Князь, псарь и княжий выжлок

Часть первая. Движение

Детство почти всегда безмятежно, ибо детство принимает всё, как должное, и только потом мы узнаем, что делал с нами мир, пока мы только открывали глаза. Но и в этой безмятежности есть мгновения прозрения, предвидения грядущего, бесконечное узнавание настоящего мира.

Этот сон был из таких.

Странник увидел его еще в раннем детстве. Старый пруд, на дворе октябрь, вода только-только покрылась ледяной коркой, впервые в этом году. Вокруг смеются дети, они бегают в расстёгнутых куртках, всё время срывают шапки с непослушных голов, ускользают из рук родителей. Кидают камни в приятно хрустящую поверхность озера. Их разум еще спит.

Но что-то пробуждается подо льдом.

Его корка взламывается снизу, как на замедленной пленки, тягуче, неумолимо. А затем из-под воды начинают выходить черные фигуры, стряхивающие с себя ледяные осколки. Брезентовые плащи, капюшоны, противогазы. В руках пушки, изрыгающие смертоносный огонь. Этих существ тысячи, они все идут и идут, ступая на берег и уничтожая все живое.

Люди бегут прочь, дети бегут прочь, но все они будут сожжены лучами, идущими из черных стволов. Воздух напитывается ядом, желто-зеленым дымом, удушающим смрадом.

Мальчик стоит, не в силах шелохнуться. Он еще мал, чтобы по-настоящему понять, что происходит, но его разум уже знает, что такое страх. Сегодня же в нем, кроме страха, в нем зарождается безысходность. Ничто и никогда уже не станет прежним. Ни одна гладь озера не будет безмятежной.

Пронизывающий октябрьский ветер наконец уносит дым в сторону города. Существа в противогазах еще стоят на берегу, глядя на то, как остатки пепла кружат в воздухе, будто светлячки. А потом начинают откидывать капюшоны и снимать противогазы. У всех до единого – песьи головы с волчьим оскалом.

Ребенок понимает, что нужно бежать, но он не силах сделать и шагу. А псы вот-вот заметят его, они слизывают пену со своих пастей, таращат круглые глаза на город и молчат.

Последний из пришедших из-подо льда – он стоит у самой кромки, опустив оружие – вдруг снимает свой плащ, отбрасывает противогаз и встает на все четыре лапы. Лохматый серый пес, совсем не похожий на остальных, он бежит к мальчику, усаживает его к себе на загривок, а потом уносится прочь, пока не заметили те, другие, по-прежнему стоящие на задних лапах, в плащах и с пушками в руках.

Где и когда пес останавливается, мальчик не знает. Но помнить этот сон он будет всегда, а иногда – переживать его снова, уже взрослым, уже странником.

Мы еще встретимся, спрашивает он пса.

Не знаю, отвечает тот, и степной ветер поднимает его густую шерсть дыбом. Я отказался служить и теперь я в бегах. Мне придется прятаться и принимать иные личины. Может статься, что мы не узнаем друг друга. Но запомни: однажды ты захочешь служить князю, ибо он всемогущ и оттого кажется прекрасным. Вспомни же тогда этот день: всё, что сегодня свершилось, сделали князь, псарь и княжий выжлок. Выжлок тот – пёс о многих головах – и есть бог, от имени которого псарь говорит и именем которого князь вершит свои дела. И если ты будешь служить им – мы больше никогда не увидимся.

Но если ты откажешься служить им и тебе будет нужна моя помощь – я приду.

И странник шел, и странник жил. Жил долго, а шел еще дольше. Спрашивал всех и каждого на своем пути: как заставить бога сна изменить своё решение и отпустить на свободу из своего плена того странника, что живет не в сне, а в яви. Как заставить бога отшептать нашептанное, отозвать призванное. И всякий отвечал ему: ты говоришь о боге, а бога нельзя заставить. Служи князю, моли псаря и жди милости выжлока.

Только так.

И однажды до странника дошло, что пес был неправ. Если тебе что-то нужно, да так сильно нужно, что тьма уже сгустилась над тобой, послужить все-таки придется.

Что заставило его – такого злого и дерзкого – допустить мысль о том, чтобы сдаться князю? Было ли это душевное состояние его двойника из яви, настолько потерявшего почву под ногами, что это коснулось и странника из мира снов? Или дело было в нем самом, в чем-то, что пробудилось в нем? Не слабость, нет, такого странник больше не знал. Но кому же было унять его самоуверенность и спесь, когда он думал: сдаться для меня – как за угол сходить. Как ушел, так и вернусь.

Может, он и сомневался еще, но с того дня все дороги вели его к княжьему сапогу, и однажды он обнаружил себя на берегу озера в октябрьский день, когда лед только-только покрыл гладь воды, спрятав под собой то, чему уже был назначен свой срок.

Но не было ни детей, ни пёсьей армии, лишь город, уже отравленный ядом, желто-зеленым дымом и смрадом. Тебе туда, кивнул ему сгорбленный морщинистый старик в лодке, которая привезла странника на эту сторону, похрустывая тонким льдом под бортами. Знакомое лицо! – подумалось страннику, но откуда бы ему знать того, кто привозит тебя на тот свет.

В этом месте странник почувствовал, что настал момент, когда он находится дальше всего в своей жизни от портового городка юности. Как будто именно эта точка во всем мире снов была самой далекой от того места, куда он так долго хотел вернуться, что теперь уже даже не помнил, зачем.

И холод побежал по спине, и хотелось окликнуть отплывающего лодочника, но слова застряли в горле: никому тут не дано право говорить, ибо слова – это сила, а силой тут владели только они.

Князь, псарь и княжий выжлок.

Странник осознал, что сделал и что пути назад уже нет.

И он проснулся.

Часть вторая. Цель

Он не спал, а значит это был не сон. Он вообще давно не видел снов, даже забыл, как всё это бывает там, во снах. Но здесь, наяву стало страшно и зябко, и ему очень хотелось попасть куда-то еще, где нет этого холода, пустоты и черных капель дождя, постоянно падающих за шиворот и пробегающих по спине.

Хотел выйти за пределы своего опостылевшего мирка, вот и вышел. Не иллюзорно – так он уже пытался много раз – а по правде.

Первое, что пришло в голову: он умер и попал на тот свет. Там он тоже втайне мечтал оказаться, когда было совсем невмоготу, только не своими руками, ибо в глубине души таился страх сделать то, что нельзя отмотать назад. И он влачил эту жизнь, волочил тяжелые мысли и неповоротливые чувства, а оно все не поддавалось осознанию: что случилось с миром, потерявшим все краски разом в тот час, которого он не заметил? И продолжал существовать, тосковать, бродить. Пока не забрел, как ему показалось, на тот свет. На секунду он даже обрадовался: неужели его сбила машина, пока он, как обычно, таскался по улицам без дороги, без причины, без цели?

А потом он увидел странника. И понял, что это не тот свет, потому что разве бывает, чтобы на том свете ты встретил самого себя из своих снов?

И все же город – сырой и тёмный – был одновременно похож и на сон, и на тот свет. Люди в нем были мертвы, но все равно ходили по улицам, разговаривали и что-то делали. Среди них был и странник, но было совсем непонятно – он один из них или нет?

Неизвестно, сколько времени понадобилось, чтобы до него дошло: он каким-то образом забрел в сновидение, которое снилось загробному миру. Когда-то давно, занимаясь осознанными снами, он пытался вообразить себе множество безумных концепций, и в одной из них ему пришло в голову, что сны могут сниться не только людям. Городам, селам, морям, островам – тоже. И загробный мир, конечно, тоже может видеть сны.

Увидеть чужой сон нереально. Забрести наяву в чужой сон на тот свет – еще нереальнее. Но вот он, здесь, в городе, где все отравлены ядом, укрыты от глаз желто-зеленым дымом, задушены смрадом. Они больше не дышат. Но ходят, улыбаются, машут руками и сверкают ясными, чистыми глазами.

Он шел по мокрым камням мостовой, пытался отыскать место, где бы светило солнце, но повсюду надвигалась полутьма, душный туман висел в воздухе. Всюду были темные аллеи, железные ворота с тяжелыми замками, длинные и высокие заборы из толстых чугунных прутьев, а меж прутьями – чернота старинных парков. А он все шел, заглядывал в окна, заходил в двери и силился понять, что происходит в городе. И не мог.

Его окликнул прохожий, махнул рукой. Нужна помощь? Затхлый подвал, едва различишь силуэты. Люди сидят на полу, кто-то – на едва стоящих стульях, есть и пыльный, ободранный диван. Все смотрят в стену и смеются. Его тоже усадили на диван, обнимая цепкими, горячими руками. Глаза у всех вокруг живые, искрящиеся. Смех тут булькающий, немного хриплый, но эмоции захлестнули всех присутствующих. Он тоже смотрит в стену, но там только бетон, из которого проступают прутья арматуры. Уйти не дают, что-то мычат, доказывают. Кажется, без него это не работает, но почему? Хочется закричать и начать драться, но он боится, что нарушит этим равновесие мира, в который попал. И тогда начнется что-то страшное.

