killingbxcker1604

Книга Оглушенного Света

ГЛАВА 1 — «Специально гадости ищет»

ПРОЛОГ

Соль хрустит подо мной, как тонкий лёд. Я сижу в центре круга — белоснежного, почти святотатственно яркого в этой сгущённой темноте. Свечи расставлены ровно, будто их ставила рука, не знающая дрожи, под линейку. Пламя вытягивается к потолку — тонкие языки, которые всё ещё помнят, что такое мир. Они — последние, кто здесь дышит. Меня зовут Дарофей Килин. Я сомневаюсь, что эту бумажную исповедь уже хоть кто-то когда-то найдет. Мне просто нужно все переосмыслить, так что буду соблюдать все нормы, включая формальности, и учитывать каждую деталь. Все кого я знал крайне трагически и жутко покинули этот бренный мир. За окном стоит тишина, в которой что-то переминается с ноги на ногу. Они ищут слабое место в доме. Они принюхиваются к теплу. Я не смотрю туда. Если посмотреть — можно услышать. А если услышишь — всё, конец. По комнате разлит запах воска, пыли и железа. Кровь на полу засохла неровно, чёрные прожилки внутри пентаграммы будто живут своей жизнью — как трещины на льду, под которым что-то медленно ворочается. Я должен рассказать всё. До того, как свечи прогорят. До того, как под дверью появится тень, слишком длинная для человека. История начинается не здесь. Не среди соли, огня и крови. А там, где ещё был день, где мы ещё были людьми — и где первое искажение мира прошло мимо нас так тихо, что его можно было принять за обычный ветер.

ГЛАВА 1 — «Специально гадости ищет»

В тот день мы просто гуляли. Самое обычное, скучное, почти детское «пошли пройдёмся», которое никогда ничем не заканчивается. Я, Тимофей, Леонид, Алмас и моя сестрёнка Лаура — разделяли досуг впятером, как обычно. Весенний вечер, тёплый, сонный, с жёлтым небом, которое медленно блекло, будто кто-то стирал краску с холста. Тимофей как всегда жалил всех своими «шуточками», Леонид мягко ухмылялся, Алмас отпускал комментарии про чьих-то матерей, настолько привычные, что уже стали частью пейзажа. Лаура шла рядом со мной, болтала, периодически хваталась за рукав и показывала взглядом на людей, которые проходили мимо. Я постоянно чувствовал её тепло — родное, успокаивающее. Всё было… обыкновенно.

Мы сидели на лавочке у старой школы, слушали музыку каждый из своих наушников — старый, привычный метал, с захлебывающимся вокалом и рваной гитарой. Всё как всегда.

— Чё делаем? — спросил Леонид.

— Ничего, — сказал я.

— Чудесный план, — хмыкнул Алмас.

Мы все засмеялись по очереди, сначала хихикали с ситуации, а потом это перелилось в истерический смех, уже вызванный смехом остальных, а не нашим диалогом.

И правда, дня у нас не было. Мы просто бродили, болтали, кидали камешки по асфальту. Иногда обсуждали музыку, иногда вспоминали дурацкие истории. Никаких знаков. Никаких предчувствий. Ничего, что могло бы намекнуть, что мир скоро перевернется с ног на голову. Только один момент — совершенно обычный, если смотреть со стороны. Когда мы уже собирались расходиться, Тимофей щёлкнул пальцами:

— О! Ребят, хотите посмеемся?

— Нет, — сказал я по привычке.

— Короче, тут рядом живёт чел… ну, этот, как его… Мясников.

— Рамиль? — уточнил Алмас.

— Да. Колясочник этот.

Тимофей понизил голос, в котором было больше озорства, чем злости:

— Пойдём посмотрим, вышел он гулять или нет. Говорят, него опять припадки были вроде.

Я скривился. Леонид нахмурился. Лаура качнула головой:

— Тим, честно, ты как будто специально гадости ищешь.

— Нееет, — отмахнулся он. — Ну яхз… просто посмотрим и пойдём. Не будем к нему лезть.

Он сказал это легко. Слишком легко. И мы пошли. Так закончился наш нормальный день. И началось всё остальное — то, что я теперь пытаюсь удержать в словах, пока за стенами шуршит что-то неизведанное до этих пор, что когда-то возможно умело дышать.

ГЛАВА 2 — «Ну, этот, как его... Мясников»

Асфальт уже отдавал дневное тепло, и воздух в дворе был густым, вязким. мы с Тимофеем, Алмасом и Лёней шли домой, растягивая путь разговорами ни о чём. Лаура ковыляла позади, переступая с плиты на плиту, по детской традиции боясь наступить на трещину и и провалиться в ад. Когда мы свернули к знакомому подъезду, впереди показались две фигуры. Точнее — одна фигура и коляска.

Бабка Мясникова толкала перед собой старую, скрипучую инвалидную коляску, на которой сидел Рамиль. Хилые колени были перетянуты ремнем, голова моталась на тонкой шее, как у ребёнка, которому трудно держать её прямо. Он выглядел одновременно слабым и странно… напряжённым. Тимофей замедлился, расплылся в знакомой ухмылке — та, которая всегда предвещала что-то плохое.

— Ооо, а вот и наш герой асфальта, — протянул он громко, чуть наклонившись к Алмасу.

Алмас хохотнул, слишком громко, слишком утробно:

— Да ладно, он хотя бы на дороге сидит, а не под ней… как его мамка.

