Ключник

Глава 1

— Ив, ты зачем поставила ветки в вазу? Тащишь с улицы всякий мусор. Ведь не маленькая уже!

Я отложила карандаш. С бумажного неба глядели «танцующие» журавли. Задумавшись, я всегда рисовала птиц, а стоило бы — прямоугольные проекции. Но учебник по черчению за девятый класс нагонял тоску. Как и весь этот пасмурный октябрьский день.

— Мам... Я не тащила ничего. Из-за уроков не вставала с обеда.

— А кто тогда?

Я пожала плечом.

— Может, Таисия Германовна.

— Она заходила?

— Вроде нет...

Мама хлопнула дверью и бросила пакеты в кресло. Пол был заставлен коробками и чемоданами, которые не успели распаковать утром. Наша тесная комната с высокими потолками казалась воплощением хаоса — столько было в ней вещей, вывезенных из прежней квартиры и не нашедших места в новой.

Это место было для нас чужим.

Но я молчала.

Хотя принять решение о переезде оказалось нелегко, времени для протеста не осталось: всё произошло слишком быстро. И вот мы здесь, в двухэтажной «сталинке», бок о бок с другими людьми — как в советской коммуналке. С одной только разницей, что жилплощадью владела хозяйка. Таисия Германовна Шанц. Моложавая дама лет семидесяти — язык не повернулся бы назвать её бабушкой, — которой принадлежала комната рядом с кухней. Остальные три спальни — поменьше — сдавались на постой.

Жильцов из Второй я пока не видела: должно быть, работают допоздна. В Четвёртой же, рядом с кладовой, жил Штурман. Молодой, лет тридцати. Может, тоже немец. Кто их разберёт. Успел только поздороваться и скрылся за дверью с чашкой чая, когда мы с мамой отправились на «экскурсию».

Справедливости ради, квартира была ухоженной. Даже ванная с туалетом — на счастье, раздельные — содержались в чистоте. Другое дело, что сам дом, построенный после войны, давно требовал ремонта. Приземистый, на два подъезда, с деревянными лестницами и скелетом из рыжего кирпича, он всё-таки линял, стряхивая краску с окон и штукатурку со стен. А на просторном чердаке над нашим балконом жили голуби, чьё воркование сменялось хлопаньем крыльев, и даже дождь, моросящий весь день, не был помехой для птиц. Они слетались со всего двора, заросшего клёнами, будто в ожидании чего-то важного...

— Так «вроде» или нет?

Я перевела взгляд с растрёпанной и вымокшей мамы на злополучную вазу. В ней действительно стояли веточки-рогатки: гнилая кора и пара жёлтых листьев, державшихся на честном слове.

— Нет. Ну хочешь, выкину?..

Я не знала, что ещё сказать. «Гостинцы» домой не носила. Не до того было. Да и прошли времена, когда мои поделкам доставались первые места на конкурсах. Жёлудевые человечки, которыми я гордилась лет в восемь, потерялись при сборах. В них не было пользы.

— Сиди уж. — Мама махнула рукой. — Или нет... Иди лучше чайник поставь. Я приберусь и скоро приду. Поужинаем по-человечески.

Я кивнула.

Отложила учебник и захватила с собой лист бумаги, сворачивая на ходу. Собираясь выкинуть в корзину с мусором, что стояла в кухне под раковиной. Это я запомнила сразу. Как и то, что хозяйка ужинает в шесть. После этого плита и обеденный стол находились в нашем полном распоряжении.

Впрочем, за дверью уже горел свет.

— А, это ты... Привет.

За столом сидел сосед из Четвёртой. Рядом дымилась очередная чашка — на сей раз кофе — и лежала книга, явно не новая, с пожелтевшими от времени страницами, раскрытая на середине.

— Здравствуйте.

Я разглядывала его осторожно, избегая смотреть в глаза — это невежливо. Что для близких людей — признак доверия, для незнакомца может быть воспринято как вызов. Хотя какой уж тут... Нужно меньше статей по психологии читать.