Ему все же удается уйти, вырвавшись из плотных объятий, он идет по длинному темному коридору – входил-то он совсем не здесь! И все же выход есть: впереди маячит тусклый свет, откуда-то из-за угла. Снаружи – другая часть города, дымят трубы, рычат моторы. Люди подвозят что-то к огромным печам, разбирают, сортируют. Он не узнает ни одного предмета, но и печи-то не горят! Их топки просто набивают всем подряд, без разбора. Откуда же дым над этим промышленным районом? Яд, дым, смрад.

Он подходит к печам поближе, ему уже суют в руки свертки, которые нужно складывать в печь. Он отказывается, но отказа не принимают, смеются, а рты почти без зубов, лица черные, морщинистые. Он кладет предметы в печь, но ему жаль их, хоть они и не знает для чего они нужны. Огромные бутыли с мутно-черной водой. Пищащие кусочки мяса. Выплавленные из отливающего радугой металла столовые приборы, будто сделанные для трех и более ртов одновременно. Толстые книги без обложек, без начала и конца, с вразброс пронумерованными страницами, а текст в них, хоть и написан знакомыми буквами, прочесть нельзя. Так же тут и разговаривают! – понял он, слушая перебранку рабочих.

По мере того, как он шел вдоль этих печей, они становились все больше, все громаднее, их трубы сперва уходили высоко в небо, но где-то там загибались и вели в стороны, вниз, в целые лабиринты из труб и высотных зданий. В печи же теперь запихивались не предметы, а сами люди укладывались туда, плотно, жестко. Они пихались у печей, и каждый старался залезть туда первым, кости хрустели, а люди не входили – и наружу выдавливалось что-то, что уже не было похоже даже на останки человека.

Он почувствовал, что еще немного – и сойдет с ума. Нужно было срочно прикоснуться к чему-то осмысленному, понятному. Странник! Он упустил его из виду, но ведь тот здесь. Его надо отыскать.

Теперь блуждания перестали быть хаотичными, а безумие немного отступило. Да, ему приходилось искать везде и где попало, но теперь удавалось удержаться от желания закричать от ужаса. Люди, завидев его, по-прежнему радостно совали ему что-то в руки и звали с собой. На кухни, где в духовках, не включенных в розетки, жарилось что-то еще живое, кричало жуткими голосами, а все вокруг смеялись. В гостиные, где смотанные тюками ковры лежали поперек, а люстры из тысяч и тысяч деталей покачивались в такт множества голов, которые то ли следили за движением люстр, то ли сами приводили их в движение. В спальни, где вместо живых и горячих тел, воедино сливались холодные и склизкие, иногда помногу, иногда в необузданный клубок. Серые руки тянули его туда, с силой, с яростью, и один раз он почти сдался, почти поглощенный омутом тел, но потом его губ коснулись другие губы, черные, расползающиеся – и он рванулся прочь, вылезая оттуда изо всех сил, на четвереньках, на брюхе, еще чувствуя холод мертвых пальцев на своих лодыжках.

А время тянулось, и город тянулся, и было сыро, и было невмоготу. И однажды он все же нашел странника – и почти не узнал его! Если в первую встречу тот выглядел слегка растерянным, удивленным, то теперь он был почти неотличим от жителей сна, который приснился загробному миру. Странник смеялся, бормотал что-то на их языке, привинчивал колёса к старым походным рюкзакам и запускал их по улице. А они ехали, ехали, ехали.

Что ты делаешь, хотелось ему закричать. В этом нет смысла. Но в этот момент он понял, что смысл все-таки есть, недоступный ему, чужой. И странник уже понял этот смысл, а он – еще нет. Потому что для того, чтобы понять, требовалось сдаться. Войти в то, что он считал безумием. А это, возможно, будет билетом в один конец.

Странник узнал его, радостно улыбнулся, взмахнул рукой – сюда! Казалось, на лице его было написано: еще шаг – и ты все поймешь, идём! И он почти сделал этот шаг, но что-то в глубине души – неумение сдаваться? – снова остановило его. То же самое неумение, что не позволило ему наложить на себя руки в мире яви, окунуться в самую пучину химических зависимостей, поверить голосу, шептавшему, что он один, что все напрасно и ни в чем нет смысла.

И тут он наткнулся на собаку-поводыря.

Пес тыкался носом в его ногу, крепко хватал его за штанину, глухо рычал и тянул куда-то. Поводырь, еще одно осмысленное существо из сна на том свете.

И он пошел за псом.

Шли они теми же мрачными улицами, переходя на бег там, где люди были особо настойчивы, продолжая зазывать в дома, кинотеатры без проекторов и экранов, столовые с длинными рядами крашенных деревянных лавок, но без единого стола. Пес торопился, постоянно оглядываясь и проверяя, не отстал ли тот, кого надо проводить. А люди вокруг становились всё настойчивее и злее, они больше не улыбались, они хватали беглецов сухими синими пальцами и шипели вдогонку. Сон загробного мира не желал отпускать своих жильцов, потому что они были тут по причине и со смыслом, и ты не мог уйти, пока не дойдешь до этого смысла, пока не признаешь цель.

Но пес был настойчивее, он находил пустые переулки, безлюдные тенистые скверы – кому тут было гулять? – и даже целые площади без единого человека. Здесь было слишком много свежего воздуха, слишком мало яда, дыма, смрада. И они проходили через эту пустоту, и каждый шаг отбивал эхо, метавшееся между каменных стен и бетонных мемориалов.

И однажды они оказались на окраине. Знакомое озеро – ужасно, ужасно знакомое, подернутое льдом – уходило другим берегом к горизонту.

– Тут мы с тобой расстанемся, – произнес пес.

Оказывается, он вовсе не был чем-то осмысленным. Но оказался осмысленным для сна из царства мертвых, просто настоящий сон настоящего человека.

– Почему ты вывел меня? Откуда ты? – спросил он пса.

– Я могу вывести только тех, кто не сдался. А откуда я, не знает пока даже странник, – отвечал пес.

– А его ты выведешь?

– Нет, – пес оглянулся на город, нехотя, с опаской. – Он пришел сюда за ответами и его обманули, но и он сам хотел обмануться. Потому что он убил ту свою часть, которую нельзя было обмануть. Он поверил, что если будет войдет в число тех, кто служит князю и молится выжлоку, то однажды сможет спасти тебя – и себя! И для этого сдался, не безумие ли?

– Значит, они и сами не знают, что они делают? И делают, что велено, а цель всего знает только князь и больше никто?

– Хуже, – ответил пес.

Хуже! И намного страшнее, отозвались слова пса над гладью озера. И где-то там, в выси снов смеялся князь, доказавший себе, и псарю, и выжлоку, что они владеют миром снов безраздельно.

– А я тут затем, чтобы доказать обратное, – это пес почти буркнул себе под нос, будто и сам не особо верил, что такое возможно.

А он глядел на пса и думал. Долго-долго. И видел, как смрад поглощает город, съедает его, тянет свои щупальца в каждый закоулок. Скоро там не будет видно дальше вытянутой руки.

Как ему было убедить пса, что они сделали ошибку, не взяв с собой странника? Что его тоже необходимо спасти. Что не все из заблудившихся находят дорогу сами. Неужели ему, только что выведенному наружу, придется теперь снова вернуться в город и искать странника самому? И как там не сдаться, как найти дорогу назад без поводыря?

Пес опять услышал его мысли.

– Ладно, – проворчал он. – Я попробую. Буду тянуть его за штанину, сколько смогу. Но если меня там поймают, то мне не поздоровится. Я дезертир из армии бога сна, за такое не прощают. И потом, я ведь больше не вожу, куда скажут, я теперь вожу, куда надо. И за это не прощают вдвойне.

А мне куда, хотел спросить он, глядя на бесконечную гладь озера и город вдалеке.

Озеро – путь в мир снов, ответил пес. Город – это сон загробного мира. Третьей дороги тут нет ни для кого, кроме тебя. Иди в любом другом направлении – и вернешься домой.

И пес нехотя поковылял обратно в город, сокрушенно покачивая мохнатой головой, словно все еще сомневаясь.

А человек пошел вдоль берега озера, глядя на туман, клубящийся над водой. Вдалеке он увидел лодку и лодочника, который одиноко стоял и глядел на удаляющегося от него путника. Знакомое лицо у него было, что-то из детства, где люди вокруг много пили и сидели, счастливые, на завалинках, в мире своих грез.