Лаура резко втянула воздух. Лёня сжал губы, но промолчал. Я почувствовал, как слова Алмаса упали внутри, словно камень. Я хотел сказать «хватит», но привычка к бездействию оказалась сильнее желания. Бабка дёрнулась, будто эти слова ударили её по спине.

— Не трогайте его… — прошептала она сперва.

А потом резко, неожиданно громко:

— Не трогайте его, бесы! Не трогайте, пока не поздно!

Тимофей фыркнул, сделал шаг ближе:

— Бабуль, мы просто…

Он не договорил. Рамиль, будто вырвавшись из чего-то внутри, резко подался вперёд. Колёса коляски скрипнули, проскребли по бетону. Его руки дрожали, дергаясь рывками — как будто он пытался вырваться из собственного тела. И коляска вдруг рванулась. Бабка не успела удержать. Она поехала прямо на них. Леня отпрыгнул. Алмас — тоже. Я рванул Лауру за руку. Тимофей остался стоять. Он не поверил что произойдет что-то критичное, или не успел понять этого. Коляска ударилась в его ноги, и Рамиль, наклонившись вперёд, схватил его за запястье. Пальцы, со слов Тимофея — холодные, мертвенно слабые, но вцепившиеся будто клещами. Холод прошёл по его руке мгновенно. Не морозный — другой, вязкий, чужой, будто что-то мокрое и липкое проникло под кожу. Рамиль поднял на него голову. И взгляд… Взгляд был не взглядом ребёнка. Не взглядом инвалида. Даже не взглядом живого. Словно глаза смотрели сквозь него. Туда, куда никто не должен смотреть. Бабка заорала:

— Правосудие! Пусть знает! Пусть… пусть знает наказание своё!

Её голос был высоким, истеричным, и слова… Слова были неправильные. Не человеческие. Тимофей рывком вырвал руку. С трудом. Рамиль расслабился, будто обмяк, и снова повалился в коляске, дёргаясь в беспомощном припадке. Ребята уже отходили назад. Никто не смеялся.

— Пойдём, — захныкала Лаура, хватая меня за запястье своими трясущимися ручками. — Пожалуйста.

Они развернулись. Бабка пыталась удержать коляску, одновременно крестясь и плача. Тогда мы подумали, что она просит помощи у Господа, а плачет от бессилия. Тимофей шёл последним. Рука горела холодом. Он растёр запястье — но чувство не исчезло, наоборот, будто только сильнее впиталось под кожу. Он посмотрел на ладонь. Она выглядела обычной. Но он говорил что ощущение оставалось. И в нём было что-то неправильное. Холодное. Стойкое. Как трупная вонь. Как будто прикосновение не ушло. Как будто оно осталось в нём.

ГЛАВА 3 — «Эхо мира мертвых»

Я думал, что к утру всё улетучится — как обычно бывает со случайными неприятностями. Но утро будто нарочно притворялось обычным: те же звуки улицы, тот же запах сыроватого подъезда, те же толпы людей, выходящих на работу. И всё равно внутри что-то дребезжало, как плохо закреплённая лампочка в старом патроне. Мы с Лёней шли в школу молча. Он вообще редко молчал — обычно в кругу друзей болтал в два голоса, но сейчас будто переучивался дышать. Наверное, вспоминал, как Тимофей, такой громкий, всегда первый рвущийся вперёд, стоял тогда с вытянутыми руками, — и как Рамиль дёрнулся, словно его ударило током, и ладонь его коснулась Тимофея в том диком, неуправляемом движении. Сзади краем глаза я видел Алмаса: он глядел по сторонам слишком внимательно, будто проверял, осталось ли что-то от вчерашнего в воздухе. Конечно осталось. Оно прилипло к нам, как грязь под ногтями.

— Ты видел утром его бабку? — спросил Лёня внезапно.

— Нет. А че?

— Стояла у подъезда, будто ждала кого-то. Губами шевелила, шептала се под нос че-то. И глядела… прям сквозь людей будто.

Я ничего не ответил. Потому что видел ту бабку — один раз, мимолётом — и видел, как она смотрит. Будто знает больше, чем говорит. Будто вчерашнее было не случайностью, а какой-то частью её странного, непонятного нам мира. В школе всё текло как обычно, но меня всё время прерывало ощущение, что что-то не так. Класс казался чуть темнее — не физически, а будто мысленно прищурился. Лица у всех какие-то плоские, блеклые, как фотографии, оставленные на солнце. А Тимофей… Тимофей сидел отдельно, положив голову на руку, и выглядел так, будто его что-то высосало изнутри. Иногда он резко поднимал глаза — не на нас, а куда-то за наши плечи, будто замечал там движение. Мы оборачивались — там ничего не было. И каждый раз мне становилось неприятно, но я делал вид, что всё нормально.

После уроков мы шли домой в таком же молчании, как утром. На углу у булочной стояла она — бабка Рамиля. Всё та же сгорбленная, в выцветшем платке. Увидела нас — и будто ожила. Заговорила быстро, сбивчиво, жестами показывая прощение, вину, беду… Я шагнул вперёд, чтобы остановить Лёню — тот уже начинал злиться.

— Мы не держим зла, — сказал я. — Честно.

Она покивала, но видно было: не верит. Или понимает что-то, чего мы не понимаем.

Когда мы ушли, Лёня выругался:

— Эта старая кошелка будто знает, что вчера — это только начало.