Да и в голову, как назло, лезли стихи. Уж больно сосед напоминал поэта серебряного века. А ещё в нём было что-то южное, почти испанское: смуглая кожа, выразительные черты лица — далеко не идеальные, но... благородные, что ли. И чёрная прядь вьющихся волос на лбу. Портрет портил только заштопанный свитер с закатанными до локтей рукавами.

— Не стой на пороге, заходи. — Он откинулся на спинку стула. — Утром не успели познакомиться как следует. Штурман.

Протянул руку через стол — как равной. Будто не была его вдвое младше.

— Ива.

— Как дерево? — Он тепло улыбнулся.

И глаза тоже оказались тёплыми. Медово-карими.

— Почти. — Я смутилась. — У нас в семье всегда рождались мальчики. Иваны и Алексеи. Так и чередовались из поколения в поколение... А тут вдруг я. Иванна.

Я умолчала о том, что в старой школе все звали Ванькой, наплевав на просьбы. В новой, скорее всего, будет так же.

— Ивы красивые. Они тянутся к воде и поют на ветру... Ты слышала когда-нибудь?

Я качнула головой.

— Иногда имя значит больше, чем мы привыкли считать.

— А Штурман — это фамилия или...

— Суть. Я раньше служил на флоте... Знаешь, как говорят? «Молодой офицер, продающий надежды»... Не думай, что я совсем безграмотный. Это гражданские говорят «во флоте» — по правилам, — а у нас жаргон, — пояснил он, поймав мой взгляд. — Ушёл рано... По состоянию здоровья.

Он вытянул правую ногу и, ничуть не стесняясь, поднял штанину. Я широко распахнула глаза. Над краем шерстяного носка виднелся пластик протеза.

— Ничего, — поморщился шутливо, — привык. В жизни случаются вещи куда хуже.

На миг повисла тишина. Я не знала, что сказать в таких случаях — да и стоит ли вообще, — но Штурман пришёл на помощь, указав на лист бумаги.

— Что это у тебя? Можно?..

И тут я вспомнила, что не удосужилась выбросить рисунок.

— Да так... Случайные штуки.

Не отказывать же.

Глядя, как пальцы соседа разворачивают смятое «небо», я закусила губу. Почему-то ощущение было такое, будто развернули меня саму. Заглянули внутрь, под самые рёбра. Может, потому что этих птиц не видела даже мама.

— Ты рисуешь? В художественной школе, наверное?

— Нет. Просто делаю наброски.

— И ведь получается! Ласточка вышла здорово — совсем как живая... Оставишь мне?

— Зачем? — я удивилась.

— В качестве подарка, — он мягко улыбнулся. — Как добрые соседи мы должны чем-то обменяться. И даже не спорь.

Он потянулся к хлебному шкафчику, стоявшему на холодильнике.

— За сим вручаю тебе эту булку. Не знаю, по нраву ли тебе изюм... Если нет — можешь поделиться.

— С кем?

— Брось половину за печку.

Я вскинула брови. Это что, шутка такая?

— Я серьёзно. Можешь не верить в домовых духов, но уважить их будет нелишним. — Штурман подмигнул заговорщицки. — Простая вежливость.

— Ну... ладно.

Я разломила булку пополам. Свежая выпечка пахла приятно.

В конце концов, каждый верит во что-то своё. Будь то призраки, пришельцы или мировой заговор. Зачем обижать человека, который отнёсся ко мне по-доброму? А если мама отругает — вымету крошки.

Положив кусок сдобы в угол за газовой плитой, я зажгла спичку. Чуть про чайник не забыла!

Электрического у хозяйки не было, так что пришлось кипятить в обычном, эмалированном. В холодильник я не полезла, чтобы ненароком не взять чужое: решила дождаться мамы.

Штурман дочитывал страницу, положив расправленный рисунок под обложку книги, а я стояла, прислонившись поясницей к буфету. Ковыряла булку. Изюм я и правда не любила.

— А вы не видели случайно... — Я осеклась и тут же пожалела. Ну кто за язык тянул?

