Книжный замок

ПОДВАЛ

Люблю гулять по книжным магазинам, рассматривать яркие обложки, шелестеть мягкими страницами. Люблю держать книги в руках и ощущать их тяжесть. Одни из них мне знакомы с детства, другие навсегда отпечатали во мне неизгладимый след. Но есть и те, чьи страницы не подшиты в книгу моей жизни, – ведь мы и сами книги, сборники страниц разных людей. Есть многотомные люди, есть люди-брошюры, есть своды строгих правил и глянцевые номера. Прочесть иного человека не хватит жизни, другой же человек – немногословный букварь. Сам я, должно быть, сказка, неслучайно же меня можно найти между отделами фэнтези и фантастики. Недописанный, в мягком неприметном переплете, я провожу в тени высоких шкафов долгие минуты и дни. Время здесь проносится незаметно, оно недвижимо стоит на полках и утопает в пучине бездонных страниц.

Однажды мне довелось побывать в подвале книжного магазина – в месте, о существовании которого прежде не подозревал. В полутьме я не сразу понял, где оказался. В удушливом кислом воздухе отчётливо угадывалось зловонное дыхание разложения и гнили. Слабые редкие лампочки почти не испускали света. Они умирали в грязных пластиковых патронах, и в их предсмертных конвульсиях ночными мотыльками кружила мелкая книжная пыль. Тяжёлый низкий потолок угрожающе нависал огромной бетонной плитой, так что, поднявшись на цыпочки, я мог оставить след в чёрной многолетней пыли. В огромных ящиках-гробах плотными штабелями покоились толстые книги, они давно отсырели, и жадная мерзкая плесень сковала их в цельное зелёное полотно. Ящики были завалены братскими пакетами и мешками, их содержимое настолько переплелось, что невозможно было отчленить одну книгу от другой. Почти все полки вышли из стен и обвалились, и теперь топорщились мрачным забором поломанных пыльных крестов. Эти кресты раздирали братские могилы и просыпали на пол труху и обрывки нечитанных слов. Но кое-где на полках ещё стояли одинокие забытые старики, широко расставив дряхлые обложки. Раня себя, они отчаянно цеплялись за ржавые гвозди, с истинно старческим упрямством отказываясь уходить.

К этим несломленным старцам я испытал особое уважение. С величайшей бережливостью взяв одного из них на руки, хотел утешить его и дать наконец возможность высказать всё, что он хранил и так давно желал этим с кем-нибудь поделиться. Но вдруг в моих ладонях его тщедушное тельце дрогнуло, и с хрустом лопнула его последняя жизненная нить. Старец вывалился из своей посеревшей истраченной молью кофты и мелкими клочками рассыпался у моих ног. Он стал частью этой братской книжной могилы, и его историю уже никто не мог прочитать.

Больше к старикам не притрагивался. Быть может, иные из них ещё хранили в себе толику жизни, быть может, они ещё умели говорить. Но я не хотел становиться причиной их смерти и привносить ещё большее уныние в этот заброшенный умирающий мир.

Я углубился в подвал. Мне приходилось идти медленно, ибо я выверял шаги, чтобы не осквернять книжных останков и попросту не оступиться и не упасть. Его протяжённость превышала всякие разумные ожидания, но в тот момент я был слишком возбуждён, чтобы это осознавать.

Подвал петлял, и не было конца его развилкам, я считал повороты, но быстро сбился и начал уставать. Однако не достиг никакого знакового места, ничего такого, что могло стать примечательной вехой моего пути. А потому любопытство подстёгивало меня продолжать путешествие, ещё один поворот, ещё и ещё один. Но холодный разум помалу остудил горячее сердце, а жажда вернуться к свету и вдохнуть свежего воздуха вынесли свой вердикт. Я сложил тур из книг с броскими обложками, обозначив окончание продвижения, заглянул за него, сощурившись, в тщетной несбывшейся надежде и повернул назад. В тот день в книжном склепе не встретил ни одного живого создания, и единственным признаком некогда былой здесь жизни для меня стали ссохшиеся мёртвые паучки.

Когда вышел из магазина, солнце уже опустилось, меж тем как совсем недавно наблюдал его во всей ослепительной летней красе. Возможно, впрочем, память меня подводила, не мог же я провести в книжном подвале добрую половину дня. Но и оказавшись на улице, не обрёл свободы. Мысли о таинственном подвале цепко держали меня и влекли в пыльную темноту. Не отпустили они меня и ночью и после долгих, изнурительных попыток уснуть явились ко мне в образах истерзанных узников, груд беспорядочных костей и беззубых обезумевших стариков.

На следующий день пришёл в магазин к его открытию. Двигался решительно и быстро, ибо преследовал строго определённую цель. Сегодня пройду подвал от края до края, сорву с него пыльный саван и разгадаю его секрет.

Перед тёмным проёмом по-воровски обернулся, и в самом деле чувствуя себя вором, проникшем в святую сокровищницу книжных стен. Никто не заметил моего лихорадочного возбуждения, не проводил подозрительным взглядом и не увидел, как я проскользнул в подвал.

Оказавшись внизу, вдруг утратил всякую тревогу, словно теперь находился в безопасности, и никто не мог меня обнаружить и прогнать. Подвал встретил меня вчерашним сумраком, на низком бетонном потолке все так же уныло тускнели слабые лампы, все так же повсюду стояли наваленные друг на друга тяжёлые ящики, косились истлевшие полки и громоздились угловатые чёрные мешки.

Развернув лист бумаги, я принялся рисовать карту. Не уделяя внимание масштабу, отдавал предпочтение направлению и отмечал памятные места. В каждой комнате наклеивал отрывные листочки на ламповые патроны, каждые десять комнат возводил книжные стелы и нумеровал их. На моё благо всё в подвале со вчерашнего дня осталось неизменным. В царящем здесь беспорядке я не мог различить даже собственных следов, но почему-то был уверен, что с моего прошедшего визита ни один человек этой дорогой не проходил. Не потревоженным оказался и тур, отмечавший границу пройденного мною вчера пути. Наскоро нанёс его на карту и в нетерпении устремился в безграничную пыльную тьму. Мне казалось, тайна книжного подвала близка к завершению, быть может, мне оставалось пройти всего комнату или две.

Но однотипные помещения продолжали сменяться, и отсутствие в них отметок означало, что я не заблудился и не повернул назад. Сотня комнат, другая – я уже преодолел путь много больший, чем вчера. Мои отрывные листки закончились, не осталось свободного пространства на бумаге для продолжения карты, и мне изрядно наскучило возводить пирамиды. Их получилось ровно пятьдесят, а значит, я преодолел пять сотен комнат. Пускай по десять метров каждая и это уже пять километров пути. Куда же вёл этот загадочный книжный подвал? Быть может, раскидистой сетью ходов тайно сообщался с другими магазинами? На это мне и оставалось уповать, ибо разворачиваться и проделывать обратный путь совсем не хотелось.

По ощущениям я провёл в подвале по меньшей мере часа три. Часы показывали полночь. Я усмехнулся. Должно быть, они неверно настроены, и действительности сейчас двенадцать часов дня. Тогда и ощущения мои точны, и я блуждаю под землёй уже четвёртый час. Для убедительности достал телефон, но тот, как водится в таких случаях, разрядился. Это меня нисколько не удивило. Удивляло другое: эти три часа я дышал затхлым воздухом, перелазил через груды книг и перекладывал тяжёлые стопки, однако не чувствовал ни малейшей усталости.