И от его слов у меня внутри всё сжалось. Потому что я думал то же самое. Вечером, когда уже стемнело, я поймал себя на том, что слушаю тишину. Точнее — пытаюсь уловить в ней что-то постороннее. Было чувство, будто мир слегка наклонился, и теперь все вещи лежат под другим углом, не под тем что всегда. Тимофей не заходил в чат. Лёня тоже. Даже Алмас не прислал ни одного стикера с шуткой про мать. А я сидел у окна, видел отражение своей комнаты — и мне вдруг почудилось, что отражение задерживалось на полсекунды дольше, чем я двигался. Я моргнул. Снова посмотрел — всё нормально. Наверное.

Но с тех пор я уже был уверен, что нормальное — это в прошлом. И что вчерашнее столкновение — не просто "упоротый" конфликт. И что мы уже наша жизнь уже не будет бытием как минимум обыкновенных школьников.

ГЛАВА 4 — «Коллективная ответственность»

С утра я чувствовал, что что-то уже пошло не так. Будто воздух стал плотнее, гуще. Когда я умылся и заметил себя в зеркале, взгляд сам упал на ладонь. На том месте, где вчера я пожал Тимофею руку, расплывался синяк. Не синеватый, не капиллярный — а странный, тускло-серый, будто пятно плесени под кожей. Я потер пальцем — не болело. Но и не проходило. За завтраком я пару раз подолгу смотрел на ладонь, пока отец не спросил:

— Ты ешь, Даро, или думаешь?

— Думаю, — сказал я, прикрыв синяк под столом.

В школе первым на меня вышел Тимофей. Не лично — он прислал голосовое. Голос был сиплый, будто он говорил из влажного подвала.

«Чувак… мне приснилось, что зубы крошатся. Я проснулся, а у меня во рту вкус крови. И… кажется, один зуб… треснул. Или это сон был. Не знаю».

Я слушал это сообщение в коридоре, и мне казалось, что пол под ногами становится мягким. На перемене мы с Лёней нашли Алмаса. Он стоял, опершись о подоконник. Бледный.

— Ты как, нормально? — спросил обреченно Лёня.

Алмас молча протянул руку. У него ногти потемнели. Не полностью — из центра ногтя к краям. Как ожоги. Или как будто под ними что-то растёт. Я видел, что ему страшно. И нам тоже.

Лёня весь день дрожал. Не заметно для других — еле-еле, как будто он находится в холодной воде. Зубы не стучали, но плечи мелко подрагивали. Он сказал, что не ел сегодня — «желудок будто сжался». Он пытался выглядеть нормальным, но я видел его руки: пальцы всё время теребили друг друга, как у человека, который ждёт приговор. Когда мы возвращались домой, у подъезда стояла она. Нина Мясникова. Бабка Рамиля. Лицо заплаканное, глаза красные, губы дрожат. Она увидела нас — и сразу пошла, будто падала вперёд.

— Ребятушки… простите… простите старую, — она хваталась за воздух, как за поручни. — Не хотела, не знала… не должна была… это… это не вам… не вам наказание…

— Какое наказание? — спросил Лёня, отступив.

Но она только качала головой, повторяя одно и то же:

«Вы простите… простите… простите нас…»

Но родителям — ни слова. Она обошла весь двор, не зайдя ни в одну дверь. Только к нам — к нам лично. Тогда я впервые почувствовал дрожь под рёбрами. Не от холода — от предчувствия.

Собаки во дворе перестали подходить к нам. Обычно дворовый рыжий пес — мы называли его Тыквой — бежал, вилял хвостом. Сегодня он поднял шерсть и тихо зарычал, когда мы прошли мимо.

Дома меня ждал ещё один сюрприз. Мать ворчала, что снова испортилась еда в холодильнике.

— Только вчера покупали! — сердито сказала она, открывая контейнер с мясом.

Запах — резкий, прогорклый. И почему-то меня это запах не задевал. Я почти ничего не чувствовал.

Ночью я долго не мог заснуть. Синяк на ладони будто чуть потемнел. Я смотрел на него, и казалось — он дышит. Когда всё-таки уснул, меня сразу же втянуло в сон. Белая стена. Тихая, бесконечная. Гладкая. И в ней — дыры. Чёрные, идеальные, будто прорези. Из каждой сочилась густая смола. Она текла медленно, как мёртвый мёд, и капала вниз тихим, ровным звуком, который отзывался у меня под черепом. Я чувствовал: если подойти ближе, она засосёт меня внутрь. Я проснулся с сухим ртом и дрожью в пальцах. И впервые за всё время мне стало по-настоящему страшно.

ГЛАВА 5 — «Излишне коллективная.»

Утро начало собираться из тревожных мелочей. Первой на кухню зашла Лаура.

«Я не спала всю ночь. Посмотри. Как после недели бессонницы. Я такая разбитая»

Она указала на серые круги под глазами, я вздрогнул. Кожа у неё стала тусклой, как у человека, который долго болел. Взгляд мутноватый. Я вспомнил, что вчера она обнимала меня, когда мы возвращались домой. Мне стало нехорошо. Мать, явившаяся несколько позже, посмотрела на меня странно. Когда Лаура пошла в ванную, она заявила:

— Что это было ночью?

Во рту моментально пересохло от неожиданности, я потянулся к кружке с чаем дабы утолить жажду.

— Ты о чем?

Она тяжело вздохнула.

— Я пошла ночью попить воды и решила заглянуть к тебе, узнать, спишь ты или в телефоне сидишь. И мне показалось, что рядом с твоей кроватью… кто-то стоит.