— Что, Ив?

— Листья кленовые. В нашей вазе. Их кто-то принёс со двора.

— Может, это способ сказать «добро пожаловать»? Как букет на новоселье, только цветов нынче не найти.

— Так это...

«...вы?»

Штурман не дал договорить.

— Давай на «ты», хорошо? Не заставляй меня чувствовать себя старше, чем я есть.

Дверь скрипнула, и в кухню вошла мама. Усталая, но с сухими волосами и в домашних тапочках.

— Вечер добрый!

— Добрый. Ив, ты воду согрела?

— Почти.

— Не буду мешать. — Штурман встал из-за стола, оказавшись на полторы головы выше нас с мамой. — Приятного аппетита и ещё раз с новосельем! С Ивой мы уже подружились. Если что-нибудь понадобится — стучите. Увидимся.

Последняя реплика была явно адресована мне: он обернулся в дверях и приложил пальцы ко лбу козырьком — как мальчишка, честное слово.

Только на сей раз я заметила, как он хромал, уходя.

***

— Мам?.. — спросила я шёпотом, когда ночник погас. — Думаешь, мы здесь надолго?

— Ив, ну ты же не маленькая...

Вот опять. Зря спросила.

— Пока не найдём место получше. Тебе здесь не нравится?

Я дёрнула плечом под одеялом.

— Всё нормально. Я просто...

— Не привыкла к чужим? Я тоже. Но мы с тобой справимся. Потерпи чуть-чуть, а потом...

Что будет потом, она не договорила. Просто протянула руку — бледную и тонкую в синеватой тьме. Её кровать и мой диван разделяло сантиметров сорок, так что я без труда коснулась её пальцев. Крепко сжала мизинец, как делала когда-то в детстве, чтобы поверить: всё будет хорошо.

— Спокойной ночи.

— Добрых снов.

Она отвернулась к стене и вскоре задышала ровно, а я по-прежнему смотрела в потолок. Только сейчас заметила на нём трещину: тонкую змейку посреди белёной глади, выползавшую из угла.

«Можешь не верить в домовых духов...»

Голос у Штурмана был низким, бархатным. Успокаивающим. Даже если звучал как эхо памяти, на границе сна и яви...

Завтра расспрошу его как следует, подумала я, кутаясь плотнее в одеяло. После того как мы с мамой поужинали, я вымыла посуду и заглянула напоследок за плиту. Булки с изюмом не было.

Может, это шутка — как и «букет» на новоселье, — но мне стало не по себе. Не тогда, в освещённой кухне, где мерно гудел холодильник, а сейчас — в тишине.

Наедине с ухмылявшейся трещиной.

Только чёрная комната и белый потолок.

Я почувствовала, как дрёма забирает в объятия. Тянет за волосы, хватает за лодыжки, утягивая вниз... всё глубже и глубже...

***

Я захлёбывалась.

В уши и нос текла вода, паника подступала к горлу. Пальцы судорожно хватали воздух, искали опоры, но тщетно. Я погружалась на дно. В беспросветный омут...

Крик телефонного звонка пробился сквозь толщу воды.

Я закашлялась и села. С волос капало. Пальцы путались в пододеяльнике, из-под которого я никак не могла выбраться. Матрас хлюпал, будто на него вылили целый ушат.

Всё это было совсем не смешно.

Телефон надрывался, и никто не спешил ответить.

— Мам?

Соседняя кровать оказалась пуста.

Сердце ударило с силой о рёбра. Я подскочила и бросилась к двери.

— Мам!

В ванной горел свет: узкая жёлтая полоса ложилась на пол. Коридор был пуст.

— Да? — Я приложила к уху трубку.

Спутанные кольца провода тут же обхватили руку змеёй. Телефон был старенький, стационарный, с некогда белым, но посеревшим от времени корпусом и дисковым циферблатом.

— Кто это?

Молчание по ту сторону провода сменилось пощёлкиванием. Шорох помех нарастал, а затем неожиданно раздался детский голос:

— Ай, лады, лады, не боимся мы воды... Ай, вода текучая, а дитя растучее...

