Книга Злословия

Пролог. Зловещее жужжание мух

Гензелю всегда нравился вид на ночной Норфельд. В открывающемся с бывшей колокольни пейзаже он находил и умиротворение, и вдохновение. Чёрное небо, не пропускающее через полог туч ни звездный, ни лунный свет, будто бы отражалось внизу, как на глади пруда в раскинувшемся почти до горизонта городе. Огоньки патрулей, свет фонарных столбов - все это было похоже на звёзды, недоступные людям, живущим тут. Желтоватый свет огоньков был тусклым, мутным, размазанным, как на картине написанной акварелью. В ночи туман выползал из своих укрытий в переулках и узких улочках, заполнял собой всё,как белесая плесень.

Рядом с некроалхимиком на город смотрело его новое творение. Он назвал этого кадавра "Горгулья" в честь твари, вдохновившей изобретателя. Тело крупного, коренастого мужчины было покрыто множеством болтов - в руках, в каждом позвонке, в ногах, плечах, груди. Между ними то и дело проскакивала шальная электрическая искра, заставляя мышцы кадавра сокращаться в судороге, но тварь, видимо, не испытывала дискомфорт. На скобах и медных швах к лопаткам трупа Гензель пришил крылья гигантского нетопыря - послушных, цепных тварей Ви. Вампир не жалел этих существ на эксперименты Гензеля, но никогда не рассказывал, откуда у него в подчинении такое огромное количество гигантских летучих мышей. Впрочем, догадки у ученого были… весьма и весьма правдоподобные и страшные, особенно вспоминая "Третью" и "Седьмую", которых к нему привела Аннет.

Голову же Горгульи Гензель взял у собаки-боксера. Тушу ему принесла Аннет, и тогда он впервые увидел у нее настолько искреннее удивление - она никогда не видела такой породы. Теперь же Горгулья капала слюной с висящих брылей, внимательно следя за городом, сидя на парапете бывшей колокольни рядом со своим новым хозяином.

-Красиво, правда?

Мужчина научился не пугаться внезапных появлений своих соседей. А вот Горгулья закрывала, резко обернувшись и вставая во весь рост. Щелчок пальцами - и тварь снова садится на корточки.

-Да уж. Я знаю, тебе тоже нравится, - отвечает Гензель гостье. Женщина в черном, траурном платье и в такой же черной вуали встала рядом с ним, с некой нежностью обняв его руку. От нее веяло холодом.

-Откуда? - со смешком Беатриче глянула на некроалхимика, но её взгляда было не видно за вуалью.

-Часто вижу тебя здесь по ночам. Наслаждаешься видом?

Гензель знал её маленький секрет и старался не смотреть в её сторону. Ведьма даже не показывая лица очаровывала, манила к себе. Он уже много раз попадался на эту ловушку.

-Ну… вообще то мне нравится, что именно происходит внизу, чем просто пейзаж.

-М? - лишь задал немой вопрос Гензель, и Беатриче расхохоталась.

-Прости, я не подумала, конечно же ты не заметил!

-О чем ты?

-О мухах!

Ответ Гензеля не устроил, но только после ее слов некроалхимик заметил, что вокруг летает и жужжит рой мух. К ним он привык - неприятное, но, к сожалению, неизбежное обстоятельство, когда тебя окружают десятки трупов разной степени разложения.

-Не думал, что для тебя это действительно так важно…

И снова Беатриче хохочет над Гензелем. Ее мертвенно холодная рука погладила его теплую, длиннопалую ладонь.

-Вот поэтому я обожаю проводить с тобой время, дорогой. Ты такой…

-Если ты скажешь "глупый", я уйду.

-Нет, нет, ты… не знаю. Вроде умный мужчина, человек науки. Умеешь оживлять трупы с помощью электричества, но при этом … не видишь таких очевидных вещей…

Гензель лишь фыркает, игнорируя мурлыканье Беатриче. Она же, убрав руки от некроалхимика, встаёт к нему боком.

-Ты правда не видишь, что это не настоящие мухи?

Её слова выбили у Гензеля почву из под ног. Он посмотрел на вампиршу, а затем, более внимательно, на одну из мух, жужжащих рядом. Вполне себе обычное насекомое.

-Нет, не вижу…

-Какая прелесть! - с нечеловеческой ловкостью женщина поймала одну из мух в кулак и крепко сжала её. Гензель услышал, как резко прекратилось громкое, разъяренное жужжание в ее руке, но когда Беатриче раскрыла ладонь, в ней было пусто.

-Видишь?

-Вижу и не понимаю. Рассказывай.

-О, милый, это - злые слова. Послушай сам…

Она ловит ещё одну муху, но уже в обе ладони, чтоб насекомое выжило. Красивой, грациозной походкой ведьма подходит к своему другу и подносит ладони к его уху.

-Закрой глаза. Вслушайся. И ты услышишь - каждую реплику вампирша говорила все тише, пока не вовсе не начала шептать.

-Слушай…

Гензель закрыл глаза и полный скепсиса вслушайся в противное мушиное жужжание. И каково же было его удивление, когда он расслышал в этом жужжании человеческую речь. Одну единственную, постоянно повторяющуюся фразу…

Проклятие: да не скрыться тебе от глаз

С самого детства я был весьма одинок. Хотя, наверное, так сказать не совсем верно. Я был одиночкой, сам выбравший путь уединения и отшельничества, а не по чьей-то указке. Мне было не особо интересно ни со сверстниками, ни с теми, кто был постарше. Я не поддерживал беседы об урожае, сразу, чётко и ясно говорил, что мне не интересен причудливый сон, приснившийся моему случайному собеседнику той ночью. Однако, было нечто, что всегда меня привлекало. Манило, как запах цветов манит пчел, как свежая плоть притягивает падальщиков.

Я люблю сплетни и секреты.

Эта странная тяга была единственной хрупкой, незримой нитью, связывающей меня с селянами. Я бродил между домов, старательно изображая будничную прогулку, будто я просто слоняюсь без дела, но в то же время я был обращен в слух. Кажется, что в момент таких блужданий я был сам не свой: я тщательно подслушивал сплетни, тайком, тенью пробирался к окнам и заглядывал в них в попытке увидеть что нибудь интересное. Порой я возвращался домой ни с чем. А иногда, заприметив нечто необычное, я бежал домой, чтоб записать эти маленькие, грязные тайны.

Дом мой стоял у самого края Мейнхольда, возле большого, заболотившегося поля. Раньше, когда это ещё имело смысл, у моей семьи были слуги и крестьяне, но теперь все они разбежались по своим ветхим халупам из грязи и глины, доживать последние, печальные дни под этим, вечно затянутым тучами, небом. Поэтому мне приходилось заботиться о себе самому - следить за огородом, сажать никчемные овощи и злаки, чтоб прокормить себя. Впрочем, у меня был еще способ, как не умереть с голоду: Церковь престола всегда щедро благодарит за полезные сведения.

В своем кабинете я описывал в подробностях все, что мне удалось узнать, и это приносило мне какое-то, на грани с греховным, удовольствие. Вылить на бумагу грязь со всеми, самыми отвратительными подробностями. Как прелюбодеи предаются влажной, хлюпающей страсти за спинами их супругов. Как воры,ехидно хихикая, делят добычу, украв что-то у слишком доверчивой или слишком невнимательной жертвы. Как изменники-еретики хулят церковь, смеют усомниться в ее величии и в благочестивости престола. Скрип пера, запах бумаги, некая ритуальность набирания капли чернил, и главное - грязные тайны, которые мне удалось узнать. Все это заставляло мое нутро дрожать и трепетать. Я мог часами сидеть за бумагами, изливая на них темные и мрачные секреты. Кроме одного - моей, отчасти порочной, страсти ко всему этому.

В тот злосчастный вечер я снова вышел на свою охоту. С годами я научился распознавать темы разговоров по обрывкам фраз, по интонации. Мое чутье, как опытный охотничий пёс, запросто определяло ложные следы от чего-то ценного. И именно так, из хора голосов деревни я услышал то самое: "Тише! Иди сюда", произнесенное шепотом.

Это было для меня как колокольный звон. Шепот, обращённый не ко мне сулил новую грязную тайну, и я поспешил на голос. Правда, я знал, что мне не стоит показываться и я присел на лавку у одного из домов, вновь прислушиваясь. Они шептали и уходили все дальше, но я отчётливо слышал и женское хихиканье, и мужской, томный шепот.

Мое сердце застучало все сильнее. Так происходило каждый раз, когда я предчувствовал новые, грязные секреты. Как только шепот стал еле различим, я бросился в погоню. То рядом с кустами, то перебегая из тени в тень, я, как ищейка, преследовал голоса в темноте. Вечер становился все темнее.

Трава под ногами превращалась в одно сплошное чёрное марево, сливаясь с тенями от домов и кустов. Голоса вели меня, и зрение мне было бы будто не нужно. Шаг за шагом я приближался к новому секрету, стараясь наступать все тише. Боясь выдать себя, я то и дело останавливался, чтоб перевести дух и выслушаться в обрывки разговора, не предназначенного для моих ушей, и от этого все мое нутро трепетало.

-Да тише ты! - услышал я смешок девушки. Этот голос мне был знаком, но издалека мне не удалось его распознать.

-Куда тише? Я соскучился… - ответил ей мужской бас. Хриплый, на выдохе. Его я узнал, это голос Павла. И женский голос совсем не похож на грубый хрип его старой жены.

-Да конечно, соскучился он. Ты принес?

Шаг за шагом я оказался у стены амбара. Еле сдерживая тяжёлое от возбуждения дыхание, я, прислушиваясь, прошел вдоль стены, пока не нашел удобную щель, в которую можно заглянуть. К моей удаче, прелюбодеи принесли с собой свечу, и мне удалось узнать, с кем же Павел уединился в такой позний час. Филиппа, дочь мельника. Кто бы мог подумать, она же так юна!

-Ты принес? - подставляя под поцелуи мужчины шею выдохнула она, и он пробормотал ей что-то, что мне не удалось расслышать, в ответ. Тут же она оттолкнула его от себя:

-Мы так не договаривались, за любовью к жене иди! - зашипела, как кошка, она, и Павел тут же стушевался. Бормоча себе под нос, он полез к себе в карманы, и достал пухлый, тряпичный мешок. Сначала я не понял, что это, но стоило ему уронить его на ящик, как звон монет тут же выдал содержимое.

Словно по команде, стоило деньгам звякнуть, Филиппа бросилась к Павлу с объятиями и стала целовать его в щеки и губы, а я не отводил взгляда. Дочка мельника - проститутка?! И к ней ходит Павел, что больше других трудится в нашей Церкви? Ересь и погань! Какой же грязный секрет!

В этот момент самообладание меня подвело. Я шумно задышал носом, не в силах справиться с восторгом от своей находки. Кажется, тогда я даже не моргал, глядя, как Павел минует всякие прилюдии и валит Филиппу на мешки, и в том была моя беда. Как бы это не было банально, как бы не выглядело, как злая шутка судьбы, я вдохнул древесную пыль от досок и тут же закашлялся. Прелюбодеи в тот же миг отпрянули друг от друга.

Я знал, что если броситься бежать, то меня неприменно обнаружат, поэтому попытался убраться с места преступления на четвереньках. Стыд и страх сменили только что бушующие во мне азарт и восторг.

-Что, подглядывать любишь, да? - крикнула Филиппа. Я знал, что она не видела меня. Она все ещё была внутри амбара, - суешь свой нос не в свое дело?

Павел сидел тихо, в то время как Филиппа лишь повышала голос. Я слышал в нем страх и злость. Обиду, будто лишь то, что о её тайне кто-то узнал уже обвинение. Впрочем, это было не далеко от истины.

-Да чтоб ты сам от глаз не спрятался! - на грани истерики выпалила Филиппа. Я услышал её крик, когда, как мне кажется, достаточно отполз от амбара, чтоб встать на ноги и спрятаться у стены.

Сердце колотилось, как бешенное. Я чувствовал его биение у себя в висках, оно отдавалось дрожью в коленях, в рваных выдохах. Представить страшно, что сделали бы селяне, узнай они о моем увлечении… Сколько людей хотят знать, по чьим обвинениям многих людей увезли из деревни в Норфельд, откуда они не вернулись…

Безлунная ночь укрывала мой путь домой. Я старался идти быстро, хоть поздним вечером мало кого можно встретить. Темнота пугает людей, а ещё больше те, кто в ней живут.

Лишь дома я смог ощутить себя в безопасности, когда закрыл дверь на щеколду, и прислонился к ней спиной. Теперь, не таясь я мог дышать полной грудью, словно я все это время бежал. Впрочем, это были новые чувства. Страх быть обнаруженным и стыд. Они растворялись в крови, заставляли ее кипеть и течь быстрее. Лишь теперь я мог не скрывать эмоций.

Эта фиерия чувств буквально окрыляла меня. С широкой улыбкой я бросился к своему заветному столу, зажёг лампу и бросился писать. Слова сами собой текли на бумагу, линии букв послушным рядом появлялись строка за строкой, а скрип пера будто бы вторил биению сердца и лёгкой, томной дрожжи в плечах.

Я писал и писал, с самого начала, с того момента, как услышал шепот. За окном уже опустилась угольно-черная ночь, но вдохновение отгоняло сон. Я заслушался, покоренный музыкой слов, что проговаривал в голове, погрузился в описание того, что видел. Ни летающие рядом мухи, ни затекшая спина не могли меня отвлечь. Я чувствовал, как насекомые садятся мне на щеку, но не обращал внимания - мои глаза были прикованы к покрытому вязью букв листу бумаги.

Однако, нечто меня, все же отвлекло. В ночи, когда никто и не решится выйти на улицу, я услышал стук в дверь. Три отчётливых удара тут же оторвали меня от бумаги и я замер. Неужели это Павел и Филиппа? Не может быть. Они не знают, что это именно я их видел? Может, кого-то привлек свет моей лампы?

Я знаю правила и не осмелился спросить, кто эт. Тем более пригласить войти: тварям ночи не войти в дом без приглашения! Взяв кочергу я медленно вышел в коридор и пошел к входной двери. Однако остановился, как только услышал, как дверь с хлопком закрылась, а затем я услышал отчётливый щелчок щеколды, второй раз за вечер.

Холодный пот прошиб меня. Крадучись, как вор, я пошел к двери, чтоб проверить, что за незваный гость явился в ночи. Ни скрипели половицы, ни раздавались в тишине шаги.

-Кто здесь? Я вооружен! - набравшись смелости крикнул я, надеясь, хотя бы, спугнуть вора.

Однако в ответ я услышал громкий, злорадный хохот, больше похожий на далёкое эхо. А затем снова хлопнула входная дверь, однако проверить, правда ли меня покинул ночной гость мне не хватило смелости. "Норфельдские ночи темны и полны ужасов", и я не хочу с ними сталкиваться. Лучше дождаться утра.

Вернувшись в комнату, я, от удивления, даже выронил кочергу. Все было перевёрнуто. Из стола были вытащены ящики и разбросаны по комнате. Всюду валялись мои записи, которые я не отправил инквизиторам - некоторые секреты я хранил для себя, либо они были слишком мелкими, чтоб заинтересовать Церковь. Над листами роились мухи, как если бы что-то сдохло несколько дней тому назад.

Я тут же запер кабинет. Чертовщина какая-то! Утром же нужно будет позвать священника. Силою Престола… Он…

Ту ночь я провел в комнате для гостей на втором этаже усадьбы. Она давно никем не использовалась, и была довольно пыльной, но в свою комнату возвратиться я не мог. Неизвестно, какие темные силы могут в ней оставаться…

Сев на отсыревшую кровать я оглядел комнату для ночлега. Я и правда не был тут уже много лет… окно было покрыто смесью пыли и грязи за много лет без уборки. Между стекол я заметил множество мертвых мух, попавших в паутину.

Уснуть я так и не смог. Странное, липкое чувство преследовало меня. Каждый раз, стоило только закрыть глаза, как я, едва ли не кожей ощущал мрачную, темную фигуру в изножье кровати. Я отчётливо знал, что оно стоит там, так же, как знал, что рядом с кроватью стоит тумба, а окно плотно задернуто занавесками. Перебарывая свою тревогу, я открывал глаза, больше всего боясь увидеть зловещее присутствие вживую, но каждый раз там никого не было. Именно тревога не дала мне уснуть.

Когда же утром я услышал крик петухов, я поспешил раздвинуть шторы, чтоб пустить в комнату тусклый, серый утренний свет с которым хотел прогнать свои страхи и тревоги. Однако прямо передо мной, там, где шторы оставляли между собой узкую щель, я увидел след на стекле снаружи. На грязи и пыли окна я отчётливо увидел отпечатки ладоней и лица, будто бы некто прижимался к окну снаружи щекой.

Я не мог поверить в происходящее, а ощущение, что за мной всю ночь кто-то наблюдал, даже на втором этаже, липким страхом прошлось по спине. Усталость от бессонной ночи как рукой сняло. Надо было звать священника и бороться с чертовщиной силами Света и Престола.

Прежде чем отправиться в церковь я, собрав все мужество в кулак, решил припрятать накопленные тайны. Бумаги по прежнему валялись на полу, рядом с ящиками стола. Раскладывая все по местам, я снова пробегал взглядом по своим сокровенным тайнам и секретам. Сам того не замечая, я улыбался своим находкам заботливо складывая их в аккуратные стопки.

Погода на улице была мерзкая, впрочем, как и всегда. С заболоченного поля веяло затхлым духом, но я давно смирился с запахом. Бросив взгляд на унылый, отчасти подгнивающий дом, я заметил странное изменение в привычном за много лет пейзаже: лес будто бы подбирался к дому. Там, где была лишь жижа, некогда бывшая плодородной почвой, проросли тонкие стволы осин, там где их вчера точно не было. Они дрожали листьями, покачивались на ветру, и, вероятно не по своей воле не давали мне покоя.

-Нечистая сила… - выдохнул я и поспешил, скорее, в церковь. Уж святой отец точно разберётся. А если не он, то инквизиция…

Путь был не долгий, и я прошел его погруженный в свои мысли и мрачные воспоминания о прошедшей ночи. Тот взгляд, то липкое чувство - всё, что произошло вчера вечером я аккуратно складывал в рассказ, в мольбу о помощи, что не забыть ничего, что может оказаться важным. Однако сосредоточиться мне мешали мухи. В Норфельде будто бы случилось нашествие этих надоедливых, жужжащих тварей, не боящихся ни Престола, ни смерти. Будто этого не хватало…

Скорее по привычке, чем по собственному желанию, войдя в деревню я стал прислушиваться к голосам вокруг. Конечно, я был в деревне по своим делам, но тайное желание было сильнее меня. Обрывки фраз, как лоскутное одеяло, окружили меня.

-А слышала, Честер сегодня всю ночь не спал… - услышав свое имя я замер.

-Да ну? Неужели кто-то сжалился и остался у него на ночь? - в ответ послышался смешок и сплетницы захихикали, тут же одергивая друг друга, чтоб не поднимать шум.

Они что, сплетничают обо мне? Быть не может! Голоса доносились из открытого окна глинобитной лачуги и я присел, будто бы завязывая на сапоге шнурок, сам же внимательно вслушиваясь.

-Да если бы, у нас таких жалостливых не найдешь… Поговаривают, что он всю ночь трясся, как осиновый лист от страха, что не мог уснуть.

-Ну у нас страшно да, но не на столько… - проворчала одна из сплетниц, и я услышал презрение в её тоне.

-Да-да, я вот тоже думаю, взрослый мужик, а у меня даже дети по ночам так от страха не трясуться…

-Ну… мне кажется он вообще… - видимо девушка показала какой-то жест, который мне было не видно.

-Да у него вся семейка такая была…

-У меня от них всегда был мороз по коже.

-Может, он просто ночевал в комнате с зеркалом, смотрелся в него и понял, какой жуткий?

Снова сплетницы залились смехом. Я же, чувствуя как от стыда горят щеки и уши поспешил в церковь. Надо поскорее разобраться со всем этим. Да и откуда они узнали вообще?

Церковь была деревянная, и стояла сильно поодаль от самой деревушки. Темное дерево едва ли не сливалось с мрачным, обступившим здание со всех сторон, хвойным лесом. Между соснами и елями виднелись многочисленные надгробия, а сами могилы ковром укрывала опавшая, рыжая хвоя. Я трижды постучал в дверь, но та не поддалась. Более настойчиво я стучал ногами и руками, звал Амадея, но на мой зов никто не откликнулся. Обойдя церковь я заглянул в окна - не горели свечи, двери к алтарю и покоям старого священника тоже были закрыты.

-Куда ж ты… - вслух выругался я, в панике оглядываясь вокруг. Может, старик ушел по каким делам?

Ожидание не принесло плодов. Амадей не пришел ни через час, ни через два. Все это время я сидел на ступенях у входа в церковь, как побирающийся нищий. Сдавшись, я побрел домой. Видимо, эту ночь мне предстоит только и делать, что молиться, лишь бы злой дух оставил меня в покое.

Мейнхольд встретил меня голосами жителей, кудахтаньем кур и блеяньем коз. Под ногами хлюпала густая, подобная болоту, грязь, хватающаяся за сапоги. А моя старая привычка вновь взяла надо мной верх. Раз уж священника не нашел, то хоть чуть подниму себе настроение…

-Честер то в церковь пошел!

Я вновь услышал свое имя, но это уже говорили старики, сидящие на заднем дворике у деревянной халупы.

-И что этот сукин сын там забыл?

От злости я сжимаю кулаки. Откуда они знают? Почему обсуждают меня? Делать больше нечего?!

-Да поговаривают, что злой дух на него напал, хотел отмолиться.

Прежде чем ответить, собеседник звонко плюет на землю. Я подошёл ближе, уже и не боясь, что меня увидят другие.

-Вот что я думаю о нем, и о его проклятой семейке. Что папаша его был хуже вампира, что мамаша - та ещё ведьма!

-Да-да, кровопийцы все, до единого.

-Я тебе так скажу. Я на них работал двенадцать лет. Двенадцать! И эти свиньи меня не отпускали даже на рождение дочери. А теперь, когда я вспоминаю о них, пусть им обоим черти вилы под ребра суют, вот как!

-Да я тоже их семейку знавал. Говорят, они сына своего из дому не выпускали, чтоб он с "чернью" не общался. Представляешь? И вот те на, оба повесились, как жрать нечего стало.

-Как жопу самим себе мыть пришлось!

Старики засмеялись сухим, похожим на кашель, смехом. Я хотел было устроить скандал. Как они смеют так говорить о моих родителях!? Но сил ответить на оскорбление не нашлось. Откуда они про меня знают? Почему сплетничают обо мне?

Быстрым шагом я поспешил прочь из деревни. Обрывки фраз то и дело доносились до меня, и казалось, что каждый разговор неизменно касается меня. Будто бы весь Мейнхольд сплетничал обо мне. О моих родителях, о заболоченной земле, о том, что я нелюдимый и стараюсь не смотреть людям в глаза. Каждый такой разговор заставлял меня вздрагивать. Неужели все вокруг знают обо мне абсолютно всё?

Тишина окутала меня только когда Мейнхольд остался позади, за закрытыми дверями моего дома. Тяжело дыша я поднялся в свой кабинет и лишь в любимом, кожаном кресле смог выдохнуть. Это какая-то чушь, наваждение. Не может быть, чтоб вся деревня жужжала лишь обо мне одном. Решив отвлечься, я открыл ящик, чтоб вновь взяться за письмо. Проучить их. Может, я и не услышал ничего нового, но у меня хватит старых и страшных тайн.

Однако, в ящике бумаг не оказалось. Ни письменных принадлежностей, ни чистой бумаги. Не было ничего в кабинете, лишь открытое настежь окно. Выглянув в него я увидел, что листы лежат вокруг моего дома, разбросанные на много метров вокруг. И некоторые из селян уже подбирают их…

-Нет, не трогай! - крикнул я Розалии, моей ближайшей соседке. Обычно, соседям нет дела до моего дома. Но, по какой-то причине, сейчас их манило ко мне. Медленной, шаркающей походкой, они брели к моему дому. Будто нарочно медленно поднимали лист за листом, а затем, пробежавшись по тексту взглядом, поднимали свои глаза на меня.

Я видел их укор, я видел ненависть. Я ждал, когда они бросятся жечь усадьбу, как соберутся все вместе, чтоб убить меня за то, что я натравил на них Церковь. Но нет. Лишь омерзение и пристальные взгляды. Стыд начинал грызть меня, как паникующая крыса.

-Чего уставились, а? - со злобой крикнул я им. Их молчаливая неподвижность злила и пугала меня. Листок за листком, человек за человеком возле моего дома столпилась почти вся деревня, и только глядя на них я понял, что это за люди.

Тут была Стефания, чьего мужа забрали в город за ересь. Он сказал ей за ужином, что не доверяет церкви.

Поближе стоял Тревор. Я рассказал церкви, что его жена изменяла ему с его братом. Их увезли обоих "для разбирательств". Вернулся лишь его брат, и он уже не был прежним.

Прямо мне в глаза, стоя под окнами смотрела на меня Тиффани. Я видел, как она украла сыр с подоконника. Девочку пожалели, но вот её отца я больше не видел.

Мне стало горько видеть их взгляды. Я читал в них укор и обиду. Они глядели мне прямо в душу, и я понял, что мне среди этих людей не место. В тот момент я почувствовал себя действительно одиноким - без слов и без ругани они молчаливо изгоняли меня их деревни, будто бы ожидая, что я и сам это пойму.

На улице мне никто не сказал и слова. Я хотел было извиниться, но слова встали в горле, а перед лицом то и дело летали мухи, от которых мне приходилось отмахиваться. Люди вокруг моего дома стояли так плотно, что я не решился идти к ним на встречу. Развернулся и пошел подальше от деревни, от людей и их секретов. Мухи продолжали жужжать, и в какой-то момент это и вовсе показалось мне речью. Будто насекомые что-то хотят сказать мне, но я не понимаю их речь.

Под ногами захлюпало заболоченное поле. Это продолжалось не долго - без мыслей и сломленный я шел прямо, между кустов малины, заходя в рощу осин. Их листья тряслись на ветру, а жужжание не прекращалось. Казалось, что мухи роятся у меня в голове. Шаг за шагом я двигался вперёд, пока не нашел одно конкретное место: крепкое дерево, с мощным, длинным суком на высоте примерно двух с половиной метров. Рядом валялось короткое бревно. Подойдя ближе, я увидел надпись на стволе, вырезанную ножом прямо под немигающим "глазом" осины, смотрящей мне прямо в душу.

"Мы тебя ждём. Мама и Папа"

Кажется я знаю, что шепчут мухи. И кажется я знаю, почему лес смотрит на меня глазами осин.

Даже лес жаждет мой последний секрет.

Порча Подковы

Как же она плакала. Сколько хватала его за руки, за рукава монашеской робы. Сколько просила остаться, но он все равно ушел. Ушел к какой-то девице помоложе, посвежее, покрасивее.

К той, у которой руки не покрылись морщинами от стирки. У которой под глазами нет мешков от бессонных ночей в пугающем ожидании, вернётся ли он после ночного патруля.

Он все равно ушел, сколько она не умоляла вернуться. Ушел не оглядываясь, растворился в туманных закоулках Норфельда, будто и не было его никогда. В доме будто стало пусто. Словно потух очаг, согревающий старые, поеденные временем стены. Казалось, что промозглые, холодные дожди начали идти в комнатах, будто бы он забрал с собой не только вещи, но и нечто, что действительно делало это местом “домом”.

Печаль сменялась истерикой, слезы - криками. Адель перестала узнавать себя в зеркалах. Она и раньше не считала себя красоткой, но теперь будто само стекло начало дразнить её, показывать уродство нарочито подчеркнуто. Начали выпадать волосы, и без ухода они падали на лицо сальными прядями. Мешки под глазами почернели от пролитых слез, а губы потрескались от криков боли и отчаяния. Под грузом тоски и печали Адель стала горбиться, все больше напоминая страшную ведьму из старых, детских сказок, которые рассказывала ей в далеком детстве бабка.

Крики сменялись хрипом, а печаль - искренней, холодной злобой. То и дело Адель застывала перед зеркалом, смотря на пугающее отражение, и где-то в сердце пробуждалась ярость. На себя, на него, и, больше всего, на Неё. Самые страшные кары желала ей Адель, самые жуткие козни планировала. То и дело она представляла в своих мечтах, как изуверски уничтожит разлучницу. Как та будет молить о пощаде, раскаиваться, но рука Адель не дрогнет. Она ее изуродует, уничтожит, смешает с прахом и грязью…

Дом полнился гневом, тоской и мухами. Их жужжание все больше выводило из себя. Дом будто бы превратился в зловонный и холодный труп и мухи прилетели на свой омерзительный пир. Жужжание не давало уснуть, мешало собраться с мыслями, лишь больше подпитывая гнев Адель - настолько, что казалось, будто бы ярость уже заменила женщине кровь. В зеркало она уже смотрела с яростью, исподлобья, и лица было практически не видно - пряди прилипали к вспотевшему лицу.

Кроме сказок Адель вспомнила еще одну вещь, которую некогда рассказывала ей бабка. А может и не вспомнила, а мухи нашептали на ухо. Сначала Адель отмахивалась от этой мысли: не пристало верной последовательнице Престола, бывшей жене катара, заниматься подобным…

Но день за днем, ночь за ночью, крамольная мысль подбиралась все ближе. Как лис, она пошла в обход, задавая неудобные вопросы, ответы на которые лишь подтачивали уверенность Адель. “А где был Престол, когда муж бросил ее на произвол судьбы?”, “Кто теперь спасет её, если кадавры вломятся в дверь?”, “Почему гнев небес не обрушился на разлучницу?”, “Может, небеса сами хотят, чтоб она стала проводником их праведной кары?”.

В последнем Адель убедилась воочию, когда решимость и гнев переполнили её. Пугаясь каждого шороха, каждого скрипа она в ночи пошла в предместья. В небе, под сенью туч летали отвратительные, богомерзкие твари. В тенях скрывались вампиры, а там, вдалеке, в темной чаще раздавался пронзительный волчий вой, но ничто не коснулось Адель. Никакое зло не помешало женщине пробраться в ближайшую деревню, будто ангел Престола хранил ее.

Неведомая и светлая сила оберегала Адель, когда она тенью сновала между домами селян, выискивая единственный ингредиент, необходимый для свершения мести. И, видимо, самой судьбой ей было поручено наказать обидчицу. За одним из домов она нашла конюшню, в которую зашла к спящим лошадям. Одной из них было суждено уже не проснуться. Удар колуна в голову прервал несчастную лошадиную жизнь и отвратительным хрустом черепа. Адель во тьме аккуратно стамеской стала снимать с лошади подкову, прибитую на три гвоздя. Они то ей и были нужны.

Прижимая гвозди и подкову к груди, Адель вернулась в город. Жужжание мух не прекращалось на протяжении всего пути, но она уже не замечала их - перед глазами и так мельтешили волосы, а разум Адель был погружен в мечты о расправе. Шаг за шагом, подбираясь к дому разлучницы Адель воображала себе, какие муки ждут ненавистную девку. Улица за улицей её жажда все росла как и вера в силу порчи. Бабка говорила, что если вбить гвозди из подковы мертвой лошади во входную дверь, то хозяина ждут несчастья и горе. А через столько дней, сколько было вбито гвоздей, наступит ужасная, мучительная смерть.

“Ужасная, мучительная смерть”. Эти слова заставляли Адель улыбаться, несмотря на боль потрескавшихся губ. С такой же широкой улыбкой она нашла камень. Злорадно хихикая, она под покровом ночи вбила первый гвоздь тремя ударами. Три удара, от которых Адель впервые за месяц мук и страданий почувствовала радостный трепет. Она знала, что никто ей не откроет - в Норфельде не принято открывать двери стучащим. А уж тем более - ночью.

Словно ликуя о свершенном в черных небесах раздался визг кадавров, но Адель не обращала на них внимания. Она тихо бубнила себе под нос слова, которые никогда не должны быть сказаны тем, кто хоть раз молился о прощении Престолу, ведь после них прощения уже не будет. Но Адель верила, что сам Свет направляет её руку. Когда гвоздь был вбит, воодушевленная она отправилась домой. Туманные переулки не путали её, во тьме на нее никто не напал. Даже инквизиторский патруль не попался ей на пути.

Поспать женщине не удалось. Слишком ярко она представляла себе, какие беды наслала на разлучницу. Слишком громко над ухом жужжала мушиная орда. Ни одеяло, ни теплый суп не грели Адель в остывшем, подобно склепу, доме.

На утро она пошла проверить, действует ли порча. Той же дорогой она дошла до дома разлучницы, где из-за угла дома напротив терпеливо ждала хоть намека, что усилия были не тщетны. И увидела. Дверь отворилась и из дома вышел возлюбленный. Все в той же монашеской робе, которую она стирала тысячу раз. Провожала его на службу Она - болезненно желтая, сутулящаяся. Неблаговерный явно не хотел оставлять её, но она настаивала, что ему нужно идти. После поцелуя в щеку, она зажала рот руками и убежала в дом. Какое же ликование охватило Адель! Победно сжимая кулаки, она едва сдерживалась, чтоб не пуститься в пляс. Получай, стерва! Это только начало!

Вновь, в ночи, Адель прокралась к дому ненавистной ей девицы. Вновь, тремя ударами она загоняет гвоздь в деревянную дверь. От широкой, злорадной улыбки ей сводит щёки, от предчувствия триумфа сердце бьется так сильно, что кровь, пропитанная ненавистью, пульсирует в висках. Осталась ещё одна ночь, но что же ждет разлучницу на этот день? Утром Адель вновь вернулась на свой пост, чтоб в полной мере распробовать месть на вкус. Там, в доме, слышен плач, но женщине этого мало. Она подкралась к окну и заглянула в него - там подружки разлучницы утешают её. Подают ей чай, обнимают, успокаивают. Это лишь больше раскаляет уверенность Адель. Когда страдала она, никто не пришел подать ей платок. Никто не сказал ей доброго слова. Она осталась совсем одна наедине с горем, а эта… На языке женщина почувствовала металлический привкус крови - так сильно сжала зубы в оскале. Этой ночью все будет кончено.

Последний гвоздь. Три удара, и Адель представляет, как вгоняет этот гвоздь в крышку Её гроба. Но тут дверь внезапно отворилась. -Милый? - с надеждой в голосе спрашивает девушка. Её глаза покраснели, а лицо опухло от слез. Надежда тут же сменяется шоком. Вместо её возлюбленного на пороге будто застыло само проклятие во плоти - во тьме сгорбленная женщина, чьего лица не видно за прилипшими, сальными патлами. Веки будто почерневшие, как у утопленника. Сгорбленная, она улыбалась какой-то неестественно широкой улыбкой, скалила пожелтевшие зубы.

-Ты… - только и успела вымолвить девица, и её голос будто последняя капля в чаше гнева Адель. Она замахнулась камнем, но удар не настиг разлучницу - та попятилась и споткнулась о ковер, упав на спину. С ревом безумца Адель бросилась на девушку, пытаясь забить её камнем до смерти, но той удалось прикрыться руками, а затем и вовсе схватить женщину за руки. Они начали бороться, катаясь по полу, но ни один удар так и не настиг девушку. Они рычали, хватали друг друга за волосы, но затем, обе из них остановились.

На улице, рядом с распахнутой дверью послышался металлический лязг. Обе женщины замерли, не сводя глаз с чернеющего ночью проема.

“Возлюбленный” вернулся.

Его было тяжело узнать. Он стоял на четвереньках, вытянув вперед руки, неестественно удлиненные латунными трубками. Из его кистей торчали ржавые лезвия, будто бы снятые со старых кос. В местах, куда лезвия были вставлены, сочился гной. Мужчина был абсолютно гол. Вдоль его позвоночника торчали странные катушки, между которыми то и дело пробегали искры. Его рот был зашит скобами, и такими же скобами были закреплены его веки, не давая потускневшим, мертвым глазам моргать. Как Адель и планировала - с третьим гвоздем в дом пришла смерть.

Издав утробный, булькающий рык кадавр одним прыжком нагнал визжащих от ужаса женщин. Одного удара хватило, чтоб пробить лезвиями живот Адель насквозь. Как животное кадавр принюхивается к умирающей женщине, смотрит не моргая на её лицо, на котором читается скорбь и обида - почему же эта тварь убила её, а не разлучницу, что воспользовавшись моментом бросилась из квартиры наутек, крича и призывая помощь. Бывшие муж и жена еще миг смотрят друг на друга, будто разглядывая, во что же они превратились…

Рывком кадавр выдергивает из живота лежащей Адель свои лезвия. Запах её собственных кишок ударяет женщине в нос, а боль ударяет в голову вместе с обидой. Неужели все было зря? Однако кадавр, на четвереньках, как собака, убегает из дома на поиски сбежавшей добычи. Перед тем, как чернота подступила к глазам, Адель удалось услышать пронзительный визг с улицы, и с улыбкой она перестала цепляться за жизнь.