Ох, сколько их, сильных духом и плотью, в конце концов будут служить, хоть лодочниками, хоть печниками.

И он зашагал прочь. Шел долго, сначала берегом, который сперва становился все круче, а потом и вовсе исчез. Тропинка вела лесом, потом превратилась в дорогу. Потом вывела к загородным коттеджам, и стало видно, что на улице вечереет. Наконец, показалось шоссе ведущее в город, где он жил. Настоящий город. И он шел, недоумевая, что это такое ему привиделось среди бела дня.

И все же дышалось легко, он шел бодро и к темноте вышел к своему дому. Огляделся – все было таким забытым и одновременно знакомым, как во сне.

Но он не спал. И потому не проснулся.

Часть третья. Начало

Пес тащил странника через неизвестно какой по счету сон, не выпуская его штанину из зубов. Поэтому почти не разговаривал, только мычал сквозь зубы: «Э-эфь наэво!».

Теперь налево, соображал странник и шел следом за псом, по коридору огромного отеля, где они с Анькой – и откуда она только взялась во снах! – живут нелегально, прячась от уборщиц и портье в пустых номерах, посещая сауны по потерянным клиентами карточкам и плавая в бассейне на крыше, пока там никого нет. Аня смеется от того, как смешно пес тащит ее спутника, а странник показывает пальцем на нос – тщщщ! – но она все равно давится от смеха и бежит за ними двумя, согнувшись в три погибели.

Да, пес умел оставаться в одном сне со странником, не пропадая, ему надо было лишь держаться штанину. Наверное, обучение в армии бога сна было на высоте.

Куда он вел странника, одному псу было известно. Но он вывел его из города мертвых, ждущих милости выжлока, и теперь оба были отступниками. Значит, пес знал, где спрятаться. Или как незаметно попасть в высь, где правят князь, псарь и выжлок.

Про высь странник узнал от жителей загробного мира. Нет, ничего они не могли рассказать на своем бессмысленном языке, ничего не прочтешь в их мертвых книгах. Но где-то между строк, в их жестах, в их тенях на асфальте – даже в пространстве меж мертвых тел – было видно, каким знанием они живут. Оттуда, из выси снов вещает им выжлок, а слышит его псарь, а вершит князь. Если бы кто-то хотел поговорить с богом сна – он искал бы высь, сон без сна, сон на грани с реальностью. Оттуда у выжлока получается повелевать всеми мирами, и снами, и явью, потому что там, на самой границе, миры связаны воедино.

Об этом и твердил странник псу, а тот знай себе тащил его куда-то, через сны, в поисках одного-единственного, но верного места. Один только раз он отлучился надолго, чтобы вернуться с плохой новостью: двойник странника из яви совсем плох. После того, как тот заблудился в реальности и забрел за ее пределы, его стало уносить к этой границе снова и снова. Кто знает, где его искать, если заблудится снова.

Почему же так? – удивился странник.

Потому что он думает, что выбор – только из двух возможностей: служить князю или уйти за грань, ответил пес. И то, и другое пугает его. Но он все равно рано или поздно сделает выбор. Надо спешить. Ему нужно увидеть другие пути.

Как? – спросил странник. Он же не верит в мир снов, как я не верю в явь. Для него это такое наваждение, как для нас – его реальность. Что мы можем для него сделать?

Фоф поэфому фафо ффефыть, отозвался пес, успевший схватить странника за штанину.

Один из снов застал пса и странника в джунглях, в составе экспедиции, которая искала сокровища. Странник помнил этих матросов, все до единого – бандиты, он приплыл с ними на одном корабле – и каждому перерезал бы глотку не задумываясь. И намеревался это сделать при удобном случае, потому что они тоже собирались так поступить, тут уж будь уверен.

Команда шла, прорубая себе путь при помощи мачете, утирая пот и переругиваясь. Карты не было, все шли за псом, как будто он точно знал, где сокровища. А тот не выпускал из зубов штанину странника. Здесь уж точно – ни на секунду: один шаг в сторону – и попадешь сам не зная куда, джунгли были полны снов-ловушек. Для каждого из матросов был заготовлен свой, особенный сон. Утягивавший глубоко в себя, в такие раны, о которых ты уже и сам не помнил, а – поди-ка ж ты! – вот они, тут как тут.

Через часы и дни прорубленной дороги перед ними выросла скала с небольшим водопадом, за которым экспедиция обнаружила пещеру.

Уфофим, еле слышно пробормотал пес, мотая головой в сторону джунглей. Но странник отмахнулся: сокровище так близко! Неужели он отдаст его этой команде оборванцев?

Фон-фофуфка, устало промычал пес. Странник вырвал штанину и одним из первых вошел в пещеру за водопадом. Пес нехотя нырнул за ним.

Матросов сразу стало мало: большая часть команды уже пропала в других снах. Но несколько человек осталось. Пещера внутри оказалось каким-то подобием турецкой бани: все с потока до пола было уложено в мелкую плитку, из осколков цветных чашек и блюдец. Все здесь не подчинялось законам физики, на потолке били вниз красивые фонтанчики, а вода падала вверх, будто фонтаны тянули ее назад. Нет, это охотники за сокровищами, как оказалось, шли по потолку! Подпрыгнув и подтянувшись на руках, матросы один за другим ныряли в потолочные фонтаны: сокровище там!

Последний раз предупреждаю, сказал пес.

Но странник не удержался, тоже подпрыгнул и засунул голову в фонтан, почти моментально вынырнув в старом бассейне, темном, с еле живыми светодиодными лампами под потолком. Вокруг была грязная вода, в которой плавали какие-то гигантские куски ткани, мусор, чайные кружки. На краю бассейна кто-то сидел, босыми синими ногами бултыхая в воде – и странник знал кто, но не мог узнать до конца, лишь краем сознания прикоснувшись к страшной тайне бассейна! Бежать, пока его не заметили, пока не утянули в этот сон, где все будет страшно и бесконечно!

Он успел вынырнуть из фонтана в пещере, отпустил его края и спрыгнул на потолок.

Что с ними будет, спросил странник. Надеюсь, они сдохнут? Не вынесу, если им и правда достанутся сокровища.

Откуда мне знать, ответил тот. У меня только нюх на сны-ловушки. Нам пора. Мы близки к цели.

И они вышли в джунгли.

Следов экспедиции не было: ни прорубленного в джунглях коридора, ни остатков команды. Команда канула в небытие, как канули туда все экспедиции, которые приходили за сокровищем, не зная, что оно такое на самом деле. Зато на камнях стояли индейцы, загорелые, полуголые. Дети жались к ногам женщин, но мужчины смотрели открыто, негромко переговаривались на своем наречии. Страха перед чужеземцем не было.

Мы пришли, сказал пес. Они знают, как быть. Поживи с ними, научись всему – и ты найдешь дорогу, куда тебе надо. А мне пора.

И пес исчез в густых джунглях, оставив странника с племенем.

Началось обучение, хотя настоящим обучением это было сложно назвать: странник просто жил с ними и пытался за ними повторять. Едва получалось, и странник злился на них, на пса, притащившего его незнамо куда, и на самого себя, поверившего в то, что со всего этого будет толк.

Первое время ему хотелось их всех перерезать во сне.

Что вряд ли было возможно, потому что они почти не спали. Для них не существовало дня и ночи, они не знали усталости: подремав, чуток, когда вдруг захотелось, они снова вскакивали и шли дальше, неважно светло было в джунглях или темно. Так им удавалось проживать один-единственный сон. В этом сне они всегда были индейцами, живущими в джунглях, а когда их настигали сны во сне – и там они продолжали ими быть.

Вот чертяки, восхитился странник, которому подобные фокусы стоили долгих тренировок в компании с охотницей. И все равно его сны рано или поздно обрывались и переходили в другие. Индейцы же проживали одну долгую жизнь, а когда она вдруг переходила в другой сон – если кто-то засыпал более, чем на полчаса – то они все равно рано или поздно возвращались в племя, совсем другими людьми, но возвращались!

И странник учился. Натирал веки какими-то листьями, чтобы мало спать и быстро просыпаться, как это делала молодежь, а потом стал оттачивать этот навык и без листьев. Охотился вместе с индейцами на причудливых зверей, которых они доставали из своих коротких снов, а потом убивали всем племенем и съедали без остатка. Все время шел с ними куда-то, неизвестно куда, ведь дома у них никакого не было, а спросить их не удавалось!

Не только потому что странник сперва не знал языка – он выучился общаться с ними довольно быстро – а потому что они не знали, что такое «куда» и «когда».

Интересно, кто они в мире яви? – думал странник. Какими увидят себя, когда проснутся от этого бесконечно долгого сна, ведь любой сон, каким бы долгим он ни был, все равно прерывается, а в яви ты всегда кто-то один. Однажды он задал этот вопрос племени, а они рассмеялись, но по-доброму, будто неразумный ребенок впервые спросил очевидную вещь.