Разум настаивал, чтобы я немедленно возвращался. Он утверждал, что чувства мои обманчивы и упрямство не доведёт до добра. И как бы это нелепо ни звучало, но я мог заблудиться в подвале книжного магазина и даже умереть. И всё это я понимал, но и ни с чем уйти не мог. Если бы только знал, каким ничтожным был пройденный мной отрезок в масштабах всего загадочного книжного лабиринта! Вероятно, изрядно бы струхнул и долго ещё не осмеливался к нему подступиться. Но тогда сердце взяло над разумом верх, и меня резко захлестнули раздражение и злость. Я скомкал карту, небрежно сунул в карман и побежал. Это всего лишь подвал, и он не может тянуться бесконечно! Я это докажу.

Конечно же, я быстро сбился со счёта и заблудился. Комнаты по-прежнему походили друг на друга, как мрачные сгорбленные близнецы. Я проносился сквозь них, теперь уже не стесняясь топтать старых страниц грязными ногами и бесцеремонно расталкивая трухлявые гробы. Но комнаты меня не выпускали. Если верить часам, бежал два часа кряду, но моё дыхание и теперь оставалось спокойным, как гладкое море. Лишь порою волны моей крови поднимались, когда, замерев, прикладывал пальцы к шейной артерии и спрашивал себя: «Возможно ли это? Жив ли я?». Попытался измерить пульс и включил секундомер, но из этой затеи ничего не вышло. Секунды куда-то стремились с излишней поспешностью и бежали гораздо быстрее, чем им следовало идти. Минуя промежуточные утешительные допущения об аномалиях и магнитных полях, придумал себе самое простое объяснение: это сон. Оно меня успокоило и удовлетворило. Приняв его за истину, тут же погрузился в безмятежность: во сне я не могу умереть, а значит, мне не о чем переживать и некуда торопиться.

Теперь, как и в свой прежний визит, тщательно изучал подвал, словно оказался здесь впервые. Я всегда поступал так в осознанных снах, стремясь затвердить их в памяти и вынести в реальный мир как можно больше деталей. Даже пролистал несколько книг, хотя и не сумел установить ни их авторов, ни названий. Комнаты не считал, направление выбирал произвольно. Беспечно отдавшись течению сна, позволил ему привести меня, куда он желал привести.

За полутьмой подвала туманной пеленой спускался свет. Он не мог сойти в эти мрачные чертоги и висел над ступенями плотным белым паром. Это был выход из подвала, но не тот, которым я пришёл. Выщербленные ступени выглядели старее и были уже, сама комната оказалась меньше, а разбитая лампочка протянулась на оголённом проводе и отвернулась к почерневшей кирпичной стене. Комната была пуста, и только на полу расстелился высокий пыльный ковёр. Утопая в нём, словно в сугробе, я вышел на свет.

Я вновь находился в окружении книжных шкафов, но это были не магазинные фаты и юнцы, но старые солидные ветераны. Они щерились потрёпанными корешками книг и обозначались лаконичными буквенными именами. Я сразу узнал это место, но испытал стыд: отдавая предпочтение магазинам, я не приходил в краевую библиотеку уже много лет. Обернувшись, едва различил за спиной темноту подвала и тогда же понял, что не сумею найти этого хода во второй раз.

Больше пяти часов я провёл в подвале и ещё час потратил на обратную дорогу. Когда выбрался наружу, солнце стояло ещё высоко, а часы, вернув прежнюю скорость движения, показывали только три часа дня. Но едва оказался дома, перекрытия моих энергетических стен разом обрушила скопившаяся на них усталость. Я выполз из верхних одежд, словно из-под тяжёлых завалов, лёг в постель и моментально уснул.

На другой день тайна книжного подвала уже не столько меня тяготила. По правде сказать, с утра меня больше занимал другой вопрос. Я потерял день жизни. Нет, не растратил его впустую, он попросту от меня убежал. Вчерашний вторник для меня сменился сегодняшним четвергом, на что явственно указывали непрочитанные более суток сообщения в приложениях и отсутствие истории в браузере за вчерашний день. Версия с аномальным течением времени в подвале для меня по-прежнему звучала неубедительно, но теперь я уже не мог списать всё на длительный болезненный сон. Отрывные листочки, приготовленные мной накануне похода, бесследно пропали, но главным и безусловным подтверждением вчерашнего путешествия служили показания наручных часов. Они не принимали сигналы спутников сквозь бетонные плиты и земную толщу, но с известной точностью подсчитывали шаги. Девятнадцать тысяч шагов – приблизительно столько мне бы и потребовалось, чтобы петляя дворами пройти от дома до книжного магазина и библиотеки.

День без пищи и сна объяснял и мой чудовищный голод. Я позавтракал за троих и на этот день постарался выбросить из головы тайну подвала книжного магазина. Понимал, что навязчивые мысли о нём неизбежно поработят меня и в безумном экстазе вновь опустят в пыльную полутьму. До времени их удерживала ещё свежая в памяти преграда, выложенная из бесконечного лабиринта томительной скуки, нерационального страха, волнения и необъяснимой тоски. Но подтачиваемые жадным любопытством, эти барьеры стремительно осыпались. Образ бесконечного книжного подвала переваливался через стены моей решимости и всё настойчивей и упорней звал меня в темноту. К вечеру он отобрал у меня последний осколок воли. Я уступил его зову, однако повиновался столь нерасторопно, что подоспевший мне на помощь поздний час исключал саму возможность похода в книжный магазин. Выйдя победителем этой схватки, я словно возродился из пепла и ощутил себя зверем, вырвавшимся из клетки на свободу бескрайних лугов. Впервые в этот день я вдохнул спокойно и вышел подышать свежим воздухом и нагулять крепкий сон.

Мысль о книжном подвале просочилась в мой разум исподволь и потому не вызвала сопротивления. Я вновь обдумывал саму реальность его существования, вновь отдавался пережитым чувствам и пытался найти объяснение аномальному течению часов. В конце концов, пришёл к необходимости вернуться в подвал. Я не был намерен его исследовать, но должен был убедиться в том, что сохранил рассудок и не сошёл с ума.

Вновь и вновь перед моим взором возникал тёмный зев книжного подвала, я представлял, как схожу по низким ступеням, процеживаю носом удушливый воздух и переваливаюсь через книжные гробы. Вновь над моей головой тускло светила оголённая лампочка, вновь меня засасывал угрюмый бесконечный лабиринт. Образ подвала столь отчётливо вырисовывался в памяти, что вскоре начал появляться перед моими глазами то в одном месте, то в другом. Я упорно смаргивал его ресницами, но в какой-то момент он окончательно проявился и завис на торце старого пятиэтажного дома.

Я был возмущён безмерной навязчивостью подвала, но не имел сил противиться соблазну и незаметно для себя начал спуск. У входа припрятал телефон с включённым секундомером, другой секундомер в то же время запустил на наручных часах. Для первого эксперимента провёл в подвале всего минуту. Во всяком случае, именно столько я отсчитал, не глядя на часы и стараясь выдерживать равные секундные интервалы. По завершении эксперимента и телефон, и часы показали, что его длительность составила пять с половиной минут.

В ужасе я хотел бежать прочь от проклятого подвала, что обманывает и крадёт у меня бесценные часы. Но уже через мгновение успокоился: в самом деле, пять минут невеликий срок, и, быть может, тайны, сокрытые в глубинах подвала, не накопишь за целую жизнь. И как резко меня захлестнул страх, так же резко его сменило нетерпение. Я спустился по ступеням и побежал.

Обещался ограничиться пятью поворотами, ибо дальнейшее продвижение грозило вырваться за пределы кратковременной памяти и могло меня погубить. Пятый поворот наступил несправедливо быстро. Я хотел выть от отчаяния, так сильно влёк меня книжный подвал. И одновременно, и сегодня я не желал вынести из него одно лишь разочарование. Я заставил себя остановиться. Если поверну назад прямо сейчас, это будет моя крошечная победа. Приду сюда завтра с холодным расчётом, детальным планом, а может быть, и приведу союзников. Я уже был готов возвращаться, когда вдруг подумал, что с моей стороны было странно до сих пор не взять из подвала ни одной книги.

Покопавшись в мешках, не обнаружил ни одной поддающейся чтению книги: их сухие страницы крошились, а чернила расплылись, завесив слова туманным чёрным маревом. Без особой надежды выглянул за угол.

Мой насмотренный глаз привычным образом скользнул по обрушенным полкам, взгромоздился на огромный трупный мешок и вдруг в изумлении расширился. Из полутьмы вырастала ухоженная лестница, она занимала собой половину стены, поднималась на человеческий рост, а затем разворачивалась. Высеченные из камня ступени у подножья покорились вездесущей пыли, но с подъёмом светлели и возвращали свой изначальный незапятнанный вид. Они казались слишком величественными, слишком грандиозными для этого утлого помещения.

БИБЛИОТЕКА

Лестница делала крутой разворот и вторым пролётом выводила к свету. Грязная убогая полутьма оставалась далеко позади. Большие белые лампы нарядились в изысканные абажуры, высокие импозантные шкафы выпятили полные книг солидные животы. Счастье захлестнуло меня, ибо я мгновенно понял, что углубился в сердце подвала. В прибранном помещении не нашлось места беспорядку, аккуратными рядками на полках строились книги, ни пыли, ни паутины не было на чистых, белых стенах.

Прежде всего, меня интересовали сами книги. Одни из них ещё пахли свежим клеем и чернилами, другие уже начинали ветшать. Я выбрал покосившуюся худышку в мягком переплёте. Книга носила имя главной героини, а вот автора найти не сумел. Не было у неё ни тиража, ни года, ни издательства, так что и полноценной книгой назвать её было нельзя. Скорее, это была переплетённая рукопись, возможно, даже не имевшая второго экземпляра. От первого лица она рассказывала историю жизни героини, начиная со дня её рождения и до самого последнего дня, который женщина провела в немощи в своей постели. В детстве она ходила в сельскую школу, в юности училась в колледже экономики и бухгалтерского учёта и в этой же сфере проработала до глубокой старости. Книга изобиловала сложными профессиональными терминами и походила не столько на художественную литературу, как на сухой отчёт за восемьдесят четыре года работы. Вероятно, именно потому ей не удалось надолго завладеть моим вниманием. Читая между строк и очень избирательно, быстро покорился скуке, водрузил книгу на прежнее место и выбрал для изучения другой предмет.

И вторая одноимённая главному герою история велась от первого лица и не имела авторства. Она рассказывала о музыканте, жившим яркой, но не обдуманной жизнью одним только сегодняшним днём. Своё повествование герой излагал языком многоречивым, постоянно уплывал в далёкие размышления и пренебрегал сюжетом. Следить за его беспорядочным потоком мыслей подчас было так же тяжело, как продираться сквозь уродливые бухгалтерские канцеляризмы. Наркотики и алкоголь забрали героя молодым, но сотни пережитых им ярких событий облачили его историю в кожу и наполнили тысячью страниц. Последняя из их почти не поддавалась прочтению, настолько далёк от мира людей к тому времени стал музыкант.

Отставив книгу, взял наугад ещё две. Обе так же точно были написаны в биографическом стиле, начинались рождением, а кончались смертями главных героев. Странная была эта подборка. Однако и в следующем помещении мне попались исключительно такие книги, и в третьем зале, и в четвёртом. Но в пятой комнате на мгновение забыл о книгах.

Посреди просторной комнаты расположился маленький приземистый диван, укутанный стареньким хлопковым пледом с длинными рюшами. Подле него примостился крытый скатертью столик. В расписной фарфоровой кружке со сколотой ручкой курился горячий чёрный чай, в маленьком блюдце лежали сухие баранки, а на самом краю стола, норовя вот-вот свалиться, раскинулась старая книга.

Подобрав книгу, вдруг застыл, охваченный страшным осознанием, что провёл в подвале много часов. На завтрашний день, на пятницу, я не имел неотложных дел. Однако, если наступила суббота, возможно, полные обид и волнений, мои приятели уехали без меня в горы. Взглянул на часы – минуты шли с пугающей скоростью, быстрее, чем должны были идти, даже быстрее, чем шли в подвале в прошлый раз. В ужасе я побежал.

По счастью, тревога не помрачила мою память, я не блуждал лабиринтами и выбрался наружу много быстрей, чем пришёл. Когда поднялся, часы показали вечер субботы.

Чувство вины перед друзьями, а также стыд и раскаяние, вызванные безволием и нарушением обещания не ходить в тот день в таинственный подвал, сдерживали во мне это искушение до понедельника. Затем я вернулся в него, войдя, как и в прошлый раз, в торец пятиэтажного дома. Но вернулся с тем, чтобы положить на место книгу, которую в спешке украл. Никакого восторга, никакого очарования его тайнам во мне не осталось. А всё потому, что своим поступком я соприкоснулся с трагическим и неприятным событием, а, может быть, и спровоцировал его.

Книга, взятая из подвала, рассказывала о некоем Горине Николае Петровиче, профессоре и докторе физико-математических наук. Горин преподавал в частном университете моего родного Дремополя, и, как выяснилось, существовал и в реальности. Я смотрел на фотографию усатого мужчины в роговых очках, читал о профессоре, что мог мне предложить интернет, и не переставал изумляться. Образование, увлечения, семья – всё совпадало. Из книги я знал то, что знала о нём всемирная сеть, но я знал о нём намного больше. Удивительным было и другое наблюдение: книга жизни Горинова вдруг на полуслове обрывалась. Она заканчивалась субботой – тем самым днём, когда оказалась у меня.

Я решил незамедлительно связаться с Гориновым. Сделать этого в воскресенье мне не удалось, и весь день провёл в волнительном ожидании новой недели. В понедельник секретариат сообщил страшное известие: Горинов погиб. Поздним вечером субботы, направляясь в аэропорт на такси, он попал в автокатастрофу. В новостях я узнал детали. Камеры зафиксировали значительное превышение скорости, водитель не справился с крутым поворотом и врезался в оградительный забор.