— В смысле!? Кто!?

— Тень. Высокая. Она исчезла, когда я зажгла свет.

Я ничего не ответил. Пальцы сами сжались, будто пытаясь нащупать объяснение. Отец только зашёл, как сразу поморщился:

— Дарофей. Ты… у тебя от одежды пахнет.

— Чем?

— Гнилью, — резко сказал он. — Как будто сырой подвал.

Но я не чувствовал ничего. Ни запаха, ни изменений.

Бабушка Мария — когда я проходил мимо ее дивана в гостинной, она взяла меня за руку. Её пальцы остановились на моём запястье.

— Это не болезнь, — прошептала она.

— Да о чем вы все!? Что это тогда!? — не выдержал я и сорвался.

— Кожа холодная… но не как у больного. А как будто тебя уже нет…

Она начала шептать молитвы. Пол под ногами у меня мягчел с каждой секундой, слова бабушки тонули, будто воздух вокруг меня глотал их, не давая им отразиться.

День пролетел незаметно. Бабушка наказала родителям не отправлять нас с Лаурой в школу под предлогом нашего больного вида. Вечером, пока я играл в компьютер, в Комнату прокралась заплаканная Лаура. Я будучи в наушниках не услышал этого, и у меня сердце в пятки ушло когда я почувствовал чье-то прикосновение на спине. Она очень ранимая, но даже когда ее обижали я не видел слез. Эта сцена повергла меня в шок. Я рывком снял наушники. Внутри что-то сжалось.

- Что случилось, родная? — задал я вопрос дрожжащим голосом. Старался звучать нежно, но шок все равно проявился.

Она закатила рукава. На внутренней части её рук проходили тонкие чёрные прожилки — как паутина под кожей. Я вспомнил, что вчера вечером она обняла перед тем как уйти в свою комнату спать. И эта чертовщина была ровно в тех местах, где её кожа касалась моей вчера. Она смотрела на меня так испуганно.

— Что это такое!? Оно не смывается… Даро, я боюсь…

В этот момент загорелась вибрация телефонов. Групповой чат.

Тимофей написал первое сообщение за сутки:

«Ребят. Я слышу шаги. На потолке. Прямо сейчас.»

Потом второе:

«Я на последнем этаже. Над нами — крыша.»

Третье:

«Они останавливаются прямо надо мной.»

И последнее:

«Мне страшно.»

Лаура стояла и всхлипывала передо мной. Мне было очень больно смотреть на это все. Я обнял ее чтоб утешить, и я впервые почувствовал запах. Резкий. Холодный. Металлический. Запах смерти. Он шёл от живого человека.

Мои губы задергались, слезы навернулись на глаза в желании заструиться по щекам.

Я понял: мы уже связаны одной нитью.

Слишком плотной.

Слишком коллективной.

И назад дороги нет.

ГЛАВА 6 — «Глаза видят слишком много»

Если до этого дня ночь пугала меня только сновидениями, то после и пробуждение стало казаться чуждым. Это происходит потому что сны начали вытекать в реальность. Первое существо я увидел утром — пока умывался. Окно в ванной выходило в сторону центра города, находившимся далеко за подножьем холма, на котором стоял наш дом. и пока я плескал на лицо холодную воду, кто-то будто медленно провёл по стеклу снаружи. Чем-то железным, острым. Я поднял глаза и увидел, как он стоял внизу, вдалеке, посреди дороги. Высокий — головы на две выше любого взрослого. Слишком сухой, будто не жилец, а скелет, на который кто-то натянул кожу. Одетый в погребальный костюм, старого покроя, чёрный, весь в белёсых пятнах, как от плесени. Лицо… нет, рыло, что когда-то было лицом, — бледное, сморщенное, перекошенное в злобной гримасе. Он не двигался. Даже не дышал, как мне подумалось. Только смотрел. Я моргнул — и его не стало, будто бы никогда и не было. Я долго стоял, держа руки в раковине, пока вода стекала между пальцев. И не мог прийти к ответу: я проснулся или всё ещё сплю. Днём туман закрыл солнце, и пасмурность будто дала им право показываться чаще. Когда я шёл в школу, на другой стороне улицы стояли сразу трое. Высокие, чёрные, тихие. Смотрели. Не приближались — будто их ограничивали какие-то старые, забытые правила. Я ускорил шаг. Но чувство, что их лица сворачиваются в кривые гримасы, пока я не смотрю на них, не отпускало. Тимофей вечером написал:

«Мне кто-то до плеча коснулся. Я обернулся — а там нет никого. Но рука была холодная. Как банка с холодильника, я не знаю с чем еще сравнить. Чел, мне кажется, я схожу с ума.»

Я не знал, что ответить. Потому что я чувствовал, что это не схождение с ума — это схождение в реальность.

Лёня позвонил поздно вечером.

— Даро… алло — его голос дрожал.

— Что опять?

— Я когда читаю… они у меня за спиной дышат.

Я услышал тишину — слишком густую, чтобы быть нормальной.

— Прям вот сейчас что-ли?

— Да.

И он положил трубку.

Алмас не пришёл в школу. Мы все получили от него фото в общем чате: кожа на его предплечье треснула, будто высохшая земля. Какое-то лёгкое прикосновение оставило на ней тонкие кровавые линии.

«Ох черт. У врача был?» — спросил я.

«Да какой врач? Они на меня смотреть боятся», — ответил он.

Дома электричество вело себя странно. Лампочки моргали. Но что интересно, только когда я проходил мимо.