Мурлыкающая песенка принадлежала девочке, но какой ребёнок станет звонить ночью по чужому номеру, чтобы спеть потешку?.. Подняв глаза, я обмерла: двери всех комнат оказались распахнуты. Жёлтая полоска стала на ладонь шире: из ванной доносился шелест. Ржавый кран не просто ронял редкие слезы — из него текло вовсю.

— Как с гуся вода — с дитя худоба... Вода бежит книзу, а дитя — кверху... — Девичий смех затихал, голос вновь растворился в помехах.

Я опустила трубку на рычаг — почти выронила из дрожащих пальцев.

Зеркало, висевшее напротив, отразило бледный силуэт на фоне входной двери. Я шагнула в сторону, чтобы не видеть себя. Что-то было в его облике неправильное, несуразное. То ли кривая поверхность амальгамы, из-за которой прихожая виделась слегка под углом, то ли сочетание тяжёлой, наверняка старинной рамы с потрескавшейся краской и несмываемых следов от ярких наклеек, которые дети имеют обыкновение лепить куда придётся. Я ещё подумала днём, не спросить ли Таисию Германовну о внуках, но они с мамой были заняты своим разговором.

А теперь... Где все?

Я обхватила себя руками за плечи и позвала, удивившись, как тонко и жалобно прозвучал собственный голос:

— Ма-ам?..

Шаг, ещё один.

— Ты там?

Я потянула на себя ручку дверцы. В лицо ударил холод. Запах сырости и канализационных труб. Вода — мутная, как в застоявшемся болоте — лилась на пол через бортик. Я спешно наклонилась, погрузив руку до плеча в поиске затычки, но пальцы лишь скользили по гладкому дну.

Да что же это такое?.. Я едва не всхлипнула от бессилия.

«Можешь не верить...» — прошептал на ухо Штурман, только голос его показался сухим и зловещим.

Ладонь задела нечто похожее на водоросли, и я вздрогнула, отпрянув. Чёрная рука потянулась следом. Сплетённая из гнилых корней и листьев, с чудовищно изогнутыми пальцами, она больно ухватила за горло и, прежде чем я успела вскрикнуть, рванула на себя. Вместо воздуха в лёгкие хлынула мутная жижа.

Всё повторялось.

Руки бессильно скользили, тело билось в попытке освободиться, но я задыхалась. На сей раз по-настоящему.

«Ивы красивые. Они тянутся к воде...»

Несмотря на боль, раздиравшую грудную клетку, я нырнула вниз, вцепившись не в гладкие стенки, которых уже не было, а в сплетение подводных корней, из последних сил выдирая сухожилия и тонкие стебли, пока их хватка не ослабла.

«Теперь наверх!» — мелькнула мысль.

Я больно ударилась плечом о кафельную стену и согнулась пополам, откашливая чёрную воду. Тело сотрясала крупная дрожь. Ни о чём кроме дыхания я думать не могла. Только слёзы катились по щекам. Как же это славно — просто дышать...

Лампочка под потолком мигнула.

Что на этот раз?

Я попыталась встать. Откинула волосы, хлестнувшие по лицу мокрой плетью. Из зеркала — небольшого, круглого, что висело над раковиной — на меня смотрел коридор. Меня в нём не было. Только бесконечный ковёр из ветвей, покрывающий стены...

Поскользнувшись и едва не упав, я выбежала за дверь. Прочь, в темноту! Пускай. Мне было всё равно.

Я бежала, а коридор не кончался.

От уютной прихожей не осталось следа. Только стены без конца и начала... и двери, так много дверей... В целом доме столько не найдётся.

Кто-то поймал меня за локоть. Я закричала, и горло полоснуло болью.

— Тшш, — меня прижали носом к колючему свитеру, — тише, Ива, это я.

Штурман?

Чужая рука погладила по спине, и я расплакалась, прижавшись к нему крепче. Ни слова не могла сказать, только цеплялась, как за соломинку, чтобы не остаться больше в темноте одной.

