехтованию, но он и сам... — ответил Монтейн, пользуясь минутой, чтобы отдохнуть. Нагрузка во время занятий оказалась немалой. Давно ему не приходилось столько двигаться.

— Плохо, но не безнадежно, — проронил Лейме. — Приходите завтра в это же время.

Монтейн, пораженный, резко распрямился.

— Прошу прошения, мастер... Я не уверен, что смогу платить за занятия.

— Этот вопрос мы с вами обсудим через неделю, — спокойно ответил Лейме. — На сегодня с вас хватит. Идите одевайтесь.

Когда минут через десять в раздевалке появился Кали, Монтейн в полном изнеможении сидел на лавке, уже в жилетке, но еще без сюртука.

— Неплохо поработали, не правда ли? — Кали присел рядом. — Э-э, братец, Лейме тебя порядком понадкусал?..

— Лучше б загрыз насмерть, — простонал Монтейн, пробуя попасть в рукава.

— Ну-ну... — Кали бодро одевался, потом отобрал у Монтейна его галстук и самолично его повязал. — Вот теперь два молодых человека могут удалиться на отдых, — сказал он весело. Взял Монтейна за локоть и потащил на улицу. — Где ты живешь?

— Гостиница «Ледяной грифон».

— Это далеко. Пошли ко мне, — и Кали проходными дворами увел его на соседнюю улицу, где стоял огромный многоквартирный дом, известное прибежище холостяков из хороших семей.

Квартира, которую занимал Кали, громко именовалась студией, а на деле представляла собой большую комнату, совмещавшую в себе спальню, гостиную и столовую. И царило в ней то, что обычно скромно называется артистическим беспорядком.

— Очень горячую ванну, — приказал Кали своему слуге. Тот прежде всего смерил Монтейна оценивающим взглядом, и только потом ушел выполнять распоряжение.

Монтейн разглядывал комнату с легким недоумением.

— Нолл не убирает квартиру, — пояснил Кали. — Когда он решает, что безобразие превысило все возможные пределы, он вызывает подмогу.

— Да нет, — сказал Монтейн. — Я просто потрясен роскошью.

Кали реакция гостя понравилась.

— Это ты у меня еще ванную не видал, — сказал он самодовольно и направил Монтейна в ту дверь, за которой тугая струя воды ударялась в мрамор ванны.

— Вот теперь я действительно потрясен, — проговорил Монтейн, созерцая открывшееся его взору великолепие. Комната была раза так в четыре больше его номера в гостинице. А сама ванна вообще напоминала небольшой бассейн.

2

— Монтейн, нам пора!

Монтейн, не отрывая голову от подушки, простонал с закрытыми глазами: «Не-е-ет...»

— Пора, пора, — рассмеялся Кали и пошел прочь, насвистывая.

Монтейн зашевелился, чувствуя себя так, как будто его недавно били палками.

Глаза, правда, открылись без труда.

Он лежал на кушетке, прикрытый махровой простыней. В ванной комнате графа Менкалинана. За окном был вечер. Слуга – как его, Нолл? – закрывал окно и опускал тяжелую бархатную портьеру.

Монтейн, помнится, валялся в горячей воде, прислушиваясь к своему измученному тренировкой тел. Потом Нолл принес прямо к ванне обед. Потом Монтейн задремал. Очнулся на минуту, когда Нолл вытаскивал его из ванны и оборачивал простыней, рухнул на кушетку и моментально отрубился.

– Ваша одежда, – сухо сообщил Нолл.

Монтейн перевел взгляд на соседнюю кушетку, где были аккуратно разложены его вещички. То, что надо, было постирано, то, что надо, было отглажено, а кое-что вообще было чужое.

– Рубашка не моя, – сказал Монтейн негромко. – И галстук.

– Вы не можете день напролет ходить в одной рубашке, – ответил Нолл. – Тем более после тренировки. Я взял на себя смелость купить вам дюжину рубашек и половину отослал к Лейме. Ваш шкафчик семнадцатый. А галстук я выбросил. Это граф может ходить с тряпочкой на шее. Вам же надо заботиться о своем внешнем виде.

Монтейн встал и начал одеваться. Рубашка была дорогой, дюжина таких рубашек пробивала солидную брешь в его бюджете, хотя на одежде он не экономил: серьезные люди с оборванцем играть не сядут. Однако все-таки он не герцогский сынок. Во всем должна быть мера.

– Мне не по карману одеваться так, как может одеваться граф, – сказал он. – Я еще не расплатился за этот сюртук, а он мне уже мал.

– Да, – сказал Нолл, – вы растете. Смею дать совет незамедлительно навестить вашего портного.

– Только не советуйте его сменить, – усмехнулся Монтейн.

– Нет, портной у вас приличный, сапожник тоже. Однако белье и галстуки надо выбирать классом повыше, раз уж вы затесались в компанию графа.

– Не думаю, чтобы я надолго затесался, – сказал Монтейн. – Если то, что я слышал, правда, я этой компании не придусь ко двору.

– Возможно, – не стал отрицать Нолл. – Вы в самом деле собираетесь пойти вместе с графом на физические опыты?

Монтейн сморгнул. Опыты? Да, конечно, опыты, о которых сегодня рано утром он прочел в газете.

– Я не могу отвечать за графа, – сказал он осторожно, – но я действительно собирался туда сходить.

3

В зале Физического общества Кали с детским интересом смотрел на опыты с электричеством: все эти искры, рукотворные молнии, электромагнетизм — оказались для него свежим развлечением, и он явно не скучал. А Монтейн полностью вошел в образ будущего студента Политеха и пошел спрашивать, что ему следует читать, если он хочет больше узнать об электричестве и электрическом магнетизме. Поэтому зал они покинули самыми последними.

— Бывал я во многих странных местах, но в таком первый раз, — признался Кали. Он остановился у афиш в холле и стал читать. — О! Пошли завтра на лекцию об археологии. Ты не знаешь, что такое археология?

— Нет.

— Судя по названию, что-то о старье.

— Старье меня не интересует, — сказал Монтейн. Он посмотрел на другое объявление. — Вот туда бы я сходил, но это через неделю. «Основы криптографии».

— Я тебе лучше несколько хороших книжек дам, — сказал Кали. — Когда я был маленький, я в это играл.

Они вышли на улицу.

Кали произнес:

— Слушай, я вот хочу тебя спросить... Ты только не обижайся, ага?

— Ага, — ответил Монтейн. Он и не собирался обижаться, чай не девчонка — дал бы просто в морду, и всего делов. Кали, конечно, года на два-три старше и фехтовальщик замечательный, но вес у него такой же, как у Монтейна, а опыта в простой кабацкой драке явно меньше. Правда, активно шевелиться после сегодняшней тренировки уж очень не хотелось. Да и драться с герцогским сыном — себе дороже.

Шевелиться не пришлось, к счастью, потому что Кали спросил:

— Ты электричеством больше интересуешься, чем девушками?

— Девушками интересуюсь. И электричеством тоже. В карты играю. Могу при случае набить морду какому-нибудь любопытному графу.

— Попробовать набить, — поправил Кали, посмеиваясь.

— Я буду сразу по носу бить. Сам же говорил, нос у тебя слабый, — сказал Монтейн.

— Даже завидно, — пробормотал Кали. — Полная свобода слова...

— Графу нужна свобода? У меня этой свободы хоть ложкой ешь. Правда, кроме нее ничего больше и нету.

— И ты можешь выйти сейчас на середину улицы и свистнуть, чтобы стекла задрожали? — насмешливо спросил Кали.

— Делов-то, — небрежно бросил Монтейн, шмыгнул между двумя проезжающими извозчиками на середину улицы, как и сказал Кали, и сунул два пальца в рот. Залихватский разбойничий свист охватил окрестности. Шарахнулись лошади. А Монтейн вернулся на тротуар. — Ну, в чем проблемы?

— Мне бы твою уверенность, — пробормотал Кали.

— Почему? Ты граф, ты сын герцога. Ты богат и знатен. Чего тебе не хватает? Не понимаю.

Они неспешно шли по улице. Кали стал непривычно серьезным.

— Мне тошно, когда я вижу все это, — он сделал жест, обобщающий все вокруг. — Я знаю, что это в любой момент может кончиться.

Монтейн споткнулся на ровном месте:

— Что?

— Для меня, Монтейн, для меня. Моя жизнь не принадлежит мне, понимаешь?

— Не очень.

— Да, конечно, где тебе знать об Арафской дуэли...

— Сакральное действо, сродни вызову на дуэль Императора, — проговорил Монтейн.

Кали резко схватил его за плечо и развернул к себе:

— Стоп! Откуда ты знаешь?

— Ты сам сказал нечто такое утром, когда рассказывал о дуэли принца Одо.

— Проболтался, да? — Кали отпустил Монтейна. — Ладно. Вообще-то это государственная тайна.

— Я тебя за язык не тяну.

— А что ты вообще знаешь про Арафу?

— Что и все. Это старинный замок, где раз в четыре года встречает Новый год вся придворная знать.

— Не совсем так, но приблизительно верно. Кто первое лицо в Империи?

— Император, надо полагать.

— Верно. А второе?

— Канцлер.

— Неверно. — Кали подтянул Монтейна поближе и прошептал ему на ухо. — Хозяин Арафы. Но это, — сказал он нормальным голосом, отодвинувшись, — государственная тайна и знают ее считанные люди в Империи.

— Так может быть, зря ты мне это говоришь?

— Не зря, но об этом после. Сейчас Арафа стоит без хозяина. Хозяином Арафы становится победитель Арафской дуэли. Участвуют в дуэли десять человек.

— И один из них — ты, — медленно проговорил Монтейн.

— Догадаться нетрудно, верно?

— Нетрудно, — согласился Монтейн.

— Участие в Арафской дуэли — это величайшая честь. — сказал Кали. — Только меня эта честь не радует. Я смертник, понимаешь? Я самый младший и самый неопытный. У меня практически нет шансов.

— И с такими мыслями идти на дуэль? — возмутился Монтейн. — Да еще на эту... сакральную? Когда идешь на дуэль, надо знать, что победишь. На твоей стороне истина!

— Кто-то сегодня говорил, что стихов не любит... — пробормотал Кали.

— Какие ж это стихи?

— Монтейн, — неожиданно предложил Кали. — Перебирайся жить ко мне.

Монтейн недоуменно повернулся к нему.

— Мне кажется, с тобой мне будет веселее. Я весь день не знаю, что ты дальше скажешь и что сделаешь. Я тебя не понимаю, Монтейн! Это так интересно, — смеялся Кали.

— Я боюсь, я буду тебе мешать, — медленно сказал Монтейн.

— То есть ты боишься, что я буду мешать тебе? Не буду. Буду, конечно, но не так сильно, как ты опасаешься. Во-первых, я не собираюсь все дни напролет держаться около тебя. Во-вторых, я не буду заставлять тебя пить и делать то, что ты не хочешь. И в-третьих, Монтейн, ну исполни предсмертную просьбу, а?

— Когда дуэль?

— В том-то и проблема — не известно. Пока нет последнего участника. И это может продлиться долго.

— То есть предсмертных просьб я от тебя услышу еще целую телегу, — проговорил Монтейн.

— А в-четвертых, — вкрадчиво сказал Кали, — ты посвящен в важнейшую государственную тайну. Если ты откажешься переселиться ко мне, переселишься в одиночную камеру. У моего папы под рукой есть несколько надежных тюрем. Я попрошу, чтобы он разрешил тебе выбрать, в какой поселиться.

Монтейн неожиданно развернулся и выбросил вперед сжатый кулак. Кали уклонился:

— Нет, только не по носу! — и мигом принял боксерскую стойку.

Монтейн отступил.

— Слушай, ты же граф, в конце концов! — воскликнул он обиженно. — Если б был я графом, богатым и знатным, да пусть даже с этой дуэлью... сакральной... я бы так себя не вел.

— А как?

— А я знаю? Не так! Ты бы в мою шкуру влезть попробовал!

— А что у тебя за шкура?

— Нищий. Безродный. И никаких перспектив! У моего отца было именьице, да он его пропил-прогулял еще до моего рождения. Он на фермерской дочке женился, так мы у деда-фермера жили в приживалах. Так ведь и к фермерской работе меня не подпускали — как же, дворянский гонор, нельзя! Разве что в конюшне: коневодство — благородное занятие, это можно. Я у тебя разве что грумом мог бы служить, и то вряд ли, потому что у меня никаких рекомендаций нет. И все, что я умею — это за лошадями ухаживать, да стрелять, да в карты играть!

— А Политех?

— А кому я там нужен?! Я же не знаю ни хрена! Так, несколько книжек прочел. Ты нашу деревенскую школу видал? Это у тебя учителей были десятки, а ты даже слова «археология» не знаешь! Что ты все эти годы делал?

Монтейн, не жалея ботинка, пнул фонарный столб.

— И плачется еще: ах, я самый младший! Опыта нет! Мозгов у тебя нет, вот что!!! Сколько тебе — двадцать?

— Скоро будет.

— Полжизни прошло, а ты ни хрена не сделал еще! Обалдуй полный! А мне семнадцать! Я свои мозги каждый день упражняю, чтобы пожрать добыть! А время летит! Я вместо того, чтобы алгеброй заниматься, очки в картах высчитываю!

— Да не нужна она тебе, эта алгебра!

— А вот и нет! Мне как раз алгебра нужна! Я год назад до теоремы Замийля додумался! Только я, бляха-муха, целый год не знал, что это теорема Замийля — не было у меня учебника по элементарной математике! Я только здесь в столице нормальные книжки по математике увидел, да чтобы у них обложка была, да все страницы, да чтоб шашелем не поточенные или супом не залитые!

Монтейн вдруг остановился, отступил на шаг, поправил галстук и сказал потускневшим голосом:

— Извините, ваша светлость. Я, похоже, забылся.

Кали подошел к нему и приобнял.

— Эх, Монтейн. Это ты меня прости. Действительно, веду себя по-дурацки. Пошли домой, Нолла обрадуем: в кои-то веки я вернусь домой в детское время...

Монтейн высвободился.

— Пошли, — вяло сказал он.

— А тебе очень обидно было, что твою теорему раньше тебя Замийль выдумал? — немного погодя спросил Кали.

— Нет, что ты! Мне, наоборот, так хорошо стало, когда узнал об этом. Не один я, значит, на белом свете такой придурок...

Кали хмыкнул.

— Ладно, придумаем что-нибудь. Может, ты и в самом деле второй Замийль.

— Я — первый Монтейн, — насупившись, ответил Монтейн. — А благотворительности мне не надо.

— Тут кто-то только что кричал, что кроме мозгов у него ничего нет, так что гордость свою спрячь в карман. Сим учреждаю стипендию имени Замийля. Попечитель — граф Менкалинан. Кандидат в стипендиаты — Монтейн... эээ как тебя по имени?. Кандидатура рассмотрена, одобрена, поздравляю вас, господин Монтейн.

— Хватит шутить, Кали.

— Это не шутки, Монтейн. Все решено всерьез. Завтра поговорю со своим поверенным. Боюсь, папа немного удивится.

Глава 3. МАТЕМАТИК

1

Декан математического факультета Политехнического Колледжа был изрядно озадачен.

— Ознакомься, — декан указал Архиллу Тенедосу на стопку бумаг.

Архилл взял документы и начал изучать с повышенным интересом. А декан ходил по кабинету и разглагольствовал о том, что же это такое в нашей благословенной Империи творится, если высшая Имперская аристократия озаботилась ни с того ни с сего состоянием математических наук? И кто? Он, декан, еще понял бы, если стипендию учредит сам принц Беруджи. Мало ли причуд приходит в аристократические головы время от времени. Примеров не счесть. Но чтобы подобное учинил его взбалмошный сыночек, Кали... Все знают кто таков этот Кали-Менкалиан — стоит любую бульварную газетку развернуть, не промахнешься — везде он со своими похождениями. Он-то, декан, полагал, что Кали и имени-то Замийля в жизни не слыхал. И нате вам! Пришла блажь в пустую голову! И Монтейн этот самый, видать, ему под стать. Не хватало нам тут еще графских прихлебателей! Если, не приведи Ангадас, не хуже того, — закончил декан понизив голос гневную тираду, останавливаясь перед Архиллом, который наконец ознакомился и сейчас старательно сбивал листы с проектом утвержденной лично господином графом Менкалианом «мемориальной стипендии имени Замийля», предполагающей способствовать талантливым молодым людям из провинции в поступлении их в славный Политехнический Колледж и оплаты полного курса их в сем столичном образовательном заведении. — Этого нам только не хватало.

— Чего ты расстраиваешься? — задумчиво сказал Архилл и аккуратно положил проект на стол. — Бумаги оформлены как полагается, составлял сам поверенный Беруджи, комар носа не подточит. Так что юридически и финансово «стипендия Замийля» оформлена правильно, деньги выделяться будут. И что плохого, что в Империи каждый год будут подыскивать способного парнишку и оплачивать ему подготовку к поступлению в наш колледж и все годы учебы?

— Да кто же против! — возмутился декан. — Я бы всеми руками-ногами «за». Сам бы лично отбором занялся! Но это... — Декан ткнул сигарой в лежащий сверху лист, на котором значилось, что первым стипендиатом согласно пожеланию учредителя является некто Джессинар Монтейн, семнадцати лет, дворянин из Озерного края. — Что ты об этом думаешь?

Архилл пожал плечами.

— А я вот думаю, — сказал Архилл и потер подбородок, — что этот паренек, пожалуй, не ухудшит славу Политехникума.

— Это почему? — удивился декан.

Потому, оказывается, что некий Монтейн из Озерного края был Архиллу знаком. Не лично, правда. Забавная, право слово, то была история. Некоторое время тому назад профессор Архилл Тенедос, разбирая пришедшую на его кафедру почту, наткнулся на письмо, в котором некий юноша семнадцати годов, откуда-то из провинции — Архилл не помнил точно: из Озерного ли Края или нет, — совершенно, судя по тексту письма и прилагающимся к письму вычислениям, невежественный в грамматике и высокой математике — ну чему, в самом деле, там в сельской школе можно научиться? — азам при всем твоем старании! — сообщает, что весьма интересуется математикой, и вот пришла ему в голову некая мысль, коею он и решил поделиться в своем письме: а вдруг она окажется дельной... Не передать словами, как его «мысль» была записана. Да любой бы студиозус с первого курса помер бы от хохота, как она была записана. Тем более от того, что именно было записано, ведь записано в этом письме было как раз доказательство классической теоремы Замийля, известной каждому по первому курсу.

Однако профессор Тенедос не был студиозусом и помирать от хохота не стал. Потому что в отличие от студиозусов ему, профессору Тенедосу, было как свет небесный ясно видно, что именно деревенский паренек эту теорему сформулировал и это доказательство сам придумал, а не где-то вычитал и пересказал: хорошее было доказательство — длинноватое, но нетривиальное. Увы, профессору Тендосу было тогда не до провинциальных вундеркиндов. Злой он тогда был — Дикарь очередную свою авантюру задумал, вся «золотая» команда переругалась так, что клочья летели. Ну и ответил он мальчишке в том смысле, что прежде чем изобретать нечто, следует хотя бы как минимум убедиться, что это до тебя еще не придумали. И в качестве пособия списочек приложил из пяти пунктов. И, поскольку погорячился малость, пару книжек указал, что мальчику явно не по зубам. После чего предложил написать, когда молодой человек проштудирует указанные книги. Тогда, мол, и говорить с ним о чем-то можно будет.... «С почтением и уверением в уважении ваш...» — число и подпись...

Написал и забыл. Пока недавно, буквально на днях, не получил еще одно письмо от того же юноши. В книгах он разобрался, за теорему Замийля извинился, и прислал кое-какие заметки на основе прочитанного. Половина из них, конечно, оказалась бредом и ересью, но ход мыслей вновь был любопытным. А также просьба, если профессор Тенедос не против, обсудить эти проблемы при личной встрече — письмо ведь было из Столицы и адресовано лично Архиллу Тенедосу.

— Я ему ответил, что теперь с ним встречусь, — закончил Архилл, не без удовольствия глядя на задумчивую физиономию декана. — А он, видишь, уже и тяжелую артиллерию подключил в виде стипендии Замийля. Нахальный, судя по всему, паренек. Люблю таких.

— Да, мальчик, судя по всему, многообещающий, — согласился декан. — И не только в математике, раз Красавчика Кали сумел на стипендию раскрутить.

— Ну так это еще надо убедиться, что мой Монтейн и это, — Архилл постучал пальцем по представительскому листу, — суть одно и тоже. Мало ли в Озерном Крае Монтейнов...

— Только вот мало кто из них хоть раз слышал о теореме Замийля...

2

В лекционный зал Архилл вошел подобно буре: стремителен, грозен и громогласен.

Студенты его побаивались, и было за что. Ему не было еще тридцати, а он считался лучшим математиком Империи. Был вспыльчив, быстр на язык и тяжел на руку, поэтому особо непонятливым студентам приходилось от него серьезно страдать.

На самом деле он был не так сердит, как прикидывался. Нравилось ему пугать детей — вот этаких великовозрастных, которые страх перед школьной розгой потеряли и в Колледже слабину в дисциплине почувствовали. Вот и сейчас в аудитории сидел не один десяток оболтусов, которым вся эта математика представлялась совершенно ненужной. Часть добросовестно писала конспекты. Часть развлекалась. Некоторые скучали.

Вот этих скучающих Архилл не любил более развлекающихся. Зачем приходят? Ни за знаниями, ни за развлечениями. Придут, сядут, глаза пустые в пространство уставят — только время убивают. Такие вот скучающие и становились его жертвами в первую очередь. Вот и сейчас, излагая материал, он то и дело оглядывался, осматривал зал — выбирал себе забаву, а студентам — поучающее зрелище.

Сегодня его внимание было обращено на новоявленного стипендиата, протеже графа Кали. С самого начала лекции Архилл отследил его. Конечно же, вот он: устроился чуть в стороне ото всех, на заднем ряду, в самом верху амфитеатра. Вроде и тетрадь раскрыл, но — в тетрадь ничего не пишет, локтики перед собой на стол поставил, пальцы под подбородком сцепил... и в глазах — ну такой интерес, такой интерес к тому, что Архилл записывает на доске, что сразу ясно: а ничего он за ходом мысли профессора не следит. С виду явно из богатеньких. Точнее — «косит», как это принято говорить среди студентов, под такового. Косит, к слову сказать, умело. Но носить хороший костюм — пока не умеет. Провинциал, хотя и старается. Без напряга и напруги. Однако еще не совсем освоился в новеньком. Что ж, вы мне тоже интересны, господин Монтейн.

Архилл остановил пояснение на полуфразе, и резко ткнул пальцем в новичка:

— Вот вы! Да, вы! Подойдите сюда.

Аудитория зашелестела, головы закрутились, обернулись, некоторые склонились друг к другу, обсуждая, что сейчас Грозный Тен сделает с новичком. Всем любопытно было.

Мальчик спустился к доске и встал в нескольких ярдах, внимательно глядя на профессора.

— Продолжите мою мысль.

Мальчик взял в руки мел и посмотрел на доску. Обычно на этой стадии наступала длинная-длинная пауза, но этот мальчик, гляди ж ты, писать начал и, к разочарованию притихшей аудитории, профессор не разорался в смысле: «Куда ты, скотина, коэффициент ставишь!», а молча и сосредоточенно следил за тем, как мел чиркает по доске. Спустя минуту он отчетливо хмыкнул. Мальчик, хмыканье то услышав, остановился, вернулся на пару формул назад, проверил, исправил плюс на минус, стал писать дальше.

— Пока хватит, — сказал Архилл. Он начал узнавать этот довольно странный ход рассуждений.

Мальчик остановился и посмотрел на него.

— Фамилия?

— Монтейн, — сказал мальчик.

— Вижу, — Архилл свысока посмотрел на него. — Мне надо с вами поговорить. Пока можете сесть на место. Вас, как обычно, куда-то в сторону понесло. — Он стер последнюю формулу и спросил у аудитории: — А что это вы не пишете?

Глава 4. РЕКОМЕНДАЦИИ

1

Можно было бы загордиться и почить на лаврах: и стипендия, и приятельство с Кали, и занятия у Лейме...

Жизнь, однако, тем и хороша (или плоха?), что порой делает неожиданные ходы.

Меньше всего на свете Монтейн ожидал того, что однажды на улице к нему подойдет некто и произнесет его имя. Однако это произошло.

— Господин Монтейн? — услышал он, едва выйдя из дому в не самое прекрасное утро.

Ни на посыльного, ни на слугу человек, обратившийся к нему, похож не был. Он был молод, крепок и как-то тускловат. Незаметен. Монтейн вполне мог принять его за одного из надзирателей Вулкана, но этого человека он в клубе не видел.

— Да? — настороженно произнес Монтейн..

Человек протянул небольшой конверт — в таких обычно посылают визитки. Так и оказалось. «Прошу следовать за подателем сего» — написано было от руки на оборотной стороне визитки весьма хорошей бумаги. А на лицевой — скромно и практически анонимно: «Начальник Его Величества Отдельной Тайной Коллегии при Министерстве охраны Короны» — без титула, имени и фамилии. И в углу типографски отпечатанный пятизначный номер.

— Хм... — произнес Монтейн. — Чем моя персона привлекла к себе столь высокое внимание? Вы не в курсе?

— Не могу знать, сударь, — бесстрастно ответил человек.

— Куда мне следовать?

Человек указал на стоящий неподалеку экипаж — обычную извозчичью пролетку, на козлах которой сидел такой же неприметный возница, а не на легендарную «серую хайру», как можно было рассчитывать. Так что на встречу с человеком, который способен был мановением мизинца стереть его самого и память о нем из этого мира, Монтейн отправился вполне прозаическим способом. Особого страха, впрочем, он почему-то не испытывал. Он прекрасно понимал, что означает это приглашение. Грехи за ним, водились, это естественно, но таких, которые могли бы привлечь внимание такой серьезной организации как ОТК, среди них не значилось. А вот знакомство с графом Менкалинаном... Кали. Конечно, Кали. Пожалел, что проговорился об Арафской дуэли?. Вот и доложился начальству. Интересно, что все-таки последует: строгое внушение, чтоб не разбалтывал дальше? Подписка о неразглашении? Превентивный арест? Ну, это вряд ли.

Пролетка свернула с оживленной улицы на тихую боковую, потом и вовсе проехала по старинному парку, остановилась у малозаметной двери большого особняка, где его сопровождающий сошел с пролетки. Монтейн последовал за ним. Сопровождающий стукнул дверным молотком, открылось смотровое окошко, потом дверь, и они оказались в небольшой узкой комнате, перегороженной примерно посередине барьером. За столом позади барьера сидел человек. Перед барьером, сложив руки за спиной, стоял еще один.

— Вашу карточку, сударь, — сказал тот, что стоял.

Монтейн предъявил.

Тот, что стоял, вслух зачитал регистрационный номер.

— Соответствует, — сказал второй, бросив взгляд на лист бумаги перед собой.

— Фамилия? — спросил первый.

— Монтейн.

— Соответствует, — сказал второй.

Первый открыл дверцу в барьере, пропустил Монтейна и вернул визитку. Зашел за барьер сам и закрыл дверцу. Отступил на два шага, открыл дверь в боковой стене.

— Проходите.

Выходя в дверь, Монтейн оглянулся. Его бывший сопровождающий неподвижно стоял около входной двери. Сзади него стоял человек, который отпирал им дверь.

— Предъявите карточку, — сказали Монтейну во второй комнате.

Он предъявил.

— Следуйте за мной, — сказал ему еще один человек.

Он последовал по довольно длинному коридору до находящейся в его конце большой двери. За которой оказалась просторная приемная, где ему еще раз пришлось предъявить визитную карточку.

— Господин Монтейн? — спросил секретарь, глянув на номер. — Извольте обождать. — Сесть не предложил, исчез на начальственной дверью, тут же появился и пригласил в кабинет.

Хозяин кабинета приветствовал его стоя. Не потому, что собирался оказать ему некий особый прием, а потому что стоял у окна.

Монтейн вошел и сдержанно поклонился.

— А вот и господин Монтейн. Знаменитый очаровательный господин Монтейн.

В голосе начальника ОТК отчетливо звучала ирония, и Монтейн решил ответить ему тем же. Он сделал изящный поклон и произнес нарочно скромно, глядя на силуэт хозяина, самым любезным тоном проговорил:

— Я глубоко польщен, ваше превосходительство, что вам известно мое имя. Однако эпитеты, которыми вы сопроводили его, пожалуй, излишни. Мне лестно, что моя скромная персона могла заинтересовать столь высокопоставленную особу...

— Нахальный щенок, как и следовало ожидать, — констатировал хозяин кабинета. — Садитесь. Не туда. Вот в это кресло. — Он сделал несколько шагов и сам сел в одно из кресел в углу кабинета.

Место, которое досталось Монтейну, вероятно, было неслучайным. Прямо перед ним на стене висело довольно эффектное живописное полотно: эшафот, на эшафоте рядом с палачом молодой красавец в старинных одеждах. Здесь же некоторое количество официальных лиц: кто с бумагами, кто при оружии. На ступенях — коленопреклоненная красавица со страданием на лице. Ну и вокруг эшафота — зрители, предвкушающее зрелище.

Надо полагать, на посетителей картина должна была производить душераздирающее впечатление. Скорее всего, им следовало тут же каяться во всех грехах.

— Вероятно, один из клиентов вашего ведомства? — спросил Монтейн, указывая на картину.

Начальник коллегии не обернулся.

— Сильная картина, не правда ли? — проговорил он. — Нет, это не клиент. Это основатель коллегии Сайф Кет Тахрайль.

— Казнен на эшафоте? — слегка удивился Монтейн.

— По приговору за измену в пользу Великого царства Махрийского. На самом деле — за нарушение кодекса Арафской дуэли.

Ага, господин начальник ОТК изволит с ходу открывать государственные тайны первому попавшему к нему в кабинет наглому щенку? Похоже, начинается отеческое увещевание случайно узнавшего государственный секрет мальчишки.

— Я слыхал о Арафской дуэли, ваше превосходительство. Но ведь это легенда.

— Да уж такая легенда, что эта дуэль у меня уже в печенках сидит... Арафская дуэль, — сказал начальник ОТК, — головная боль моей коллегии. Вы ведь знаете, что пятерых бойцов для дуэли выставляет именно ОТК? Коллегия махом лишается пятерых самых лучших своих офицеров.

Его превосходительство видимо не собирался тратить свое драгоценное время даром и решил сразу расставить точки над всеми нужными буквами.

— Именно пятерых? — удивился Минтейн. — Всегда пятерых?

— Именно и всегда, — ответил его превосходительство. — Остальных пятерых подбирают по всей Империи. Шансы уцелеть и не получить тяжких увечий при дуэли весьма невелики, — сказал начальник коллегии. — Зато и приз достойный: уцелевший становится Хозяином Арафы.

— Ах да, — Монтейн даже хлопнул ладонью по лбу, так расстроила его собственная непонятливость. — Я совсем забыл.

— По сути, это не дуэль, а кровавое жертвоприношение, имеющее очень давнюю традицию.

— Жертвоприношение — в наше время? — поразился Монтейн.

— В наше, — жестко сказал начальник. — И вот когда вы, юноша, сядете на мое место и повидаете с мое, тогда я позволю вам рассуждать о нашем просвещенном времени. А пока извольте молчать. Я, между прочим, посвящаю вас в одну из государственных тайн.

«А я здесь причем?»

— Стоит ли, ваше превосходительство? — быстро спросил Монтейн.

— К сожалению, вы уже запутались в ней по самые уши, — сказал начальник ОТК. — Поэтому сидите и слушайте. Не так просто подобрать десять участников дуэли. Порой подготовительный период длится месяцами, а иногда — годами. Поэтому мы не можем допустить, чтобы срок подготовки затягивался в результате недобросовестного поведения бойцов. По существующей традиции отказаться от дуэли — нельзя. Позорная смерть отступнику, пожизненная ссылка членам семьи. Участвовать в других дуэлях — нельзя. Ну и еще несколько запретов, которые кажутся пустяковыми свободомыслящему человеку просвещенного века. С Тахрайлем случилось именно это. Тоже, знаете, свободомыслящий человек был. И тоже полагал, что живет в просвещенный век... В общем, трагическая история, нехорошая история, и в частности мы сейчас вдаваться не будем.

Монтейн лихорадочно пытался сообразить, какое он имеет отношение ко всему происходящему.

— Поскольку никто не ожидает, что данные офицеры после дуэли вернутся к продолжению службы, на их место заранее подбирают преемников, — продолжал свою лекцию начальник ОТК. — Имеется традиция, не такая уж, впрочем, давняя: офицер пишет рекомендацию тому, кого считает способным занять его место. Не могу сказать, что эти рекомендации имеют какое-то официальное значение, но все же учитываются, так как служат хорошей характеристикой рекомендуемому. Если человек, которому дана рекомендация, является гражданским лицом, встает вопрос о вступлении его в ряды коллегии. Но прежде коллегия собирает на этого человека досье.

Монтейн молча слушал. Ситуация, в которую он попал, ему сильно не нравилось. То есть кто-то... Кали написал ему рекомендацию? Он-то думал, что Кали всего лишь черкнул объяснительную и сообщил об обстоятельствах. А тут, оказывается... Рекомендацию, о которой Монтейн не просил?

— Вот и мои офицеры написали каждый по рекомендации, — проговорил начальник ОТК. — Должен признаться, очень они с этим делом тянули. Мне им раза два пришлось напоминать, пока, наконец, недавно они не сдали свои рекомендации. И что же оказывается? Оказывается, господин Монтейн, что все пять моих офицеров, не сговариваясь, дали рекомендацию одному и тому же человеку.

Монтейн сморгнул.

— Не мне, надеюсь? — Он уже понимал, что именно ему. Кто? Кто???..

— Зря надеетесь. Именно вам. И вот теперь скажите мне, дорогой господин Монтейн: а что это в вас такого интересного есть, что все мои офицеры, как один, решили вас так отменно рекомендовать? За красивые глазки? — Начальник хмыкнул, пристально посмотрев на юношу. — Ну, положим, глазки действительно красивые, но мои офицеры — не впечатлительные барышни.

— Но, возможно... — Монтейн запнулся, помолчал немного и продолжил: — Может быть, там все-таки написано — почему?

— Представьте, да. В том-то и дело, что все, как один, признают, что из ряда вон выдающимися талантами вы не обладаете, но ОТК, несомненно, пригодитесь. Каково? — начальник строго посмотрел на Монтейна. — И скажите, что я должен думать, очаровательный господин Монтейн?

— Не знаю, — сказал юноша. — Я полагаю, вы не поверите, если скажу, что вовсе не собирался кого-то очаровывать. Я даже не знаю этих людей. Могу предполагать, конечно... Разве что Кали... прошу прощения, граф Менкалинан. Ваше превосходительство...

— Да вам какое дело? — спросил начальник ОТК. — Разве ваше положение хоть как-то изменится от того, что вы узнаете их имена?

Монтейн поднял глаза.

— А что такое с моим положением? — настороженно спросил он.

— Люди, подобные вам — без причины очаровывающие работников ОТК — находятся под глубочайшим подозрением. Заметьте, слово «очаровывающие» происходит от слова «чары», а чары — как раз то, чем, помимо многого другого, занимается моя коллегия. И я вполне готов поверить, что сознательно вы этими чарами управлять не можете, но ваше положение от этого вовсе не становится легче. Люди с подобными талантами, мой юный друг, опасны для моих людей. Сказать по правде, дорогой господин Монтейн, я ощущаю большое искушение. Мне очень хочется отвести вас сейчас же в подвал и полюбоваться, как вас расстреляют. Поверьте, я вовсе не садист и не любитель подобного рода развлечений. Однако сумеете ли вы очаровать расстрельную команду — вот что мне интересно...

Монтейн сглотнул, не отводя взгляда от начальника ОТК.

— Надо полагать, вас мне очаровать не удастся?

— Опять же честно: понятия не имею, — признался его превосходительство. — Но: предупрежден — значит, вооружен. Я уже принял решение и отдал приказ. Любое мое отступление от заранее намеченной линии поведения вызовет немедленные действия. Стрелять будут на поражение. Поражать, естественно, будут вас. Как вы оцениваете свои шансы выжить?

— Не думаю, чтобы они были слишком большими, — сказал Монтейн.

— Прекрасно, что вы понимаете это. Сейчас вы пройдете вон за ту дверь, — начальник показал, за какую именно, — и ответите письменно на ряд вопросов.

Дверь была металлической, толстой — такие на сейфах ставят. Комната за ней была невелика. У противоположной двери из стены консолью торчала столешница, по обе стороны от нее — консоли-сиденья. На столе лежала стопка бумаги и несколько самозатачивающихся таласских карандашей.

Свет излучали все поверхности в комнате, как стены, так и пол и потолок. Даже стол и сиденья, даже кронштейны, на которые они опирались. Даже умывальник и унитаз в углу рядом с дверью. Карандаши и бумага, правда, были обыкновенными.

— Отвечайте на каждый вопрос на отдельном листе бумаги. Каждый лист бумаги опускайте в щель около стола. Если возникнут вопросы или что-то понадобится, нажмете кнопку над столом, — сказал начальник ОТК и мягко прикрыл дверь.

2

После того, как дверь закрылась, в комнате наступила полнейшая тишина. Дверь как будто отсекла все звуки.

Монтейн постоял немного посреди комнаты, покачиваясь на каблуках. Было страшно. Было жутко. В душу черными щупальцами лезла безнадёга. Вряд ли эта светящаяся комната — последнее, что он видит в жизни. Но вот предпоследнее — да, возможно. Сейчас он письменно ответит на вопросы. Их прочтут. И пара молчаливых конвоиров, скорее всего, переведет его в другую камеру. Без суда и следствия. До конца жизни.

Он сел за стол. Вопросы были написаны на верхнем листе — ничего особенного. Ничего заковыристого. Ничего такого... угрожающего.

Начнем, пожалуй.

«1. Полное имя. Сословие. Титул (если есть). Псевдонимы и причины их использования.

Джессинар Сафар из Монтейна, нетитулованный дворянин. После прибытия в Столицу стал использовать в качестве фамилии название родового поместья Монтейн. Причина — не хочу носить опозоренную отцом фамилию.»

Листок ушел в щель.

Таких нищих, безземельных дворян хватало по всей Империи, обидно было только, что обнищание произошло целиком по отцовской вине. Дед, Дженагар Сафар из Монтейна, хотя и не мог похвалиться обширностью или богатством поместья, имение все же имел крепкое, приносящее доход. Беспутный сын все прогулял, имения, служившего гнездом Сафаров более двух столетий, лишился. Женился, чтобы поправить дела, на дочери богатого крестьянина. Прогулял и приданое.

Семью поселил в сарае за тестевыми огородами, сам ездил по соседям, продолжая разгульную жизнь. Потом уж и вовсе стал посмешищем для всей округи, отовсюду его прогоняли, потому что воровал и скандалил. Жена терпела лет десять, потом тихо умерла. Дети — Джессинар и Джесса — остались расти, как сорняки при дороге. Дурная отцовская слава приклеилась и к ним намертво, иначе как ворами и попрошайками не обзывали, хуже чем к нищим бродягам к ним относились. Джессу, миловидную девочку, сердобольные соседки, правда, жалели, подкармливали, иной раз дарили какую-нибудь старую одежонку. Джессинар слыл таким же отпетым подонком, как отец.

«2. Причина, по которой покинул дом.

Семейные разногласия.»

В родном селе оставаться было нельзя: никаких перспектив, никакого заработка, никакой жизни. Чего бы ты хорошего ни сделал, к тебе все равно лучше относиться не будут. Давно бы сбежал в большой мир, да Джесса держала. Куда подашься с девчонкой? Мир опасен.

Вот и тянулось время, растрачиваемое впустую. Когда погода позволяла, бродил по округе с ружьишком, присматривал, какой дичью можно поживиться. Зимой было хуже, хорошей одежды не было, в мороз носу из дому не высунешь, по лесу не побродишь. Джесса целыми днями пропадала у соседей, помогала по хозяйству, шила, оставалась на долгие девичьи посиделки. Для посиделок первые годы она была уж слишком молода, но ее не прогоняли, а она забьется куда-нибудь в уголок, тихо сидит, вяжет что-нибудь или вышивает. Джессинару в эти дома ходу не было, не доверяли ему. Сидел тогда с папашей около печурки в сарае. Стены в сарае обрастали инеем, от печки и отходить не хочется. Папаша с тоски и посвящал сыночка в премудрости игорной науки.

Когда от игры уже тошнило, уходил Джессинар в убогую сельскую школу. Нехитрые науки, которые там преподавали — грамоту да арифметику, он давно уже усвоил, поэтому просто книжки читал, которые имелись у учителя. Тот и сам был, разумеется, не ахти как образован, но книжки у него имелись — что свое, что от прежних учителей остались. Немножко из истории, немножко из географии, десяток бульварных романов и — гордость молодого учителя! — «Кладезь познаний, необходимых благородному молодому человеку, с присовокуплением Именного справочника титулованного Имперского дворянства». Учителю до титулованного дворянства было еще дальше, чем Джессинару, был он из простых мещан, но приобщиться светского шика хотелось. Вот и Джессинар от нечего делать «Кладезь» как следует проштудировал и теперь даже спросонья мог сказать, в каких случаях благородный человек должен носить белые перчатки, в каких — желтые, а в каких мог преспокойно обойтись без перчаток. Тогда казалось — не пригодится в жизни ему весь этот этикет... Гляди ж ты как обернулось. Как только в Столицу попал, так и «Кладезь» ему пригодился. Так что задумываться над вопросами, каким узлом уместно завязать галстук или можно ли к серому сюртуку надеть коричневые башмаки, элегантному господину Монтейну не приходилось — ответ появлялся едва ли не раньше, чем возникал подобный вопрос.

Однако «Кладезь», как уже было сказано, Джессинар оценил уже много позже, став Монтейном. И «Именной справочник» пригодился, когда драгоценный господин Монтейн стал бывать у «Вулкана», а особенно, когда попал в компанию Кали. Само собой в голове всплывало, например, при нечаянной встрече в парке с матушкой Тирена, что к ней надо обращаться «ваша милость», к сестре Кали — «ваша светлость», а не приведи небо столкнуться с самим герцогом Беруджи — «ваше высочество».

В тягучие деревенские зимние времена «Кладезь» был не более чем лекарством от скуки. И как стало интересно жить, когда в школьном чулане нечаянно нашлись две книжки, оставленные кем-то из прежних учителей: «Досуги на старой мельнице» и «Введение в алгебру и аналитическую геометрию» преподобного отца Бахари. Начал, само собой, Джессинар с «Досугов»: там формул было меньше, зато задачки занимательные. Вошел во вкус и взялся за «Введение». Обе книжки были в весьма печальном состоянии, многих страниц не хватало, и кое о чем просто приходилось догадываться. Деревенский учитель помочь ни чем не мог: он знал только четыре арифметических действия и дроби, сама алгебраическая идея заменять конкретные числа буквами не укладывалась в его сознании.

А Джессинар со смаком обсасывал новые сведения. Принцип логарифма показался ему настолько остроумной шуткой, что он с азартом попробовал, как свежий анекдот, пересказать его учителю... и понял, что соли этой шутки никто не оценит.

Теперь Джессинар грезил о канонических уравнениях, преобразованиях тригонометрических функций и комплексных числах. Теперь он мечтал о Столице — хоть одним глазком посмотреть на людей, которые пишут такие интересные книги.

О небо! Как?..

Взять Джессу с собой он не мог — дураком не был и в общих чертах представлял, какие опасности грозят беззащитной девушке в большом городе. Сумеет ли он защитить? Оставить в деревне одну — тоже нельзя было. Отец все чаще распускал руки, бил всерьез, зверел на глазах, Джессинар лет с четырнадцати приучился давать сдачи, так папаша переключился на дочку — Джессанар защищал сестру как мог. Оставлять ее с отцом одну было нельзя — забьет до смерти рано или поздно. Замуж ее не возьмут: бесприданница. Красивая, правда, но это положение не спасало. Крестьянин на такой не женится: дворяночка, благородная кровь; такую заставлять работать, как деревенскую молодицу, — неприлично. Дворянин не женится и подавно — воспитания благородного нет.

Он уже почти решился уходить из деревни, взяв Джессу с собой, но тут все и случилось вдруг и сразу, как с горы кувырком.

Самое начало событий Джессинар упустил, наслаждаясь разделом об алгебре высказываний. Услышал рев папаши: «Убью!» и мигом рванулся на помощь сестре, потому что отец явно не шутил...

Глава 5. ДОКТОР

1

— Ну так что, по живому человеку ехать? — спросил высоко над головой один голос.

— Ну-у коне-ечно, лу-учше мне-е ше-ею сверну-уть, — сказал раздраженно другой голос, тягучий и сладкий как патока. Чужеземный говор, нездешний. — Хорошо-о еще, успел во-овремя ногой упере-еться, когда каре-ета опроки-идывалась...

— Да я думал просто объехать, — оправдывался первый голос. — И ничего она не опрокинулась. Так, маленько задралась...

Джессинар понял, что лежит в луже, и приподнял голову. Видимо, перед тем, как свалиться в обморок, он сделал несколько непроизвольных шагов в сторону и упал прямо на дорогу. Прямо под копыта лошадей упал, если, конечно, не считать того, что кучер вовремя его заметил и попробовал свернуть в сторону. Кучеру за то, конечно, отдельное спасибо, но карета заметно наклонилась, попав одним колесом в глубокую яму на обочине. И именно этим вызвано неудовольствие пассажира — вот он стоит рядом, брезгливо рассматривая Джессинара. Ну конечно, что такое обтрепанный бродяга против этакого франта разряженного, у которого один галстук стоит больше, чем все, что за свою жизнь сносил Джессинар.

Он завозился и сел. Переждал, пока перестанут стучать молоточки в голове, и поднялся совсем, правда, пошатываясь. Франт отступил на пару шагов, чтобы ненароком не запачкаться.

— Пи-яный? — тягуче спросил франт, рассматривая его. Потом шагнул вперед и коснулся пальцами лба Джессинара. — Больной, — определил он. — Бо-ольной, — повторил он с отвращением, обращаясь к кучеру.

— Живешь где? — спросил кучер. — Куда идешь?

— В Столицу, — пересохшими губами сказал Джессинар.

— В Сто-олицу он и-идет, — передразнил франт, вытирая пальцы безупречно-белым платочком. — И что-о нам с ним де-елать? — спросил он кучера.

— Пристрелить, чтоб не мучился, — буркнул кучер. — Вы хозяин, вы и думайте. Только вот скоро дождичек пойдет. — И кучер пошел к лошадям, чтобы вывести карету из рытвины.

Франт смерил Джессинара еще одним взглядом.

— Ла-адно, уговори-ил, — сказал он ворчливо. — В Сто-олицу так в Сто-олицу... Только ты гря-язный. Ополо-оснись во-он в той лу-уже — возьму с со-обой.

Джессинар посмотрел на франта, потом на лужу.

— Я-а не шучу, — сказал франт. — Сни-имай одежду, смой с себя хотя-я бы первый слой гря-язи и лезь в ка-арету.

— Что же мне, нагишом ехать? — тихо спросил Джессинар.

— О-ой, а то й-а го-олых ма-альчишек не вида-ал... — насмешливо ответил франт.

Джессинар прошелся до лужи, снял с себя почти растворившуюся в жидкой грязи одежду и кое-как размазал по себе грязь. Потом еще немного размазал. И еще. А затем обнаружил, что франт стоит рядом и протягивает ему большое полотенце. Невероятно чистое и белое. Пушистое.

— Обмо-отайся и пошли, — сказал франт. — А то и впря-ямь дождик начинается...

Джессинар поднял свою одежду.

— Бро-ось! — велел франт. — Я куплю тебе но-овую.

— С чего это?

— Отработаешь, — и это слово на удивление получилось у него коротким и не тягучим.

Со временем Джессинар привык к густому ботисскому выговору и почти перестал его замечать. Хотя первое время его так и тянуло передразнивать.

— Меня зовут Сигнис Мергус. — сказал франт, когда они устроились в карете, — А вас, юноша?

— Джессинар Сафар. Из Монтейна, — зачем-то добавил он.

— Из Монтейна. Дворянин, значит?

— Не похож?

Мергус хмыкнул и вытянул из ящика под сиденьем небольшой сундучок.

— Размотай повязку, Монтейн, посмотрим, что там у тебя. Бандитская пуля?

— Нет в наших краях бандитов.

— Неужто — дуэль? — Мергус насмешливо всплеснул руками.

Джессинару так захотелось врезать по морде своему благодетелю, что захрустели костяшки пальцев. Намерение от того не ускользнуло.

— Не советую, — бросил он небрежно, открывая сундучок. Оттуда сразу запахло лекарским духом, и Джессинар понял, что его по крайней мере перевяжут.

Отказываться он не стал, тем более что рана последние два дня беспокоила его больше и больше. И ведь не то что уж совсем серьезная рана была... просто что-то она воспалилась.

— Дедушкина сабля, что ли, в ход пошла? — спросил Мергус, ковыряясь в ране. — Тупая и ржавая?

— Угу, — Джессинар сцепил зубы. Было очень больно. Потом стало больно невыносимо. Потом еще больнее. Потом рану укрыл слой корпии с какой-то вонючей мазью — и стало легче.

— Экий ты нежный... — Мергус, ловко обмотав тканевым бинтом руку. стащил с него полотенце, утер с его лица испарину и грязь, остатки полотенца использовал для тела и бросил окончательно потерявшую вид тряпку под ноги. — Холодно теперь, да?

— Да, — выдохнул Джессинар. Мергус закутал его в толстый теплый плед и удобно устроил в углу, обложив подушками.

— Глотни.

Джессинар глотнул. Гадость редкая.

— Спи.

И Джессинар заснул.

2

Если привыкнуть к манерам Сигниса Мергуса, то человек он был, прямо скажем, — хороший. Хороший, но успешно это маскирующий. Поэтому окружающих он безмерно раздражал, и Джессинар как-то сразу научился прощать ему его благодеяния. Возможно, этому способствовало то, что Мергус вручил ему записную книжку с маленьким карандашиком в специальном кармашке, которую назвал незнакомым, видимо ботисарским, словом «кондуит» и велел записывать все расходы, которые будут сделаны для Джессинара. Первым пунктом шла стоимость книжки и карандаша. Вторым был счет за медицинские услуги. На взгляд Джессинара, непомерно большой.

— Я — известный врач и не могу брать за осмотр меньше, — надменно возразил Мергус.

— За такие деньги я бы обошелся без осмотра, — сказал Джессинар.

— Сдох бы ты наверняка без осмотра, — ответил Мергус. — Можно подумать, те листики, что ты на рану налепил, очень бы помогли. Трава-сабля называется саблей не потому, что раны от сабли лечит — листья у нее на саблю похожи. А клевер воспаления не снимает вовсе, даже если он цветом на рану похож. Так что помалкивай, знахарь. Да, и не забудь полотенце приплюсовать.

— Отстираю я полотенце.

— Вот и хорошо. Отстираешь — заберешь себе. Я чужими полотенцами не пользуюсь. Рубашку и штаны, кстати, тоже. И плед. Плед я тебе по таласской цене отдам, помни мою доброту.

— Да уж, запомню, — пробормотал Джессинар. — А за проезд как расплачиваться?

— Проезд можешь считать бесплатным. Я все равно в Столицу еду.

— А еда?

— Можешь считать, что я тебя угощаю, — разрешил Мергус. — А то ты из грошовой экономии будешь только овсянку заказывать, а я на нее смотреть не могу. Все время кажется, что это кто-то уже однажды ел.

Итог все равно был большим — у Джессинара прямо дух захватывало. Поскольку ни на что большее, чем служба конюхом, в Столице он рассчитывать не мог, а жалованье у конюха не такое уж большое, с долгами ему придется расплачиваться не один месяц.

Особенно счет возрос, когда в первом же городе Мергус остановил карету возле магазина с готовым платьем.

— Моему племяннику нужен костюм, — сказал он хозяину, вышедшему ради столичного покупателя прямо к карете. — И белье. И башмаки какие-нибудь.

Хозяин посмотрел на замурзанного Джессинара в явно больших ему рубашке и штанах. Джессинар надменно посмотрел на хозяина.

— Разумеется, у нас найдется одежда для молодого господина, — заверил хозяин и принес на выбор три костюма.

— Этот, коричневый, вполне, — примиряющее сказал Мергус.

— Для-а прови-инции сойдет, да-а? - Джессинар скопировал ботисский тягучий акцент.

— Монтейн, не капризничай, — посмеиваясь проговорил Мергус. — Здесь ты лучшее вряд ли найдешь.

Хозяин назвал цену.

— Мы что-о, уже в Столи-ице?

В общем, цена-то осталась прежней, но заплатил Мергус не только за костюм, но и за две пары белья, за дюжину чулок и пару галстуков. Мергус, правда, посмотрев на эти галстуки, слегка поморщился и сделал поползновение от них отказаться, но Джессинар, быстро сообразив, в какую цену обойдутся ему галстуки от Мергуса, пресек его попытку:

— Ты са-ам подумай, дя-ядя Сигнис, разве к э-этому костюму при-иличный галстук мо-ожно повязать?

— Диссонанс, — с ухмылкой согласился Мергус.

Джессинар слова не понял и с подозрением покосился на «дядю».

— И из обуви что-нибудь, — попросил Мергус.

Хозяин вынес две пары сапог, убогого вида башмаки и что-то вроде войлочных тапочек, щедро расшитых бисером.

Джессинар примерил одни сапоги, потом вторые и вернулся к первым. Обсудив цену с хозяином, Мергус прибавил и тапочки.

— За-ачем? — удивился Джессинар.

— Это я на Ботис отошлю, — пояснил Мергус. — Сестрица пищать от восторга будет.

Расплатившись, они поехали к гостинице. Джессинар записал расходы в книжку и засопел.

— Акцент ты здорово скопировал, — заметил Мергус. — Немного пережимал, но слушать приятно. Как будто дома оказался.

— Если без акцента говорить, так спросят, с какой стороны я ваш племянник. Мы и не похожи вовсе. Небо и земля, — сказал Джессинар.

Увы, но Мергус был типичным ботисаром, а значит, смугл был не от загара, а потому что такой родился. И вид у него был до того экзотический для здешних мест, что Джессинар со своей ну очень обыкновенной внешностью в племянники по крови ему совершенно не годился.

— Для Ботиса ты слишком белый, а за таласара сойдешь, — сказал Мергус. — Таласары, правда, немного не так говорят. Так что давай лучше без особых выдумок. Ты — родственник моей жены. Жена у меня из ваших мест, так что вряд ли кто вопросы задавать станет.

3

В гостинице Мергус снял номер с двумя спальнями и сразу распорядился насчет ванны.

— Я мог бы и на сеновале переночевать, — вполголоса заметил Джессинар.

— Какой ты скучный, Монтейн, — отмахнулся Мергус. — Сколько ты там насчитал? Разве это долг? Привыкай мыслить широко и отвыкай считать каждый грош.

— Было б что считать, — возразил Джессинар. — Пока деньги для меня — величина отрицательная.

— Минус на минус дает плюс, — сказал Мергус.

После мытья сошли вниз поужинать. На Мергуса смотреть нельзя было без раздражения — до того щеголеват, Джессинар тоже выглядел достойно, хотя, разумеется, куда скромнее.

В общем зале оказались у Мергуса как-то сразу нашлись знакомые, к компании которых они и присоединились. Джессинара Мергус представил господином Монтейном, родственником своей жены, сделал заказ и они сели обедать.

Мергус весело болтал, новоявленный господин Монтейн больше помалкивал, прислушиваясь и мотая на ус, которого у него, впрочем, еще не было.

После ужина затеялись играть. Мергус присоединиться отказался, сказав, что устал в дороге, а Джессинару даже посоветовал — «для укрепления знакомств, которые могут еще пригодиться в Столице», как объяснил он зычным шепотом на ушко и сунул в карман сюртука господина Монтейна пять монет:

— Это тебе на дебют, — сказал он на удивление тихим голосом. — Разрешаю проиграть пять империалов. Только не забудь занести в кондуит.

Неделю назад взять пять империалов в долг было для Джессинара делом немыслимым, но сейчас его долг своему благодетелю был настолько велик, что Джессинар взял деньги без всякого внутреннего протеста — пятью империалами больше, пятью меньше — все равно не расплатиться!

— Господа, — обратился Мергус к компании. — Постарайтесь не обижать юношу!

...Глубоко за полночь прощальные слова Мергуса воспринимались компанией как остроумнейшая шутка.

— Постарайтесь не обижать юношу, — в очередной раз бормотал поручик Джабах, рассматривая свои карты. — Кажется, и в этот раз я вас не обижу, юноша. Я — пас.

— Аналогично, — сказал второй игрок, бросая карты. — И ведь не передергивает. — С каким-то даже восхищением бросил он поручику.

— Я не шулер, — устало сказал Джессинар. — Я пойду спать, господа, если вы не возражаете.

— Возражаю!

— Идите, идите, господин Монтейн, — сказал поручик. — А то не останется у нас, чем счет оплатить.

Утром Мергус обнаружил на своем ночном столике замечательный натюрморт. Столбиками выстроились монеты. Под монетами лежал раскрытый кондуит. На странице было расписано, сколько всего накопилось у Джессинара долга. Количество монет соответствовало итоговому числу.

Джессинар спал сном праведника.

— Неплохо, неплохо, мой мальчик, — произнес, потягиваясь, Мергус.

4

К Столице Джессинар подъехал кое с каким денежным запасом в кармане и номер в гостинице снял за свои деньги. Правда, сэкономил при этом — поселился двумя этажами выше Мергуса. Мергус, впрочем, и не возражал. Затянувшееся игорное везение Джессинара его изрядно забавляло.

— В дороге играют от скуки, провести время, — сказал Мергус. —Непрофессионально играют. А на шулеров ты еще не нарывался.

— И еще следует учитывать тот факт, что когда со мной садятся играть, они видят всего лишь мальчишку, молокососа, то есть заведомо более неопытного игрока. — Продолжил Монтейн. — А когда начинают понимать, что их суждение было, скажем так, несколько опрометчивым, то уже поздно — я разобрался в манере партнера, да и нервничать партнер начинает, столкнувшись с действительно сильным игроком... Так что на моей стороне, получается, всегда преимущество.

— А ты оказывается психолог! — усмехнулся Мергус. — Сделаю я, пожалуй, тебе последнее благодеяние. Отведу к своему портному.

Джессинар перевел взгляд на безупречного покроя костюм Мергуса.

— Серьезные люди с тобой даже разговаривать не станут, если ты будешь в этом провинциальном тряпье, — объяснил тот. — Поэтому учти: с портным не спорить, все советы принимать, на мелочах не экономить. По одежке встречают. Счета будут солидные. Но, поверь, оно того стоит — к тебе будут относиться как к человеку, который может позволить себе тратить на одежду столько, сколько они. То есть как к равному. Поэтому я порекомендую тебя действительно мастеру и вполне вменяемому притом. Первый счет игнорируй, плати по повторному или третьему счету. Я на всякий случай поручусь за тебя, если ты не заплатишь до нового года, то счет отошлют мне. Но мне почему-то кажется, ты заплатишь.

На обратном пути Джессинар набрел на букинистический магазин и надолго завис над полкой, где были расставлены книги по математике. Тут он нашел и «Введение в алгебру и аналитическую геометрию» куда в лучшем состоянии, чем было у него прежде, и «Основы алгебры», которые воспринял как потрясающую по новизне книгу, и «Уравнения и неравенства», которые вызвали в нем почти поэтическое воодушевление. От этой полки он буквально силком увел сам себя, пообещав вернуться, когда денег у него будет побольше.

Мергус, который злой и встрепанный после нелегких разговоров вернулся в гостиницу спустя несколько часов, нашел Джессинара над поздним ужином, который он все никак не мог закончить, зачитавшись главой об элементах комбинаторики.

— Ага, — сказал он. — Да ты еще и математикой увлекаешься? И что — интересно?

— Еще как! — воскликнул Джессинар.

Мергус вспомнил, как сам пару месяцев назад с упоением читал монографию о новейших гипотезах, объясняющих функции мозжечка; вспомнил вожделение, которое охватило его год назад, когда он получил заказанный комплект хирургических инструментов, — и простил себе грех благотворительности, который совершил, подняв из лужи на дороге больного подростка. Мальчик оказался... забавный. Можно было бы порекомендовать его Тенедосу, да только именно с Тенедосом у них буквально час назад чуть не дошло до драки. Собственно говоря, и дошло, но разнимающим, как водится, попало больше. Не-ет, сейчас Тенедосу Мергусовы рекомендации — искра в бочке с порохом.

— Так ты и напиши ему, — сказал Мергус, принимаясь за ужин. — Сообщи, что тебе интересно.

— Кому?

Мергус бесцеремонно взял книгу, перевернул вверх обложкой и ткнул пальцем в имя автора «Основ алгебры» — Архилл Тенедос.

— Как же мне написать, я адреса не знаю, — возразил Джессинар.

— Тоже мне проблема. Политехнический колледж, математический факультет, профессору Архиллу Тенедосу, — сказал Мергус. — Дойдет. Ты напиши, не стесняйся. Всякому автору приятно, что его книгу читают.

Мальчишка советом воспользовался. Утром, перед завтраком, Мергус увидал, как Джессинар с отчаянным видом, будто совершая что-то, требующее невероятной смелости, опускает письмо в почтовый ящик рядом с конторкой портье. Мергус сделал вид, что не заметил.

— Я сейчас уезжаю, — сказал Мергус, когда Джессинар сел за стол.

— Далеко?

— В Кхамбалию.

Джессинар выпрямился и встревожено посмотрел на него:

— Там же чума!

— А я врач, — сказал Мергус.

Джессинар обдумал это; на это много времени у него не ушло:

— Возьмите меня с собой!

— Нет, — сказал Мергус. — Ты мне будешь мешать.

— Это потому, что вы считаете — я еще мальчишка?

— Это потому, что ты не врач и ничего в медицине не понимаешь. Таких необученных я сколько угодно найду и там, и тащить в опасное место лишнего человека незачем.

Джессинар принял аргументы к сведению и больше не настаивал. Он только спросил:

— Вы прямо после завтрака уезжаете?

— Прямо после, — сказал Мергус. — Я и по счету уплатил, и чемоданы вниз уже снесли. — Он понял скрытый смысл вопроса и добавил: — Не унывай. Я думаю, ты долго без друзей не останешься. Смотри только, с кем дружишь. Не хочу читать морали, не мое это дело... В общем, я сильно в тебе разочаруюсь, если лет через десять узнаю, что ты всего лишь игрок. Глупо растратить жизнь в притонах. Впрочем, это твоя жизнь. Ты как, поел?

— Да.

— Пошли, помашешь мне на прощание ручкой...

Чемоданы Мергуса уже были уложены в карету. В Столице их заметно прибавилось. Из Озерного края Мергус катил практически налегке, в Кхамбалию вез изрядное количество вещей, которые должны были пригодиться ему на эпидемии.

Джессинар печально постоял рядом, пока Мергус устраивался в экипаже. Наконец Мергус пожал на прощание юноше руку и махнул кучеру, захлопывая дверцу.

Махать на прощание ручкой Джессинар не стал, просто стоял, глядя вслед карете, в глубокой задумчивости, еще долго после того, как задок кареты скрылся среди других экипажей, едущих по улице.

Как ни странно пророчество Мергуса сбылось едва ли не сразу. Тем же вечером, зайдя перекусить в маленькое кафе на Круглой площади, Джессинар наткнулся на знакомого, буквально столкнувшись с ним в дверях.

— Ба, господин Монтейн! — радостно провозгласил поручик Джабах, с каким-то незнакомым господином выходящий из того самого кафе. — Знакомься, Немер, вот тот самый юноша, с которым мы едва не дуэлировали в Карпине, а затем он нас с Люкау начисто остриг, что тот стригаль барана. Помнишь, я тебе рассказывал?

Господин кивнул довольно прохладно. Он смотрел на него с некоторым сомнением. Джессинар весь напрягся.

— Господин Монтейн, дальний родственник Дикаря Мергуса, — представил поручик.

— Вот как? — в глазах незнакомца промелькнуло любопытство. — Немер Батен, — назвался он, протягивая Джессинару руку. Джессинар принял пожатие.

— А где, кстати, наш дражайший костоправ? Опять в своей богадельне пропадает? — вопросил поручик.

Джессинар... ну хорошо Монтейн, так Монтейн... насчет богадельни не понял, но объяснил, что дражайший костоправ буквально только что отбыл в Кхамбалию, на эпидемию чумы.

— Узнаю, узнаю, — покивал поручик. — А вы как же? Обосновались уже?

— Обосновался, — ответил Джесс... Монтейн, не вдаваясь в подробности.

— А не хотите ли снова испытать свое везение, юноша? — спросил поручик. — Есть тут одно подходящее местечко, мы с Немером как раз туда направляемся. Так как? — подбодрил поручик, видя, что Монтейн несколько растерялся. — Вы должны дать мне возможность отыграться, я жажду реванша!

— Ну что ж, раз вы настаиваете, пожалуй... — проговорил Монтейн, ощупывая в кармане кошелек.

— Вы с Ботиса или с Таласа? — вежливо поинтересовался Немер Батен. — Дело в том, что у меня родня на Ботисе...

— Упаси Небо, — ответил новоявленный Монтейн. — Я из Озерного края. И Мергусу я не родственник.

— Ну свойственник, — махнул рукой Джабах. — Какая разница! Пошли?

Глава 6. РАЗВЛЕЧЕНИЯ

1

Кали, вернувшийся от Лейме, сунул в руки Ноллу свой сюртук.

— Где Монтейн? — спросил он. — С чего это он тренировку пропускает? Скучно без него, старина. Привык я к этому ребенку.

— Полчаса назад вернулся, — просветил Нолл хозяина. — Злой. У себя.

— Злой? С чего бы? — Кали вприпрыжку понесся вверх по лесенке на антресоли, где Монтейн занял одну из комнатушек, полагающихся отсутствующим у Кали лакеям.

Монтейн валялся на кровати и в руках у него, против обыкновения, не было никаких математических книжек. Он просто пялился в потолок.

— Что такой унылый? Эй! — Кали без церемоний сдвинул Монтейна и приподнял ему голову.

— Пусти, шею сломаешь, — Монтейн вяло высвободился, перевалился на спину и уставился в бесстыжие ореховые глаза графа. — Ты знаешь, где я был?

— Понятия не имею, — сказал Кали и предположил: — У Вулкана? Проигрался вдребезги и продул мою стипендию на тысячу лет вперед?

Монтейн хмыкнул.

— Я был в гостях у твоего начальника, понял?

— У какого начальника? У... у эрст-резидента Арлана?

— Он не соизволил представиться.

— Поясни.

— Чего тут пояснять? Ты в ОТК служишь?

— Собачки в сиркусе служат, я — наследник герцога!

— Какого тогда ахи мне рекомендацию написал?

— Рекомендацию. Ага.

Монтейн с силой пнул его ногой, сталкивая с кровати. Кали свалился на пол, потянув за собой постель, Монтейн упал на него сверху, почти всерьез собираясь его придушить.

— Такую рекомендацию! — заорал он. — Кто тут у нас к Арафской дуэли готовится — я, что ли? Я это, по вашему, должен преемника себе выбрать для ОТК? Ты какого ахи меня выбрал? Мне что, без тебя заняться нечем?...

— Да что такого? — Кали попробовал перехватить руки Монтейна, но не преуспел. — Офицер ОТК побольше профессора математики получает, а тебе до профессора еще... Ну при этом, правда, иной раз побегать приходится...

— А иной раз в застенке посидеть, с жизнью прощаясь!

— Э... по носу не надо, — дернулся Кали.

— По носу, если вы заметили, ваша светлость, я специально не бью, хотя надо бы!

— Спасибо, — полузадушено пропыхтел Кали.

— Я уже с жизнь прощался! Выведут сейчас во двор, думал, и повесят без суда и следствия...

— Обычно у нас, если что, расстреливают, — поправил Кали. — Ты мне ребро сломал!

— Не ври, ты не такой нежный, — небрежно ответил Монтейн. — Я ведь всерьез с жизнью прощался, идиот! Мне ведь сказали, что такие, как я, для ОТК опасны!

— Да чего в тебе такого! — возмутился Кали. — Обычный мальчишка, нифига не знающий, нифига не умеющий...

— Драться умею? — с угрозой спросил Монтейн.

— Умеешь, — согласился Кали, пытаясь из-под него выбраться.

— То-то же! Это тебе не сабелькой махать. Вы, аристократы, драться всерьез не умеете, носы у вас слабые... — Монтейн оставил Кали в покое и поднялся на ноги. — Даже драться с вами не интересно.

Кали остался лежать, проверяя на всякий случай нос лилейно-белым платочком.

— Да не бил я тебя по носу!

— Вдруг зацепил... — Кали обследовал носовой платок и спрятал его в карман. Потом закинул руки за голову и одну ногу на другую. Вставать он явно не собирался. — Так, давай рассмотрим нашу проблему попристальнее. Рассказывай.

Монтейн сел на кровать и рассказал, как его доставили к начальнику ОТК.

— Ага, — задумчиво сказал Кали. — Насчет расстрела он тебя, понятно дело, пугал, иначе бы ты сейчас не тут сидел, а в подвале ОТК, но что он имел в виду под словом «опасный»? Ты не выдумываешь? Такими словами начальник обычно не бросается.

— Я слишком обаятельный. Очаровательный.

— Меня очаровать не проблема, — сказал Кали. — Я могу себе позволить, я еще не герцог. И, скорее, никогда им не буду.

— А остальных из вашей Арафской пятерки? — вкрадчиво спросил Монтейн. Он снял с себя изрядно помятую рубашку. Потом оглянулся. Кали лежал и остановившимся взглядом смотрел куда-то в потолок. — Эй, ты что, заснул?

Кали сморгнул. Потом сел, и вид у него был какой-то оглушенный.

— Монтейн...

— Да?

— Я тебя правильно понял? У тебя рекомендации от всех пятерых?

— Да.

Кали снова лег на пол.

— Тогда я бы тебя расстрелял.

— Спасибо, родной, успокоил. Главное что? Главное то, что начальник ваш мне сразу заявил: он уже решение принял, а встреча со мной — это так, пустая формальность. И если он от своего решения хоть на дюйм отступится, то значит, это мои чары действуют, и в меня тут же стрелять начнут. Вот как!

— Да, — отметил Кали.

— И я как услышал, что он меня не в подвал велит отвести, а отпускает, тут и подумал: вот они — чары. И шел, ожидая выстрела в спину.

— Да.

— Кали!

— Да?

— Что ты дакаешь?

— Я только одно объяснение могу подобрать, — сказал Кали медленно. — В покое тебя не оставят. Это раз. До Арафской дуэли, если сам рыпаться не будешь, тебя не тронут. Это два. А вот после дуэли за тебя возьмутся так, что мало не покажется. Это три.

— Я что-то объяснения не услышал, — сказал Монтейн.

— Это значит, сочтено, что ты — не «флюктуация». «Флюктуацию» сдали бы научникам, те бы тебя изучали. И ты не «большая флюктуация» — «большую флюктуацию» просто поставили бы к стенке — во избежание. А вот «гигантскую флюктуацию» в дни, когда равновесие шатко и хозяин Арафы еще не определен — «гигантскую флюктуацию» пальцем опасно трогать.

— Ты это не всерьез? — сказал Монтейн.

— Я не шучу, поверь. Я на месте начальника, честно, сразу бы тебя расстрелял, как только увидел пять рекомендаций. Но это я. У меня знания есть, а опыта нету. У меня картины нет, как сейчас силы распределены в масштабах Империи. У меня представления нет, какие векторы сейчас влияют на Империю... Хотя какие векторы, когда Хозяина Арафы нет? Ох, я бы тебя расстрелял, а оно бы как рвануло!..

— Что рвануло? О чем ты говоришь?

Кали посмотрел на Монтейна и перетек в сидячее положение.

— Успокойся ты.

— Кали, ты что, всерьез считаешь, что я опасен?

— Ты — сам по себе, мальчишка по фамилии Монтейн — может быть, совершенно неопасен. Наверняка неопасен. Не можешь ты быть опасным. А вот силовые линии, которые вокруг тебя начали сплетаться — могут быть опасными, а могут быть нет. В том-то и проблема, что это определяется обычно слишком поздно! Флюктуация или рассосется сама по себе, или создаст взрывоопасную ситуацию. Я бы тебе посоветовал куда-нибудь уехать пока из Столицы... Хотя... Не знаю. С твоим везением... Он тебе отеческий совет уехать давал?

— Нет.

— Держаться подальше от нас пятерых?

— Кали, я только одного тебя из пятерки знаю, от кого мне подальше держаться?

— Ага, — принял к сведению Кали.

— «Ага», между прочим, благородные люди в разговоре не употребляют.

— С чего ты взял?

— В «Кладезе» вычитал.

— Что за «Кладезь» такой?

— Книжка такая: «Кладезь познаний, необходимых благородному молодому человеку, с присовокуплением Именного справочника титулованного Имперского дворянства».

— Да? Интересная, наверное, книжка...

— Полезная, главное.

— Надо будет почитать на досуге.

— Тебе-то зачем? Ты, наверное, с этими познаниями уже родился.

Кали хмыкнул.

— Значит, Монтейн, Арлан советов тебе отеческих никаких не давал...

— Ну?

— Поэтому ни на что внимания не обращаем и идем гулять. Обо всем прочем будем думать после дуэли.

Монтейн проговорил:

— Как я тебя вдруг начал понимать...

— Ты о чем?

— Да вот об этом, чтобы думать о прочем только после дуэли. Мне, знаешь, резко не до математики стало.

— Ну пошли тогда к Вулкану.

— Кали, это для тебя «Вулкан» — развлечение. Для меня это — место, где надо быть осторожным, чтобы не сожрали с косточками.

— Ну я тогда не знаю, как тебя развлекать.

— Это потому что ты не умеешь развлекаться правильно.

— Да? — Кали резко повернулся и с интересом посмотрел на Монтейна. — А как надо?

— Ну прежде всего попроще надо быть.

— Насколько проще?

— Студентом надо быть, а не графом. Графа всегда стараются раскрутить по полной программе, а со студента ничего не возьмешь. Ты в увеселительном саду бывал?

— Пару раз — ничего особенного.

— Как граф?

— Какая разница?

— Огромная, смею заверить.

— Нолл! — заорал Кали так, что Монтейн аж присел.

Нолл неспешно воздвигся в дверях.

— У меня есть одежда попроще — наподобие его студенческой?

— Упаси небо, откуда?

— Организуй, — вкрадчиво попросил Кали.

Нолл, пожав выразительно плечами, вышел.

— Я тебе все-таки врежу когда-нибудь по носу, — мечтательно проговорил Монтейн.

2

Два студента, заглянувшие вечерком в увеселительный сад, это совсем не то, что два светских франта, ищущие простонародных развлечений.

— Вон тебе и графья, — указал на франтов Монтейн. — Замечаешь разницу?

Кали посмотрел.

— Тоже мне графья, — пренебрежительно сказал он. — От силы баронеты.

— Ну, тебе, конечно, виднее, — согласился Монтейн. — Смотри, мухи на варенье уже слетаются.

Две девушки прошли мимо, не обратив на «студентов» никакого внимания. Зато франты их явно заинтересовали.

— Воровки, — сказал Монтейн. — В общем, охота на графьев началась.

— Бедные графья, — с иронией проговорил Кали.

— Да, забыл! — вспомнил Монтейн. — Я же не могу тебя Менкалинаном представлять. Да и Кали вся Столица знает. Тебя как в детстве звали?

— Гриф, — признался Кали.

— Почему Гриф? Из-за носа?

— Дался тебе мой нос, — проворчал Кали. — Я просто пяти лет от роду сделал описку в слове «граф».

— Похоже, у тебя было трудное детство. Я пяти лет от роду себе мозги грамотой не забивал, — ухмыльнулся Монтейн. — Как тебе вон те подружки?

— Тогда приступаем. Учись, студент!

Похоже, и в самом деле Монтейн был великой обаятельной флюктуацией. Он очаровал их слету и уже вскоре девушки с сияющими глазами прогуливались со своими студентами по ярко освещенным аллеям, выбирая места, где можно продемонстрировать симпатичных кавалеров своим подругам. Гуляли, угощались конфетами и мороженым, покатались на качелях.

Кали был от вечера в полном восторге. Монтейн и сегодня оправдывал ожидания. О, Монтейн! Какая удача, что в том кафе на Круглой площади графа Менкалинана очаровал серьезный до смешного юнец, трогательно притворяющийся взрослым. Кали подкупило в нем то, что Монтейн, услышав прославленный в веках графский титул, не стал лебезить, как это часто бывало с беспородными дворянчиками, а бросил на графа оценивающий взгляд. И держался Монтейн с невероятной для неотесанного деревенского парня естественностью, не робел, но и не наглел: вот приведи его к Императору — и перед Императором не смутится, не окостенеет, будет свободен в движениях, сдержан и самодостаточен, трезвыми глазами профессионального игрока оценивать и контролировать ситуацию. Самородок, вундеркинд... или гигантская флюктуация, если учесть все пять рекомендаций. Если б не эти пять рекомендаций — самое место парню в ОТК. Выучить, отшлифовать — далеко бы пошел мальчик. Может быть, даже до эрст-резидентского портфеля.

Ценный был бы вассал для дома Беруджи. Если бы не пять рекомендаций и не Арафская дуэль. А посему нет смысла о нем размышлять. Только не забыть сказать несколько слов о нем папе. Потому что флюктуация может разрешиться пшиком, а папа может придумать, как Монтейна использовать. Если его после Арафской дуэли не сможет использовать сам Кали.

По крайней мере одно ценное качество есть у флюктуации по имени Монтейн: умеет, собака, создавать непринужденную обстановку.

Хорошо-то как!

3

Ему показалось, прошло не так уж много времени, но небо заметно посветлело. Приближалось утро.

Девушка притихла и смотрела на его профиль - вроде как с недоумением.

Кали сообразил, что происходит что-то неправильное.

— Что с тобой? — спросил он, оборвав себя на полуслове.

— Мне пора уходить, — быстро и, как показалось Кали, испуганно ответила девушка.

— Куда уходить? — спросил Кали свысока.

— На работу, — тихо сказала девушка.

— Чушь, — бросил Кали. — Вы с подружкой работаете в одной мастерской. А она еще здесь. — Он не смотрел направо, где в отдалении сидели на перилах ограды набережной Монтейн со своей девушкой, но услышал их разговор.

— Мне надо уйти, — тихо, но настойчиво сказала девушка.

— Что случилось? Я тебя обидел?

— Нет.

— Ну, что случилось? — еще раз спросил Кали.

— Я... я вдруг поняла, кто вы, — сказала девушка.

— Кто? — требовательно спросил Кали.

— Вы этот граф... про которого в газетах постоянно пишут. Менкалинан. Красавчик Кали. Наследник Беруджи.

— И что?

Девушка выпрямилась и глубоко вздохнула. Кали ждал ответа.

— Это жестоко — так шутить, — наконец сказала она.

— Ты о чем? Никто не шутил.

— Я о вас слыхала. Да о вас вся страна слыхала. Богатый, красивый, знатный... Что же вы в нашем саду вчера делали? Зачем вам простых девчонок искать, когда у вас в знакомых полно знатных дам? Все в шелках и бархате. Представляю, как вы в душе потешались над моими тряпками...

Кали схватил девушку за руку и подтащил к себе.

— Я никогда не потешаюсь над теми, кто беднее меня, — сказал он тихо. — Этак мне пришлось бы потешаться почти над всеми. А все эти дамы уже в печенках сидят. Думаешь приятно, когда любят не тебя, а твои деньги?

— Монтейн тоже какой-нибудь граф?

— Он-то как раз не подделка: безденежный и безземельный дворянский недоросль. Студент. Мой друг. Монтейн — он, как бы это сказать, в своем роде чудо природы. Он умеет вызывать симпатию. И интерес к себе, хотя чем он может быть мне интересен — юнец, недоучка, игрок... У меня, знаешь ли, не так много друзей. Я хотел, чтобы ты тоже стала моим другом. Ты... — он призадумался и прижал ее к себе, — ты на удивление уютная. И мне хочется с тобой разговаривать. Ты на меня как-то странно действуешь. Ты тоже мне ничем не можешь быть интересна. Мне даже женщины такого типа никогда не нравились. А ты почему-то нравишься. У меня к тебе... — он пошарил во всем своем богатом словарном запасе и ничего подходящего не нашел. — Я к тебе нежность испытываю, — сказал он наконец. — Нежность... Разнеженность... Нега... Как тепло по телу, — туманно сказал он.

— И что теперь? — хмуро спросила девушка.

— Теперь? Не знаю. Я хотел так и остаться для тебя студентом по имени Гриф, — сказал Кали. — А теперь? Не представляю.

— Я ведь не гожусь в подруги графу, — сказала девушка. — Над вами вся Столица смеяться будет.

— Смеяться? Кто посмеет? — бросил Кали. — Не в этом дело. Просто...

— Ваша светлость господин граф, — сказала девушка. — Оставьте меня в покое. Для меня так и студент Гриф был слишком красивым и слишком зажиточным. А граф Менкалинан — это уж точно не мой размерчик. Мне очень страшно, когда вы на меня смотрите. Жутко. Я не смогу. Я цепенею, когда вы на меня смотрите. А уж как дотрагиваетесь — так вовсе мороз по сердцу.

Кали поспешно отпустил ее.

— Я же не страшный, — пробормотал он. — Сегодня ночью я тебе вроде нравился.

— Мне Гриф нравился, — возразила она. — А рядом с графом как-то страшно.

— Значит, нет? — спросил Кали.

— Нет, — ответила девушка.

Графу Менкалинану редко кто отваживался сказать «нет». Поэтому слово «нет» он понимал правильно: приговор окончательный и обсуждению не подлежит. И он решительно отвернулся от девушки и быстро пошел вперед. Только далеко не ушел.

Девушка, следящая за ним прощающимся взглядом, увидела вдруг, как Кали шатнуло. Чтобы удержаться на ногах, он выбросил руку вбок и схватился за фонарь. И остановился, привалившись к столбу, тяжело дыша и глядя перед собой остановившимся взглядом.

Тогда она побежала к нему, схватила за руку, спросила испуганно:

— Что такое, Гриф? Что? Сердце?

— У Беруджи нет сердца, — скривил Кали рот в усмешке.

— Ох, Гриф, не шути!

— Удар молнии, — прошептал он. — Удар, аха его раздери, молнии, чтоб ей провалиться...

— Ваша светлость... — спохватилась девушка.

— Ох, сколько шипящих, — пробормотал Кали. — Уши режет. — Он сполз по столбу вниз и присел на бетонную тумбу в подножии. — Не шипи, пожалуйста!

— Вам плохо?

— Плохо, — признался Кали. Он был бледен, на лбу и на верхней губе выступил пот, и Кали жалко шарил по карманам, разыскивая платок. Платок, естественно, оказался не там, куда его вчера клал Нолл.

Девушка взяла платок из его дрожащей руки и заботливо вытерла Кали лицо.

— Сейчас я позову извозчика, — сказала она.

— Не надо, — сказал Кали. — Просто посидим. Меня ноги не держат. Сядь, — он слабо хлопнул рукой по тумбе рядом с собой.

Она присела, и какое-то время они молча сидели, ожидая неизвестно чего.

Перед ними на тротуаре расхаживала стайка ленивых и наглых столичных голубей. Девушка скормила им крошки из своего кармана.

— Мне кажется, вам надо к врачу, — сказала наконец она.

— Врач здесь не поможет, — ответил Кали скучным голосом.

— А кто поможет?

— Никто. Это заклятье.

— Заклятье?

— Заклятье Алиенуары.

— Алиенуара — это дочь Ахи, — проявила знания девушка. — Один из Беруджи был женат на ней.

— Вот именно, — согласился Кали. — Вышла она замуж за одного Беруджи, а жизнь испортила всем. В смысле — всем последующим Беруджи и Мелкалинанам. Нам иногда вот этак... простреливает... пробивает... молния что делает?

— Молния бьет, — сказала девушка. — Наповал.

— Вот-вот, — проговорил Кали. — И нас бьет. Не наповал, но о-очень сильно. — Его опять передернуло. — До сих пор в ушах шум, в глазах сполохи. Хорошо приложило. Для полного кайфа только Арафского колокола не хватает — тоже, говорят, неплохо действует.

— Арафского колокола?

Кали махнул рукой:

— Не обращай внимания. Это будет, но потом. Надеюсь, не сегодня.

Они шли по улицам то почти бегом, подчиняясь бешеному настроению Кали, то вдруг останавливались, когда у него перехватывало дыхание. Девушка думала, что у Кали припадок — сердечный, нервный, боги весть какой еще, кто разберет этих Беруджи! Кали думал... собственно, ни о чем он не думал, во взбудораженных мозгах скакали не то что мысли — мыслей как таковых не было, — обрывки фраз, отдельные слова. Было только понимание того, что вот эту растерянную растрепанную рыженькую девушку нельзя ни в коем случае отпускать от себя, а то пропадет, и ищи ее потом. А не найдешь — то и Кали пропадет. И простое соображение, что чиновничий аппарат Беруджи не то что девушку, иголку найдет даже не в стоге сена, а во всех стогах Империи, и лист дерева, спрятанный в любом лесу Империи, — поставь только задачу! — никак не могло угнездиться в его голове.

Странное, должно быть, они представляли зрелище: злой юноша в мятой расстегнутой студенческой куртке, волокущий куда-то за руку перепуганную девушку. Правда, любоваться зрелищем было практически некому: в аристократическом квартале жизнь сейчас сосредотачивалась где-то в районе каретных дворов, задних ходов, в службах и флигелях прислуги. Улицы были тихи и пусты, не было даже дворников, и разве что изредка проезжали экипажи заканчивающих ночь гуляк.

В очередном приступе изнеможения Кали опустился на высокий бордюр тротуара и девушку заставил сесть рядом с собой. Так они несколько минут сидели, как нахохлившиеся воробьи, молча, обмениваясь сердитыми взглядами, пока рядом не материализовался невесть откуда полицейский.

— Не положено, — укоризненно сказал он. Довольно мирно сказал, но Кали воинственно повел тонким хищным носом и так прищурил глаз, глядя на полицейского снизу вверх, но казалось, что сверху вниз, что рука служаки сама собой потянулась к дубинке, и дело, пожалуй, могло бы окончиться дракой, если бы до полицейского не дошло, где он видел этого наглого студента.

— Ваша светлость? — неуверенно спросил он.

Кали разочарованно фыркнул. Подраться, похоже, не удастся. Хотя... как он будет драться, если нельзя отпустить руку девушки?

— Ваша светлость... — тихо попросила девушка. — Да что это с вами?

— Молчи! — прикрикнул Кали и встряхнул руку девушки. Она ойкнула, потому что силу он не умерил, и Кали поспешно сказал, погладив ее запястье: — Прости, пожалуйста, я нечаянно.- Он наклонился и поцеловал это нежное запястье, практически чувствуя затылком, как девушка и полицейский переглядываются у него над головой: «Что это с ним?» — «Ох, не знаю!» Слов сказано не было, но взгляды были настолько красноречивы...

— Может быть, проводить вас, ваша светлость? — нерешительно спросил полицейский.

— Я пьяный или, может быть, сумасшедший? — осведомился Кали. — По-вашему, я не могу найти дорогу домой?

— Скорее сумасшедший, — еле слышно пробормотала девушка.

— Да уж, — молвил Кали, искоса поглядывая на нее. — Представляю, что ты обо мне думаешь.

— Лучше не представлять, — бросила в ответ девушка. Как уживалась в ней эта непочтительность лично к Кали с пиететом к его высокому титулу?

— Ваша светлость, — проговорил полицейский томясь. — Графское ли дело на тротуаре сидеть?

— В этой стране, — объяснил Кали полицейскому, как маленькому ребенку, — графы имеют такое же право сидеть на тротуаре, как и последние нищие. Не в Чифанде все-таки живем.

— А я не желаю сидеть на тротуаре, — сказала девушка. — Графа, может быть, в участок не заберут, а нас, простых смертных, кто помешает?

— Простых смертных, — подхватил полицейский, — это сколько угодно.

— В этой стране существуют демократические традиции, — сказал Кали.

— Возможно, для графов — да, — согласилась девушка.

— Откуда ты взялась на мою голову?

— Вы сами меня сюда приволокли, ваша светлость.

— Нет, откуда ты приехала в Столицу?

— С Края Земли, ваша светлость. Это на юго-западе.

— Я знаю географию, — сказал Кали.

— Меня пригласила пожить у нее двоюродная тетка. Говорила, ей хочется увидать родную душу. На самом же деле ей нужна была бесплатная прислуга, — сказала девушка. — Я от нее ушла и нанялась в вышивальщицы. Я хорошо вышиваю, ваша светлость. И шелком, и бисером. Вам не надо чего вышить, ваша светлость? Я мигом.

— Она меня не любит, — сказал Кали полицейскому.

— Кто же будет любить графа? — спросила девушка утреннее безоблачное небо. — Я еще в своем уме. В отличие от некоторых.

— Некоторые — это я, — вновь объяснил Кали полицейскому. — Я ее тоже не люблю. Посудите сами, сержант, разве граф может любить такую дерзкую девчонку? Даже от сумасшедшего графа нельзя этого ожидать, правда?

— Правильно, — сказала девушка.

— Помалкивай, — бросил Кали.

— В этой стране существуют демократические традиции? — спросила девушка. — Мне надоела ваша истерика, ваша светлость.

— Да что ты, — нежно улыбнулся ей Кали. — Это не истерика. Это еще так... пролог. Ладно, дорогая, отдохнули и двинулись дальше. Последний рывок, и мы дома.

Он встал, и девушка поднялась вслед за ним.

— Я не дорогая, — все же заметила она.

— Ну, милая.

— И не милая.

— Солнышко, не капризничай, — ласково сказал Кали. — Не зли меня. Я и так уже почти невменяемый.

Девушка посмотрела на полицейского и пожала плечами. Полицейский понимающе покачал головой.

Кали сделал шаг, другой, и его сильно качнуло. Девушка поспешила подставить плечо.

— Натурально ноги не держат, — сказал Кали полицейскому. — Удар молнии, натурально. А я думал, это метафора. Аллегория. Гипербола. Удар молнии, надо же!

Он пошел вперед, ускоряя шаги, и к подъезду особняка Беруджи они почти подбежали. Кали пинком распахнул дверь, фыркнул лакею при входе. Девушка извинительно улыбнулась выскочившему на шум величественному дворецкому, но Кали поволок ее дальше, по широкой мраморной лестнице на второй этаж, протащил за руку по коридору и втолкнул в ярко освещенную утренним солнцем столовую. Герцог Беруджи пил кофе и читал газету. Герцогиня Беруджи сидела на низком подоконнике, и в распахнутое окно командовала садовнику, какие цветы она хочет видеть сегодня в букетах. Там она ее и осталась, с недоумением повернувшись в комнату, когда услышала от любимого старшего сыночка:

— Мама, папа, познакомьтесь, это моя жена!

Толчок — и растерянная рыженькая девушка ничком плюхнулась на ковер между герцогом и герцогиней.

— Заклятие? — спросил герцог невозмутимо, поднеся чашку к губам.

— Оно самое, — подтвердил сынок.

— Это не основание, чтобы забыть хорошие манеры, — заметил герцог, откладывая газету в сторону.

— Доброе утро, папа! Доброе утро, мама! — ядовито сказал Кали.

Девушка, с ужасом возясь на герцогском полу, наконец ухитрилась занять более или менее сидячее положение.

— Это у него такие дурацкие шутки! — с трудом выговорила она.

— Какие уж тут шутки!!! — Дурным голосом заорал Кали, пнул какой-то подвернувшийся столик и выскочил в коридор. В коридоре он, надо полагать, тоже нашел что попинать, потому что его удаление сопровождалось звоном бьющегося фарфора и хрустом разбиваемой антикварной мебели.

— Ничего, — сказал успокаивающе герцог новообретенной снохе. — Побегает и вернется. Куда он теперь денется.

— Вы не поняли! — тихо сказала девушка. — Ничего такого... мы не... ваше высочество, вы не подумайте! — сил встать у нее вовсе никаких не оставалось.

— Что в ней такого? — спросил герцог жену. — Совершенно заурядная внешность...

— Ну, конечно, тебе всегда роковых брюнеток подавай, — отозвалась герцогиня, всю жизнь романтическая блондинка. Она наконец встала и начала поднимать почти не стоящую на ногах девушку. — Давайте, дорогая, выпьем пока кофею. Боюсь, разговор будет для нас нелегкий.

— Ваше высочество, — прошептала девушка, не то пытаясь присесть в реверансе, не то попросту падая в обморок. Герцогиня проворно подвинула ногой легкий стул. Обретя под собой сравнительно прочную опору, девушка обморок отложила на потом. — Он пошутил, ваше высочество!

— Нет, не пошутил, моя милая. Ох уж эти Беруджи! Все у них не как у людей...