Мать сказала:

— Дарофей… когда ты заходишь, свет — будто… уходит.

— Что?

— Тускнеет. Как если бы комната тебя не принимала.

Мне стало холодно. Внутри. Под рёбрами. Но самое страшное случилось ночью. Лаура пришла ко мне в комнату — тихо, босиком. Глаза красные, руки дрожат.

— Даро… можно я… можно я буду спать у тебя?

Я поднялся на локтях.

— Что случилось?

Она села на мой стул, обняв себя, положа ладони на плечи.

— Они ходят по стенам, — прошептала она. — Я слышала, как кто-то карабкался… сверху вниз… как паук. Но тяжёлый. Очень тяжёлый.

Она вновь заплакала. Я молча открыл для неё одеяло. И понял: чем дальше они, тем ближе они. Как бы странно не звучало.

ГЛАВА 7 — «Падение первопроходцев»

Первым сломался Тимофей. Утро началось с голосовых в чате — резких, сбивчивых. На фоне мать пыталась его успокоить.

«НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!»

«ОТОЙДИ!»

«МНЕ БОЛЬНО!»

Потом — глухой стук. Плач матери. Тимофей тяжело дышал. И вдруг — звук удара о раковину. И звон фарфора. Следующее сообщение от него содержало фото, на котором: два зуба в его ладони. Оба — сломанные пополам. У меня подогнулись колени от всей сложившейся картины: какая боль, какое горе, какой страх.

Алмас пытался держаться бодрее всех. Даже пошутил пару раз утром в переписке. Но потом мы с Лёней увидели его в коридоре школы. Он смеялся над чем-то, что сказал физрук. Смеялся громко, взахлеб, периодически беззвучно: воздух в легких заканчивался. А потом вдруг замолк… И из уголка его рта пошла кровь. Алмас вытер её тыльной стороной ладони — и увидел, что кровь тёмная, почти чёрная. Его улыбка сломалась. Он отошёл, приложился спиной к стене, и съехал вниз.

Лёня… Лёня тянул тишину до предела. Он перестал разговаривать. Вообще. Сидел на уроках молча, бледный, будто картонный. Вечером он написал мне:

«Не открывай двери ночью. Даже если это я.»

Я перечитал эту фразу раз семь. Что-то в ней было неправильным. Нечеловеческим. Будто писал уже не он. А тот, кто прячется за его плечами, кто дышит когда первый увлечен чтением. Тот, кто приходил Лене во снах.

Упырей стало больше. Я видел их по дороге домой — четверо стояли рядом с детской площадкой. Ближе. Гораздо ближе. Лица их трещали от немой ярости. Мне казалось что вот еще одно мгновение, и они как сорвутся с цепи: переломают все кости врезавшись в меня, а затем растащут на куски и слижут кровь с асфальта. Я видел, как дергаются их чёрные губы, будто они пытаются сказать слова, может быть, слишком древние, чтобы мы их услышали. Они дышали так громко, что я сначала спутал это с громом. Земля ушла из под ног, когда я осознал что это не проделки природы. Их дыхание хрипело сквозь дыры в щеках. Как ветер в сломанной флейте.

Мы впервые поругались. Причём все. Каждый обвинял другого. Мы кричали в голосовых, как истеричные дети, пытаясь найти виновного в проклятии, которое уже сидело у нас под кожей. И тогда мы заметили, что Лёня не участвует в споре. Казалось бы, обычное для него явление, человек, ради справедливости, в принципе редко в сети появляется. Но нам было суждено найти его утром. Вернее — то, что осталось от него. Он сидел возле своего дома. Около подъезда. Просто сидел. Ноги вытянуты, руки на коленях. Голова слегка наклонена. На первый взгляд — живой. Но только на первый. Лицо его стало белым, как стены морга. Глаза — тёмными, пустыми. Кожа вокруг рта потрескалась, будто он слишком долго стоял на морозе. Он дышал. Но неправильно. Рывками, судорожно, как будто воздух был для него ядом. Когда мы подошли ближе, он повернул голову. Медленно. Слишком медленно.

— Лёня…? — прошептал я.

Но это существо не узнало нас. Не потянуло руку. Не улыбнулось как обычно это делал Леня при встрече. И даже не моргнуло. Я понял — он уже не человек. И от этого впервые по-настоящему захотел закричать.

ГЛАВА 8 — «Крах семьи»

Я давно заметил, что наш дом перестал быть домом. Он стал чем-то сырым, тёмным, пустым… не знаю, как описать. В голову напрашивается странная метафора "будто стены вспоминают, каково — быть землёй под кладбищем". Мама первой начала меняться. Утром я услышал странный звук — будто кто-то пытается вытолкнуть воздух сквозь густую кашу, или свинья пытается говорить по-человечески. На любимых пластинках я слышал уже такие звуки, мне они казались привлекательными из-за своей техничности и неформальности. В обычной музыке такого вокала не услышишь.

Я забежал на кухню и лицезрел переломную картину: мама согнулась над раковиной, а из её рта капала чёрная слизь, тягучая, как мазут. Она вытирала губы дрожащими пальцами и истерично повторяла, что «это просто простуда». Но простуда не пахнет так… как сырой погреб. Папа вскоре попытался что-то нам сказать, но его голос куда-то исчез: вышел хрипом, а потом оборвался. Он открывал рот, словно рыба на суше, но ни звука. Его глаза бегали — он хотел что-то мне сказать, но не мог. Это пугало сильнее любых видений. Лаура всё время плакала. Лицо красное, ресницы мокрые. Она цеплялась за меня так крепко, будто если отпустит — исчезнет. Говорила:

— Даро, пожалуйста… пожалуйста… сядь рядом… не уходи…

Я садился и успокаивал сестренку как мог. Я не мог по-другому. Поступив я иначе - загрызло бы чувство несправедливости, ведь она всегда была рядом когда мне было плохо. Я очень понимал ее, нам всем было страшно, любому в такой ситуации было бы страшно так что хоть на стену лезь.