Чтобы не утонуть снова.

— Знаешь, что нужно делать, чтобы проснуться от страшного сна?

Я помотала головой.

— Сосчитай до трёх.

Он отстранился, хотя ладони по-прежнему лежали на моих плечах. Тёплые. Вопреки всему остальному.

— А потом шагни назад. Закрой глаза... Ну же, поверь мне.

— Раз... — прошептала я одними губами. — Два...

Закрыла глаза. Тепло исчезло.

— Три.

Сквозь ресницы пробивался луч солнца. Отбросив одеяло, я села, с недоумением уставившись на прямоугольник окна. В вазе стояли веточки-рогатки: последний из листьев упал.

День после вчерашнего дождя обещал быть ясным.

***

Штурман глядел на небо из-под «козырька» ладони.

— Ты мне не веришь, да?

Теперь я обращалась на «ты» — как он просил.

Мы встретились за завтраком, но, как бы мне ни хотелось броситься на него с расспросами, я сдерживалась изо всех сил и ждала. Маме ни к чему слышать о ночных кошмарах: она объяснит их просто. Стрессом. Переходным возрастом. Тяготами переезда. Чем угодно, лишь бы успокоить. А вечером ненавязчиво предложит таблетку валерьянки и даже выпьет сама — за компанию. Чтобы лучше спалось.

Поэтому когда Штурман упомянул, что собирается «в наружность», я без сомнений увязалась следом. Мама неодобрительно поджала губы, мол, пакеты стоят, вещи не до конца разобраны, но потом согласилась: выходной погожий день не стоит тратить в четырёх стенах.

Мы сидели на крыльце — на подложенной цветной клеёнке. Штурман сорвал её с балкона первого этажа, заверив, что «тётя Надя против не будет». Достав из нагрудного кармана рубашки сухую октябринку, он протянул мне цветок на ладони.

«Чтобы ты улыбнулась».

Однако увидев, что я готова разреветься, он не на шутку встревожился. Шутливый настрой как ветром сдуло. Усадил на солнышко, предложил чаю в термосе принести. Я только головой покачала. При свете дня все ночные страхи казались далёкими, но от того не менее реальными. Они не забылись, не растаяли, как сны поутру. Но хуже всего было другое: я боялась, что они вернутся. А Штурман был единственным настоящим… Он был там, со мной.

Я сбивчиво пересказала начало. Безнадёжно путалась в словах, со злостью на саму себя понимая, что всё это звучит детским лепетом. Никто в здравом уме такому не поверит. И я видела это по его глазам: Штурман отвернулся и глядел куда-то в пустоту — на занесённые листьями качели посреди двора. Не на меня.

— А потом мы встретились. Там… я не знаю, где. Не в нашей квартире. Ты заставил меня проснуться, но я до сих пор не уверена…

— Что проснулась?

Его голос показался резким. Не таким, как вчера. Улыбчивого Штурмана, что разглядывал мой рисунок, словно подменили.

— Да.

— Не сомневайся. Это — то, что сейчас — не сон.

— Но я ничегошеньки не понимаю!

Он склонил голову, посмотрев на меня через плечо. А потом вдруг потянулся и осторожно — не то отеческим, не то братским жестом — заправил за ухо выбившуюся из косы прядь.

— У тебя волосы на солнце отливают рыжиной.

Вроде бы простая фраза, а на душе потеплело. Может, это мне и требовалось. Не ответы на глупые вопросы, а утешение. Как мизинец от мамы, только иначе.

Я всегда хотела иметь старшего брата.

— Почему вы здесь? — спросил он. — Не пойми неправильно, но комнаты в таких «коммуналках» снимают обычно люди одинокие. Бездетные. Молодёжь, не накопившая денег на жилье, или холостяки, как я. — Он усмехнулся и тут же посерьёзнел. — У вас что-то случилось?

— Семьи распадаются, — ответила я как-то излишне по-взрослому. И пожала плечами. — Наша разбилась вдребезги.

— Мне жаль.