А затем один из индейцев подошел к нему, ткнул его пятерней в лоб и разбудил.

…И он проснулся. Едва разлепил глаза, голова была тяжелой, словно камень. Звуки и цвета возвращались медленно, по частям, и тоже были похожи на мешок камней, размеренно катившийся с горы прямо по его голове. Наконец, он стал понимать, где он и кто он. Вокруг джунгли, густая трава. Соплеменники были совсем рядом, тихо беседовали у костра, показывая руками куда-то в сторону, реки: там сегодня охота. Он приподнялся на локте и сбросил дрёму: крепко он подзаснул! Племя у костра, поглядев на него, зашумело, закричало: зачем спал в траве, никто не видел, не разбудили тебя вовремя. Ты спал слишком долго, а это опасно, можно стать другим человеком! Да, понял он, так и получилось. Но в какую сторону произошла перемена: был индейцем – стал странником, или наоборот?...

Но племя-то, племя! Оно всегда оставалось собой, что во сне, что наяву!

…Когда странник снова заснул, он опять увидел себя частью племени, только теперь уже не пришельцем из джунглей, а настоящим индейцем, который вырос здесь и знал эти места, как свои пальцы. Сколько конкретно пальцев, он не знал, потому что племя не знало никакого счета, кроме «один» и «много».

Точно таким же образом, простым и непостижимым, не знали они и разницы между сном и явью, всегда засыпая и просыпаясь только самими собой. Редкие превращения в кого-то другого только укрепляли веру в то, что спать слишком долго нельзя.

Откуда же взялось знание о том, как надо жить, чтобы сохранить себя? Никто не знал, да и не спрашивал. У племени не было предков и преданий, они никогда не обсуждали ничего, что не произошло на их глазах. Не было письма, а язык был слишком богат, чтобы придумывать даже сказки: в нем каждое слово значило всё, что угодно, а значит любой разговор был и жизнью, и сказкой, и сном, и явью. Не было богов, ибо некому было передать веру в них: племя не знало ни прошлого, ни будущего. Не было у племени и вождя: само индейцы в нем не нуждались, а чужакам было невдомёк, как руководить теми, кто живет только сегодня и дозволяет существовать только своим снам и ничьим чужим.

И они шли по джунглям, и охотились, и просыпались, и шли по джунглям, охотились и засыпали. И время было единым для всех, и пространство, а жизнь была удивительна, ибо каждый цветок поражал непохожестью на все другие, каждая река звенела своим собственным голосом, каждый луч солнца не повторялся больше никогда.

Так могло продолжаться вечно, но однажды индеец, который уже давно был только индейцем, увидел себя во сне школьником.

То ли он в этот раз проспал слишком долго, то ли просто выпало ему стать одним из тех, кто однажды проснется кем-то другим. Но когда этот индеец засыпал наяву, то лишь иногда попадал в сон про те же джунгли, в которых жил. Иногда же он оказывался во сне про старую школу на окраине села. Красивую, просторную, с широкими коридорами и высокими окнами. Эти окна теперь всегда были занавешены, коридоры тонули в полутьме, тусклые лампочки не хотели светить, а нити накаливания в них дребезжали от напряжения. И все потому, что в школе произошло убийство.

Как вышло, что расследовать убийство пришлось самим школьникам? Да ведь не было в селе даже участкового, а учителя могли только ахать и охать: убийство, здесь!

А вот ученикам, среди которых был и этот школьник, расследовать ничего не мешало. Их не интересовали вздохи, их еще не научили тому, что они ничего не умеют. Поэтому следствие уже шло полным ходом. Дело осложнялось не только тем, что был неизвестен убийца, но и тем, что никто не знал, кого именно убили.

Снова и снова индеец возвращался в этот сон, бродил по коридорам и классам, разыскивая улики, опрашивая свидетелей, запугивая подозреваемых – доходило и до рукоприкладства! – но все без толку. От злости и отчаяния он однажды позвонил со школьного таксофона старому приятелю, опытному сыщику, сломанной кукле без ног, рук и глаз, но ему ответили, что сыщик тоже убит!

Дело заходило в тупик, но мальчишка не сдавался, ибо время уходило, а на школу надвигалось что-то страшное: если не выяснить правду, то гроза неминуема! В минуты отчаяния он, осознававший вдруг свое бессилие, становился ужасным хулиганом: бегал по партам в классе, дерзил учителям, бил малышей, испуганно жавшихся от него по углам. Тебя не узнать, говорили ему учителя. Ведь ты был таким хорошим мальчиком! И тогда он кричал еще громче и бил еще больнее.

В один из дней, когда расследование вдруг сдвинулось с мертвой точки, он нашел улику. В библиотеке, на дальних полках, где обычно хранилось только то, что никто читать не собирается, он нашел подшивки потрепанных, пожелтевших газет. Среди толстых, сшитых грубыми нитками подшивок оказалась и одна нужная. Это были газеты с еще не наступившими датами: школе ведь доступно любое знание, от начала времен и их до конца!

Тогда-то школьник и узнал главное: убийство еще не произошло, оно только надвигается.

И когда снова оказался во сне про племя, немедленно начал бить тревогу. Посмотрите вокруг, кричал он соплеменникам. Не видите, куда мы пришли? Где джунгли, лианы, реки, водопады? Вокруг только степь, ковыль да вечно стрекочущие кузнечики, оглушительные, невидимые в траве. Но мы ведь даже не знаем, как всё это называется, в нашем языке нет этих слов!

А племя не поддавалось тревоге, ибо не знало, что это такое. Оно шло вперед, прямо к школе, а застрявший между мирами сновидец с ужасом осознавал, что ни школа, ни племя к этой встрече не готовы. И он рвал и метал, запутывал следы, вытаскивал из снов странную дичь и уводил индейцев на охоту подальше от их маршрута – про который они и сами не подозревали! – но все было напрасно: куда бы они не шли, впереди снова оказывались степи, ковыль, кузнечики, школа.

И однажды племя все-таки вошло в двери. Голыми, загорелыми, растрепанными сели они за парты, открыли учебники и тетради. Он не успел даже вскрикнуть, как его бывшие соплеменники уже выходили из классов, в черных костюмах и галстуках, с кейсами в руках, причесанные и деловитые. И было так много в их речах: города и поезда, гласные и согласные, прошлое и будущее, а еще были там князь, псарь и княжий выжлок.

– Не печалься, мой друг, – сказал ему один из них, уже совсем незнакомый, а ведь в племени он помнил каждого в лицо и по имени!

Какая уж тут печаль! – хотел закричать он, пораженный, обозленный.

– Время неумолимо, как неумолимы сны, – с умным видом продолжал бывший соплеменник. – Всему есть начало и всему есть конец.

Это потому, что вам так сказали, ответил про себя странник, который теперь почувствовал себя только странником и больше не был никаким индейцем. Это случилось оттого, что изнутри поднималось что-то черное, тягучее, что нельзя было остановить. Нет никакого начала и никакого конца, упорствовал он про себя, но вслух не сказал ничего, потому что за него уже говорила клокочущая, бурлящая бездна внутри.

Он снова был в матросской одежде, с повязкой от пота на голове, а в руке держал своё мачете. Сжимал его, перебирал пальцами рукоять, а лезвие при этом гудело, словно заводило песню.

– Однажды мы все предстанем перед выжлоком… – почти пропел парень в костюме, отворяя свой кейс. – И будем держать ответ за всё время и пространство…

…С окровавленным мачете странник покинул пустую, безжизненную школу, выйдя на простор и потянувшись. Да, теперь стало легче. Он бросил оружие на каменное крыльцо, и оно сыто звякнуло, скатившись по ступенькам, медленно, лениво.

– Дело закрыто, – сообщил он псу, ожидавшему на крыльце. Тот лишь смачно зевнул, как умеют только собаки, во всю свою огромную мохнатую пасть.

– Интересно, кто-нибудь останется в живых после встречи с тобой, – сказал он. – Ты хоть всему успел научиться?

– Кое-чему, да, – ответил странник. – Только ничего они не знали про бога сна и где его там искать.

– Какого бога сна? – пес поднял голову и поглядел на странника, как на недоразвитого.

И правда, хлопнул себя по лбу тот. Нет ни начала, ни конца. Только черная бездна, куда все бесконечно падают, а потому всё цепляются и цепляются. Иногда прошлое, иногда за будущее. Иногда за свои жертвы, иногда – за чужие. Но когда совсем не за что, когда под рукой нет чего-то большого и лохматого, они цепляются за князя, за псаря и за выжлока.