Бабушка Мария позвала меня вечером в свою комнату. Она сидела на кровати, как статуя — маленькая, сухая, но глаза яркие, живые, слишком понимающие.

— Дарик, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Слухай сюды. Ежели не желаешь страдать… выбирай смерть раньше, чем они настигнут.

Я устал от чувства ухода земли из под ног, но видимо теперь это часть реальности. Хотя может быть, что в данной ситуации уже ничему удивляться не стоит.

— Ба… бабушка, что ты такое говоришь?..

— Я не желаю, чтобы ты кричал, когда они тебя возьмут, — сказала она. — Никто не желает.

Я вышел от неё, как буд-то меня кипятком там облили. Её слова залезли в голову и начали там ходить, как крысы. Я знал, что не могу это принять, но мысли… мысли всё равно шептали.

Ночью за стенкой умерла Лена — соседка. Просто упала, говорят. Но даже смерть теперь не оставалась в одиночестве: мы слышали, как по её квартире ходят двое. По шагам — точно двое. Ходят, останавливаются, шуршат. Как противные многоножки на потолке в летнюю ночь. Почему-то тяжело. Будто несут что-то. Меня передергивало от этих звуков, когда в головы приходили слова Лауры об аномально тяжелом пауке.

Мама сидела, закрыв рот рукой. Папа держал маму. Бабушка молилась, но слова у неё дрожали так же, как руки.

Я сидел в комнате, обнимая сестрёнку, когда она вдруг шепнула:

— Даро… я вижу мёртвых в своих снах.

Я почувствовал, как она начинает мелко дрожать.

— И они… они шепчут твоё имя.

Меня пробрало холодом, будто холодные стены дома выдохнули прямо на меня. Пришло осознание: дом уже давно стал катакомбой. И теперь катакомба стала смотреть на меня.

ГЛАВА 9 — «Прорыв на границе реальности»

Свет умер первым. Вечер был необычно темным во время ужина, словно зимой. Мы сидели за столом, когда лампы просто… погасли. Не хлопнули, не мигнули — а будто исчезли. Будто кто-то махнул топором и вырезал их из мира. Я нажал выключатель — тишина. Дом стал одинаковым во всех комнатах: тёмным, сырым, безразличным. Словно электричество не просто пропало, а разочаровалось в нас. На улице было не лучше. Квартал выглядел так, словно вымер за одну ночь. Дома стояли будто ждали чего-то — будто наблюдали. Окна не отражали свет, потому что света не было: фонари не горели, луна была словно черной дырой. Когда я зашел обратно домой, тени в коридоре заметно вытянулись. Обычные углы начали шевелиться сами по себе — как будто кто-то внутри них пересчитывал расстояние до меня. Их движения были мягкие, любопытные. Живые. Лаура тихо сидела на диване, но… её черты начали искажаться. Сначала я думал, что это тень так падает. Но нет. Кожа стала серее, глаза глубже. На руках — тонкие чёрные прожилки, пульсирующие, как будто что-то внутри ищет выход.

— Даро… — сказала она так, будто это слово уже трудно произносить человеческими губами.

Я не дал ей договорить.

Потом пропал Тимофей. Он не отвечал в чате, не брал трубку. Я уже почти решил, что он… как Лёня. Но днём, когда я вышел на лестничную площадку — он стоял передо мной. Нет, стоял — это громко сказано. Он шатался.

Лицо бледное, губы потресканы, глаза красные. Он схватил меня за ворот и зарычал:

— Даро… Даро, они жрут лёгкие… они жрут… я слышу, как хрустит… хрустит внутри…

Он бился в истерике, а я чувствовал, как что-то внутри его груди будто двигается. Он кашлял кровью так, будто пытался выплюнуть самого себя. Я втащил его домой — и впервые увидел Рамиля. Не того, которого мы знали. А видение. Время застыло — и в дверном проёме стоял он. Но не мальчик. Огромная фигура, перекрученная, как если бы кости собрались неправильно. Толстая, как гора, и одновременно высохшая. Лицо — взрослое, злое, с глазами, в которых не осталось жалости. И он смотрел прямо на меня. Не на Тимофея. Не на Лауру. На меня. Когда видение исчезло, я почти упал. Воздух стал вязкий, как будто влажный, как будто в нём плавают мухи. Случилось снова худшее.

Алмас. Он был старше нас, крепче, сильнее. Всегда казался таким… живым. Но проклятие ломает всех одинаково. Тимофей сквозь кашель рассказал, что "нашел его у него дома — на полу. Кожа потрескалась, вены почернели. Грудь не поднималась. Он гнил заживо. И когда я подошёл ближе, он уже не был человеком. Только оболочкой, будто силы из другого мира выдавили его изнутри. Я стоял и смотрел на него. Он был выше всех нас. А теперь — меньше. Сжатый, искривлённый."