— Ничего. В жизни случаются вещи куда хуже.

Мы обменялись взглядами и поняли друг друга.

Ветер гнал листья, и те плясали в воздухе, подобно лодочкам-балеринам, прежде чем опуститься на поверхность вчерашних луж. На крыше, под чердачным окном, ворковали голуби. Всё было просто. Светло и понятно.

— Посмотри на этот дом, — произнёс после молчания Штурман. — Что ты видишь?

— Это какой-то тест? Как в психологии?

Я сощурилась.

— Вовсе нет. Я ещё по рисунку заметил, что ты видишь вещи… по-своему. И дело вовсе не в пропорциях или перспективе. Дело в сути, которую ты подмечаешь.

— Он старый, — ответила я, развернувшись на ступеньке. Лицом к предмету разговора. — Но это очевидно. Он похож на дерево, чью кору из года в год точат жуки. Ещё не дряхлый, но заражённый болезнью. Знаешь… как хронический кашель, который отступает с приходом тепла, а в непогоду снова напоминает о себе. Он не может избавиться от причины, засевшей внутри, и нужен кто-то… ну, как врач или вроде. Понимаешь?.. Я, наверное, бред говорю.

— Вовсе нет, — повторил Штурман тише. — Это работает в обе стороны.

— Что?

— Дом, он как сердце, а в здоровом сердце не застаивается кровь. Не остаётся то, что должно уйти. Но и сердце человеческое — как дом. В нём живут те, кто нам дороги. Мы сами решаем, чем наполнить комнаты. Кого выгнать и кого пригласить…

Оперевшись о здоровое колено, Штурман встал. Отряхнул брюки и протянул мне ладонь.

— Идём.

— Куда?

— Если бы ты могла «вылечить» дом, ты бы это сделала?

— Но как…

— Да или нет?

— Я бы… Да! Наверное.

— А если для этого необходимо вернуться в кошмар?

— Ты шутишь?

Но нет, он был убийственно серьёзен. Холодные когти страха прошлись по спине от шеи лопаток — и это при ярком солнце. Он знал всё с самого начала. Понимал, о чём я говорю.

Ночная встреча не была сном.

— С тобой?

Штурман кивнул. И я подала ему руку.

***

Ключи он носил во внутреннем кармане куртки. Увесистая связка без брелока насчитывала около дюжины.

— Ничего себе!

— Некоторые из них — общие. Как от чердака, например. Просто хранятся у меня. Дом маленький, всего-то восемь квартир, так что соседи знают, к кому идти в случае чего.

Боковая дверь под лестницей — напротив входа — вела в подвал.

— Я спущусь первым и включу свет. Ты дождись, ладно? Ступеньки крутые.

— Хорошо.

Я переступила с ноги на ногу. Кажется, не понимала до конца, в какую авантюру ввязалась и что меня ждало впереди. Кто из нас двоих действительно сумасшедший? Я или Штурман?..

— Ива! — позвал он и я заторопилась следом. Рукой держалась за шершавую стену, чтобы ощущать хоть какую-то опору в отсутствии перил.

Воздух внизу был спёртым. Тусклая лампочка качалась на потолке: свет её не достигал дальних уголков большого помещения, разделённого на секции-кладовки, которые все называли «стайками», — по одной на каждую квартиру.

— Сюда.

Он уверенно зашагал по коридору. Я оглянулась. Предательская мысль мелькнула и пропала: ещё не поздно уйти.

Но я согласилась. И должна сдержать слово. Как и Штурман своё. Я не буду одна в этот раз.

— Ты знаешь гораздо больше, чем говоришь. Расскажи.

— Это долго, Ив.

— Но я уже здесь и... — с губ чуть не сорвалось «заслужила», но я одёрнула себя вовремя, — должна понимать. С чего всё началось. И что ты собираешься делать.

На самом деле, вопросов были сотни, и все они жужжали в голове, словно назойливые шершни. Не давали покоя. Я лишь ускорила шаг, чтобы поспеть за провожатым.

А Штурман вдруг замер. Остановился так резко, что я влетела в него, не успев затормозить.

— Она была моей сестрой.

— Кто? — выдохнула я в недоумении.

— Ришка.

***

— Ей было шесть. Мне десять. На том месте, где пустырь сейчас, за домом, было раньше болото. Комендантка разлилась в начале века, а потом построили дамбу, и всё завшивело. Тина, осока... Ребятня местная бегала лягушек ловить, хоть и запрещали строго. Да разве удержишь?..

По лицу его пробежала тень.

— Она из-за меня, Ив, понимаешь? Не доглядел.

Под рёбра будто острой иглой ткнули. Ещё вчера о собственном увечье Штурман говорил легко и с улыбкой, как о чём-то само собой разумеющемся, а сейчас на нём лица не было.

— Двадцать лет прошло, но он её держит. И остальных тоже.

— Дом? Но почему?

— Это как... не знаю, симптом болезни? Я не врач и не строитель. Я моряк.

— Но если ты здесь вырос... — Я нахмурилась. Картинка в голове не складывалась.

— Мы жили в первой. После смерти отца мать переехала к тётке, а я — отправился служить. Думал, не вернусь сюда больше никогда и не вспомню. Но она спасла меня. Все говорят «несчастный случай», да только если б не она... не Ришка, пришедшая предупредить… одной ногой я бы не отделался. Я должен ей. Дважды должен.

Он выдохнул и вставил массивный ключ в замочную скважину. Дверь, возле которой мы стояли, ничем не выделялась на фоне других.

— Поначалу было сложно. Кошмары, поиск ответов... Я присматривался к каждой мелочи, во всём хотел видеть подсказки. Узнал её сразу среди остальных. Тех, что остались. Не знаю, что их держит. Я не понимаю и сотой доли того, что происходит вне дома — с другой стороны, — поэтому спросил тебя. Ты видишь иначе.

— Поэтому мама и Таисия Германовна ничего не замечают?

Он пожал плечами.

— Всё, что я знаю, — мы должны попытаться. В одиночку у меня не вышло. Может, получится теперь.

— Раз, — произнесла я одними губами.

— Два. — Распахнул он натужно скрипнувшую дверь.

— Три. — Я взяла его за руку, и мы вместе шагнули на лестницу.

«Вода бежит книзу».

На самое дно.

***

По лестнице мы двигались почти на ощупь — только огонёк зажигалки плясал, отбрасывая тени. Ниже ждал коридор. Тот самый. Здесь не было ни ламп, ни свечей, но стены будто испускали слабое свечение — как подземные растения, о которых я читала недавно. Жуткие корни, истлевшие, покрытые грязью и бог знает чем ещё.

Они были живыми.

Как и сам дом.

Они, словно вирус, отравляли кровь, которую качало сердце.

Здесь было холодно, гораздо холоднее, чем на улице, и воспоминания — весь ужас прошлой ночи — вернулся. Я снова начала дрожать.

Штурман сжал мои пальцы.

«Вместе».

Мы шагали по коридору, который не менялся. Вернее, двери шли одна за одной, но конца им не предвиделось.

— Ты хоть представляешь, где искать?

— В прошлые разы она находила сама. Может, стесняется?..

— Меня?!

— Ты для неё чужая. Но вы с ней похожи. Просто ты старше.

— Ты оставлял листья для неё, да?

— Ришка любила собирать гербарии. Я не хотел плохого, просто иногда... Она уходит надолго, и я не знаю, вернётся ли.

— А хлеб за печкой? Он для кого?

Штурман повёл бровью.

— Их много. Не у каждого есть имя. Но с каждым можно договориться — по-своему. Кроме того, что их держит.

Он толкнул дверь слева. Наугад?

Я заглянула внутрь и отпрянула. Там не было ничего. Буквально. За дверным походом была дыра в земле, увитая корнями и уходящая ещё глубже. Мне не хотелось знать, куда.

За следующей створкой нашлось некое подобие больничной палаты — пустое, на счастье. Узкие койки громоздились без всякого порядка, ржа поедала железные остовы и медицинские инструменты на подносах, выглядящие так, что хотелось зажмуриться и выбежать.

Я потянула Штурмана за рукав. Его сестры здесь не было.

— Вадь? — Детский голос раздался из-за спины. Тот самый, что я слышала по телефону. — Ты зачем глаза открыл? Я же говорила — считай до ста. И не подглядывай, так нечестно!

— Мариш...

Он выпустил мои пальцы и шагнул навстречу девочке, чей топоток нарушил тишину коридора.

— Нечестно, нечестно!

Смеясь, она скрылась за очередной дверью, только голубое платьице мелькнуло. И тёмные растрёпанные волосы с лентой развязавшегося банта.

— Марина, подожди!

Он быстро, насколько позволяла нога, захромал следом, позабыв обо мне. Вообще обо всём. Я сорвалась на бег.

И тут коридор повернул. Впервые за всё время.

«Нет, только не это».

Я не останусь одна. Не снова.

— Вадим! — Я позвала его по имени. — Штурман!

Тишина. Только шелест воды.

Я зажмурилась. Главное — не паниковать. Но как выбраться отсюда, если ключи остались у соседа? Вернуться к лестнице? А дальше?

Бездумно шагая вперёд, я распахивала двери одна за другой. Уже без страха. Там ждали одинаковые комнаты — в пыли и паутине. Нет, они всё же принадлежали разным эпохам и хозяевам: от довоенной старины до мебели из «Икеи». Их объединяла лишь смерть. Запустение.

Я замедлила шаг. Вода просачивалась в щели под потолком и бежала по стенам, хлюпала под ногами и в туфлях.

«Вода бежит книзу».

— Три… Два… Один.

Я провалилась как прежде, но не в сон. Под ногами расступились доски пола: гнилые ветки подхватили меня, баюкая словно в колыбели.

«Да, я пришла сама».

— Покажи мне, — попросила я вслух.

И вода сомкнулась над головой.

***

— Сейчас не твоя очередь!

— А вот и моя! Кто в доме старший?

— Я всё маме расскажу!

— Знаешь, что ябедам бывает? — Мальчишечий голос звучал насмешливо. — За тонкую косицу да в болото!

— Пусти!..

Маринка пробежала мимо и скрылась за стволом неохватного дерева.

— Спасибо.

Десятилетний Вадим, похожий на прежнего лишь медово-карими глазами, остановился и протянул мне руку.

Пальцы были холодными.

— Что это значит?

— Я остаюсь, — сказал он просто.

— Но ты ведь жив! Так нельзя!

— Благодаря ей. Ришка мне выторговала три лишних года, а долги надо возвращать. Я её больше не оставлю.

— А я? — Сердце ухнуло от понимания.

— Держи.

Тяжёлая связка ключей легла на ладонь.

— Они теперь твои. Ты поймёшь… со временем. И помни: мы сами решаем, чем наполнить комнаты.

Прежде чем я ответила, его забрало дерево. Старая ива, росшая когда-то у реки.

Ось и основание дома. Или всё-таки тромб, застрявший в кровотоке?

Теперь я видела всё иначе — или, скорее, понимала, — стоя в самом центре, где сходились ветви-руки и подземные ключи питали корни, давая начало кошмарам. Дерево, комнаты и коридоры… Всё это лишь привычные образы, которыми мозг заменял непостижимое.

«Мы сами решаем, кого выгнать и кого пригласить…»

Я сжала в пальцах холодный металл.

­— Раз… Два… Три.

***

— Мам, я гулять!

— Мусор захвати! И чтоб к ужину вернулась.

— Хорошо! — Я захлопнула за собой входную дверь. Связка ключей лежала во внутреннем кармане тёплой куртки.

Я резво сбежала по ступеням до первого этажа и отперла дверь, ведущую в подвал. Темнота улыбнулась мне снизу.

«Иногда имя значит больше, чем мы привыкли считать». А с тем, у кого есть имя, всегда можно договориться.

До тех пор, пока бьётся сердце.