Сперва странник услышал, как князь ему аплодирует, медленно, размеренно, а потом увидел и его самого – вальяжного, улыбающегося, в расшитом золотыми и серебряными нитями плаще и с княжеской шапкой на голове. Рядом стоял его псарь, широкоплечий, морщинистый, со щербатой ухмылкой, лохматый, словно тот пес, которого он держал на поводке. Просто выжлок, никаких многих голов, никакой божественной силы.

Закончив хлопать в ладоши, князь произнес:

– Признаюсь, восхищен. Столько всего ты постиг, сам, без моей помощи. И даже выжлока моего раскусил, – князь потрепал за ухом послушного пса, который довольно облизнул руку хозяина. – Чем ждать твоего прихода, я решил прийти сам. И предложить тебе службу у меня в свите.

– Я никому больше не служу, – отвечал странник. – А тебе служил уже, мне не понравилось.

– Брось, – поморщился князь. – Это и не служба была вовсе, так что твой уход я даже за самоволку не считаю. Быть моим рабом невелика честь, но кто же знал тогда, какие таланты в тебе скрыты. А вот теперь начнется настоящая служба. Будешь ходить в явь и обратно не тайно, а с моего позволения. Поможешь мне в сборе людей под мои знамена. А заодно и вылечишь душевные недуги своего двойника из яви. Каюсь, моя комета его здорово подпортила, но тут ты и сам виноват: нельзя подставлять оголенную душу под стрелу – стреле все равно, куда бить.

– И пса моего простите? – спросил странник.

– Какого пса? – ухмыльнулся псарь. – Наш выжлок всегда на поводке, а тот, поди, вовсе и не твой, коль своими дорожками бегает.

Странник огляделся. Его поводырь бесследно пропал.

А князь смотрел выжидающе, но нетерпеливо, долго ждать не любил и намерен не был.

Каким свободолюбивым, каким дерзким странник считал себя с тех пор, как тот слабак утонул в озере. И все же вот он каков, второй раз идет на службу к князю. А пошел бы тот странник? Каким-то образом он знал, что нет. Побоялся бы потерять себя, как боялся всего остального на белом свете.

– По рукам, князь, – хмыкнул странник. – Только своенравен бываю.

– Других я не зову к себе в свиту, – ответил князь. – Чернь служит мне и без того, даже когда сама об этом не знает. Я же ценю только тех, кто приходит по доброй воле.

Странник усмехнулся. Князь говорил дело.

А выжлок залаял, отрывисто, резко, только звук был такой, будто его записали и прокрутили в обратную сторону: ва-а-аг, ва-а-аг!

И он проснулся.

Часть четвертая. Совершенство

Сопки тянулись до самого горизонта, сухая трава потрескивала на ветру, солнце клонилось к закату. Странник шел без дороги – там, где он хотел оказаться, не могло быть дорог – но он точно знал нужное место, пусть и бывал там редко.

Закат будет длится столько, сколько потребуется, на границе сна и яви вселенная становится податливой, мягкой. Странник ощущал каждый ее атом, ну или думал, что ощущает. Здесь явь и сон смешивались, а люди из двух этих миров встречались: иногда – сами с собой, иногда – с теми, с кем невозможна встреча наяву, а порой и с теми, с кем они видятся каждый день, наяву и во сне, да только здесь, в выси снов встречи были особенными, ни на что не похожими.

Здесь все были уязвимы.

Где-то на горизонте – или просто на краю земного диска, упиравшегося в горизонт событий вселенной сна – виднелась черная точка. Увидев ее, странник с облегчением выдохнул. Значит, можно продолжать путь: и в этот раз он не будет напрасным.

Никто сюда, кроме странника, не ходил: в явь можно попасть из любой точки планеты, на которой князь построил свою столицу. Большинство предпочитали делать это сразу из столицы, чтобы вообще не покидать ее пределов. Город сам по себе был гигантским: раскинулся на тысячи снов, больших и самых, окружил себя волшебными и безумными мирами, как на земле, так и на небе. Над столицей кружило множество планет-подданых, с которых на головы ее жителей падали чужие сны, словно призы бесконечной лотереи. В центре города стоял необъятный дворец с залами размером с космодромы, коридорами шире и длиннее автострады, с балами и рыцарями, монстрами на цепях и колизеями, космопортами и лазертагами, а также вложенными друг в друга реальностями и снами, лабиринтами, где навечно заблудились многие спящие и многие бодрствующие. Сам князь не знал большинства закоулков этого дворца, да ему и не надо было: это был его дар самым верным подданым, и они распоряжались этим даром, как им заблагорассудится.

Странник, как и многие другие из княжеской свиты, часто бывал в яви. В первую очередь, лечил душу своего двойника, живущего там. Появившись в его голове, он становился внутренним голосом, но не усердствовал, нет – иначе наступило бы безумие – а только шептал, тихо, как когда-то делала Черная Комета. И он из яви думал, что эти мысли пришли ему в его собственную голову, что, в сущности, было правдой, ибо, как убедился странник, он из снов и он из яви – это один человек. Подобному тому, как люди из яви называли управление снами «осознанными сновидениями», так и странник называл управление жизнью двойника «осознанной явью».

Но приходилось делать и другие визиты.

Взамен на свободный проход между мирами странник должен был шептать своему двойнику и другие вещи. И тот внимательно прислушивался к самому себе. И передавал это другим жителям своего мира. Что все слабы и ничтожны. Что выбор – только иллюзия. Что выжить и сохранить себя можно только одним способом: служить князю, молить псаря и ждать милости от выжлока.

И люди верили ему, ибо нет ничего более желанного, чем услышать, что ты слаб, от того, кто кажется тебе сильнее. И что ты имеешь право быть слабым, потому что тебя защитят сильные. И чем больше люди слушали, тем слабее они становились, тем чаще их души блуждали в потемках и забредали, наконец, во владения князя, в его сны и его псарню.

А уж там псарь знал свое дело, а выжлок все рычал, все рвался с цепи и лаял, как на пленке, прокручиваемой задом наперед: «Ва-а-аг, ва-а-аг!». И его армия псов шла туда, где забывали послужить снам их князя.

Когда, наконец, выпадало время отдохнуть, странник, везде свой, всегда невидимый в толпе, выходил за пределы столицы – даже на то, чтобы достичь этих пределов, нужно было потратить много дней! – и попадал в дикие земли. Чем дальше от столицы, тем реже и тусклее становился калейдоскоп мелькавших повсюду безумных сновидений. Здесь все дышало пустотой и тишиной.

Странник долго шел к горизонту, просто ощущая, куда надо идти. Сначала, очень нескоро, но все же, у самой кромки неба и степи начинала маячить та черная точка. Потом она становилась все больше, еще и еще, пока не превращалась в черную монолитную скалу, уходящую в небеса, словно вонзившийся в землю черный прямоугольник.

И еще много часов – или дней! – предстояло пройти, прежде чем странник оказывался рядом с черной поверхностью, которая теперь была насколько огромной, что уходила влево и вправо насколько хватало взгляда, а вершина ее терялась далеко в облаках. Закатные лучи не отражались в черной матовой тверди, она съедала их без остатка.

Странник долго стоял рядом, не в силах коснуться ее, но этот момент наконец наступал. Его ладонь ложилась на монолит и ощущала всё, что происходит внутри. За толщей черного металла теплилась слабая жизнь, еле уловимая вибрация. Пока она была, у странника оставалась надежда, что он покинет планету на границе реальности.

В столице он ощущал эту надежду всё реже. Наделенный здесь большими полномочиями и даже способный принимать решения по княжеским делам, странник все чаще видел, как его жизни, проживаемые во снах, превращаются в яркие картинки и не более того. Теперь он знал, как живут в мире яви: лишь редкие люди там были свободны, остальные влачили свое существование, как в тюрьме. Лишь во снах они становились собой, ненадолго, но теперь троица, что хотела всем властвовать, могла проникнуть в каждый сон, каждый потайной его уголок, что в выси снов, что в пучине. И странник этому способствовал.

Был он настолько хорош, что из любопытства сумел заглянуть в один из снов князя, чтобы понять наконец: зачем все это правителю, что за желание ведет его, какую картину совершенного мира видит он под своим началом у конца времен. В этом сне князь был двухгодовалым ребенком всё в том же княжеском камзоле, только сшитом на малыша. Он сидел на красном узорчатом ковре и играл в игрушки: мелкие, все время выпадавшие из неловких детских пальцев. Странник залюбовался этой картинкой, а потом вдруг ясно увидел то, чего не удавалось разглядеть раньше. Узорчатый ковер на полу был миром снов, он расстилался так широко и так высоко, уложен такими толстыми слоями и согнут такими немыслимыми изгибами, что ребенку было совсем невдомек, что там, за пределами его поля зрения. А фигурки в руках – смятые детскими ручонками, поломанные, изогнутые – это псы и люди, охотники и жертвы, лодочники и печники, а еще сам странник.

И вот он снова здесь, на границе, у последнего транспорта, способного увезти из-под власти князя. Черного космического корабля, который был настолько огромным и древним, что никто не понял бы, что это корабль, даже если бы подошел к нему так же близко, как странник сегодня. Его резервный двигатель урчал уже неслышно. Еще немного – и звездолет станет кладбищем металла и пластика под толщей обшивки.

Иногда рука тянулась к круглому углублению в скале. Только прикоснись – и корабль заведется снова, чтобы отправиться в свой последний полет. Прочь от владений князя, на волю, в десять тысяч снов, которые снова станут реальностью. Но рука опускалась под собственной тяжестью: столько странник уже натворил, столько привел в княжьи рабы, так высоко поднялся и сам приложил руку к тому, чтобы сделать князя почти всесильным.

Не было ему дороги, ни назад, ни вперед.

И так думал он, пока не увидел в одном из своих снов-картинок пса-поводыря.

То был сон об эпидемии, поразившей мир: в лаборатории под толщей земли одна из обезьян вырвалась-таки из клетки и вонзила свои зубы в горло лаборанта. И забесновались в тот же миг все обезьяны земли, вырвались из своих клеток, джунглей и яслей: оказалось, что все новорожденные дети тоже были обезьянами! Они бросились по планете во все стороны, распространяя свою ядовитую бешеную слюну, и зрачки людей наполнялись кровью, а от безысходности чернели сердца.

Странник и Анька сидели на кухне и слушали радиоточку: других средств передачи информации не осталось. Все двери и окна были наглухо заколочены, но было слышно, как на улицах сталкиваются машины и раздается жуткий визг, по которому уже нельзя было определить, кто визжит: обезьяны или люди.

Радио все бормотало какую-то бессмыслицу, будто диктор забыл порядок слов и букв, но иногда этот поток прерывался отдельными осмысленными фразами: не сдавайтесь, выжидайте, бегите, не сдавайтесь, выжидайте, бегите. Как не сдаться, сколько выжидать, куда бежать, со злом кричал на радио странник, но тогда оно будто пугалось его слов и снова начинало передать тарабарщину, заставляя Аньку сесть на стуле в углу, с ногами, и жаться в этот угол, будто она хотела стать частью стены.

А однажды радио замолчало. Странник начал крутить его единственную ручку: остаться без сведений – это почти умереть. Но вместо звуков из пластиковой сетки, надетой на старый динамик, полез мясной фарш.

Ледяной озноб накрыл странника с головы до ног, прополз по спине и затылку, словно гигантская когтистая лапа.

– Бежим! – крикнул он Аньке, хватая с пола вещмешок и судорожно собирая вещи.

Она сидела не шелохнувшись.

Странник поднял на нее голову и увидел, как зрачки ее заполняются кровью. Медленно, будто загораются красным огнем.

– Ань, ты чего, – тихо произнес он. – Мы выберемся.

И краснота отступила. Анюта стряхнула наваждение и тоже принялась за сборы. Как назло, все оказалось не на своих местах: даже самую простую вещь приходилось искать по полчаса, попутно отвлекаясь на уборку фарша, завалившего уже полкухни. Оба адски устали и почти падали с ног, но, как назло, не могли найти дробовик и топор, без которых выйти на улицу теперь было никак нельзя.

Не сдаваться, кричали они друг другу, и опять сновали по дому, искали, ругались, мирились, лежали на полу без сил, а потом вскакивали и собирались дальше. Неизвестно, сколько это могло продолжаться, но однажды на кухне появился пес.

Он молча сел на пол, неодобрительно глядя на странника и Аню и тяжело дыша.

– Второй раз я уже нарушаю свое обещание, – мрачно объявил он. – Ты служишь князю, а я прихожу за тобой. За что мне такое наказание.

– Выведешь нас? – спросил странник.

– Выведу, – буркнул тот и двинулся к заколоченному выходу.

…Вывел он их к старой звездной капсуле, небольшой, как раз на двух человек, оставленной на бетонной детской площадке, давно уже никому не нужной. Что с кораблем, чуть не закричал странник, почему он сжался до таких размеров! И все же это был последний путь к спасению, кольцо эпидемии сжималось. Странник уже видел скачущих вокруг площадки обезьян и ползущих к ней младенцев с красными жадными зрачками.

– Капсула запрограммирована на выход к орбите, – пояснил пес. – С этими системами жизнеобеспечения вы можете провисеть там хоть всю жизнь. Придет время – сами решите: вернуться и проверить, что здесь, или умереть там.

– До чего же всё стало иначе, – удивленно произнес охотник, глядя вокруг и вспоминая что-то из прошлых жизней. – Кто она? – указал он на Аньку. – И куда все подевались? Охотница, где она, сто лет от нее не было вестей.

– Охотница, может, и видела тебя много раз, – ответил пес. – Да прошла мимо, не узнав. Тебя теперь только половина, а ей не интересны половины. Чаще всего она их и вовсе не замечает.

Где-то во тьме озерных вод, в паутине водорослей лежал уже полуизглоданный рыбами труп. Его рот все еще открывался, силясь сказать что-то.

– А знаешь, мне не жалко никого, кто остался позади, – сплюнул странник. – Особенно всех слабаков.

– Я знаю, – ответил пес.

– Почему тогда я не сдавался, когда тот странник был со мной? И сдался без него уже дважды? Он был просто размазней, таскал за собой полный рюкзак чепухи. А я должен был стать свободным. И где я теперь?

Пес молчал.

Да, с тем странником он бы не зашел так далеко. Сила иного рода жила в том страннике, сила останавливать. И все же, раз уже он забрался на самую высь, где даже дышать тяжело, то, может, уже и пройти этот путь до конца. Сделать то, на что у того слабака ни за что не хватило бы смелости, окажись он прямо здесь и сейчас?

Эта мысль завертела его сознание, закружила омутом, окунула в озерный водоворот, и он на долю секунды слился с самим собой оттуда, с самого дна пучины.

Да, тому страннику тоже снились сны, и теперь пришла пора увидеть самый нужный. Там странник со дна пучины тоже служил князю – ни могло быть такого, разве что в горячке, когда снится совсем уж полный бред! – и тоже был вхож во дворец. Пировал с ним и его челядью, пусть и в самом конце длинного стола. Князь даже не узнавал его при встрече: еще один холоп, приближенный ко дворцу, а талантливых там было столько же, сколько бездарных. В одну из ночей князь вышел из трапезной едва перебирая ноги, остальные же уже спали на лавках вповалку, громко храпел псарь у дверей, ворчал во сне старый выжлок, измученный годами игры в несуществующего бога.

Князь окликнул странника, мол, поди сюда, помоги добраться до опочивальни. Там он, едва мыча, велел страннику снять с него одежду и уложить в постель. В одном белье он выглядел жалко, просто обрюзгший старик, и странника вдруг будто током ударило: да ведь никакой он не всемогущий. Просто собрал со всех миров по крупицам немного того и сего, что дало бы иллюзию власти, а остальные сдались ему сами, со всеми талантами, со всеми силами. И вот он, полуголый, лежит на мехах и бормочет что-то во сне. Нужно только прижать к его лицу парчовую подушку и бежать прочь. О да, прислужники князя его поймают и сделают с ним, что захотят: вольют в него черную воду забвения, отправят на рудники одного-единственного сна про неволю, а то просто сотрут из вселенной снов – много чего они умеют. Но князя не станет, а пока появится кто-то такой же хитрый, такой же жадный до чужих душ, пройдет столько времени и нахлынет столько воли. Авось и выкарабкается мир.

И тот странник, чертов размазня, едва лишь прикоснулся к подушке, но тут же положил ее на место. Стыдливо вышел из опочивальни князя, боясь даже представить, что кто-то из друзей узнает о его малодушии. Но не забвения он испугался, не рудников! Испугался – как, впрочем, и всегда – перестать быть собой. Предать себя.

Этот же странник уже столько раз предавал себя, что сделать это снова – просто раз плюнуть.

И это был его шанс.

Много раз он, пока служил здесь на границе миров, тренировался делать из любого сна самую настоящую реальность. И делать свой сон чужим, а чужой – своим. Менять сны разных людей местами. Да, сны князя люто охраняли, но ведь странник уже у дверей, а стража еще ни сном ни духом. Сколько уже пало от твердой, никогда не знавшей дрожи руки странника! Возможно, вся жизнь готовила его к этому мигу.

Всего шаг – осторожный, чтобы не спугнуть новую реальность – и вот он на самом деле стоит у опочивальни князя. Открывает дверь, смотрит на старика с отвращением и даже брезгливостью. Подушка в руках – мерзкие воспоминания! – лицо князя в тусклом сиянии свечей.

Он даже не будет дергаться, пьяное, бесчувственное тело.

Миг сомнения и тут же мысль: где пес? Почему не подскажет в нужный момент?

Странник усмехнулся. Ясно ведь, где он. И что он ему подскажет, тоже проще простого угадать.

Ах ты вшивая псина. И ты, обитатель озерных глубин, бесхребетный любитель водорослей. Почему, стоит от вас избавиться, как вы тут же всплываете? Что я делаю в ваших снах, почему жду ваших слов, почему ищу вашего взгляда?

И странник знал почему. Ладно, зло подумал он. Думали, что знаете меня? Будет вам от меня подарок.

И закрыл странник глаза, и сделал шаг назад, в тот сон, где он, утонувший в пучине, испугался убить князя. Его пальцы задвигались, будто он листал страницы – или листал края снов, перебирая их, разыскивая нужный. Вот и он! Одно движение пальцев – и странник будто вложил страницы двух книг друг в дружку, перемешал разные сны и сделал их единым целым. Теперь спящий князь стал совсем-совсем игрушечным, свернулся калачиком и дремал в объятиях такого же мелкого псаря и попискивающего во сне щенка.

Странник положил всю троицу в корзинку, накрыл одеялом, а потом покачал головой, недоумевая от самого себя.

В полной огней столице, на границе сна и яви, у самого края вселенной, в выси снов, где иногда происходят чудеса, странник снова предал себя, но вовсе не так, как сам того ожидал.

И он проснулся.

Часть пятая. Воля

Случаются и такие сны, которые будто уже с самого начала времен укрыты толстым слоем пыли и запутаны в бесконечные сети паутины. Кажется, что сон однажды забыли где-то на краю вселенной, где он лежал и почти окаменел, а тут вдруг – раз! – и ты в нем.

Возможно, что именно в таком сне странник увидел себя старым гоблином, живущим в полном одиночестве в маленьком каменном домике, стоящим под крутой горой, в том месте, где подножие этой горы упиралось в вековой лес. Домик смотрел на лес боязливо: деревья там стояли сами толщиной с целую гору, а их верхушек никак нельзя было увидеть. Оттого-то лес и его окрестности лежали в дремотной полутьме, сырой, замшелой. Дом гоблина тоже был темным, закопченным изнутри, единственное окно упиралось в гору, так как любоваться лесом никому бы и в голову не пришло.

Лес не был страшен, нет. Он был темен в самом древнем смысле этого слова. Гоблин ни за что не посмел бы сделать туда и шагу: из леса к отрогам гор ползла такая глухая тишина, что, казалось, и гора с каждым днем отступала от леса на еще один маленький шажок. Так гоблин и жил: ходил в ложбине между горой и чащей, собирал мох, коренья и хворост для очага, а потом долго сидел перед котелком в своем жилище и смотрел на едва теплившийся огонь. Не знало это существо ни человеческого языка, ни гоблинского, ни какого-то другого, ибо не было у него в том необходимости.

И так продолжалось до тех пор, пока у гоблина не родился сын. Как это случилось, он не понимал, а объяснить было некому. Знал гоблин только одно: у него родился он сам. И с этого момента его сознание раздвоилось: он видел себя отцом, и видел себя сыном. Он баюкал ребенка на руках и сам же слушал эти бессловесные колыбельные. Сам себя учил ходить и есть, а еще не имеющим смысла гортанным криком бранил себя за провинности – иногда совершенно несправедливо! – и ребенком обижался на эту брань, а взрослой частью понимал, что бранится так потому, что слышал то же самое в детстве и теперь не в силах устоять и не повторить всё это снова.

Потом гоблин научился не просто ходить, но и бегать. И взрослой своей частью понял, что не в силах объяснить, почему в лес нельзя ступать даже пальчиком одной ноги. Детские ножки стремились туда помимо всяких запретов, а потом приходилось пристально следить за самим собой и пытаться убежать от самого себя!

С этого момента его сознание обрело еще одну, третью часть. Ибо гоблин начал молиться богу, чтобы он помог ему уберечь малыша от опасностей и вразумил его. И богом был он сам. Восседал этот бог-гоблин на самой вершине горы, смотрел оттуда на маленький домишко у подножья и слушал молитвы. Но ничего отвечал, отчего гоблин внизу начинал глухо стенать от бессилия: он не мог понять, поможет ему бог или нет.

Сколько все это могло продолжаться? Тишина, ползущая из леса и притягивающая малыша-гоблина, страх отца и безмолвие бога – и все это в одном сознании, укрытом слоями пыли и опутанном паутиной.

И гоблин принял решение, что нужно увидеть бога и потребовать у него ответ напрямую. Прямо там, лицом к лицу, на вершине горы, где сидел он сам и смотрел на отца и сына внизу. А отец и сын пошли в горы. Мимо черных провалов, мимо валунов размером с замок дракона, по узким тропам, а порой – совсем без дороги. Только вверх.

И сколько бы они не шли, лес всё стоял стеной, огромные деревья всё тянулись к небу, не желая уступить горе, возвышаясь над ее отрогами. И наступая на гоблина-отца и сына своей тишиной.

И все же вершина оказалась выше. Она дышала горным ветром, она звенела снегом. И на вершине ее сидел пес.

И пес этот одновременно был гоблином, и отцом, и сыном.

И пес заговорил. Иным языком, который понимали не только гоблины, но даже сами горы, леса и лежащий по предгорьям туман. Он рассказал отцу и сыну историю странника, который долго блуждал по миру снов, прежде чем понял его законы. Потом блуждал еще дольше, прежде чем понял, как эти законы обходить. А потом целая вечность потребовалась, чтобы он понял, что никаких законов нет.

Пес рассказал, как в самый мрачный час столицы мира снов странник с корзинкой в руках оказался у черной громады – своего спящего звездолета. И как понял странник, что никого и никуда этот величественный корабль больше не повезет, ибо время величия и подвигов прошло. Странник оставил корзинку на траве, отворил дверь в шлюз, прошел по темному коридору в рубку, едва касаясь пальцами черных стен, которые когда-то стали ему почти родными. В рубке он нажал всего несколько кнопок, и теперь корабль больше не урчал ласково, он тревожно и протяжно стонал.

Странник вышел из его дверей обратно в степь, затворил шлюз, а потом снова подхватил корзинку и пошел в горы. Здесь уже нельзя было оставаться, но ему нужно было увидеть последние плоды своего бессердечия: не зря же тот мягкотелый странник дал себя утопить так легко! И он шел, забираясь все выше и выше, пропуская обвалы, предвещавшие скорую беду, глядя на слепящие снежные вершины.

Где-то очень высоко, откуда как на ладони была видна столица, он присел и стал ждать. Дул обжигающе-ледяной ветер, но странник его почти не ощущал. Беспокойно шевелилась во сне малышня в корзинке, им было прохладно, как хорошо, что он захватил им одеяло.

Наконец настал тот миг, когда уходящий в высь черный прямоугольник издал низкий протяжный гул, а затем разлетелся на миллион частей, изрыгая смертельный огонь и потрясая земную твердь. Странник вцепился в скалу, не выпуская из рук корзину, и стал наблюдать, как по планете пошли гигантские трещины. В одну из таких стала падать столица со всеми своими огнями и темными, слепыми переулками, проливаясь внутрь, будто раскаленный металл из лопнувшего котла.

Были ли ему жаль живущих в ней людей? – спросил пес сам себя, хотя, казалось, будто он обращается к бессловесному гоблину. Он и сам бы не дал ответа на этот вопрос. Но знать, что столица, породившая князя, существует, он больше не мог. Внутри у него ничего не осталось, кроме отчаяния.

Он ощутил триумф на один последний миг, но уже через это короткое мгновение снова знал, что стоит на самом краю и готов сам шагнуть в приближавшийся разлом, ведь и странник был частью этой столицы: ее разбитым фонарем, ее грязным гетто, ее канализацией. И все же он сдержал свой порыв: уходить было не время, ибо кое-что он еще задолжал этому миру.

Когда трещина была уже совсем близко, обнажая голодную, раскаленную пасть планеты, странник успел перелистнуть сон. Ему пора было уходить.

Пес рассказал, как странник прошел много дней и ночей с корзинкой в руках через все сны, где остались у него долги. И каждый раз примеривал, подойдет ли корзинка этому сну или ей предстоит оказаться где-то еще.

Побывал он на заброшенном космодроме, где оставил Аньку: она сидела на краю бетонной площадки и смотрела в небо, задрав голову так сильно, что, казалось, та вот-вот отвалится. Вокруг больше не было обезьян и младенцев, планета почти обезлюдела. Капсула теперь выглядела сиротливой, ненужной. Аня обозленно посмотрела на него – бросил меня! – но он покачал головой: не злись, сейчас не время. Мы с тобой встретимся не здесь, а в яви. А пока иди в город, там теперь безопасно. И она зашагала, сердито фыркая и не оглядываясь.

На брошенной радиовышке, недалеко от забытых богом деревушек, разбросанных там и тут вдоль старых, заросших сорняками полей, он послал радиосигнал и стал терпеливо ждать, глядя в разбитое окно и осторожно ступая по стеклянным осколкам на полу. Охотница заставила себя ждать, но оно того стоило. В какой-то из дней он увидел ее сидящей на крыше радиостанции, в потертых кожаных штанах и с неизменной ухмылкой. Ветер играл широкими рукавами рубашки, завязанной узлом на поясе, и старался сорвать ее широкополую шляпу, которую она удерживала одной рукой. Охотница не узнала его, но это и не было нужно: он тут был нанимателем, а не старым приятелем из полузабытых снов. Она с удовольствием взялась доставить дневник в пучину снов, ей это было не в диковинку. Надо было при этом попасть в прошлое, но тут она что-нибудь придумает. И привет проводнику она обязательно передаст.

Дела завершались, а корзинка все не находила своего места.

Пока однажды странник не очутился на берегу пруда, который только-только покрылся ледяной коркой. Одинокая фигура лодочника была видна где-то вдали от берега, в тумане, и странник подозвал старика. Тот подгреб поближе, но выйти не мог – ему было запрещено! – лишь жестом указал страннику, что готов переправить его в сон на том свете. Тот покачал головой: нет, старый хрыч, твоя работа тут завершена. И показал содержимое корзинки. Морщинистое лицо слегка дрогнуло, совсем чуть-чуть: дядя Сеня тут же понял, что теперь может ступить на берег и бросить свою лодку.

Долго они молчали, сидя на завалинке старого деревенского дома, а маг все подливал себе в граненый стакан из бутылки под крыльцом и опрокидывал один стакан за другим.

– Как ты удержался? – спросил он. – Таких же обычно убивают во снах, – кивнул он в сторону корзинки.

– Я понял, что в моих снах их больше не будет, – ответил странник. – Но если я убью их, то у других не будет такой возможности. Может, я и не понял бы, но во мне сорняком проросла моя мертвая жалкая часть.

Дед хмыкнул.

– Все верно. Каждый сам должен убить в своих снах князя, псаря и выжлока. Без этого никак, – кивнул он.

Молчали до сумерек. Маг выпивал и весело крякал при этом, а странник молча прощался. Он оставил корзинку старику, потому что только старикам есть дело до того, чтобы эти трое снова выросли, повзрослели и воспроизвели всю историю заново.

У странника же теперь все дела были завершены, он свободен, а тот он, что из яви, теперь сам справится, ибо нет больше в его душе ни князей, ни псарей, ни выдуманных песьих богов.

Да, можно было вернуться домой. И странник знал, что обретенные им способности легко проведут его куда угодно, а, значит, и туда тоже. Но не было больше ни деревянного корабля, ни звездного, ничто не летело по волнам и сквозь пространство, а в пустоте мира снов никак не проглядывался уголок, где притаился старый портовый город.

Странник еще не был готов попросить у него прощения.

– И знаешь, что? – строго спросил пес у гоблина, у его сына и у самого себя. – Ему пора бы поумнеть. Сейчас он спит на вершине горы и видит сон, в котором спрашивает меня, зачем князь выдавал выжлока за бога. И я отвечаю ему, что он вовсе не выдавал. Разве выжлок был богом? – спрашивает странник. Да, отвечаю я. Только он был личным богом князя. Князь заткнул его пасть много лет назад, не дал больше указывать себе дорогу. А потом стал собирать к себе на службу личных богов всех других жителей мира снов. Так и появилась песья армия. Армия бога сна, состоящая из богов снов. Как же так, удивляется странник, ведь я не видел никаких богов-псов ни у одного человека. Верно, киваю я, они ведь все были на службе у князя. И людей туда за собой вели. Но теперь ты их увидишь, какое-то время они еще будут на воле. Какое-то время у них еще есть на любовь к своим странникам.

Впрочем, ты не прав, добавляю я, ведь одного личного бога ты все-таки видел.

Странник не верит своему открытию, он смотрит на мою пасть и уши так, будто видит их впервые. Мы еще долго смотрим друг на друга, пока он наконец не произносит: если ты хренов бог, то почему-бы тебе не указать мне дорогу туда, где я так давно хочу оказаться. Я уже готов.

Жизнь – это движение вперед, отвечаю я. А твой город всегда был там, где ты его оставил – позади.

И странник недоверчиво оборачивается.

И видит город.

Он раскинулся внизу, на склоне горы. Как всегда, убегая своими крутыми улочками к искрящемуся морю. В точности такой же, каким странник запомнил его. И совсем другой.

И он спустился с вершины, и прошел по старым улицам. Он пытался поймать ощущение: будут ли улочки слишком узкими, а деревья – слишком низкими. Будет ли солнце чересчур ярким, а улицы – пыльными. Нет, все было новым и свежим. Оказывается, странник больше ничего не ждал от города! И дал ему быть таким, какой он есть.

Он зашел на кладбище, чуть в сторону от города, и положил букет цветов на могилу сестры. Потом вернулся, отыскал среди переулочков каменную ограду и зашел в калитку. Мама в фартуке и с полотенцем на плече отругала его, что он задержался слишком долго: ужин в саду, под навесом, уже накрыт. Отец махнул черной рукой из-за сиденья мотоцикла. Потом, кряхтя, поднялся и пошел мыть руки в умывальнике, висевшем у ограды.

Они о чем-то долго говорили за ужином, разговор стерся, остались только лица родителей, ни молодые и не старые, а такие, какими и должны быть. Они то хмурились, то смеялись, то стыдили странника чем-то, чего он не успел сделать, то смешно пересказывали дурацкие местные сплетни. Попили чай, а потом странник вышел из калитки и пошел к морю. Там, на каменном причале стояли Серега и Наташка, они смотрели на пришвартовавшийся корабль.

Увидев странника, они обрадовались, обняли его и показали на судно: за тобой? Тот кивнул. И присел на краю причала: без него не все равно не уплывут. И снова разговоры – и снова ни о чем! – но с новым чувством: и горьким, и мягким. И странник видел ревнивый взгляд Серёги и смятение Наташки, которая, как и прежде, не могла сделать выбор между ними двумя. Но это не печалило его, потому что все в городке было так, как должно быть, даже если было иначе.

Перед самым закатом он обнял друзей, легко запрыгнул на борт и поприветствовал команду. Те дружески подначивали его, смеялись сощуренными глазами, тянули канаты и ставили паруса. Страннику же было не до этого.

Когда корабль отошел от берега и вышел в море, странник стоял у борта и вглядывался в темные глубины. У него слезились глаза, он уже пал с ног от усталости, но продолжал смотреть, пока не углядел что-то. Странник тут же отыскал крепкую веревку, обвязал себя за пояс, а потом, пожелав себе удачи, нырнул с борта. Глубоко, во тьму, в пучину. И упорно плыл там, пока легкие не начали разрываться от недостатка кислорода. Но он все плыл.

И вот, наконец, заросли на самом дне, темная фигура. Странник непослушными пальцами достал из-за пояса мачете и перерубил остатки полуистлевшей веревки, которая держала за горло еле трепыхавшееся тело. Схватил его за подмышки и рванулся на поверхность.

Вынырнул он один – иначе и быть не могло! Долго отфыркивался, прерывисто дышал, почти кричал. От нахлынувшего воздуха, от нахлынувшего себя.

Потом он отвязал веревку от пояса, крикнул матросам, чтобы подняли ее. А сам поплыл к берегу, дикому и каменистому, что лежал южнее города. Осторожно выбрался из воды, прошел меж камней и пошел в гору, к самой ее вершине.

Пса там уже не было: дорогу пока указывать никуда не требовалось. Зато с вершины была видна бесконечная страна снов, вольная, манящая. И, возможно, в каких-то реальностях все еще обитает проводник со страниц старого блокнота, не попало в неволю за бетонной стеной племя неспящих индейцев, а дядя Сеня по-прежнему сидит на своей завалинке с бутылкой и граненым стаканом.

Странник представил, что где-то там – и это уже наверняка! – он снова встретит охотницу, а та усмехнется, весело прищурится и кивком головы пригласит его к костру. На этой мысли он зажмурился от удовольствия.

И он шел, и плыли корабли, и пылили дороги, и сны были короткими и бесконечными, но всегда – свободными, желанными и пройденными до самого конца, до пустого донышка, ибо помнил странник: любовь есть воля, а воля есть любовь.