Ничего не осталось от того огромного, громко смеявшегося Алмаса. И я понял одну вещь: Поднебесная больше не чья-то. Она не принадлежит живым. Не принадлежит мёртвым. Она распадается — и становится тем, что было до того как у творца зародилась мысль что-то тут выстроить. Но почему то что он строил теперь уничтожается?…

ГЛАВА 10 — «Последняя ночь мира»

Мир перестал умирать медленно. Он начал рушиться сразу. Сначала — вой. Далекий, будто от огромного животного, чья пасть раскрывается над всей землёй. Потом — крики людей. Потом — треск, будто гигантские когти царапают стены города. Я выглянул в окно всего на секунду, и мне хватило: вдоль улицы бежали люди, пламя лизнуло крышу девятиэтажки, и между огнём двигались силуэты — слишком вытянутые, слишком быстрые, слишком неправильные. Настоящие упыри.

Мы заперлись внутри. Я, Лаура, мама и бабушка Мария. Дверь я подпер комодом — он дрожал от каждого удара снизу, будто существа ходили прямо по подъезду и царапали бетон пальцами длиннее человеческой руки.

— Папа? — прошептала Лаура.

Я не успел ответить.

— Он… он стоял возле ворот… — хрипло произнесла мама из кухни. — Там… они ломали железо… вырывали его, будто бумагу… а он просто… смотрел на дом…

Она тряслась так, что её зубы постукивали, будто чужие. Я поймал её, чтобы она не упала. На секунду мне показалось, что её глаза уже темнеют — как у тех, кто “ломается”.

Потом Лаура начала хрипеть.

Не как больной человек — как будто дышала пустотой. Холодом. Она держала меня за руку, сжимала до боли, будто хотела убедиться, что я настоящий, что я ещё здесь.

— Не уходи, Даро… не уходи… — умоляла она, и голос её трещал, как рваная плёнка.

И я оставался. Я не мог уйти. Даже если бы мир окончательно сошёл с оси.

Бабушка Мария сидела неподвижно, шептала молитвы — но губы её уже двигались не в такт словам. Словно молитва шла по инерции, а сама она уходила куда-то глубже, туда, где молитвы уже не помогают. Потом она просто замолчала. Голова упала вперёд. Руки соскользнули с колен.

И почти сразу её тело дернулось.

Я услышал тихий хруст — будто кто-то давил сухую кору. По коже на её шее побежали серые пузыри. Её пальцы выгнулись, будто их тянули невидимые нити.

— Нет! — сорвалось у меня. — Нет-нет-нет!

Я знал, что это значит. Проклятие не ждёт. Оно не знает жалости. Ему всё равно, сколько человеку осталось прожить.

— Дарофей! — мама вскрикнула с такой силой, будто её резанули. — Дарофей, там кто-то сидит… за холодильником… кто-то сидит…

Я обернулся. Тень и правда лежала там плотнее, чем должна. Но я понимал — там пусто. И всё равно верить в это было страшно.

Лаура всё ещё дышала. Всё реже. Её рука дрожала в моей.

— Даро… — прошептала она едва слышно, так тихо, будто слова умирали у неё на губах. — Прости…

Она прижалась ко мне лбом, как в детстве, когда боялась грозы. И стихла. Просто… стихла. Никакого последнего вдоха, никакого дрожания ресниц. Только тишина.

Я держал её, пока её тело не стало холодным. Я не позволял себе разжать руки. И тогда… что-то оборвалось во мне. Я закричал — так, как никогда в жизни. В груди будто разорвалось мокрое мясо. Слёзы обжигали лицо, как кипяток.

Потом наступила странная тишина.

Не мёртвая — хуже. Тишина, в которой слышно, как стены дышат. Как по ним ползут тени. Как что-то чужое шуршит под полом, будто дерево стало кожей.

И я почувствовал их.

Не услышал — именно почувствовал. Мгновенно, как удар током. Они упали на четвереньки и поползли в мою сторону. Быстро. Рывками. С неестественным щелканьем суставов. Как многоножки, чьи конечности переставляют сами себя. И я понял: Они идут за мной. Последним.

ГЛАВА 11 — «Исповедь последнего»

Город стих. Потому что больше некому кричать. Иногда это похоже на праздник после полуночи. Как Новый год — когда фейерверки наконец закончились, и улицы будто выдохнули. Только здесь — выдохнули трупы. Я остался один. Я не знаю, почему. Проклятие забрало всех. Никого не пожалело. Почему сидящий сейчас в тишине я — последний? Может, наказание, за бездействие. Может, свидетелем быть хуже, чем мертвецом. Я собрал всё, что мог найти: соль с кухни, свечи из кладовки, спички. Бабушка говорила, что соль — граница, которую “они” не любят. Я высыпал её кругом, так густо, что кашлял от пыли. Свечи поставил по периметру. Они дрожат, будто боятся. На коленях — тетрадь. Эта. Я пишу, потому что… хочу понять что произошло, может в суете я что-то упустил. Но если кто-то когда-нибудь найдёт её… пусть знает: Это началось не с монстра. Это началось с нас. Тимофей, Лёня, Алмас, даже я — мы сами сделали первый шаг. Мы смеялись. Мы издевались. Мы думали, что над слабым можно смеяться без последствий. Но мир не забывает. Хуже — он помнит слишком ярко. Снаружи снова стали слышны шаги. Сначала редкие. Потом — больше. Теперь они будто ставят ноги прямо у двери. Что-то тянет когтями по замку. Кто-то зовёт меня шёпотом. Голос тихий… нежный… Лаура. Точнее — тот, кто носит её голос.