Я читал сводку и не мог поверить прочитанному: расчётливый профессор, который никогда не спешил и не опаздывал, который не переходил даже пустую дорогу на красный свет и пользовался исключительно общественным транспортом, вдруг садится в такси и безрассудно мчит в аэропорт. Имени погибшего статья не называла, но, очевидно, сообщала о той же трагедии, что и секретариат. О намерениях профессора в книге не говорилось, и даже мне, знакомому с его биографией доподлинно, оставалось беспомощно разводить руками и только гадать. Не принимая вины за его смерть, я оставлял для себя спасительную лазейку, списывая на обыкновенную случайность чудовищное совпадение часа его смерти с часом, в котором я вышел из подвала. Это было слабое и неубедительное утешение, однако оно требовалось для моего собственного душевного спасения, ибо в противном случае под тяжестью преступления я бы сошёл с ума.

Комнату с диваном нашёл быстро и безошибочно, она пустовала и на этот раз, но теперь на столике недоставало посуды. Положил книгу на место, однако медлил уходить. Кто-то следил за эти местом – не пыльным подвалом, но ухоженной библиотекой, кто-то читал эти книги и пил здесь чай. Профессору математики уже не поможешь, так стоит ли напрасно сокрушаться и корить себя? Удивительно, с какой быстротой это место завладело моим сознанием и заставило забыть об ужасной трагедии, которую, без сомнения, я же по своему неведению и допустил. Вновь мои мысли блуждали подвальными лабиринтами, поднимались по широкой лестнице и кружили вокруг библиотечного стола. Они усадили меня на диван, где я и провёл в ступорозном оцепенении неопределённо длительный срок.

Так я и сидел, не поднимая взгляда от столешницы и не переменив позы, когда услышал мелкие шаркающие шажки.

На меня смотрела тощая седоволосая старушка, выглядела она лет на двести и походила на обтянутый кожей скелет. Оделась она в старомодное белое платье, поверх которого надела скромные жемчужные бусы. За долгие годы старуха не потеряла горделивой осанки, а её голубые, даже синие глаза от остроты лица казались необычайной величины. Их пронзительный и умный взгляд проникал в саму мою душу, глаза не рассказывали о себе, но знали обо всём в этом мире. И запустив древнюю старуху в свои глаза, ибо не имел сил противиться, я тотчас понял, что позволил ей прочитать свою книгу. Она узнала все мои переживания, мои самые сокровенные тайны и невысказанные мечты. Однако я не почувствовал страха, открыться ей было также легко, как поговорить с ветром или отдать горькие слёзы реке. От старушки веяло умиротворением, и она располагала к неторопливым задушевным беседам. На фарфоровом подносе она принесла ароматный ягодный чай и ватрушку, и я догадался, что эти угощения для меня.

Мы сидели на старом диванчике и говорили, вернее, говорил только я, старушка лишь улыбалась и согласно кивала. Рассказывал о пустяках, которые переоценивал и находил значимыми, о своём детстве и многочисленных увлечениях, которые за свою жизнь успел переменить. Я был весел и шумен, что мало походило на меня в обыденности, и хотя думал, что пришёл за ответами, на деле же не поинтересовался даже именем старушки.

Я говорил без умолку, но в какой-то момент вдруг помрачнел и запнулся, ибо мой рассказ коснулся профессора Горинова. Тогда старушка положила свою хрупкую ладонь мне на плечо и ласково сказала:

– Не переживай, Серёжа, ты его не убил.

И в доказательство она раскрыла книгу Горинова и указала на её последние слова: «Заболел и всё воскресенье пролежал с температурой. Сегодня не пошёл на работу. Что ж, хотя бы студентов порадовал».

– Это была шутка, – объяснила она. – Злая шутка его студентов.

Не камень, но целая гора свалилась с моей спины. В моих глазах стояли слёзы – так сильно душила меня воображаемая вина. Я откинулся на диванную подушку, тяжело выдохнул и закрыл глаза.

Когда открыл их, то оказался на кровати в своей квартире. В тёмных сумерках пробуждалось утро четверга. Я отсутствовал в этом мире трое суток, однако не испытывал ни усталости, ни голода. Напротив, меня переполняла бодрость, а необъяснимое счастье не позволяло мне просидеть на месте и двух минут. Объяснение этому я усматривал в чудесных угощениях хранительницы библиотеки, в её заботе и внимании, а также в облегчении от снятия вины.

Прежде чем вернуться в опостылевшее кресло кассира продуктового магазина, я располагал ещё двумя неделями абсолютной свободы. Нужно ли уточнять, что всё это время я провёл в таинственной библиотеке.

Чаепития с Ингеборгой, так звали старушку, я совмещал с изучением обширной библиотеки, которая, по её словам, с каждым днём неизменно ширилась и росла. О себе же гостеприимная старушка рассказывала крайне мало. Она следила за порядком на этом этаже и никогда не поднималась выше – для того у неё были слишком слабые ноги. Но временами со второго этажа к ней спускалась дочка и приносила близкие к завершению книги. На естественный мой вопрос Ингеборга возразила, что здесь не пишут книг, здесь их только читают и что ни она, ни дочь не владеют судьбами людей.

– Вы пишите их сами, – объяснила она. – Мы только храним. Когда память о книгах тускнеет, я сношу их в подвал. Иные забываются мгновенно. Но если мир тебя помнит, твоя книга и через тысячи лет будет сиять белизной новых страниц и благоухать чернилами.

Хозяйка библиотеки вызывала во мне необъяснимую симпатию. Меня нимало не смущал тот факт, что она доподлинно знает историю моей жизни и ведает самыми сокровенными секретами и переживаниями, которые когда-либо меня обуревали. В привычном мире я не мог раскрыться даже лучшему другу, чувствуя себя без тайн нагим и уязвимым. Но здесь не нуждался в незримых одеждах. Не боясь осуждения, задавал наивнейшие, подчас детские вопросы и говорил без околичностей напрямик. Удивительно, но Ингеборга помнила все исторические события, свершившиеся на памяти почивших людей. Она могла перечесть всех жителей древнего Урука и поимённо с точностью до одного дня вспомнить жизнь каждого из них. Она рассказывала о мезолите и докерамической культуре, детально описывала ушедший в землю Чатал-Хююк и занесённый ныне песками великий Гёбекли-Тепе. По её словам, цивилизация, в моём понимании, существовала на Земле и прежде. Опуская глаза долу, Ингеборга мысленно уносилась к неумелым наскальным рисункам и тогда, легко покачиваясь, тихонько напевала на древних, давно утраченных языках.

Слушая никому не известные забытые истории, я не мог удержать восторга, и не способный излить его словесно, нередко только качал головой. Её знания сделали бы честь профессорам истории и археологии, и размышление об этом вызвало во мне естественный вопрос.

– В моём замке не бывает учёных, они слишком разумны, чтобы найти сюда вход.

– Но иные знают дорогу? До сих пор я не встретил здесь никого из людей.

– Замок велик, а человек ничтожен. Мы редко привечаем гостей, но некоторые из них гуляют в этих стенах прямо сейчас.

– Что они ищут?

– Их желания различны, но чаще всего люди ищут собственные книги, чтобы узнать себя и попытаться переписать. Однако книга не даёт власти над своей судьбой, я уже говорила об этом. Её можно отнести в подвал – прочь от глаз других людей, её можно даже забрать, но переписать – невозможно.

Я знал, что Ингеборга выскажется именно так, однако и не мог удержаться перед искушением прочитать самого себя.

– Где мне найти собственную книгу?

– Её хранит моя дочь наверху, ибо для пребывания в библиотеке время твоей книги ещё не настало. Чтобы найти к ней дорогу, доверься слуху и однажды заслышишь шаги. Сама же проводить тебя не сумею, поскольку для каждого эта дорога своя.

С тех пор я прислушивался к малейшим шорохам библиотеки. Прежде доверял только глазам, а потому не слышал, но как скоро обратился в слух, стал замечать мельчайшие следы присутствия других людей. Нарушая библиотечную тишину, кто-то глухо покашливал за углом, кто-то читал вслух и негромко бормотал. Пару раз в ярком электрическом свете я даже уловил обрывки длинных далёких теней, – бесшумные, они стелились у подножий шкафов и тонкими пальцами цеплялись за книги. Но всякий раз, когда я приближался, они теряли очертания и растворялись среди книжных страниц, словно чёрный дым. И хотя я понимал, что этими тенями были люди, в моём восприятии они походили на живые сгустки чернил.

Одержимый идеей найти свою книгу теперь я проводил в книжном замке кряду по три-четыре дня. Столь длительное отсутствие в родном мире меня нисколько не тяготило. Я больше не считал времени и не носил часов. Я оставался в замке с каждым разом всё дольше и всё с меньшей охотой и разве по привычке возвращался домой. Бросил работу, ибо не мог оставить незаконченного дела. Прекратил всякие сношения с реальным миром, ибо накормленный Ингеборгой не имел надобности даже ходить в магазин. Однако временами утешал подолгу не способных связаться со мной родителей, уверяя, что со мной не приключилось беды.

В своих поисках я вышел в ту ранее необследованную мною область книжного замка, где значительную часть интерьера составляли огромные картины. Все они начинались от каменного пола, одни достигали человеческого роста, другие поднимались до самого потолка. Чаще всего они показывали городские пейзажи, не всегда приятные глазу, но выполненные с невероятной детализацией и мастерством. Серые, унылые улочки сменялись зеленеющими дворами и парками, а безликие человеческие кирпичные коробки затмевали блестящие шпили и купола. Иные невероятных размеров картины открывали чудеса необъятных диких краёв, иные вели на ярмарки, в музеи и кинотеатры, а последние, куда как более скромные, показывали полупустые комнатушки и маленькие ярко крашеные дома. Среди интерьерных картин нередко встречались книжные магазины. Вглядываясь в одну из таких картин, я готов был спорить, что вижу тот самый книжный магазин, из которого попал сюда впервые.

Со дня знакомства с книжным замком моё умение удивляться заметно приглушилось, однако это не значило, что ему нечем было меня удивить. Я смотрел на железную кровать, застеленную коричневым пледом, и смотрел на дубовый лакированный стол. Смотрел на цепляющуюся за карниз маракую, тянущуюся по шпалере из белёного глиняного горшка. Смотрел на плотно задёрнутые непрозрачные шторы и, хотя не видел, но знал, что окно за ними выходит на студенческое общежитие и проезжую часть. Об этой комнате я знал и много другого, что не уместилось в золочёной раме на холсте. А всё потому, что на картине изображалась моя спальная комната.

Подчинившись безотчётному импульсу, я протянул картине руку. Должно быть, споткнулся о широкую раму, потому что в следующую секунду, прыгая на одной ноге, едва не упал. Удержать равновесие мне помог дубовый стол.

Вечером не находил себе покоя. Хотя картина-окно, пропустив меня, тут же закрылась, мне представлялось, что в любой момент из стены может выскочить нежелательный гость. Причём воображение моё не останавливалось на безобидном образе человека, настойчиво подталкивая меня к мысли, что это неизбежно будет либо злобный космический захватчик, либо всесильный пятимерный урод.

Поутру окно в книжный замок вновь открылось. Мои тревоги остались во вчерашнем дне, а словами Ингеборги я был успокоен окончательно, узнав, что окна, как и двери книжного замка уникальны для каждого посетителя.

В тот же день наконец услышал шаги. Идя на звук, увидел высокий силуэт, склонённый над книгой у дальнего края длинного стеллажа. Впервые встретил в замке не тень, не мираж, но настоящего живого человека. Да, здесь жила Ингеборга, но назвать древнее бессмертное существо человеком даже при их внешнем видимом сходстве я не мог. Издалека не различал лица, но уже по очертаниям понял, что передо мной мужчина. Когда же приблизился к нему, изумление сковало мои члены, обратив на добрую минуту в соляной столп.

Мужчина закрыл небольшую красную книжечку и только потом повернулся ко мне. Изумление подняло его брови на высокий лоб.

– Серёга? – неуверенно спросил он.

– Вовка! – я распахнул объятия.

Мы непринужденно обнялись, как закадычные друзья или братья. Мы и были друзьями, но с тех пор прошло очень много лет. С Вовкой мы не виделись со школьной парты. Десять лет между нами нельзя было просунуть иголки, а затем мы повернулись друг к другу одинаковыми полюсами и разошлись, как расходятся на перроне поезда. Я даже не мог сказать, где он после учился, а бездна между нами была столь велика, что за последующие годы мы увиделись всего дважды, притом что жили в соседних дворах. Однако здесь, в книжном замке, не находилось места для мелких разногласий и старых обид. Всё это осталось в далёком прошлом и в далёком мире, откуда мы оба пришли. Мы были двумя альбатросами, встретившимися над бескрайним океаном, представителями одного вида, у которых вдали от остального народа не может быть между собой вражды. Я не смог бы вспомнить места учёбы старого друга, но и не сумел бы назвать причины, по которой мы перестали дружить.

Удивительно было встретить в библиотеке Вову и по другой причине – на моей памяти он не был любителем книг.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, не переставая улыбаться.

Этот невинный вопрос словно окатил Вову ледяной водой. Уголки его рта опустились, и грустно отвернулись в сторону глаза. Через мгновение он снова был вёсел, но что-то болезненное и печальное теперь едва заметно проскальзывало во всех его движениях и словах.

– Читаю, ты и сам это видишь, – он засмеялся. – А ты сильно изменился! Едва тебя узнал!

– Постарел, – принимая этот факт, я пожал плечами. И вдруг понял, как мало отличается мой старый друг от того молодого Вовки, каким его помнил. – А ты моложав. Удивительно сохранился.

Вновь что-то болезненное промелькнуло в его глазах. Он неопределённо отмахнулся и завёл другой разговор. Вова спрашивал о моих братьях и сёстрах, о родителях и былых общих друзьях. Мы припоминали школьные годы, учителей и одноклассников, однако вскоре выяснилось, что оба сделались отшельниками, и никто из нас не знает о судьбах и тех и других. Он расспрашивал меня, но сам больше отмалчивался, так что скоро для меня стало очевидностью, что его жизнь сложилась не самым приятным образом, и даже здесь, в книжном замке, его душит некое тяжёлое ярмо. Несколько раз в разговоре он с усилием разминал пальцами шею и поворачивал голову, будто пытался выбраться из незримой петли. В лице его при этом сквозила мимолётная боль, которую Вова быстро прятал под маской шутливого пренебрежения. Но когда он узнал о моём желании попасть на второй этаж, то стряхнул напускную улыбку и строго сказал:

– Подняться по ступеням несложно, гораздо сложнее заставить себя сойти.

– Почему? – спросил я, ничего не понимая.

Вова посмотрел на меня как на идиота, не способного уяснить и простейших вещей.

– Она красавица. Постарайся не влюбиться, хотя никому из гостей книжного замка этого ещё не удалось.

– Но ты видел её, и ты вернулся, – заметил я.

Вова не ответил, а я почувствовал, что прикоснулся к верхушке его мрачной тайны.

– Я здесь, чтобы указать тебе дорогу, – объяснил он. – Но будь моя воля, вышвырнул бы тебя отсюда и стёр из твоей памяти этот проклятый замок!

Меня удивило столь резкое и неожиданное высказывание, но в тот момент ничто на свете не смогло бы изменить моего решения.

– Ты же знаешь, я не остановлюсь на половине.

КРЫША

Моргнула большая лампа на потолке, а когда в помещении прояснилось, печать мрака лежала на лице моего друга. Он постарел, словно вмиг пережил многие годы, и теперь мертвенная бледность и седой волос делали его похожим на дряхлого старика. Согнулась и его прежде прямая спина, так что теперь мы оказались одного роста. Его зелёная рубашка выцвела и протёрлась до дыр на локтях, чёрные джинсы посерели и покрылись латками, а недавно ухоженные кожаные туфли сверкали облупившимися белыми носами.

Неуклюжей шаркающей походкой Вовка проводил меня к высоким ступеням. Всё это время он не выпускал книгу в красном переплёте, которую изучал при нашей встрече. Присмотревшись, я увидел, что это и не книга вовсе, но только пухлая потрёпанная тетрадь. Попросил разрешения её посмотреть, но ответом Вовка вдруг неприятно хрипло рассмеялся. Костлявым пальцем он указал мне на лестницу, после чего развернулся и, не сказав больше ни слова, заковылял прочь.

На второй этаж я поднимался много дольше, насчитал пятьдесят ступеней, а после мне надоело считать. Каждая ступень возносила меня на половину метра, с каждым шагом невольно вспоминал предостережение старого друга, но не верил, что обратный путь мог быть сложней.

В библиотеку я выходил из мрака, а теперь снова возвращался во мрак. Я поднимался, ведомый белыми нитями-лучами, но до последней ступени не мог уяснить, почему на втором этаже замка царит такая зловещая темнота, и что за источники света отбрасывают эти таинственные, но почему-то хорошо знакомые мягкие белые лучи.

Вдохнув свежего воздуха, сразу понял, что оказался снаружи. Не было никакого второго этажа замка, была невероятная волшебная крыша. И на ней лежала, раскинув чёрные бархатные крылья, неподвижная прекрасная ночь. В свете огромной, полной луны и в лучах близких звёзд искрились изумрудные травы, а из нанесённой на крышу земли вырастали причудливые деревья-шкафы. Эти деревья и сами походили на огромные раскрытые книги, в створках которых рядками зрели книжки-плоды. Некоторые ещё не отвердевшие тонкие тетради только начинали набирать страницы. Другие, уже вполне сформированные, разбухали и выдвигались из родительских объятий. Одна такая книга в мягкой синей обложке свалилась с книжного дерева прямо к моим ногам. Я наклонился подобрать её, но одновременно с моей смуглой рукой на книгу легла тонкая белая рука. Я мгновенно позабыл о книге, и она так и осталась лежать.

Мы поднялись вместе, и я застыл от восторга, насколько же прекрасной оказалась Инга. Её большие глаза вмещали всю глубину бездонного неба, а по узким плечам рассыпались длинные волосы, сотканные из лунных лучей и серебра. Стройная, как тростинка, вместе с тем она источала бесконечную жизненную силу, сосредоточенную в манящих вишнёвых губах. Инга была так отлична от своей матери и так на неё похожа. Её чёрное приталенное платье облегало и подчёркивало её королевскую стать и как-то естественно и незаметно переходило в ажурные чёрные туфли на высоком каблуке. На закрытой груди крупными бусами лежало бриллиантовое ожерелье, его камни преломляли лучи звёзд, магическим образом освещая острое лицо Инги и её нежные белые руки. Изучая этот роскошный вечерний наряд, я не смог сдержать недоумения и глупо спросил:

– Как же ты сюда поднимаешься?

Инга рассмеялась – задорно и непринуждённо, и я сразу понял, что она гораздо теплее и радушней, чем можно было заключить из её холодной и даже пугающей красоты. Скованно улыбнулся, смущённый собственным неловким вопросом, но когда Инга отсмеялась и вытерла увлажнившиеся от смеха глаза, сбылось трагичное предсказание моего друга: я влюбился.

Когда я обнаружил подвал под книжным магазином, то, забыв обо всём, в слепом исступлении окунулся в изучение его пыльных тайн. Выбравшись в библиотеку, не столько постигал её секреты, как искал дорогу на верхний этаж. Сейчас, окружённый непостижимым и явным волшебством, совершенно не смотрел сторонами и не интересовался чудесами вокруг. Меня занимала только Инга. Я не слышал поднявшегося ветра за её словами и не видел звёзд за ослепительным сиянием её глаз. Смысл этих слов не достигал моего сознания, чудесный голос Инги я воспринимал мелодией неземной красоты. Я даже не сразу заметил, как она перестала говорить и запела. Все языки мира были для неё родными, а лирика и трагизм стихов изливались из её сердца, словно она писала их сама.

Я пришёл в себя, вдруг оказавшись в кругу белого света – это Инга, подняв руку, словно лампочку на потолке, подкрутила на небе луну. Мы стояли точно в лучах прожектора на сцене, а зрителями нам были волшебные деревья, сказочные звёзды и сама чудесная бездонная ночь. Инга протягивала мне ладонь и приглашала к танцу, и я, исполненный неземного блаженства, танцевал на крыше мира, хотя и не умел танцевать. Я не боялся обнаружить неуклюжесть и оступиться, потому что под руководством Инги не мог совершить неверного шага. Никогда прежде моя душа не была столь легка и невесома. Счастье, абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье поглотило меня целиком. Наши с Ингой пальцы были переплетены, и также тесно сплелись наши души. Я готов был танцевать с ней до конца своих дней, но вот она отпустила меня, и миг, показавшийся мне вечностью, миновал.

Незаметно появились глубокие бархатные кресла, небольшой вырастающий из земли деревянный стол и серебряный поднос с двумя хрустальными бокалами, наполненными вином. Плавным жестом, будто продолжая танец, Инга пригласила меня сесть и сама опустилась в кресло.

– Тебе нравится мой замок? – спросила она, пригубив вино из бокала.

– Здесь чудесно, – я покачал головой, не способный вместить в свой разум окружившее меня волшебство. Я озирался и не понимал, что со мной произошло, и где оказался. Мои ленивые сонные мысли медленно выползали из-под пелены опутавших меня чар и нашёптывали страшные, ещё не вполне сформированные вопросы.

Инга перехватила мой блуждающий взгляд, удержала его и, едва отпустив, вновь меня пленила.

– Тогда останься.

Я поднёс бокал ко рту, но в задумчивости поставил, так и не сделав глотка. Звон, с каким серебряный поднос встретил хрусталь, неприятно резанул мой слух. Я не рассчитал силы, ножка бокала подломилась, алая жидкость наполнила поднос и окропила мои пальцы. Потревоженный этим звуком океан спокойствия выбросил на берег моего сознания обломок затонувшей тревоги. Я посмотрел на левое запястье, но увидел только белый след, напоминающий о моей прежней неразрывной связи с часами.

– Сколько я уже здесь?

Инга опустила взгляд, позволяя мне окончательно освободиться от её чар. Было видно, что мой вопрос её опечалил. Часть меня требовала немедленно просить извинения за бестактность. Однако я сдерживал этот порыв и ждал.

– Танец со мной занимает на земле неделю жизни.

– Ничтожная цена. Я хотел бы отдать тебе больше. Хотел бы отдать тебе вечность.

– Так останься, – повторила Инга.

Лишь на мгновение она просительно заглянула в мои глаза, а затем снова отвернулась. Я был благодарен, что она даёт мне выбор.

– Хочу… но разве могу так поступить со своими родителями? Разве могу вдруг исчезнуть и доставить им невыносимую боль?

Инга молчала. Она могла объяснить устройство ракетного двигателя и с лёгкостью доказать самую сложную теорему. Она знала всё на свете, но не знала ответа на мой вопрос.

И вдруг без всякой понятной причины моя голова стала тяжелеть и клониться. Серебряный поднос растянулся в тонкую полосу и ушёл за горизонт, звёздный свет слился в одно ослепительное сияние. Раскачивались, словно махали мне на прощание створки книжных деревьев. Из этой расплывчатой пестроты ко мне протянулся хрустальный бокал.

– Пожалуйста, выпей вина.

Сладкое вино вернуло меня к реальности… или к воображению – не знаю, какое слово тут подобрать. Во всяком случае, я вновь владел собой и своими чувствами. И вновь тревога выступила среди них на первый план.

– Сколько я здесь? Я умираю?

– Ты успеешь уйти, – с мрачной обречённостью ответила Инга.

Я решительно отставил бокал и поднялся.

– Идём со мной.

– Не могу, ты ведь понимаешь.

– Почему нет? – упрямился я. – Знаю, твоей маме нужна помощь. Но ты будешь возвращаться. Будем приходить вместе.

– О ком ты говоришь? – осторожно переспросила Инга.

Я говорил торопливо и не был вполне уверен, что изложил свои мысли чётко. Однако её вопрос поставил меня в тупик. Она недоумённо смотрела на меня и явно не понимала. Возможно, впрочем, она просто не расслышала моих слов.

– О твоей маме… – неловко пробормотал я.

Инга улыбнулась, но её глаза были полны печали и грустны. Я понял, что в последний раз вижу её улыбку, и оттого что-то больно кольнуло меня в грудь. На мгновение мне вновь сделалось нехорошо. Приложив руку к груди, с трудом уловил собственное сердцебиение.

– Я существую только в пределах этого замка, – объяснила Инга. – Я не могу отсюда уйти, как и ты не можешь остаться. – Она поднялась и театральным жестом обвела книжные деревья рукой. Теперь она говорила громче, а в её голосе звучали неизбывная боль и невыразимое отчаяние. – Все вы уходите от меня. И никто, вопреки заверениям, не сумел разделить одиночество и вечность со мной!

Инга сложила руки за спиной и отвернулась. Она давала мне возможность уйти, и мне следовало использовать этот шанс. Мне нужно было бежать, ибо моя жизнь стремительно истекала. Но я не мог трусливо уйти, бросив Ингу в расстроенных чувствах, потому что знал: спустившись, не смогу подняться.

– А как же Вова? – спросил я, вспомнив друга. – Разве он не хотел остаться?

– Пытался, как и многие. А затем бежал. Пойми, – Инга вновь обернулась. – Все ваши слова и клятвы вечной любви – пустые звуки. Как можете рассуждать о вечности вы, рождённые, чтобы через мгновение умереть? Даже мой замок имеет границы, а границы терпения людей куда как скромней. Лишённое смысла существование утомляет, и прекраснейшие из чудес с годами не восхищают насмотренный глаз. Твой друг бежал и ныне заперт в библиотеке. Он пробыл здесь слишком долго, чтобы вернуться на землю, и он не может подняться ко мне, потому что книга его жизни завершена.

И только тогда я почувствовал всю силу одиночества Инги и почувствовал её бескрайнюю тоску. Вова был заперт в библиотеке, но его ждало спасительное забвение. Инга же этого милосердия была лишена. Она приглашала нас, редких гостей, разделить сладкое вино и волшебный танец, а затем, когда этот краткий миг истекал, вновь оставалась одна. Мы, как личности, были ей безынтересны и не заслуживали её улыбки, но были теми призрачными тонкими ниточками, которые вели к большому миру за пределами её замка, миру, знакомому ей только из книг.

– Ступай же и не тревожься обо мне, – поторопила Инга, легко прочитывая в моих глазах всё, что я не сказал. – Я сильнее твоих родителей и нуждаюсь в тебе гораздо меньше, чем они.

Понурив голову, я плёлся к выходу. Втайне надеялся, что моя жизнь оборвётся прежде чем достигну его, это станет убедительной отговоркой, и мне не в чём будет себя упрекнуть. Я понимал, что, возвращаясь, поступаю правильно, но чувствовал себя предателем: Инга доверила мне свои истинные переживания, а я всё равно оставил её и ушёл. Может ли она после моего поступка доверять людям? Может ли нас не презирать?

Как медленно шёл, как медленно волочился, но как несправедливо быстро ступени оказались у моих ног. Не оборачивался, понимая, как больно мне будет видеть Ингу, и ещё больнее узнать, что она даже не смотрит мне вслед. И тут заметил тоненькую книжку в синем переплёте, ту самую, что свалилась с дерева, когда я сюда поднялся. Не книжка, скорее тетрадь, она лежала на верхней ступени, а малейшее движение или порыв ветра могли её сбросить. Я подобрал её с величайшей осторожностью, словно от сохранности этой тетрадки зависела моя судьба. Точно такую тетрадь, но в красной обложке, читал при нашей встрече в библиотеке Вова. Перевернув, я увидел на переплёте своё имя.

В растерянности я озирался сторонами, страх нарастал во мне, не позволяя трезво рассуждать. Я искал дерево, с которого свалилась моя книга, но не находил на полках пустоты. Казалось, для моей книги здесь больше нет места. Тогда подумал, что это знак, и мне надлежит остаться. Представил, как бросаю книгу далеко в бескрайнее небо, а вдруг поднявшийся ветер уносит её прочь, за пределы этого волшебного и проклятого книжного замка. Книгу находит юный мечтатель, и, мне хочется верить, извлекает хоть какой-то урок из моей несчастливой судьбы.

Моя книга с каждой секундой тяжелела и всё сильнее тянула меня к земле. Я не мог её выпустить, но и не мог удержать – неизбежно мы должны были погибнуть вместе. Моя нога подогнулась, и я пошатнулся в последний раз. Но вдруг за книгу ухватились белые нежные руки.

– Иди, – шепнула Инга.

Её прежде чарующий звонкий голос ныне едва различимый и глухой шёл из бесконечной, туманной дали. Я не имел сил ответить и не имел сил испытывать благодарности. Я покорно повиновался, как повинуются человеку, не зная слов, ручные звери, ибо разум оставил меня.

Я не спускался по ступеням, но падал и двигался как марионетка на непослушных ногах. Грохот моих шагов отдавался в груди гулкими ударами сердца. Оно колотилось так сильно, что гудело колоколом в моей голове и толкало в грудь, мешая идти. Много раз я терял равновесие и падал, упрямо поднимался, но в какой-то момент не смог встать. И когда ноги отказались мне служить, пополз, подтягивая себя на одних руках. Я цеплялся за края ступеней и неуклюже скатывался. Я отчаянно вырывался из вязких щупалец ночного неба и двигался на свет, как неразумный мотылёк.

Не помню, как преодолел последние ступени. Я лежал на холодном камне и больше не мог себя подтянуть. Должно быть, за меня это сделало сердце. Готовое вот-вот разорваться, мощным ударом оно швырнуло меня в белую милосердную пустоту.

Перевернувшись на спину, различил белые стены, белые простыни, белый потолок и белую дверь. За матовым дверным стеклом маячил неясный тёмный силуэт. Я не понимал ни кто я, ни что со мной происходит. Знал только одно, и это вызывало во мне безграничный ужас: я не волен распоряжаться собственным телом. Что-то держало меня, что-то мешало подняться. Я напрягал все свои мышцы, но по-прежнему оставался пленён.

От страха и отчаяния я закричал. Тень за стеклом зашевелилась, и ко мне в палату вошёл человек в белом халате. Он выглядел рассерженным и смотрел на меня недоверчивым взглядом. Что-то говорил, но я не знал, что ему нужно. Я не помнил, какого это – слышать и забыл, что такое слова. Он наклонился ко мне, и только тогда я увидел, что связан ремнями. Поправив ремни, он ушёл, а я вновь остался один в этой бесконечно унылой белой больничной пустоте. Позже в палату явилась медсестра и наконец даровала мне долгожданную свободу. А затем вернулся мужчина и опять меня пристегнул. Я начинал ненавидеть этого человека, а вместе с тем нашёл закономерность и сделал вывод: надо вести себя смирно, и тогда с меня снимут ремни. Когда же это произошло, мне сделалось стыдно: и зачем я себя так странно вёл? Удивительно было и другое: теперь, когда ко мне вернулся разум, я лежал не по своей воле, но потому что при всём желании не мог встать.

Всё, чему я научился в первый день, возвратившись к жизни, это слабо двигать головой и просить принести мне воды. Не знаю, сколько тогда выпил литров, меня мучила бездонная жажда, а крошечные кружки приносили облегчение на какие-то пять минут. Пил через трубочку, иначе всё проливалось, и своей одной-единственной просьбой, должно быть, изрядно утомил медсестру. Неспособная меня надолго оставить, со скучающим видом она сидела в изножье моей кровати. Вероятно, я непрерывно находился под капельницами, но это обстоятельство столь мало меня занимало, что запомнил только момент снятия катетеров: одного из подключичной вены, другого из артерии правого локтя. Шрамы от катетеров у меня оставались ещё многие месяцы.

Помню, как приходил врач и задавал мне стандартную задачку с пальцами. Я честно признался, что вижу шесть, хотя и догадываюсь, что, скорее всего, он показывает четыре. Моим ответом врач остался доволен, и больше я его не видел, хотя и пролежал в больнице ещё месяц.

Помню, когда впервые меня пришли навестить родители: мама не могла удержать слёз, а папа храбрился, но был бледен как мел. Тогда же они озвучили принятую врачами историю. Сломленный тяжелейшей депрессией, я отгородился от мира, бросил работу и отказался от еды. Депрессия и голод истощали меня и приводили к безумию, я перестал выходить из квартиры, не отвечал на сообщения и звонки. Обеспокоенные родители приехали из далёкого Ведграда и нашли меня лишённым рассудка и едва живым. Я не узнавал их и отказывался ехать в больницу, а сопротивляясь подоспевшим санитарам, даже получил ушиб. Но о тех событиях мне так и не напомнила память, и о них знаю лишь с чужих слов. Мне диагностировали гнойный менингит и уложили в реанимацию инфекционной больницы. В борьбе с санитарамм, по-видимому, я растратил последние силы, после чего провалился в глубокий беспробудный сон.

В коме пролежал всего лишь три дня, но только спустя ещё пять дней окреп достаточно, чтобы совершить переход из реанимации в общее крыло. Это путешествие длиною в пятьдесят метров потребовало от меня поддержки медсестры и отдыха на скамейке на половине пути.

А затем началась самая унылая часть моего пребывания в больнице. Если прежде я не мог двигаться и потому не тяготился своим заточением, то теперь выл от необходимости оставаться в четырёх стенах. Прежде периодические провалы в забытье коротали часы скуки, но теперь мне совершенно нечем было себя занять. Я не мог ни читать, ни пользоваться телефоном – строчки и символы расплывались перед глазами, и даже от минутного зрительного напряжения начинала жутко болеть голова. Решётки на окнах добавляли моей палате сходства с тюремной камерой, а дверная решётка в конце коридора у входа исключала любую возможность бежать, если вдруг у меня бы такая идея возникла. Свидания с пациентами инфекционной больницы также разрешались только у дверной решётки. Однако мои родители, будучи людьми из медицинской сферы, это ограничение сумели обойти, да и под конец моего нахождения в больнице вывезли меня из заточения на выходные, хоть это и было строжайше запрещено. Повезло мне и с расположением палаты, потому что находилась она на первом этаже. Каждый день ко мне приходил друг, для чего проезжал через весь Дремополь, я садился на подоконник, и мы по многу часов проводили в задушевных разговорах у окна.

Но в часы долгого одиночества я вновь поднимался по высоким ступеням на крышу книжного замка, ибо ни на мгновение не усомнился в его существовании и не допускал мысли, что он привиделся мне в тяжёлом бреду. И тогда меня душили слёзы отчаяния, и я не мог поверить, что упустил своё счастье. Мне делают двенадцать уколов в сутки, а места уколов проходят специальным аппаратом, чтобы уменьшить воспаление и боль. Я прикован к капельнице, отчего принимаю пищу лёжа в постели, и даже идя в уборную, вынужден волочить капельницу за собой. И на всё это я обрёк себя добровольно, когда мог беззаботно танцевать на крыше мира с прекрасной Ингой под волшебными звёздами и яркой луной.

Но потом ко мне вновь приходили родители, и, видя безграничную любовь в их счастливых глазах, видя, как румянятся их прежде бледные лица, я понимал, что поступил правильно. А слушая своего друга и получая слова поддержки от тех, от кого этого и не ожидал, я осознал, что далеко не так одинок, как мне это представлялось, и далеко не так всем безразличен.

Прошло много лет, но я по-прежнему вспоминаю о книжном замке. Я ищу его, оказавшись в памятном дворе, и поднимаю глаза на окна своей старой квартиры. Я вспоминаю о нём всякий раз, когда прихожу в книжный магазин. Знаю, вход в книжный замок должен быть где-то здесь, между отделами фэнтези и фантастики. Но также знаю: больше мне его не найти. Одной дорогой не пройти дважды, а моя дорога уже ведёт меня в какой-то другой мир.