— Даро… пусти… холодно…

Я закрываю уши. Пламя свечей подрагивает. Соль скрипит. Я пишу быстрее. Если эти строки оборвутся — значит, они дошли до меня. Значит, я…

ЭПИЛОГ

В дверь ударили так, что стены содрогнулись. В окна забарабанили когтями, будто тысячи рук, тысяча костяных пальцев пытались вломиться внутрь сразу. Стекло выгибалось, скрипело, но не трескалось. Из-под порога тянулась чёрная тень и шипела. Существа визжали, рычали, гудели. Их голоса смешались в один грозный хор — идеально несогласованный, как будто мир пел свою последнюю, мертвенную песню. Дарофей закричал. Встал. Зметался, как зверь, загнанный в клетку из собственного страха. И вдруг — тишина. Абсолютная. Он обернулся на круг, направился к нему, сел обратно. Свечи погасли сразу, будто кто-то разом сомкнул на них челюсти. Перед тем как свет исчез, он увидел, что соль посерела. Стала как пепел. И под его ногами проступила пентаграмма — будто пол сам вспорол кожу и показал своё нутро. В коридоре щёлкнул замок. Ключ повернулся один раз. Потом — другой. Дарофей хотел бежать, хотел кричать, но не смог. Тело застыло. Губы разошлись в крик — и порвались по углам. Но звука не было. Ни единого. Дверь медленно открылась. И по коридору уверенно зашагал он, каждый раз ударяя сапогом по полу, как солдат, завершивший марш. Ужасающий. Невероятно высокий. Лицо — сожжённое, скривлённое, как будто его лепили из боли. Глаза — чёрные ямы. Завидев Дарофея он вытянул вперед руки, согнул ноги в коленях и заскользил по воздуху. Всё вокруг него становилось еще темнее. Вурдалак закричал, голос его сочетал в себе все частоты, выходил он из его горла и дыр в щеках уже с эхом и реверберацией. Он не остановился. Не посмотрел по сторонам. Просто набросился. Тьма сомкнулась. И поднебесная кончилась.

ПОСЛЕСЛОВИЕ — «Пока не угаснет память»

Дарофей и Лаура сидели на мягкой траве, которая светилась изнутри, словно впитывала золотой свет небес. Здесь не было ни боли, ни времени, ни тени — только тёплый ветер и ровное сияние, похожее на дыхание мира. Они знали: это рай. И знали: перед тем как забыть всё земное, им было позволено понять. Лаура подула на одуванчик, но тот не разлетелся — только засиял ярче.

— Даро… почему всё было так страшно? — спросила она тихо. — Почему наказание было для всех? Дарофей молчал долго. Он смотрел на собственные ладони — чистые, без шрамов, без крови, но память всё ещё жила внутри, как тень.

— Я думаю… — произнёс он медленно. — Там, на земле, мир уже был треснувшим. Люди слишком долго ждали, что кто-то другой сделает шаг. Мы тоже. Я ждал. Но я ведь был просто ребёнок. Как я мог…

Он не договорил. Слезы навернулись на глаза. Лаура положила голову ему на плечо и обняла.

— Но ведь нас наказали, будто мы знали всё заранее.

Свет вокруг чуть дрогнул — будто слушал.

— Бог не карал, — раздался мягкий голос, который был одновременно и вокруг них, и внутри. — Мир рухнул от накопленной слабости. Ваше бездействие — лишь одна строчка в длинной книге человеческого равнодушия.

Дети не испугались. Голос был тёплым.

— Но почему тогда именно мы? — спросил Дарофей. — Почему мне позволили… уйти без греха? Хотя всё началось с меня?

— Потому что греха не было, — ответил голос. — Ты сделал неверный выбор, но не злой. Ты ошибся — как ошибаются все живые. Это не было наказанием, ни в коем случае, это было логическим завершением того, что ждало этого завершения, что в нем естественно нуждалось. Мир стал слишком тяжёлым для ещё одной слабой души. Ты не разрушил его. Ты просто оказался последней каплей.

Дарофей закрыл глаза. Лаура крепче сжала его руку.

— Значит… я не виноват? — дрожащим прошептал он.

— Ты был всего лишь одним из детей, который боялся. Вы все должен был держать небо над собой — и не удержали. Ты лишь почувствовал, как оно падает.

Ветер стал легче, почти прозрачным. Лаура улыбнулась впервые за долгое время — чисто, по-детски.

— А почему нам дали шанс всё переосмыслить? — спросила она. — Почему нам не стерли память сразу?

Голос ответил мягко:

— Чтобы вы ушли без страха. Чтобы знали: даже самые страшные истории имеют корень, который не в зле, а в человеческой слабости. И чтобы, когда ваша память растворится, в вашей новой жизни не было тени прежней вины.

Дарофей поднял лицо к свету.

— То есть… мы можем отпустить?

— Да. Потому что истинное наказание — это жизнь в страхе. А истинное прощение — это возможность начать жить без страха снова.

Лаура вздохнула — и её волосы вспыхнули золотыми искрами. Дарофей почувствовал, как воспоминания начинают таять, словно снег на солнце. Они ещё смотрели друг на друга, но уже не помнили почему им так важно быть рядом. Но все еще находились. И когда последняя тень прошлого растворилась, Бог сказал:

— Теперь вы свободны.

И двое детей, прошедших сквозь кошмар мира, исчезли в светлой тишине — не как жертвы и не как виновники, а как души, которым дали право родиться снова.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге