Ключи времени

Глава 1

Когда мне было десять, я потерял ключи от времени, но пока мне не исполнилось сорок, я и не догадывался, что ими обладал.

Я был единственным и поздним ребенком у своих родителей. Когда я появился на свет, они уже были далеко не молоды, а изнурительный физический труд состарил их прежде прожитых дней. Когда мне исполнилось десять, им стало тяжело заботиться обо мне, и эту непростую работу они поручили моей тетке Нелли из Ведграда.

По дороге в большой город случилась трагедия: поезд сошел с рельсов, я оказался единственным выжившим, но навсегда остался инвалидом, лишившись глаза и правой руки, позднее замененных протезами. Это печальное событие подорвало и прежде слабое здоровье моих престарелых родителей, они впали в деменцию, и больше мне их увидеть не довелось. С тех пор я приезжал в родное Нижнепрудское лишь однажды – постоять у свежих могил и возложить цветы. Хлопоты с продажей отчего дома на себя взяла моя тетка, за что и ныне здравствующую я не перестаю благодарить. И да простят меня покойные родители за небрежение, но все эти тридцать лет мне было горько вспоминать дом моего детства, так беспощадно и резко отнятого жестокой судьбой.

Мое ремесло – сражение, умение держать оборону и вести атаку на шестидесяти четырех клетках шахматной доски. Я чемпион Ведграда, ландмейстер, директор «Черной ладьи» и наставник юных дарований. По роду деятельности много путешествую и являюсь почетным гостем престижных турниров разных стран. Сегодня мне сорок, я человек состоявшийся, успевший пожить и многое повидать. Я женат на очаровательной Ангелине, первой Ведградской красавице и преподавательнице итальянского языка. Уже в этом месяце, в июне она должна разрешиться от бремени, и мы, не сговариваясь, рассудили, что наш ребенок родится в лучах близкой нам обоим солнечной Италии. Билеты давно куплены, и ровно в полночь через три дня мы отправимся на поезде в Модену.

Близится время отъезда, и Ангелина в предвкушении становится радостней день ото дня. Но меня не покидает тревога. Больше того, с каждым часом меня все сильнее гложет чувство неоконченного и невыполненного долга. Я закрыл все свои дела в Ведграде: передал «Черную ладью» своему заместителю, посвятил в комтуры учеников и вручил им рекомендательные письма. Однако это зудящее назойливое чувство не давало мне покоя и не оставляло. Наконец, разложив всю свою жизнь по секциям, я дошел в размышлениях до самого детства и тогда устыдился, что так долго не мог найти этот простой ответ. Я должен попрощаться с родителями. Они оставили меня, но я не имел права забывать о них и вычеркивать из своей жизни. Полагая себя трезвомыслящим и занятым человеком, я не находил в расписанной по часам жизни и однодневной лакуны, которую мог заполнить поездкой в родное село. Больше того, полагал бессмысленной таковую поездку, не веря в загробную жизнь и не испытывая потребности изливать душу могильным камням и старым костям. Но так считал прежде, каждый день проходя мимо вокзала и в любой момент способный уехать на поезде в Нижнепрудское.

Это откровение перед самим собой высвободило, словно джинна из бутылки, желание, которое я надменно подавлял в себе много лет. Желание навестить родителей захватило меня всего, оно было столь велико, что, вздумай Ангелина воспрепятствовать моей поездке, и между нами, не имевшими ссоры не единожды за десять лет знакомства, разразился бы крупный скандал. Против опасений Ангелина легко приняла мои чувства, хотя я, кажется, за все это время так и не удосужился рассказать ей, что случилось с моей матерью и отцом.

Я сел на ближайший вечерний поезд, идущий из Ведграда в Дремополь. В детстве мы с тетей часто путешествовали поездами, но такие путешествия для меня, ребенка, были испытаниями сами по себе. Ибо, когда тебе десять, время медлительно, и, будучи запертым в тесных железных стенах, сложно уже через десять минут не заскучать. С годами время перестало меня щадить и теперь убегало сквозь пальцы, потому и размеренные поезда я больше себе не позволял, но вынужденно выбирал самолеты. Не сохранилось у меня и юношеской романтики и куража, когда мы с друзьями отправлялись поездом в соседний город на шахматные соревнования и проводили в дороге турниры на звание чемпиона вагона. В жизненной толчее и сутолоке я смутно обо всем этом помнил, теперь для меня вагон был просто вагоном. Однако не забыл, нижнее боковое – лучшее место для человека, который путешествует один. Здесь, на отлете купе, ты сам себе хозяин, ты выбираешь в каком направлении лечь головой, но самое важное, у тебя есть собственный стол.

Мне предстояло провести в нем десять часов и прибыть на следующее утро. Но за полчаса до прибытия поезд внезапно остановился. Причину остановки объяснять не стали, но по тому факту, что двери вагонов открыли, я сделал вывод, что имеет место серьезная техническая поломка. Все пассажиры моего вагона спали, но, разбуженный среди ночи, я не мог уснуть и вышел на свежий воздух. Я сразу узнал место, в котором оказался, – это был железнодорожный переезд, от которого, следуя по автомобильной дороге на запад всего через пару километров можно попасть в Нижнепрудское.

Вынужденная остановка обернулась для меня удачей, мне следовало забрать багаж и немедленно, пока поезд не тронулся, сойти. Но едва я обернулся к дверям, они резко закрылись, и поезд начал стремительно набирать ход. Я пробежал вдоль путей десяток метров, отчаянно крича и размахивая руками, но состав равнодушно умчался, спеша за первыми солнечными лучами.

В отчаянии я изучил карманы и нашел немного денег, но паспорт, телефон и весь мой багаж уехали в Дремополь. Это досадное событие для меня не стало поводом для разочарования, я был уверен, что сознательность граждан доставит мою пропажу в бюро находок, и мне не придется откладывать запланированную поездку в Модену.

Я вернулся к переезду и вошел в раскрытые чугунные ворота, сваренные решеткой из трехметровых прутьев. Мне было непонятно, для чего перекрыта дорога, и почему для того выбран столь непрактичный метод. Исследуя взглядом расходящийся в обе стороны от ворот забор, я не увидел его концов, и это меня насторожило. Верхняя половина забора не имела горизонтальных перекладин или выступов, так что перелезть его при всем желании я бы не сумел. Правда, для чего мне преодолевать забор, пока еще не знал. Я предположил, что ошибся и сошел на военном полигоне или иной территории, находящейся под особым правительственным режимом.

Но мое первое предположение все-таки оказалось верным, и автодорога привела меня в село. За тридцать лет в нем мало что изменилось, настолько мало, что ничего конкретного я не мог и назвать. Во всяком случае, все ключевые знаковые места: школа, сельский клуб и магазин – казались и вовсе неизменными и своей архаичностью давно отставшими от современности. Вдоль улиц тянулись желтые газовые трубы, по которым в детстве, пока нас не видели старшие, мы с друзьями проворно лазали, как обезьяны по ветвям.

Возле каждого домика был разбит и огорожен палисадник, а большинство ворот, как и на моей памяти, были выкрашены в голубой цвет. Сами домики – приземистые, толстостенные, кирпичные стояли неизменными десятками лет, и только шиферные их крыши временами починяли и подлатывали. А вот деревянные сараи приходили в негодность стремительно, и если какой участок пустовал, о том вскорости становилось понятно по обвалившимся, кривобоким сараям. Не насмотренный глаз поражали разновеликие и разномастные заборы: деревянные покосившиеся и прелые, лопнувшие шиферные, поставленные внахлест, провисшие заржавленные сетки-рабицы и пестреющий самый редкий страж – металлопрофильный забор.

Как и в моем детстве гурьбой самостийно на улицах паслись крикливые гуси, также на крашеных деревянных лавках сидели, опираясь на палочки, наблюдательные старики. Вероятно, впрочем, память меня подводила, некоторые дома и строения выглядели совсем новыми, тогда как они присутствовали и в моих давних воспоминаниях.

Я не стал идти к дому моего детства или тому дому, который теперь стоял на его месте. С одной стороны, боялся увидеть дом неизменным, что неизбежно пробудило бы во мне дремлющие воспоминания, с другой стороны, боялся узнать, как сильно он переменился за эти тридцать лет. Отправился сразу на кладбище.

Центральная сельская улица, единственная асфальтированная, а также имеющая в своем подчинении один на все село светофор перешла в накатанную грунтовую дорогу, а затем и вовсе затерялась в высокой траве. Но впереди уже виднелись большие кладбищенские ворота.

Глава 2

Весь погост, какие-то две сотни могил, показался мне даже меньше, чем помнился с детства, так что я удивился, как, обходя его на Пасху, умудрялся собрать большой пакет угощений: конфет, печенья и крашеных вареных яиц. Сегодня он пустовал, и я был единственным посетителем. Мне казалось, кладбище совсем не изменилось, но я появлялся здесь нечасто, и память могла меня подводить. Единственное, чего я точно не помнил – чтобы дальняя отличная от остальных трех стена забора, возвышаясь на добрых три метра, частыми острыми прутьями тянулась вдоль лесополосы, сколько хватало глаз. Точно такой забор я уже видел на переезде.

Не имея представления, где похоронены мои родители, принялся изучать все могильные камни подряд, благо сделать это было несложно. Все могилки оказались ухоженными, скамейки и столики выкрашены, а трава прополота до самых ворот. Это наблюдение дало мне надежду, что в отличие от неблагодарного сына, добросердечные соседи не забыли моих родителей и поныне отдают им заслуженный почет. Однако я прошел погост поперек и вдоль, прочитал имена всех почивших, изучил все эпитафии, но ни одна из этих могил не принадлежала моему отцу или матери. Я начал опасаться, что родительские могилы преданы забвению, мраморные кресты обвалились, а холмики сравнялись с землей. Но затем, вновь просматривая годы жизни покойников, сделал открытие: никто не был здесь похоронен за последние тридцать лет. Вероятней всего, вскоре после моего отъезда в Нижнепрудском открылось новое кладбище.

Я вернулся в село и с этой догадкой обратился к старушке, одиноко сидящей на лавочке. Собеседницу выбрал не случайно, но потому, что образ ее – красный платок, палочка и вязаная кофта, надетая поверх двух платьев, – напомнили мне добрую бабушку одноклассника, так часто угощавшую нас варениками с вишней.

– Другого кладбища нет, – возразила старушка.

– А где же хоронят людей последние годы? – не сдавался я.

– Там и хоронят.

Разговор не удавался, мы явно друг друга не понимали. Я решил объясниться.

– Тридцать лет назад здесь жили мои родители. Их должны были похоронить на погосте, но я не нашел могил. А ведь могилы были, помню, только не знаю – где.

– Как звали твоих родителей? – Я ответил, а старушка вдруг посмотрела на меня сердито. – Пьяный, что ли? Типун тебе! Уходи отсюда! Незачем такие страсти говорить!

От неудовольствия старушка даже подскочила с лавки и торопливо засеменила к воротам. Я подумал, что она превратно меня поняла и не расслышала. Однако же, чем дольше размышлял над ее реакцией, тем больше верил малоправдоподобной, но такой пленительной мысли. Что, если мои родители и в самом деле живы? Да, я стоял над их могилами, но и не видел их тел. Они могли инициировать свои смерти, или это могла сделать тетя Нелли вместо них. Моя инвалидность могла лишить их рассудка или приковать к постели, а тетя солгала, пощадив мою детскую психику.

Я не заметил, как повернул в сторону дома, ноги без моего участия сами вели меня хорошо знакомой тропой. Словно пассажир в собственном теле только смотрел сторонами и все сильнее недоумевал. Сказав, что за тридцать лет село почти не изменилось, я ошибся – оно не изменилось совсем. Вот огромная железная труба, с которой мы с ребятами играли в детстве: один забирался внутрь, а двое раскачивали трубу, словно аттракцион. Вот старый соседский тутовник на углу улицы, который я обрывал, возвращаясь домой из школы; он должен был обвалиться еще в те годы, но и сейчас почему-то продолжает цвести. Вот уличная колонка перед самым домом, ей так часто пользовались, что вода выдолбила купель среди больших камней. Когда луза переполнялась, вода стекала тонким ручейком к палисаднику, а мы пускали по ней листики-корабли. А вот и сам дом.

Голубые ворота с белыми гребнями-спиралями, прибитый к забору заржавленный почтовый ящик, в котором чаще газет обитали осы, и калитка с педалью. Одна вишня у забора, среди душистых тюльпанов и ароматных роз палисадника, другая напротив, во дворе – идеальное место для преодоления забора, когда ты ребенок. Сам двор укрыт аркой из прутьев, густо оплетенной виноградом, сквозь которую вырывается в небо огромная многометровая телевизионная антенна-труба. Когда-то было важно поднять антенну как можно выше, тогда удавалось словить и пять, и семь программ. Кому сейчас нужны эти громоздкие самодельные антенны? Где спутниковые тарелки? Неужели цивилизация и по сию пору не пришла в этот дремучий мир?

Я опустил ногу на педаль калитки, и мое сердце захолонуло в трепетном ожидании. Вдруг родители живы? Не знаю, что скажу им, и будут ли мне рады. Вспомнят ли меня? Протяжно заскрипела тугая пружина, но этот скрип всплыл в моей памяти, прежде чем зазвучал. Одновременно опустил ручку и толкнул бионическим протезом калитку; некоторая резкость движений выдавала в нем высокотехнологическое чудо, но в неподвижности его невозможно было отличить от настоящей руки.

Посреди двора старая белая «Нива», позади гараж, покосившиеся двери которого всегда норовят распахнуться и остаются неподвижны только упорами наклонных досок. Под стрехой шифера самый потребный в хозяйстве инструмент: лопаты, тяпки, пилы и топоры. Справа – приземистый кирпичный дом, над которым торчит шпилем труба-антенна. Его окна сейчас темны, но прежде, когда родители включали телевизор, даже со двора можно было наблюдать синие отблески экрана и по звуку определять, какой они смотрят канал. Дом заслонял сараи, дровяник и второй, у которого не имелось названия, но хранили в нем огромные сорокалитровые кастрюли, мешки с мукой и всякий хлам. Между дровяником и жилым домом располагалась баня с огромным чаном, в которой за неимением ванны я мылся первые десять лет жизни. Уверен, что и сейчас в предбаннике стоит голик, он же деркач или веник, и железный зольный совок с длинной ручкой, а в картонной коробке под теплой инфракрасной лампой, сбившись гуртом, на соломе и рваной газете греются цыплята.

А за баней, обнесенная заржавленной сеткой, шла уже соседская земля. Слева от гаража невысокий забор, ведущий в огороды, на его зубцах сохнут перевернутые стеклянные банки, а калитка, просев, очертила на земле глубокую дугу. Левее кухня, со столь низенькой дверью, что взрослому человеку нужно согнуться, чтобы, входя, не удариться головой о притолоку. Ближе к воротам еще один сарай и он же погреб, хранящий не только овощи и заготовки на зиму, но и родительскую одежду со времен их детства в огромном старом сундуке. Оставшуюся землю против дома занимает загон для индюков, трава в нем выщипана подчистую, так что новому пастуху, кем бы он ни был, приходится исполнять мою детскую повинность, выгоняя их на прокорм.

Отрывисто пару раз тявкнул лохматый темный с подпалинами пес. Он сидел на цепи возле будки, поставленной на месте старого, засыпанного и забетонированного колодца. Отлично помню, как мы забрасывали колодец кирпичами. Помню, как отец ставил будку и вколачивал штырь для цепи будущего сторожа. Помню, как соседи подарили нам Жучка, – он ластился ко мне и родителям, но посторонних облаивал яростно, а мог и серьезно цапнуть. Сторож из Жучка получился отменный, алкашей и мешочников, ищущих, чем поживиться, он не подпускал и на полшага.

Длинная цепь позволяла псу разгуливать по всему переднему двору. С яростью готовый вцепиться в ногу, он подскочил ко мне, зарычал, но, уткнувшись носом в туфлю, вдруг неуверенно отпрянул. Он попятился и посмотрел мне в глаза, словно пытался узнать, повилял хвостом, а затем повернулся к хозяйскому дому и дважды отрывисто тявкнул.

– Жучок, кто там? – раздался голос из дома.

Я вздрогнул, но уже через мгновение овладел собой: собаки столько не живут. Да и мало ли типичных дворовых лохмачей с такой кличкой?

Голос принадлежал ребенку, значит, здесь все-таки поселилась другая семья. И насколько же глупо было предполагать обратное!

Распахнулась дверца кирпичного домика, и на приступок выскочил бойкий мальчуган лет десяти. Увидев его, я едва не сполз на землю от изумления и вмиг нахлынувшего ужаса, и только подвернувшаяся труба-опора виноградной арки не позволила мне упасть.

– Дядь, вам плохо? – увидев меня, испугался теперь и ребенок. – Принести воды?

Я выглядел в тот момент немногим лучше самой смерти. Мое изможденное многочасовой дорогой лицо было белее, чем мел, глаза расширились и готовы были выкатиться, раскрылся рот, и сама собой прыгала челюсть, как у беззубого старика. Я не мог ответить и только согласно кивнул.

Время, которое требовалось мальчику, чтобы принести мне воду, было для меня передышкой и единственной возможностью прийти в себя. Когда он вернется, заговорит со мной и протянет мне кружку… Мне стало дурно и захотелось бежать. Я мог ошибиться с кладбищем и со старушкой на лавочке, мог увидеть Жучка в незнакомом псе, но не мог не узнать себя! Я уже ухватился за ручку калитки, когда услышал просительное тявканье. Жучок вилял хвостом и смотрел на меня любящим взглядом, он не понимал, кто я такой, но ему нравился мой запах, и он не хотел меня отпускать.

Когда я принес себе кружку… Нет, пожалуй, все-таки разграничу нас как отдельных людей. Когда маленький Олежка принес мне кружку, я вдруг вспомнил: точно так же к нам приходил незнакомец. Он выпил воды, а затем ушел. Вечером того же дня родители отвезли меня в Дремополь и посадили на поезд. Я не помнил лица этого случайного гостя, но сомневаться не приходилось: это был я сам. И хотя меня не сдерживала рука неотвратимого рока, и я волен был распоряжаться собственной судьбой, но отчего-то все мои слова и мое поведение в точности повторяли слова и поведение старого меня.

– Где твои родители? – для чего-то спросил я, отлично зная, что услышу в ответ.

– В хоздворе. Позвать?

– Обожди, – остудил я уже готового умчаться мальчугана. – Знаю, ты сегодня уезжаешь в Ведград. – И, похлопав себя по карманам, вытащил из штанов ключ от теткиной квартиры. – Передай тете Нелли, скажи, чтобы не теряла.

– Ладно, – равнодушно согласился Олежка. – А у меня много ключей, хочешь, тебе один подарю?

В детстве я собирал ключи, всякие-разные: плоские от огромных амбарных замков, от старинных шкафов и швейных машинок, ключи с декоративными узорчатыми головками и с пластиковыми головками от мотоциклов. Были в моей коллекции и ключи для завода игрушек и часов с полыми цилиндрическими шейками-трубками, и самодельный ключ из стальной проволоки, которым даже не представляю, кто и что открывал. Всю эту связку я оставил дома, когда уезжал.

– Нет, – отмахнулся я. – Что мне делать с чужими ключами?

– Вдруг откроешь ими какую-нибудь волшебную дверь? – неуверенно предположил Олежка, чем заставил меня искренне рассмеяться.

– Ты, главное, мой ключ не потеряй, а то к тете не попадешь.

– Не потеряю, – недовольно буркнул он, словно я, не имея на то причин, уже сомневался в его ответственности.

Я говорил правду. О ключе, который тридцать лет назад мне всучил незнакомец, я забыл напрочь до момента, когда мы с теткой поднялись на этаж. Она долго тщетно и нервозно копошилась в сумочке, пока я не сообразил, в чем дело и не показал ключ, солгав, что она обронила его в больнице, когда пришла меня забирать. Рассказывать о незнакомом дяде я не стал, и юном возрасте понимая, что это вызовет нескончаемые вопросы и ненужную панику.

Мне безмерно хотелось увидеть живыми родителей, услышать их голоса – неважно о чем они будут говорить – и обнять. А вместе с тем, я понимал, что это невозможно. Мне тяжело далась встреча даже с самим собой. Но разговаривать с родителями, увидеть их на мгновение, а потом развернуться и навсегда уйти? Нет, я не выживу после такой глубокой раны, я сойду с ума, если и не умру. Пускай поступлю как трус, но я не имею смелости остаться.

Я наклонился почесать Жучка; тот начал кататься на спине, подставляя живот, издавая от удовольствия звуки, похожие на жужжание.

– Вы ему нравитесь, – удивился Олежка. – А ведь он не любит чужаков.

Я поднялся.

– Береги родителей и себя береги.

И зашагал прочь и думал: «А ведь ни себя, ни родителей не сбережет». Но почему, собственно, я обрекаю себя на инвалидность? Почему бы не отговорить от поездки родителей, а не получится, то хотя бы и силой не остановить? Я потребовал от себя честного ответа, и этот ответ поразил меня эгоистичной жестокостью и безразличностью по отношению к самому себе. Боюсь, что любое изменение прошлого, не просто изменит, но уничтожит меня. Если, будучи ребенком, не попаду в страшную аварию, то не получу инвалидности и тем продлю родителям жизнь. Но что будет со мной взрослым? Сомневаюсь, что бионическая рука чудесным образом изменит структуру, а моя память наполнится событиями, которых я не переживал. Скорее растворюсь в какой-нибудь квантовой запутанности, в пространственно-временном континууме или где-то там еще.

И все-таки понимал, что должен пойти на этот шаг. Никто не оценит моего самопожертвования, никто о нем даже не узнает. Но ведь и добрые дела творятся не ради добрых слов. И если еще мог причинить боль самому себе, то заставить страдать родителей и, по существу, убить их, было выше даже моих высоких эгоистичных стен. Я развернулся и побежал назад – только бы успеть!

Я вынырнул из-за поворота как раз вовремя, чтобы увидеть, как за углом другой улицы, поднимая густые клубы пыли, скрывается наша белая «Нива». Не отчаиваясь и не теряя ни секунды, выскочил на большак. Мои поехали через село короткой дорогой, но ухабистой. Если буду быстро бежать параллельным большаком, то на пересечении возле железнодорожного переезда, где дороги сливаются и уходят в сторону Дремополя, еще успею их перехватить.

Мы оказались на переезде почти одновременно. «Нива» медленно переползала торчащие рельсы. Я истошно кричал, припадочно размахивал руками и через мгновение уже должен был коснуться дверцы от багажника автомобиля пальцами. Но вдруг между нами возникла решетка чугунных ворот, я больно ушибся, потерял сознание и упал.

Когда очнулся, «Нива», должно быть, уже достигла Дремополя, и мои родители сажали молодого меня на поезд в Ведград.

Огромные чугунные ворота, занимая всю автомобильную дорогу, охраняли железнодорожный переезд. Они были заперты, и отпереть их мог, если судить по огромной замочной скважине, разве внушительный ключ от города, какие еще остались символами, но прежде запирали городские врата.

Что ж, у меня ключа не было, но кто-то, надо полагать, им обладал. Меня интересовало, как поведут себя водители, приблизившись к закрытому переезду. Дорога впереди пустовала, тогда я обернулся.

И за моей спиной машин не оказалось, но я увидел нечто куда более значимое. На коленях, уронив голову на грудь, неподвижно сидел старик. Выглядел он как бездомный или обездоленный странствующий монах. Длинные седые, сбившиеся в колтуны волосы, закрывая лицо, опускались до самой земли, ветхое серое рубище казалось не прочнее паутины, а босые ноги были стоптаны, мозолисты и черны. Старик протягивал землистые, грязные и сухие как жгуты руки, предлагая на открытых ладонях огромный чугунный ключ и красный, по-видимому, насквозь пропитанный кровью посадочный билет.

Я забрал дары безвестного старца, отметив, каким тяжелым оказался ключ. И как только его руки опустели, он повалился вперед и бесследно ушел в асфальт. Я не понимал, что происходит вокруг меня, и уповал только на сон – лишь эта надежда удерживала меня от помешательства.

Глава 3

Давно стемнело, но лишь сейчас в селе и окрестностях зажигались фонарные столбы. Немало таких столбов протянулось по селу, а только на всю улицу редко горело больше двух. Один такой фонарный столб горбился над переездом, и в его желтом свете я рассмотрел кровавый билет. Он зачерствел и потемнел от запекшейся крови настолько, что, увы, установить имя его прежнего владельца я не сумел. Единственное, что мне удалось узнать, это направление поезда: Ведград-Модена.

И тут услышал громыхание приближающегося состава. Торопливо, дрожащими руками отпер врата ключом. Исполнив свой долг, он утратил физическое воплощение и бесследно растаял, но меня эта деталь уже не интересовала. Я выскочил под самый переезд и замахал красным билетом, в нелепой уверенности, что машинист, заметив меня, остановится и подберет.

Поезд летел стрелой и приближался невероятно быстро, всего мгновение назад он был муравьем на горизонте, а теперь остановился прямо передо мной. Затормозил он резко, с диким скрежетом и визгом, его большие колеса высекли из рельсов облака искр, и в остывающий ночной воздух поднялся горячий густой туман. Мрачный темный состав напоминал уже не крошечного муравья, но огромную жуткую сколопендру. Она растянулась в обе стороны настолько, что я даже приблизительно не мог сосчитать число ее вагонов-сегментов.

Напротив меня остановился сороковой вагон, и не меньше их тянулось в сторону хвоста состава. Все они утопали в ночи, и слабый свет уличного фонаря не мог пробиться сквозь затененные окна.

Вагон беззвучно распахнул черный зев и протянул ко мне красный трап-язык. Я не увидел проводника в темноте тамбура, никто не подгонял меня, не торопил, но поезд покорно стоял и ждал. Мне не хотелось добровольно заходить в пасть этого жуткого зверя, но и обратный путь вдруг оказался отрезан: чугунные ворота за моей спиной захлопнулись с колокольным звоном, и сам собою защелкнулся замок. Этот замогильный звон вернул меня к жизни, я вырвался из магнетического транса и прыгнул в вагон.

Едва я оказался в тамбуре, трап сложился, дверь наглухо задвинулась, и поезд с места рванул в темноту. Он летел с такой скоростью, что, приникая к окну, я не мог разграничить небо и землю, все было единым бесформенным мазком, в котором, вероятно, и не существовало ни неба, ни земли. Для такой сумасшедшей скорости поезд шел удивительно плавно, но необычно: он вертикально покачивался, словно переваливался через горные кряжи или поднимался на высоких волнах.

Удивительно, но в поезде лежала могильная тишина. Никто не храпел, не слушал музыку и не шуршал пакетами с едой. Пассажиры спали, завернувшись с головами в теплые одеяла. Они подошли к этому делу столь ответственно, что я не увидел ни выбившихся волос, ни свисающих со второго яруса ног. Не стучали и колеса поезда, но уже это наблюдение меня не удивило – у сколопендры и не должно быть колес.

Во всем вагоне нашлось лишь одно свободное место – нижнее боковое – словно пассажиры и проводник знали мои вкусы. Я разложил стол, расстелил заботливо оставленное постельное белье, лег и тут же уснул, совершенно не беспокоясь, что меня высадят при первой же проверке билетов.

Проснулся от резкого торможения. Крепкий без сновидений сон вернул сил моему телу и трезвость мышлению, а сам вчерашний день я теперь воспринимал болезненным фантасмагорическим сном. Полагал, что в действительности не приезжал в Нижнепрудское, но делаю это только сейчас. Однако даже такое единственно возможное объяснение не оправдывало неправдоподобной для набитого людьми вагона зловещей тишины. Я прошел через весь вагон, чтобы убедиться: ни один пассажир не проснулся, а, возможно, и не пошевелился за всю ночь. В том, что под одеялами находятся все-таки люди, меня утверждало наличие на столиках обыкновенной человеческой еды: нарезанной кольцами колбасы и кусочков хлеба, пластиковых бутылок с водой и стаканов недопитого чая в фирменных подстаканниках общества железных дорог.

Рассветало, и чтобы разобраться, куда мы прибыли, я вышел на перрон. И только вдохнув утренней свежести, осознал, каким затхлым и кислым был воздух внутри вагона. На станции поезд стоял довольно долго, но едва я сошел, он мигом захлопнул дверь и, сорвавшись с места, умчался в предутренний сумрак.

Казалось, поезд унес с собой всю темноту. Когда его не стало, я увидел в утреннем свете, что оказался не на станции, даже не на перегоне, а на знакомом с детства том самом железнодорожном переезде. Передо мной поднимались высоченные чугунные врата, над ними сутулился фонарный столб, а вдоль путей до горизонта тянулся забор из острых прутьев. Пропуская меня, дверь ворот беззвучно отворилась и с жутким колокольным грохотом сомкнулась за моей спиной. Я вздрогнул, а когда обернулся, убедился, что снова заперт, а чтобы выбраться, мне, вероятно, нужно найти еще один огромный ключ. Жаль, что вчерашний ключ оказался одноразовым, но если повезет, и сегодня встречу еще одного умирающего старика.

Вернувшись в село, от своей учительницы по географии узнал, что по-прежнему нахожусь в прошлом тридцатилетней давности, а время приблизилось к моему настоящему всего на один день. Выходило, что маленький Олежка уже попал в катастрофу, но мои родители о том еще не извещены. Сегодня я пересмотрел взгляды на свою встречу с ними, полагая, что не должен избегать их, но, напротив, обязан в трудный момент поддержать. Но отложил этот тяжелый час, вознамерившись прежде определить границы моей мистической тюрьмы и убедиться, что и в самом деле пленен.

В карманах у меня нашлось довольно денег, чтобы сесть на пригородный автобус, идущий в Дремополь. Нам предстояло пересечь железную дорогу, и мне было интересно, что в этом случае произойдет с автобусом и со мной. По-видимому, граница существовала только для меня, так что другие машины свободно проезжали преграду. Но когда мы подъехали к забору, автобус вдруг остановился и заглох. Обратный путь проделывали своим ходом.

Я догадывался, что так точно не сумел бы выбраться и на вертолете, однако для чистоты совести предпринял еще пару попыток бежать. У добродушных соседей одолжил лестницу и ножовку по металлу. Ни лестница, ни ножовка не входили во взаимодействие с решеткой, попросту проваливаясь сквозь нее. Должно быть, со стороны я казался сумасшедшим, пытающимся распилить воздух и перелезть через воображаемый объект. Мои же бионические пальцы, хотя и обладали огромной силой, не сумели сломать чугунных прутьев или, по крайней мере, повредить. Я не стал здесь задерживаться, но на прощание угрожающе подергал ворота: как пожелаете, хотите ключ, будет вам ключ.

Долго прохаживался вдоль голубых ворот с белыми завитками, плотно сомкнув зубы и сцепив руки за спиной, как настоящий узник. Нужно было решаться, пока мое странное поведение не заинтересовало соседей. Лай Жучка подхлестнул меня к действиям. Я постучал в воротину, одновременно толкнул калитку и прокричал, отчетливо выделяя каждую гласную:

– Хозяева!

Сельских людей легко опознать по голосу, большую часть жизни они проводят на лишенных комнатной акустики открытых пространствах и часто перекрикиваются, находясь на значительном друг от друга удалении. Голоса мужчин оттого становится низким и гулким, они разносятся во все стороны и заполняют собой пространство как тяжелая туча или волна. Женские голоса избирают другой путь. Приобретая большую звонкость и резкость, они преодолевают десятки метров и дотягиваются туда, куда не способны добраться голоса даже самых громких из мужчин. И хотя три четверти жизни я провел в принуждающих шептаться тоненьких городских стенах, голос мой принадлежал селянину и с годами не ослаб.

Из гаража, вытирая грязной тряпкой маслянистые руки, вышел отец. Я был довольно высоким, и отец оказался ниже меня. Надо же, а ведь раньше я полагал, он почти великан. Однако, как мы похожи! У нас было мало совместных фотографий, и я этого никак не ожидал. Конечно, он выглядел старше, и тяжелый ручной труд состарил его прежде отведенных дней, волос его поседел, лицо обветрилось и высохло, но в глазах еще горела жизнь. Ему было пятьдесят, всего на десять лет больше, чем мне.

Секундой погодя из кухни вышла мама: на волосах пестрый платок, на груди фартук, руки по локоть убелены мукой. Ей сорок три. Однако лицо лишено отцовской живости, болезненное, отечное, под глазами лежат мешки, и почти потухли сами глаза.

– Я от ваших соседей, Ильинских, – мой голос сорвался, не позволив закончить придуманной фразы, и я раскашлялся.

– Люба, принеси воды, – обратился отец к маме, продолжая обстоятельно вытирать руки.

Мать скрылась в кухне, а уже в следующую минуту мелкими глотками холодной воды я унимал назойливую перхоту. Поблагодарив маму, вытер рукавом рубашки выступившие слезы и, дав укорот чувствам, продолжил:

– Мой племянник, Ванька, играл с вашим сыном, да где-то и затаскал один важный мне ключ. Здоровенный такой, с двойной бородкой, по виду вроде как сувенир. Не попадался?

Родители виновато переглянулись.

– Сейчас найдем, – проворчал отец, повесил тряпку на прут виноградной арки и ушел в дом.

– Вы к нам откуда? – спросила мама, заполняя паузу. – Видно, не местный, под нашим солнцем кожа белой не сохраняется. Да и одежда на вас не сельская, такая вмиг перемажется, а расползется и не зашить.

– Это вы верно подметили. Я приехал из Ведграда и еще не успел переодеться.

– Что, с самого Ведграда! – воскликнула мама, и вдруг оживились ее бледные тлеющие глаза. – А мы вчера туда сына провожали, ездили с Захаром, супругом моим на вокзал в Дремополь. – Она сложила руки в молитвенном жесте. – Ой, хоть бы доехал хорошо, скоро вечер, а все нет от золовки вестей. Неспокойно мне что-то, – она вытерла плечом слезу.

Мне стало неловко, но, к счастью, вернулся отец. Он протянул мне огромную веревочную связку.

– Глядите, есть ли тут ваш ключ.

Подвешенные за ушки на связке болтались около сотни различных, но строго ранжированных по размеру ключей. Помню, добыв очередной ключ, тщательно прикладывал его к собратьям, вычисляя его будущее местоположение на связке. Особый интерес для меня тогда представляли наибольшие и наименьшие ключи, потому что они изменяли границы связки. Не помню, как выглядел мой самый большой ключ, но он явно уступал увиденному мной великану. Я мгновенно узнал чугунный ключ от ворот и почему-то совсем ему не удивился.

Возвращался к воротам с чувством, что выполнил лишь половину замысленного плана. Я нашел ключ, а значит, мог уехать, как надеялся, на этот раз навсегда. Но ровным счетом ничего не сделал для своих родителей, я использовал их, чтобы получить ключ, но ничего не дал взамен. Что я мог им дать? У меня не было в карманах даже значительных денег. В моей голове не было слов утешений, но и в селах малое внимание отводится одним словам. Я не мог поселиться в их доме и помогать физическим трудом – такое невозможно даже представить. Мне безумно хотелось, чтобы родители признали во мне своего сына, но я отчетливо сознавал, что это исключено.

Объятый столь невеселыми думами, я стоял на переходе, в ожидания черного поезда и моего холодного сорокового вагона. Не показал проездной билет машинисту, но и не сильно бы расстроился, откажись он меня подбирать. Но поезд остановился. Не поднимая головы и не прочитав номера вагона, я шагнул в его черный зев.

Мои соседи, завернутые в одеяла, словно в коконы, продолжали безмятежно спать. Но сегодня я был настроен воинственно. Не найдя выхода разочарованию, вызванному неспособностью облегчить участь родителей, вскипел, как переполненный чайник.

– Сколько можно спать!

С этими словами я вдруг соскочил с уже разложенной кровати и сдернул укрывавший лежащего на верхней полке соседа колючий плед.

А в следующее мгновение хрипел, задыхаясь, не способный сделать вдоха. Я схватился своей настоящей левой рукой за сердце, отшагнул назад и споткнулся о приставленную к сиденью обувь. Затем упал на нечто мягкое, неподвижно лежащее под одеялом, запутался в чужом постельном белье и коснулся чего-то холодного, липкого и вязкого. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такого всеобъемлющего макабрического ужаса. Он заполнил меня всего, содрав с твердого остова-инстинкта хлипкую кожу уязвимого человеческого сознания. Я дико взвыл, и, не переставая кричать, кинулся в тамбур, забился в кабинке туалета и наглухо заперся. Долго еще не отдавал отчет своим действиям. Для чего-то открывал и закрывал кран, отчего-то с ужасом вглядывался в темную ночь за окном. Удерживал дверную ручку, прилагая для того ненужную силу. Мне чудилось, в дверь кто-то стучится, на деле же я сам ее тряс.

Когда кровавая пелена спала с моих глаз, а паника отступила, приложил ухо к двери. Ни звука. Теперь было понятно, почему неподвижны и молчаливы мои соседи, ведь мертвые любят покой и тишину. Но то, что я увидел на верхней полке, нельзя назвать ни живым человеком, ни даже мертвецом – то был промокший от крови рваный кожаный мешок, полный требухи и раздробленных костей.

Пускай разум вернулся ко мне, но слишком памятна была отвратительная жуткая картина, и даже спустя несколько часов я по-прежнему ощущал на своих плечах раздувшиеся водянистые руки мертвеца, в объятия которого, оступившись, свалился. Не могло быть и речи вернуться на свое место, тем более спать в окружении гниющих мертвецов. Мне оставалось надеяться, что молчаливые пассажиры этого проклятого поезда будут и дальше молчать, и что им чужды естественные животные нужды, и они не имеют обыкновения разгуливать по ночам. Представил, как трупы слоняются по вагону прошлой ночью, а уродливый сосед сверху комком плоти сползает в изножье моей постели и бездумно смотрит слепыми глазами в окно.

Меня передернуло от этой отвратительной картины, и чтобы очувствоваться, хлестнул себя по щеке. Резкая боль прояснила сознание. Но невозможно было оградиться от подобных мыслей. Меня тревожил и другой вопрос: если мертвецы не сами завернулись в одеяла, то кто это сделал за них? Мне отчаянно хотелось верить, что за пассажирами и после их смерти присматривает обыкновенный живой проводник. Однако умышленно обманывался, прекрасно понимая: проводник мертвых не может быть живым.

Я просидел в туалете до самого рассвета, а когда поезд затормозил, рывком распахнул дверь и в два прыжка выскочил вон. Мне не пришлось перепрыгивать подкарауливающих меня мертвецов, пассажиры покоились, как и прежде, и не пытались меня поймать. И выдохнул с облегчением и утер выступившие слезы, сдерживаемые всю эту долгую безумную ночь, лишь когда хорошо знакомые чугунные ворота загрохотали за спиной. Свое заточение я воспринял даже с благодарностью, пусть я пленен, зато и мертвецам меня не достать.

Я не спал всю ночь и был так возбужден, что весь день проходил в полуобморочном состоянии. Наперво вновь осведомился о текущем дне и установил, что живу в одном ритме с остальным миром. Сделал и более удивительное открытие. Учительница географии, ставшая и сегодня моим информатором, нашей вчерашней встречи не признавала. Не думаю, что она лгала или позабыла меня – гости в селах случались нечасто – так что вывод напрашивался один: проклятый поезд увозил из прошлого дня не только мою сущность, но и самую память этого мира обо мне. Убедиться в этом я мог, вновь познакомившись со своими родителями. Но знал, что сегодня они подавлены страшным и ключевым в моей жизни событием, не хотел попусту беспокоить, да и не имел сил делить их печаль.

Глава 4

Все такой же неясной оставалась цель моего пребывания в прошлом. Ладно бы по законам жанра фантастики я возвращался в один день, в моем случае в день катастрофы, в поисках возможности ее предотвратить. Но катастрофа случилась вчера, и при всем желании я был бессилен что-либо исправить. Загадкой для меня оставался и старик, оставивший мне в наследство кровавый билет.

Размыслив, нашел свое заточение наказанием за малодушие, проявленное в первый день. Все, что от меня теперь требовалось, – это провести одиннадцать тысяч дней в родном селе, где всех знаю, но где никому не знаком, и где люди меня не способны запомнить, а также провести одиннадцать тысяч ночей в сошедшем с рельсов поезде, везущем, но не способным отвезти пассажиров в Ведград. Когда же истекут эти одиннадцать тысяч суток, или тридцать лет, разделяющие прошлого и настоящего меня, призрачный поезд наконец доедет в город, а его мертвецы обретут долгожданный покой.

Так ли случится? Увы, я в этом сильно сомневался. И по-прежнему в моих рассуждениях не находилось места загадочному старику. И вот еще вопрос: что произойдет, если к прибытию поезда не открою ворота? Умру? Перенесусь в свое время? Вернусь в позавчерашний день? Может быть, упустив поезд, смогу обосноваться в Нижнепрудском и обрету здесь полноценную жизнь?

Страшно было принимать такое решение, но едва задумавшись о том, заранее знал, что именно так и поступлю. Этой ночью не отопру ворота. Лучше смерть, чем жизнь среди горьких воспоминаний и кошмарных мертвецов.

И вдруг жуткая и такая простая догадка, где-то замешкавшись, яркой вспышкой озарения треснула меня в висок. А сам-то я не мертвец? За три дня выпил две кружки воды, а поесть, так и вовсе не ел. Приложил руку к груди и немножко успокоился – сердце мертвеца не может так отчаянно стучать.

Ключ все-таки нашел, хотя и не прилагал для того усилий. Бездумно прогуливаясь по селу, заприметил блеск в поросшем рогозом узеньком канале. Собственно, и в моем детстве это был уже не канал, а длинная, протянувшаяся с одной улицы на другую заболоченная яма, а в мое время, ее наверняка теперь засыпали, сровняв с землей. С одной стороны канал упирался в мост из железных пластин, гремящих и тряских, когда ты бежишь или едешь по нему на велосипеде. Надо полагать, когда канал был длиннее, мост не являлся стеной, но его пересекал. В другую сторону канал уходил под стоянку соседских машин. Обеспокоенные безопасностью подъезда к недавно отстроенному дому, соседи разравнивали площадку перед своим участком и потихоньку засыпали канал. В детстве мы с друзьями здесь нередко играли: удили пескариков, ловили жабунов, веселились и прятались под мостом. Неудивительно, что ноги сами собой привели меня к этому месту.

Подобрав ключ, я обрел потерянное спокойствие. Я намеревался его не использовать, но не знал, к чему это приведет, и видел в нем путь к отступлению.

Вечером пришел на переезд. Сел на обочину дороги, обратившись на восток, в сторону Дремополя, свесил ноги с откоса и принялся ждать. С такой позиции я не видел ворот, но сегодня они меня совершенно не интересовали, и даже откройся сам собою замок, и тогда я бы не переступил границы.

За моей спиной закатилось солнце, включился, дважды моргнув, одинокий уличный фонарь, и в сумерках я услышал нарастающий гул стремительно приближающегося состава.

Сороковой вагон остановился точно на переезде, распахнул черную пасть и высунул красный язык. Я повернул голову, но не сделал попытки подняться. Когда поднятый жаром колес пар ушел в небо, поезд выпустил его повторно, чего не делал прежде. Пар тянулся к решетчатому забору, но, что удивительно, не мог просочиться через него. Это обстоятельство добавило мне решимости продолжить начатое дело или безделье, ибо я понял, что, оставаясь пленником, остаюсь и для поезда неуязвим.

Резкий гудок огласил ночь жутким потусторонним визгом, я поерзал на месте, сжал кулаки, но продолжил сидеть. Дверца вагона закрылась и распахнулась снова, трап выезжал дважды – первый раз бесшумно, и с грохотом обрушившись на асфальт во второй раз. Казалось, меня пытается достать язык чудовищного зверя. Я продолжал сидеть, и поезд сдался. Нет, он не уехал, но замолчал.

Забыв о черном поезде, я мирно рассматривал звезды. Когда я видел их в последний раз? Звезды городов – это окна высоток и фонари, но в деревнях и селах они настоящие. Вечерами, не зная названий, мы с друзьями придумывали созвездиям имена. А часто ли сходным образом поступает детвора в городах? Я не чувствовал холода и был готов просидеть на дороге всю ночь – это гораздо лучше соседства жутких мертвецов. Но немногое время спустя мной овладело еще не осмысленное беспокойство. Что-то уже случилось, что-то произошло. Когда понял причину тревоги, то ощутил на шее стальную хватку неизбежного рока и в абсолютной тишине почти услышал немой металлический смех. Умолкли цикады и другие стрекочущие насекомые, умолк в отдалении редкий отрывистый собачий лай. Умолк даже ветер. Застыли в воздухе перед фонарной лампой мотыльки.

Я обреченно поднялся и провернул в замочной скважине ключ. Как и его предшественники, ключ растворился. Ворота молча приглашали меня войти. Я с последней несбывшейся надеждой посмотрел на фонарь и миновал забор. Дверь за мной с грохотом затворилась, но и тогда время не возобновило бег.

И вдруг услышал голос, идущий из чрева вагона.

– Заходите, не бойтесь!

Я осторожно приблизился, желая рассмотреть говорившего, точнее, говорившую, потому что голос принадлежал женщине. Выглядела она миролюбивой и вполне живой: крупная средних лет, в синей форме проводницы общества железных дорог.

Страх еще цеплялся за меня холодными липкими щупальцами, когда я поднимался по трапу. Но вот дверь позади бесшумно закрылась, поезд медленно тронулся, а в тамбуре и во всем вагоне зажегся приглушенный мягкий свет. Проводница мило и безобидно улыбалась – как ей и было положено на рабочем посту.

– Вы кто? – недоверчиво спросил я, не слишком обманываясь ее железнодорожной форме.

– Ваша проводница, Алла, – спокойно ответила она, не переставая улыбаться. – Желаю вам приятной поездки.

Я опешил от такого неуместного пожелания, а через секунду истерически засмеялся.

– Приятной поездки? – передразнил я. – Издеваетесь?!

Проводница сразу сникла и обиженно кивнула в направлении коридора. Я боязливо вытянул шею – крайние боковые полки оказались аккуратно прибраны. Осторожно, не доверяя глазам, прошел между бойлером и купе проводника и убедился: вагон совершенно пуст. От жутких вчерашних мертвяков не осталось ни пакетов с мусором, ни следов крови, ни пухлых одеял. Проводница смотрела на меня с молчаливым укором.

– А где?.. – я неопределенно махнул рукой.

– Расселила по другим вагонам.

Я представил, как, принося извинения, она подсаживает к пассажирам мертвецов.

– Так они все-таки живые?

– Живые мертвецы, – поправила она.

– А кто остальные пассажиры?

– Да почти все такие же мертвецы. Но они безобидные, незачем было так громко кричать.

– Простите, – мне стало стыдно.

Услышав долгожданное извинение, Алла оживилась.

– Я на вас не сержусь, а вот начальника поезда ваша выходка привела в ярость. Имею в виду ваше нежелание отправляться в следующий день. Впредь Николай Николаевич обещал не ждать вас и секунды. Поезд отбывает из Нижнепрудского ровно в полночь, не поспеете – останетесь навечно заперты в последней секунде вчерашнего дня.

Я рассеянно кивнул, с чувством вины понимая, что уже дважды доставил неудобства персоналу состава. У меня было еще много вопросов, и Алла любезно согласилась заполнить бездонные пропасти в отношении происходящего со мной безумия. По привычке занял свое боковое нижнее место в середине вагона. Проводница села за разложенный столик с другой стороны. Не знал, с чего начать, столь многих объяснений хотел получить. Но к собственной неожиданности спросил:

– Алла, вы живая?

Она зловеще улыбнулась и обнажила довольно крупные зубы.

– Я вампир.

Я нахмурился. На вампира она не походила: пухлая, румяная, разве с длинными ногтями, но такие мог отрастить и человек. Впрочем, что я знал о вампирах? Читал одноименную повесть Джона Полидори, «Дракулу» Брэма Стокера и смотрел тематические художественные фильмы. Но если прежде посмеивался над мистиками и шарлатанами оккультных наук, в теперешнем положении мог поверить во что угодно. И все-таки выразил сомнение.

– А я-то считал, все вампиры бледные и… худые.

– Так значит, я толстая?!

– Нет! Но ведь…

Это был полный провал, вот уж от кого не ожидал подобной реакции. Не способный подобрать нужных слов, я растерялся. А потом мне вдруг стало смешно, и я рассмеялся, не сдерживая слез. Все мои страхи, переживания и безответные вопросы убежали от меня, распуганные этим заливистым смехом. Никогда прежде так искренне не смеялся, но прежде и не переживал тех удивительных и страшных вещей, которые перенес за эти три дня. Мой заразительный смех передался Алле.

– Да, я крупная, – призналась она, вытирая когтистой рукой слезу. – Но это на крови болезненных аристократов вампир выглядит как болезненный аристократ. В наш век быстрых углеводов и полуфабрикатов даже вампиру сложно не потолстеть.

Алла ждала от меня вопросов, но я отстраненно смотрел на размытое марево за окном и молчал. Мое настроение заметно улучшилось, и я медлил с вопросами, понимая, что, едва озвучу их, оно тут же пойдет на спад. Поезд мирно покачивался, и на меня начала наползать неодолимая усталость – сказались вчерашние тревоги и отсутствие сна. Я рассудил, что вопросы подождут следующей ночи, лег на стол и сонно пробормотал:

– Алла, посидите немножко со мной, вдруг мертвяки вернутся.

Поезд резко затормозил, и мне показалось, не прошло и минуты с момента, как я уснул. Но за окном светало и пустовало место вампирши-проводницы передо мной. Я поспешил на выход, памятуя, что начальника поезда лучше не сердить.

И в четвертый раз чугунный ключ сам попался мне в руку, он лежал в будке Жучка, когда я пришел навестить своих стариков. Я счел находку везением, но уже понимал, что впредь его следует искать в значимых младшему Олегу местах.

С родителями говорил мало и осторожно. Сломленные катастрофой, они приняли меня отстраненно, не задавали вопросов и не слушали повторения позавчерашней лжи. За минувшие два дня они состарились на два года. Они таяли на глазах, и я понимал, что мне не сдержать и не замедлить этого процесса. Удрученный их состоянием, я даже не спросил велосипеда – за чем и приходил.

Велосипед добыл у соседей, объяснив мою потребность в нем намерением сопроводить племянников на пруд. И в самом деле поехал на пруд, но не с целью купаться. Выбрал это направление, желая установить две другие границы чугунной тюрьмы. На востоке забор шел вдоль железнодорожных путей, а на юге, как я сегодня вспомнил, тянулся по-за кладбищем. Сейчас я направлялся на запад.

Огрызок разбитого асфальта сменился ухабистым грунтом. Прыгая по кочкам, я дважды едва не слетел в кювет, ужасаясь и не переставал удивляться, что в детстве проделывал этот путь, гоняясь с друзьями взапуски. Миновал разрушенное здание овцефермы, которое, должно быть, пришло в запустение еще в годы молодости моих родителей, перескочил, вцепившись в руль, торчащий из земли бетонный желоб пересохшего арыка, вкрутил на косогор и спешился в тени ивняка. Я определенно был слишком стар для подобных приключений, а ведь это еще выбрал наезженную тропу.

В детстве мне представлялось, что великан стесал с холма макушку, копнул разок огромной лопатой, и в ямку из-под земли набежала вода. Великан ушел на раскопки в другое место, а людям остался пруд. Метров сто в узкой части и четыреста метров длиной, пруд не казался мне большим даже в детстве, а пересечь его поперек не составляло труда и в десять лет. Количество воды в пруду год от года убывало, если в моих первых воспоминаниях она поднималась под самую кромку берега, то впоследствии, чтобы оказаться в ней, нужно было спрыгнуть или спуститься с обрыва метра на полтора. С годами пруд неуклонно высыхал и если когда-то и достался человеку от щедрого великана, теперь болотные растения: осока, очеретник и царь болот – пухоглавый рогоз отвоевывали у человека эту территорию.

Многие приехали на пруд на велосипедах и теперь за ненадобностью побросали их друг на друга и кое-как. Две большие компании, возглавляемые взрослыми, подкатили на машинах. Кое-где от берега в глубину тянулись болотные водоросли, но там, где они еще не раскинули густые сети, кучно расположились купальщики. Почти все то были дети, так что старшим в таких группах нередко были подростки лет четырнадцати. Взрослые преимущественно оставались на берегу, расстилали пледы и раскладывали детям обед. Две женщины ходили на мелководье вдоль берега и разводили руками, имитируя брас. Кучка детей бегала вокруг пруда, торопясь высохнуть и согреться, чтобы получить родительское дозволение вернуться в воду. Кто-то традиционно переплывал пруд. Карапузы ловили головастиков и бросались грязью. Дети в центре пруда боролись за право плыть на огромной тракторной резиновой камере. С противоположной от меня стороны, укрытые тенью лесополосы, подростки прыгали с хлипкой и по виду ненадежной тарзанки. И там, среди деревьев, я заметил чугунный частокол – вот она и граница. Оставалось определить только северный предел моей тюрьмы.

Я скатился с косогора, но веселые крики беззаботных детей еще долго меня не отпускали. Проехал километров десять перемежающихся полей кукурузы, пшеницы, подсолнечника и ячменя и остановился только на бахче.

Мы приезжали сюда с родителями в конце лета – начале осени. Наполняя мешки арбузами и дынями, мы с мамой оставляли их на делянке, а отец оттаскивал их к машине и набивал ими багажник «Нивы» и салон. Огромные арбузы я оставлял родителям, но большую сложность для меня представляла не переноска плодов, а их сбор. Во-первых, не всегда верно определял степень их спелости и с этим вопросом не столько помогал родителям, как мешал. Во-вторых, хоть грубо срывая, хоть откручивая дыню или арбуз, по меркам ребенка нужно применить огромную силу. Обратный путь мне приходилось проделывать, буквально сидя на арбузах, да еще и придерживать мешки, чтобы они не рассыпались и хрупкое их содержимое не побилось.

Бахча казалась мне чем-то огромным, но теперь-то вижу, что наша делянка невелика. Еще не подошло время сбора урожая, бахча пустовала, а среди плодовых гигантов часто попадались маленькие арбузики и дыньки размером с детский кулачок. А между нашей и соседской делянкой высился темный чугунный забор.

Логика границ моей тюрьмы была очевидна: я оставался в пределах тех мест, где провел первые десять лет своей жизни. Конечно, родители возили меня в Дремополь, но я был в нем лишь изредка и ни в коем случае не считал домом.

На переезд вернулся еще затемно. Велик был соблазн пронести с собой в вагон велосипед – узнать, что из этого выйдет – но почему-то был уверен, начальник поезда не одобрит моей затеи.

Оттого ли, что минувший день был полон физической активности, или потому что заботой проводницы мой вагон освободился от мертвецов, но на этот раз черный мрачный поезд я приветствовал подобно старому другу. И мне было приятно вдвойне увидеть, что и сегодня Алла вышла меня встречать.

– Посидим у меня? – предложила она.

Глава 5

– Сколько путешествовал поездами, а ни разу не заходил в купе проводника! – отметил я озираясь.

Маленький столик у окна, возле него розетка и выключатель, маленькая обитая черной кожей полочка для сна, множество ящичков, непонятных щитков, загадочных рубильников и переключателей.

– «Цепи управления», «освещение», «сигнальные фонари»… «отопление», «вентиляция», «кипятильник»… А я-то считал проводника обслуживающим персоналом, а выходит, он бог своего вагона. А что такое «электробритвы» и «контроль температуры букс»?

Алла отмахнулась, словно речь шла о несущественной ерунде.

– Есть у нас такая большая бритва, я ей псоглавца из соседнего вагона каждые семь лет наголо обриваю. А букс – другое название самшита, мы им котел топим. Поезд-то наш старый, еще на углях работает, а букс он долго горит и дает много тепла.

Секунду я недоверчиво разглядывал ее совершенно серьезное лицо, но затем она не выдержалась и рассмеялась.

– Шучу, это вообще муляж. И сам поезд ненастоящий, ты же понимаешь. Здесь только одна полезная кнопка – она указала на красную кнопку, над которой располагалась большая лампочка. – Нажми на нее, если с тобой случится неприятность, и я сразу об этом узнаю.

– А ты? Скажи, что ты не иллюзия, не мое расщепленное сознание.

– Больно ты о себе высокого мнения, Олег, – оскорбилась Алла. – Не все вокруг одного тебя вертится.

– Извини, не хотел тебя обидеть. Просто все это ново для меня и совсем непонятно.

– Спрашивай. Если знаю, отвечу, правда, и сама здесь работаю недавно. По меркам вампира, конечно, – каких-то тридцать лет.

– У тебя и холодильник есть, – только сейчас я заметил маленькое благо цивилизации, спрятанное в углу. Новый хромированный, блестящий сенсорными кнопками и яркими индикаторами он явно не соответствовал времени, в котором я был заперт. Я пошутил: – Что там у тебя, кровь?

– Кровь, – вполне серьезно ответила Алла. – Или ты хочешь, чтобы я от голода твою кровь попивала?

Я пожал плечами, не будучи уверен, что окажусь в худшем положении, чем есть.

– А почему ты так не поступаешь?

– Николай Николаевич запретил.

– И только поэтому? – изумился я.

– Этого достаточно.

– Ну а мертвяки?

– Что мертвяки? – не вдруг поняла Алла, а поняв, сморщилась. – Фу! Скажешь тоже. Даже отвечать не стану!

– Тогда расскажи о своей работе. Для чего она тебя? В чем твой интерес?

– Ой, – она смутилась. – Не будем о работе. Я бы и хотела пойти в гробокопатели или, скажем, в морг, но уж куда позвали, туда и пошла. Давай следующий вопрос.

– Ладно, мы еще к этому вернемся. Расскажи о начальнике поезда: кто он и чего от меня хочет?

– Олег, ты пойми, это не он тебя пленил, это сделал ты сам. Николай Николаевич художник и декоратор, он создал поезд и взял меня на работу. Но все это специально для тебя! Поверь, он желает тебе только добра!

– Тогда пусть отвезет меня в Ведград! Пусть вернет в мое родное время!

– Он не может этого сделать!

– Почему?! – я почти плакал. Если даже большой властный начальник бессилен помочь моему горю, куда же мне, не вампиру, не колдуну, а простому человеку выпутаться из этой чудовищной беды?

– Ему нужен ключ от времени.

– Ключ?! Но я каждую ночь приношу ключи!

– Ты же видишь, они не подходят. Каждую ночь поезд отправляется в новый день. Он развивает неизмеримую скорость, но ему не хватает завода, он не может перескочить на другие временные рельсы и перенести тебя на тридцать лет вперед.

– Где мне взять настоящий ключ?

– Не знаю, – Алла отвела глаза.

Я был в отчаянии. Мои поиски затягивались. Я мог провести в этом проклятом поезде много лет, а мог и умереть, как осужденный пожизненно – в клетке. Мы долго молчали и, размышляя об одном, смотрели сквозь мутное оконное стекло в клубящуюся, разрываемую чугунным черным составом озлобленную ночь. Теперь мне виделась картина в ином свете: наш поезд – муравей, что тщится сбежать от нее в другую эпоху. Но в этой схватке ночь каждый раз одерживает верх, и мы по-прежнему в ее когтистых лапах.

– Я хочу увидеть начальника поезда, – наконец выдавил я из себя, хотя и не вполне был уверен, что действительно этого хочу.

Алла состроила кислую мину.

– Сегодня он в скверном настроении, – прошлой ночью едва не сбежал один пассажир.

– Как это произошло? Не помню.

– Это произошло не на твоей остановке.

– Я думал, моя остановка единственная.

– Если бы! – она усмехнулась. – За одну ночь поезд совершает тридцать остановок.

– Вот как… А я могу пронести что-нибудь в поезд? Книжку, скажем, почитать, или… собаку. Мне будет не так одиноко. Не обижайся, Алла, – поспешил я добавить. – Но, как понимаю, ты единственная проводница на весь огромный состав и не каждую ночь со мной будешь нянькаться.

– Я не совсем одна, но, – вампирша тяжело вздохнула. – За всеми пассажирами попробуй уследи. Вот пока вчера твой сон сторожила, один мертвец чуть и не сбежал. Это я не в упрек, – поспешила она добавить. – Сама виновата. Но если хочешь собаку… Только представь, каково ей будет среди мертвецов. И раз заведя в вагон, ты ее сделаешь пленницей. Тебе некому будет ее отдать и не с кем оставить. А книжку тебе какую хочешь достану, хоть из самой Ведградской библиотеки. Превращусь на ближайшей станции в туман и мигом принесу. Ты не смотри, что я толстая, в туман все равно превращаться умею. А поезд без меня не уедет… наверное.

Я улыбнулся.

– Спасибо, не надо. Про книжку это так, к месту. А вот велосипед мне бы пригодился, быстрее ключи получится собирать.

– Спрошу у начальника, – пообещала Алла.

– А шахматы у тебя есть? – я порыскал глазами по многочисленным ящичкам. – Обычно играю в них в дороге.

– Хорошо играешь? – она посмотрела на меня с недобрым прищуром. В ее глазах блеснул затаенный вызов.

– Случалось обыграть пару дворовых мастеров.

Мы быстренько скатали Венскую партию. Я выбрал Венку, потому что, как всякий острый вариант, она доставляла неопытному противнику известные сложности. В частности, после жертвы слоновой пешки я планировал развить инициативу и получить если не решающую матовую атаку, то подавляющий позиционный перевес. Мою жертву Алла преспокойно приняла, отступила конем, затем подорвала мой пешечный центр и уверенно переиграла уже в миттельшпиле. Что ж, я недооценил соперника и понес заслуженную кару. Мы поменялись сторонами. На этот раз действовал осторожней, отклонил ферзевый гамбит и окопался в защите. Однако очень скоро моя пассивная оборона привела к настолько стесненному положению фигур, что сдался, не желая продолжать агонии даже при равном материале. Я больше не хотел играть, теперь уже понимая подавляющее превосходство надо мной Аллы в шахматном плане, однако она уговорила меня на последнюю игру. Она разыграла двойной гамбит Амида Дли, в котором Дремопольский великий магистр дважды отдавал качество, ничего не получая взамен. Уж с такими некорректными жертвами со стороны противницы мне кое-как удалось выгрызть ничью. Этой последней забавной партией Алла хоть немножко, но осветлила мое черное настроение.

– Неплохо играешь, – вынужден был я признать, собирая фигуры.

– Было время потренироваться. Я ведь для того и стала вампиром.

– Для чего?

– Чтобы выучить все варианты. Некоторые дебюты досчитала до конца, но таких немного. – Она печально вздохнула, погрузившись в давние воспоминания. – Любовь к шахматам мне привил красавец Доменико Эрколе дель Рио. Мы познакомились в Модене, в городе, где в восемнадцатом веке сходились в шахматных схватках лучшие мастера Италии и всего мира. С тех пор учу варианты. Прежде хотела стать сильнейшим игроком на земле, но у меня давно не осталось равных соперников, и теперь делаю это разве по привычке. Жалко, что люди так скоро умирают, многие из них в этой науке способней меня, но им просто не хватает времени, чтобы запомнить то, что я знаю.

С пятого дня заключения поиски ключей для меня стали рутиной. Я находил их на берегу пруда и на кукурузном поле, в яслях коровника, в сеннике, среди куриных яиц под наседкой и даже каким-то чудом выловил ключ из колодца ведром. Если первые дни я смущался родителей, то помалу осмелел и сделался помощником с их молчаливого согласия. Они были слишком слабы, чтобы отказать, и почти не контактировали с окружающим миром. С каждым днем родители все глубже проваливались внутрь себя, забывали поесть и могли часами бездумно смотреть, уставившись в одну точку. Вскоре они утратили способность разговаривать. Я кормил их и укладывал спать, а соседям объяснял, что являюсь их родственником. Не знал, изменяю ли реальность или следую проложенной колеей. В любом случае не считал, что трачу время впустую, и моя работа, хоть невероятно тяжелая и грустная, наделяла мою жизнь смыслом и даже приносила чувство искупления вины.

Чтобы не расходовать времени на поиски, упросил мастеровитого соседа выточить на токарном станке ключ по моему образцу. Но не удивился, когда копия, бородкой неотличимая от оригинала, не открыла чугунных врат.

Почти каждый день телефонистка соединяла меня с теткой из Ведграда. Притворяясь соседом, рассказывал ей о самочувствии родителей, а она – о моем собственном в возрасте десяти лет. Маленький Олежка еще находился в больнице и не мог со мной разговаривать, но я предвидел, что разговор с ним – ключ к моему освобождению. Не случайно в детстве запомнил встречу с самим собою, тогда как память остальных людей не могла меня удержать.

В каждом дне, как сообщила мне Алла, существовал только один ключ времени, так что день, в котором меня ждал вожделенный и единственный нужный мне ключ, несомненно, должен быть отмечен важным в моем детстве событием. Этим событием я разумно считал похороны и с нетерпением и страхом ждал их.

Пронести с собой велосипед начальник поезда ожидаемо не разрешил, впрочем, теперь, когда я обосновался у родителей, в нем не было нужды. Но за все эти дни, за весь прошедший месяц, мне так и не удалось добиться встречи с этим загадочным Николаем Николаевичем. Всякий раз, когда заходил о нем вопрос, Алла юлила и клятвенно уверяла, что начальник занят и его не стоит беспокоить.

В какой-то момент мое терпение закончилось, меня прорвало, как водяную колонку, и я стал истерично кричать. Считал, что никого Николая Николаевича не существует, но все-таки постараюсь его найти, для чего переверну весь поезд и не побрезгую заглянуть в багаж каждого мертвяка.

– Ладно, ладно! – сдалась Алла под моим напором. – Приведу. Только помни, он сумасшедший ворчливый старик, которому больше пяти веков. Если не можешь его представить, вообрази шесть брюзжащих вечно недовольных и безумных старцев и сложи в одного. – Она помолчала, предоставляя мне время это сделать. – Все еще хочешь его увидеть?

– Веди, – я решил идти до конца. И когда Алла уже поднялась, окликнул. – Подожди! Говоришь, пять веков. Так он кто, тоже вампир?

– Вампир, и притом жутко страшный. Даже я его боюсь, а ведь я уже мертва.

Я махнул рукой: нечего терять.

– Все равно веди.

Я сидел на привычном нижнем боковом месте и в ожидании грозного Николая Николаевича нетерпеливо барабанил пальцами по столу. То и дело поднимал взгляд на закрытую дверь. Не слишком ли далеко сижу от входа? Не буду же кричать и махать из середины вагона. Но и спокойно сидеть и ждать приближения начальника поезда тоже не могу. Не лучше ли пересесть в начало вагона? Или вообще, встретить его стоя?

Поймал себя на мысли, что сам, будучи уважаемым человеком Ведграда, начинаю думать, как малое робкое дитя. Чтобы проучить себя за малодушие, принял решение впериться в окно и упрямо не замечать Николая Николаевича, пока он не окажется у моего стола. Когда это произойдет, подниму взгляд с деланным удивлением, вызванным тем, что не заметил его приближения, важно кивну и уверенным жестом приглашу за стол. Мы помолчим, еще раз посмотрю в окно, устало вздохну и обращу к Николаевичу грустный понимающий взгляд. Он заговорит первым, не выдержав возникшего напряжения и запинаясь начнет извиняться, что волей злых обстоятельств поднесь не находил времени нанести мне визит…

Я вздрогнул, когда дверь с грохотом распахнулась, но, следуя разработанному плану, сдвинул брови и рассерженно уставился в окно. Шаги приближались: мелкие семенящие, принадлежащие Алле, и размашистые, тяжелые – без сомнения, шаги начальника. Такие шаги должны принадлежать существу огромного роста или геркулесового сложения. Но я подавил лакейский порыв подпрыгнуть, еще ближе придвинулся к окну и опустил голову на ладонь. Николай Николаевич не заставил себя ждать и уже через несколько секунд с ходу шлепнулся на сиденье напротив.

– Ну?

Из полных восторга рассказов Аллы я знал, сколь различны вампиры. Одни походят на лощеных фатов, другие – на антропоморфных летучих мышей. Странствующие вампиры альпы прячутся от солнца под широкополыми шляпами, а человеческой крови предпочитают человеческое же молоко. Львиноголовые демоны-вампиры ламашту охотятся на детей и насылают болезни. Существуют даже деревья-вампиры дзюбокко, они усыпляют усталых путников пыльцой и выпивают их соки корнями. Ни на кого из этих вампиров начальник поезда не походил, он вообще напоминал не вампира, но обыкновенного дряхлого старика, разве пальцы имел длинные и когтистые. Николай Николаевич оказался седоволосым и сухим, как тысячелетняя мумия, его беззубая челюсть тряслась, голова дергалась в паркинсоне, а большие навыкате глаза смотрели на меня и не были способны моргать, потому что не имели век. Я недоверчиво посмотрел на стоящую подле стола Аллу, как бы спрашивая, того ли она привела. Проводница кивнула и поторопила меня жестом.

– Вы начальник поезда? – для надежности спросил я.

– Быстрее, быстрее! – затараторил старик. От нетерпения он весь затрясся и забарабанил по столу тонкими костяшками. – По существу!

– Можно мне багаж?

– Нет!

Он опять затарабанил, словно играл в блиц в интеллектуальной игре и спешил ответить на возможно большее число вопросов за установленное время.

– Но уставом общества железных дорог каждый пассажир имеет право на бесплатный провоз багажа весом до пятидесяти килограммов и не превышающего по сумме трех измерений…

– Мы не ОЖД! – перебил меня Николаевич.

Я это понимал, но надеялся выторговать хоть что-нибудь.

– Но форма…

– Хвергельмир! – в этом слове он излил всю боль от моей непонятливости. – Нельзя!

– Ладно. Можно мне хотя бы ходить по вагонам?

– Нежелательно, – прошамкал старик и вдруг, повернувшись, обратился непонятно к кому: – Я тебе не разносчик! Проси Аллу! – Затем снова ко мне. – Эм… что я тебе только что сказал?

– Вы разрешили мне ходить по другим вагонам, – не моргнув, солгал я.

– Да? – удивился начальник. – Хорошо, только не выходи на чужих станциях.

– А иначе?

– Крах! Конец! Катастрофа! – выкрикнул Николай Николаевич, подпрыгивая с каждым словом и все сильнее наваливаясь на стол и на меня. – А, может, все обойдется.

– Понятно… – протянул я почти по слогам, вжимаясь в стену. И только когда старик отодвинулся и как будто немного успокоился, осмелился задать новый вопрос. – С кем это вы только что говорили?

– А с кем говорю сейчас? – начальник заозирался и задержал взгляд на Алле.

– Мы в сороковом, – подсказала она.

– Ага. Послушай, сороковой. Для себя ты здесь один, а для меня тут таких тридцать штук. Вот и приходится порой во всех тридцати вагонах одновременно быть. Как тут не сойти с ума?

– Как это – одновременно в тридцати вагонах? – не поверил я. – Это если сейчас перейду в сорок первый, то и там вас увижу?

– Схема другая. Тебе, чтобы меня в сорок первом увидеть, надо сначала из своего сорокового на станции выйти, а затем уже зайти в сорок первый. Нам же с Аллой никуда выходить не нужно. Только Аллочка моя, одна на весь хвост и на части не в пример мне не делится. Неси скорей! – вновь крикнул он кому-то другому. Затем часто заморгал. – О чем это… В каком, по-твоему, я родился веке?

– В шестнадцатом? – предположил я, произведя нехитрые математические вычисления.

– Не угадал – в двадцатом. А почему такой старый: ты покуда год проживаешь, для меня тридцать проходит. Вот и сложи последовательность чисел от одного до двадцати девяти, да еще добавь восемьдесят, и те три года, что прошли за месяц, пока ты здесь.

– Пятьсот восемнадцать, – после непродолжительной паузы озвучил я результат подсчета.

– Где-то так, – согласился старик и вдруг резко поднялся. – Хвергельмир! Неужели нашелся! Ладно, Олег, бывай, – он опять тараторил. – Ежели это нужный нам ключ, тогда надобно мне все свои тридцать частей по составу пособирать и в головной вагон привести, иначе не провернуть ключ и на станции мне не сойти… А ты подумай пока на досуге, в каком веке наша Аллочка родилась.

Глава 6

Дряхлый Николай Николаевич, словно обретя вторую молодость, резво побежал в сторону головы поезда, так что куда более молодая проводница едва за ним поспевала. Я остался сидеть и провожал их обреченным завистливым взглядом, когда вдруг вспомнил, что и мне теперь дозволено ходить по вагонам.

– Подождите!

Я погнался за ними, не желая упускать их из виду и боясь, что могу навсегда потерять. Уже потом вспомнил, что поезд полон живых мертвецов, с которыми мне не хотелось оставаться наедине. Бежал, наступая на пятки Алле и не сводя глаз со старика. Он был сутул, но, распрямившись, мог оказаться моего роста, имел подобную мне комплекцию и такие же темные глаза. Этим он походил на меня, но гораздо больше напоминал старика, завещавшего мне билет и первый ключ…

В задумчивости я остановился. Вот он, главный вопрос: кем был этот старик? Я чувствовал, что ответ на него прояснит для меня многое, если не все.

– Смотрите, кто явился!

Я повернул голову, совершенно забыв, что нахожусь не один в этом вагоне. Жуткие разлагающиеся мужчины, оценивая меня недоброжелательными взглядами, приостановили игру в карты. Все они были покрыты ссадинами, черными синяками, изувечены рваными и резаными ранами разной степени тяжести, а гниющая кожа слезала с них огромными пластами. При этом мне бросились в глаза их чистые умытые лица и свежие, еще не вскрытые полотенца. Дети на верхних полках уткнулись в телефоны, а за боковым столом женщина с вывернутыми ногами сквозь разбитые вдребезги очки читала книгу и вальяжно потягивала чай.

При виде мертвецов я не сумел сдержать отвращения. Картежники глумливо засмеялись, и один из них, поправив выскочившую челюсть, заявил:

– Ты напрасно рожу кривишь, скоро и сам будешь как мы! Вон уже руку и глаз потерял!

Я приложил руку к лицу и убедился, что мой стеклянный глаз на месте. Но если в нем еще можно было узнать подмену, то как мертвец узнал о моей утраченной руке?

Мой поступок развеселил их еще сильней. Девочка на верхней полке раздраженно отвернулась к стене и накрыла голову подушкой. Женщина на боковом сиденье осуждающе цокнула языком и, приспустив разбитые очки на нос, удостоила балагуров продолжительным осуждающим взглядом.

Хлопнула дверь в конце коридора. Мимо меня протеснилась мертвая проводница, и я только сейчас понял, что рабочий персонал также застрял в черном поезде вместе с пассажирами. На одном дыхании проскочил тамбур и влетел в следующий вагон. Вампиры испарились. Мой необъяснимый смутный страх принимал очертания. Вдруг и мне, чтобы вернуться домой, нужно в момент поворота ключа находиться в головном вагоне?

Побежал быстрее. Вагоны сменялись один за другим длинной полной мертвецов вереницей. Я не смотрел по сторонам и не боялся пассажиров. Мои глаза искали хоть что-то: летучих мышей, черный дым или туман, что сообщило бы мне о недавнем присутствии здесь вампиров. Не находя ничего, почти не сомневался, что упустил свой единственный шанс. Мне даже начало казаться, что поезд теперь едет быстрее, а значит, ключ дал ему достаточно сильный завод перескочить в мое время. Может быть, еще не все потеряно? Но тогда из какого вагона мне надлежит выйти, чтобы не очутиться ненароком где-нибудь в Средневековье или на луне?

Не считал вагоны, но мне казалось, преодолел их куда больше сорока. И мои многочисленные страхи дополнил еще один. А что, если у этого поезда и нет никакого головного вагона? Он крутится на месте огромным Уроборосом и потому-то никуда не может прийти. Да, я видел его голову в полночь по прибытии, но после ему ничего не мешало свернуться в кольцо.

Это звучало слишком пугающе, чтобы не сбыться. А все-таки я нашел головной вагон. Кабину машиниста узнал еще из коридора – даже дверь в нее вела непривычная маленькая, овальная, с большой рукоятью она походила не то на сейфовую дверь, не то на корабельный люк.

Алла стояла затаив дыхание и сложив руки на груди. Николай Николаевич сидел в кресле за пультом, приличествующим какому-нибудь фантастическому корабельному крейсеру. В другое время я мог быть очарован причудливыми переключателями и многочисленными кнопками управления, но сейчас все мое внимание удерживал большой чугунный ключ. Николай Николаевич с усилием обеими руками проворачивал его в замке, таком же, как в чугунных воротах. Замок не поддавался, и он чужим голосом в остервенении кричал:

– Давай же! Давай! Чтоб тебя!

Ключ повернулся на один час, но тут же с громким треском лопнул и растаял черным дымом в старых мозолистых руках. В отчаянии начальник ударил кулаками по приборной панели. На мгновение в кабине погас свет, и загорелись красным индикаторы. Николай Николаевич отстраненно щелкнул какой-то переключатель, и предостерегающие индикаторы погасли.

– На таком заводе не доехать, – объяснил он.

Его голос звучал иначе, спокойный, низкий, теперь он совсем не походил на тот невнятный старческий визг. Даже облик Николая Николаевича изменился, начальник поезда выглядел лет на четыреста моложе и гораздо живее. Волосы его частью вернули темный цвет, вновь наполняли челюсть зубы, а клыки, как и положено клыкам вампира, теперь выдавались далеко вперед.

Я молчал, не осмеливаясь нарушить тишины, хотя и теперь меня не оставляли докучливые вопросы. Моя бессмертная проводница расстроенно смотрела в пол.

– Алла, сопроводи пассажира в сороковой вагон, – холодно произнес начальник поезда. – Ему скоро выходить.

Больше я не искал встречи с Николаем Николаевичем. У меня была для него сотня вопросов, но когда увидел его отчаяние в кабине машиниста, то понял, насколько наши с ним чувства схожи. Теперь мне хотелось спросить его только об одном: почему он мне помогает? Ведь, по словам Аллы, Николай Николаевич не был пленником поезда и мог сойти с него в любой день. Он мог это сделать, но добровольно пленил себя более чем на пятьсот лет. Зачем?

На второй месяц моего заключения мать окончательно утратила связь с реальностью. Прежде хотя бы узнавала меня и глупо улыбалась, как делают это при виде матерей неразумные младенцы. Теперь разучилась и этого. Она не умела пить, и когда я пытался влить в нее воду, та под действием гравитации стекала у нее по губам изо рта. Я удивлялся живучести ослабленного человеческого организма, мать не ела уже две недели и четыре дня ничего не пила. Это прозвучит ужасно, но в те дни я желал для нее скорейшей смерти. Ее положение было безнадежным, она мучила меня своей беспомощностью и мучилась сама. На пятый день с момента отказа от воды она не проснулась.

Мы похоронили ее в конце кладбища у чугунного забора. Нам с отцом помогали соседи, и справедливо признать, в горе мы никогда не оставались одни. Женщины мыли и обряжали покойницу, мужчины пили за упокой и вспоминали связанные с ней истории. Отца похлопывали по плечу, а он молчаливо размеренно кивал. Не знаю, понимал ли что-нибудь или воспринимал лишь эмоции, как это делают животные. Вообще, отец пребывал в одной поре, и я не находил причин, по которым он, как мне было известно, должен в ближайшее время умереть. Аппетит его оставался неизменен, он сам одевался, гулял, – хотя мне часто и приходилось возвращать его, заблудившегося, из другого конца села. Порою отец брал в руки какой-нибудь садовый инструмент и, морща лоб, пытался вспомнить его предназначение.

– Пила, – объяснил я и показал на полене, как ею работают.

Тогда он убежал в сад, напилил с яблони охапку живых веток и принес их мне в баню, широко улыбаясь и ожидая похвалы.

– Ладно, пригодятся зимой, – рассудил я, хотя дровяник был полон, а тонкие ветки плохо подходили для растопки.

Порою мне и вовсе начинало казаться, что отец идет на поправку. Тогда в глазах его пробуждалось сознание, он обстоятельно похлопывал меня по плечу, и я ожидал, что он вот-вот изречет какую-нибудь утешительную сермяжную мудрость. В надежде, что разум вернется к нему, я стал подолгу с ним разговаривать. Я раскрылся перед ним и рассказал все, что мне было известно о моем заточении и о чугунном поезде. Теперь не боялся быть непонятым, но жалел, что не раскрылся перед родителями прежде. В особенности меня тяготило то, что мама так и не узнала правды. Мне стоило хотя бы попытаться. А если бы начал вспоминать, да в подробностях, о которых знал только ее маленький Олег, она бы меня признала. Не поняла бы разумом, но сердцем признала.

Как и говорил, больше не искал встречи с начальником поезда, но в следующий раз он нашел меня сам. Поставил на мой столик большую темную бутыль, сел рядом.

– Передай отцу.

– Что это?

Я попытался откупорить бутыль, но Николай Николаевич меня остановил.

– Это не для тебя, не вздумай пригубить! И даже пальцами не касайся, вдруг попадет в кровь.

– Тогда говори, что это, а то сделаю все да, наоборот – чего терять.

– Дурак.

Он произнес это совсем не злобно, но с какой-то обреченной грустью, шмыгнул носом, отвернулся к окну и когтистой рукой утер вдруг выступившую слезу. Я растерялся и обещал выполнить просьбу.

Откупорив бутыль, я наполнил стакан – вино или какой-то темный сок. Запаха я не чувствовал, но пробовать напитка не стал. Мы занимались с Николаем Николаевичем одним делом, и я не предполагал, что он замыслил отравить моего отца.

Отец осушил стакан, удивленно посмотрел на меня, отрывисто хрипнул и ничком упал. Я кинулся к нему, перевернул на спину, позвал, потряс тщедушное тело – он не отзывался. Я приложил пальцы к сонной артерии и не ощутил пульса.

Уже вечерело, но я не мог бросить отца одного и вернуться в поезд. Настолько внезапная и неожиданная его кончина помрачила мой рассудок. Я решил не тратить время на вызов участкового врача, обращение в похоронное бюро и прочую волокиту, а только сообщил печальное известие своей тетке в смутной надежде, что назавтра она не забудет моих слов.

Отцовский гроб был давно готов, мне оставалось только его заколотить. Однако я не сумел бы протащить его через кладбище вместе с покойником и потому решил заколотить уже на месте, доставив отца и гроб к могиле по отдельности. Кое-как уместил гроб в отцовской «Ниве». Самого отца помыл, гладко выбрил и обрядил в чистое, посадил на переднее сидение и пошел открывать ворота. Только тогда понял, какую огромную ошибку совершаю. Могилу все равно раскопают, чтобы засвидетельствовать смерть отца, а я этого совсем не хотел. Кроме того, он заслужил настоящие проводы и настоящий могильный камень, и преступным было само мое желание похоронить отца под покровом ночи и втайне. Я перенес его в постель и позвонил участковому врачу.

Я сидел с отцом до глубокой ночи, вернее, до полуночи, потому что дальше время отказалось идти. Пускай Николай Николаевич брызжет слюной, пускай, не дождавшись меня, уезжает – я никуда не спешу. Его отраву я вылил на землю, и даже земля в негодовании шипела и отплевывалась от неведомой дряни.

Когда подошел к переезду, черный чугунный поезд покорно дожидался меня и не торопил. Я лениво повернул ключ и поднялся в вагон.

– Где ты был? Зачем?.. – набросилась на меня с вопросами Алла, но я придержал ее вопросы рукой.

Думал было пойти к начальнику, налететь коршуном и узнать, зачем он убил отца. Но одновременно совсем не хотел его видеть, так что, оставив вопросы Аллы без ответа, лег на случайную полку и всю ночь просмотрел в потолок. Должно быть, все-таки спал, потому что ночь для меня пролетела незаметно. Алла по-прежнему была в моем вагоне, но и теперь я не нашел для нее и двух слов.

Никогда прежде не испытывал такого неодолимого желания покинуть этот проклятый поезд; необходимость вернуться в него угнетала меня гораздо больше самой тюрьмы. Неприятно, конечно, что соседи не узнают меня и не запоминают, но есть в этом и положительная сторона, ведь я могу делать здесь все, что мне заблагорассудится, и никакой за то кары не понесу. Я имел почти безграничную свободу выбора, но к своему собственному неудовольствию оказался настолько робким преступником, что решился только на кражу конфеты из нашего единственного магазина. Трофейную конфету съел украдкой в родительском доме, чтобы, упаси боги, соседи не застали меня с поличным или не услышали шорох развертываемой фольги. Но и тогда докучливое чувство вины помешало мне насладиться вкусом конфеты и преследовало меня еще три дня.

Маленького Олежку выписали из больницы, но моя тетка – надо отдать должное ее организаторским способностям – даже не имея возможности присутствовать лично, урегулировала требуемые вопросы и взяла на себя все расходы, связанные с процессом проведения похорон.

Мы встретились только на кладбище, – к тому времени село уже справило поминки и попрощалось с покойником. Ребенок возложил родителям цветы, и по его реакции я понял, что он меня узнал. Тогда же я вспомнил, что так точно все происходило и в моем детстве, и здесь видел себя взрослого во второй раз. Но это же знание давало мне силу изменить события, и я намеревался сказать себе то, чего, будучи ребенком, не слышал в свой черед. Мой замысел имел только одну преграду – мальчик всюду следовал за теткой мрачной тенью, тогда как мне, естественно, нужно было поговорить с ним наедине.

Они зашли в родительский дом, и я внезапно оказался лишним, ведь был для них чужим человеком и не мог и дальше занимать чужой дом. Мне и самому было неловко от собственной навязчивости, я назвался другом отца, но все нормы приличия давно требовали, чтобы оставил родственников покойника и ушел. Прошлый я так и поступил, но мои намерения были другими. Я отозвал себя в сторону под предлогом, что хочу передать прощальные слова отца. Мы вышли во двор, и я сказал:

– Мне жаль, Олег, что на тебя одно за другим обрушились эти страшные несчастья. Но знаю, ты сильный человек и сумеешь это пережить. Мне нужна твоя помощь, и прошу, чтобы ты поверил моим словам. Смотри, – я отстегнул протез правой руки. – У меня только одна левая рука, как и у тебя. Знаешь, как я ее потерял?

Мальчик отрицательно покачал головой, но было видно, он заинтригован моей историей.

– Я ехал на поезде из Дремополя в Ведград, поезд сошел с рельсов, и я оказался единственным выжившим – прямо как ты.

– Правда? – изумился он.

Я кивнул.

– А посмотри в мой правый глаз. Он выглядит как настоящий, но это стекло. Можешь коснуться, не бойся.

Олежка осторожно, с некоторой брезгливостью протянул палец и засмеялся, когда тот уперся в твердое стекло.

– Знаешь, как я его лишился?

– Ты ехал на поезде? – догадался он.

– Удивительно, правда? Два человека попадают в одинаковую аварию и получают одни и те же увечья. А знаешь, как такое возможно? – Он не знал, и я подвел свою мысль к финалу. – Это может быть только в одном случае: я – это ты через тридцать лет в будущем.

– Не-е-ет, – протянул он, я в это не верю.

– Могу доказать. Спроси о том, чего кроме тебя никто не знает.

– Кто мой лучший друг?

– Ванька Ильинский. Это не секрет, спроси что посложней.

– Надо подумать…

Очевидно, ему надоело со мной разговаривать, но я еще не мог его отпустить.

– Буду звонить тебе каждый понедельник, сразу после школы. Обещай поднимать трубку.

– Ладно, – он хотел развернуться, но передумал. – Если ты из будущего, у тебя есть какая-нибудь необычная вещь, какую еще не изобрели в моем времени?

– У меня с собой ничего нет.

– Так я и думал, – огорчился мальчик. – А зачем ты здесь, что-нибудь потерял? Или хочешь изменить свое будущее?

– Я ищу ключ. Ты говорил, можешь подарить мне один, думаю, он-то мне и нужен.

– А это смотря, что твой ключ открывает, – со знанием дела возразил он.

– Это очень большой ключ, от чугунных ворот.

– Есть у нас один от старых ворот. Папа мне его не давал, все думал ворота поставить. Подожди.

Он убежал в сени и довольно долго не появлялся. Я испугался, что его перехватила тетка, и уже стал придумывать, что буду ей врать. К счастью, мои опасения не оправдались. Олег принес большой стальной ключ, совершенно не такой, какие я находил прежде. Однако я был уверен, этот ключ отопрет ворота.

– Жди моего звонка. Если не позвоню, значит, твой ключ вернул меня в мое время.

Глава 7

Я выходил из села в приподнятом настроении. Вне сомнений, я нашел нужный ключ и теперь вернусь в Ведград. Через три дня мы с женой отбываем в Модену, а там уж меня не достанет никакое прошлое. Подумал даже, что нельзя сердить судьбу, нам будет нужно сдать билеты на поезд и выбрать для поездки другой транспорт.

Но у самых ворот остановился. С грохотом быстро приближался чугунный поезд, а я медлил и чего-то ждал. Вспоминал вопрос, высказанный моими же губами. В самом деле, разве все, чего я хочу, это найти ключ, чтобы вернуться?

Едва сунул ключ в замочную щель, ворота сами собой отворились. Ключ обратился в туман, но я не был уверен, какого больше чувства вызвала во мне эта неудача: разочарования или облегчения.

Мои задушевные разговоры с проводницей Аллой возобновились. Я помнил намек Николая Николаевича на некую связанную с ней тайну, но не задавал прямых вопросов, полагая, что по мере нашего сближения она доверится мне сама. Но однажды, когда ее не было в купе проводника, не сдержал любопытства и занялся собственным расследованием.

В многочисленных ящиках обнаружились стопки чистого постельного белья, кофе, чай, булочки и шоколад, аптечка первой помощи и настольные игры: шахматы, шашки, даже нарды и домино. Из необычных вещей мне попалась книга шахматных дебютов, итальянский разговорник, карта Ведграда и карты нескольких итальянских городов. Но особое внимание привлекал «Современный бестиарий». Открыв раздел, посвященный вампирам, я отчетливо услышал в голове голос Аллы, настолько точно проводница цитировала книжный текст. Заглянул и в холодильник, но вместо обещанных банок крови и кусков сырого мяса обнаружил прохладительные напитки и скоропортящиеся продукты.

В разное время и не за одну ночь я исследовал купе сорока доступных мне вагонов, но установил, что все они заняты мертвыми проводниками, а именно сороковое купе принадлежит Алле. С удовольствием изучил бы и оставшиеся тридцать, но мне никак не удавалось открыть заднюю дверь своего сорокового вагона. При этом видел, как легко это делает Алла, и однажды, подгадав момент, придержал за ней двери и проскочил в сорок первый вагон. Поезд тут же стал сильно раскачиваться, словно пошел по навесному мосту, замерцали и затрещали большие лампы на потолке. Алла пришла в ужас и попыталась немедленно вытолкать меня назад.

– Ты что, уходи сейчас же! Тебе нельзя в эту часть состава!

– Как нельзя? – возмутился я. – Николай Николаевич разрешил.

– Это он, не подумав ляпнул. Думаешь, тебя дверь из вредности не пускает?

– Хотя бы скажи, что там. Мертвецы есть?

– Нет никаких мертвецов, только живые. Иди уже, вагон перегружен!

Заглянув ей за спину, я заметил только одного пассажира, сидящего за боковым столом. Мужчина поднялся и приветливо помахал правой рукой, в которой легко узнавался бионический протез. Мужчиной, естественно, был я.

Это поразительное даже по меркам моего нынешнего безумного мира открытие не давало мне покоя и не выходило у меня из головы. Но я не мог дать ему сколько-нибудь разумного объяснения, обращаться же за ответами к Алле не стал. Я сделал и еще одно занятное наблюдение, – почти все свободное ночное время Алла проводила в дальних вагонах, вероятно, в компании других меня.

Вторым источником информации для меня послужили сами пассажиры. Я не знал, насколько заселены недоступные мне вагоны, но даже первые тридцать девять вагонов не мог увезти настоящий поезд. Это значило, что далеко не все пассажиры черного поезда некогда попали со мной в одну катастрофу. Установить это было легко из разговора с самими мертвецами. Выяснилось, что пассажиры первых девятнадцати вагонов едут из Дремополя в Ведград, тогда как пассажиры оставшихся двадцати направляются из Ведграда в Модену.

Среди покойных работников «ОЖД» в поезде находились и проводницы, и машинисты, причем последние, лишенные законного места, обретались в купе проводников. Осененный внезапной надеждой, я поговорил с обоими машинистами и двумя их помощниками, но они лишь смутно догадывались о причинах крушения своих поездов и не давали мне советов, как их предотвратить.

Я перезнакомился со всеми мертвецами и выяснил, чем они занимались при жизни. Не стану перечислять увлечения и все их профессии, отмечу лишь двоих пассажиров: Бэт Хейз – знаменитую писательницу и автора «Трех лун вампира» – ту самую женщину в разбитых очках, и Вову Царева – одаренного паренька, ученика Амида Дли, чемпиона двенадцатого вагона, в купе которого ни на минуту не прекращались ожесточенные шахматные бои. И сам я нередко принимал участие в этих сражениях и, невзирая на трехкратную разницу в возрасте, побеждал Вову с большим трудом, с минимальным преимуществом и только в эндшпиле. Мне даже пришла идея провести «Турнир черного поезда», в организации которого мне помогла Алла. Деньги для призового фонда мы собирали всем составом, и особым призом стала вывозимая контрабандой из Ведградской галереи картина, любезно пожертвованная турниру заместителем руководителя департамента культуры Ведграда и как будто потомком самого Гая Мецената. Мы с Аллой в турнире не участвовали, и победителем ожидаемо стал Вова, однако за оставшиеся два призовых места борьба разгорелась нешуточная, так что дело едва не обернулось дракой. Нам пришлось разнять буянов и предложить им попытать удачу в другом турнире, например, в покерном, который проводился в поезде четыре раза в год.

Признаюсь, мой интерес к победителю турнира был вызван не только талантом Вовы, но и его близостью к почти мифической фигуре шахматного мира. Будучи великим магистром, Амид Дли сам выдвигал требования к турнирам и к претендентам на обладание шахматной короны. Он издал эдикт, по которому обязывался начинать официальные встречи без ладейной пешки, обыкновенно брал на них какие-нибудь толстые книги и совершал ходы в перерывах между чтением и почти не глядя на доску. Но не сумасбродное поведение Амида, а его несокрушимость, обидная и даже неприличная при всех поблажках и допущениях, каковые он предоставлял соперникам, спустя двадцать лет чемпионства вынудила совет магистров лишить Амида шахматной короны. Утомившись от больших страстей, непобежденный чемпион сделался затворником и теоретиком и сейчас передавал свои необъятные знания другим. Я прекрасно понимал, что мне, всего только ландмейстеру, не обыграть великого магистра даже в его именном некорректном гамбите, это было апостериорное знание, полученное из наших немногочисленных встреч. Меня, теперь в первую очередь преподавателя, интересовал его подход в этой области, и я лелеял мечту воспитать из своих учеников того, кем сам так и стал.

Я не упомянул еще об одной пассажирке черного поезда, но сделал это осознанно, ибо ее личность требовала к себе особого внимания и не могла быть упомянута мною вскользь. Она ехала на нижней полке двадцать третьего вагона, всегда пряталась под одеялом и не реагировала на мои слова. В свете последних открытий меня обуревали самые жуткие, самые пугающие догадки. Однажды я сел к ней на постель и непослушными трясущимися руками медленно стянул с ее головы одеяло. Она посмотрела на меня грустным взглядом, и я, даже не пытаясь совладать с чувствами, упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал. Женщина ласково провела холодной рукой по моим спутанным волосам, я поднял голову и заставил себя на нее посмотреть. Изувеченная, с разорванной губой и переломанной шеей, Ангелина по-прежнему оставалась прекрасна.

– Как? – с трудом прохрипел я.

– Мы не доехали, – она грустно улыбнулась.

– Но почему ты уехала одна? Неужели меня не было так долго?

Она посмотрела на меня удивленно.

– Мы поехали вместе. Ты еще сокрушался, что не успел навестить могилы родителей.

Я напряг память, но не мог этого вспомнить. Заметив, что нижнее место напротив пустое, указал на него.

– Я ехал здесь?

Ангелина кивнула. Я сел, прислушиваясь к окружающим звукам и к самому себе. С верхней полки доносилась громкая тяжелая музыка, в соседнем купе сплетничали женщины, а вдалеке кто-то беспрерывно кашлял.

– Прости, не помню, – признался я и только сейчас, посмотрев на жену внимательно, сделал открытие. – А наш ребенок?

Впервые печаль отпустила Ангелину, и счастье озарило ее лицо.

– Выжила, единственная из всех пассажиров.

Я был уверен, что выяснил все необходимое, чтобы узнать правду, но хотел услышать подтверждение своих догадок из уст самой Аллы. Мы сидели за моим боковым столом, я молчал и принизывал ее строгим выжидательным взглядом. Она не снимала выбранной маски и либо не понимала, либо умело притворялась, что не понимает, чего я от нее жду.

– Как ты научилась так хорошо играть в шахматы?

Этого вопроса она не ожидала. Натужно улыбнулась и явно хотела отшутиться, но потом вдруг передумала, лицо ее резко стало серьезным.

– У меня был хороший учитель.

– Ученик Амида Дли, победитель турнира черного поезда?

– Я говорю не о нем. Думала, ты все знаешь.

– Далеко не все. Сколько тебе лет? Ты можешь покидать поезд? Даже не знаю, сколько я уже здесь и жив ли вообще. Расскажи по порядку.

Она долго молчала, собираясь с силами, и было видно, что ей нелегко заставить себя поделиться переживаниями даже со мной.

– Я родилась в этом поезде тридцать лет назад и за все годы ни разу его не покидала. Я единственная после страшной аварии осталась в живых, но была на границе смерти и умирала. Николай Николаевич, – она сделала паузу, но я никак не отреагировал на ее намек, – мог спасти меня, превратив в вампира. Но он предпочел другой способ – привязать меня к этому составу. Выходит так, что я существую только до поры, пока существует поезд. И когда он достигнет пункта назначения, растаю вместе с ним.

Было невообразимо тяжело слушать ее историю, но я, кажется, понимал, почему начальник поезда сделал именно такой выбор.

– Он не хотел кормить тебя, еще младенца, человеческой кровью. И та, кем бы этот младенец вырос, не стала бы тобой. Это могло быть чудовище.

– Я бы предпочла стать чудовищем, нежели раствориться в небытие.

– Расскажи обо мне, – попросил я после томительной паузы. – Похоже, я заточен здесь много дольше, чем считал. Иначе не сходится. И разве я погиб здесь с твоей матерью? Но почему тогда мне все помнится иначе?

– Глупо и дальше утаивать правду: чем больше ты будешь знать, тем скорее найдешь выход из этого запутанного положения. Верно, что мой отец умер в поезде, следующем из Ведграда в Модену, а только это был не совсем ты. Он прожил в заточении тридцать лет и умер в день, когда должен был отметить семьдесят. Последнее, что он сделал – передал тебе свой билет и ключ. Составу не хватало завода, чтобы потянуть еще один вагон, и когда появился ты, отцу пришлось сойти. В этих двадцати девяти вагонах все пассажиры – твои копии и близнецы. Но из этого не следует, что ты застрелял в тридцатилетней петле времени, каждый из вас есть отдельная личность, и выбор одного совершенно не согласуется с выбором других. Единственное, что остается неизменным – до сих пор не найден истинный ключ от времени.

Ни один человек на моем месте, будь он наивным мечтателем или знатоком мистических наук, не поверил бы этим словам. Но я провел в черном поезде уже три месяца, трижды видел себя самого, считая старика, пассажира из сорок первого и ребенка, и косвенно подошел к подобным умозаключениям, разве мелкие детали для меня не были ясны. И до последнего момента оставалось всего два предположения о том, кто прятался под именем Николая Николаевича. Но если он был не мной, застрявшем на пять веков в поезде, то второе предположение автоматически превращалось в истину. Я был настолько убежден в точности своей догадки, что не спросил подтверждения у Аллы, но сразу двинулся в головной вагон.

Он сидел в невысоком кресле машиниста за хитроумным пультом управления, и мне вновь пришло на ум сравнение этого места с кабиной пилота космического крейсера. Мерцали многочисленные непонятные мне датчики, крутились стрелки приборов слежения, а впереди за толстым стеклом клубилась вихрем густая черная ночь.

– Красиво здесь, правда? – спросил начальник поезда; в кабине машиниста он всегда выглядел моложе и здоровей. – Первые сто лет я даже наслаждался поездкой.

– Как ты это выдерживаешь? Я здесь всего три месяца, но уже едва сохраняю рассудок. А ведь я имею гораздо больше свободы.

– Тяжело только первое время, но в конечном итоге ко всему привыкаешь. И какой у меня выбор? Я заводил поезд не ради того, чтобы остановиться на половине пути. Признаю, наша поездка затянулась, но ты не переживай, сынок, я отвезу тебя домой.

Последнюю фразу он произнес столь проникновенно и печально, что я едва совладал с нахлынувшими чувствами.

– Что было в бутылке, которую ты просил передать?

– Моя кровь.

– Вот как ты стал вампиром, – догадался я. – Напился собственной крови.

– Может, так, – он задумался. – Или потрясенный твоей историей и смертью жены, однажды ушел из дома и заблудился. Меня объявили пропавшим без вести, нашли какого-то загрызенного волками бедолагу и присвоили ему мое имя. Впрочем, может быть, это меня тогда и похоронили. Может быть, еще в лесу надо мной сжалился некий вампир, или моя беспокойная душа привлекла одного безумного некроманта. Но в могиле я долго не пролежал. Не спрашивай, где провел последующие тридцать лет, – я не помню, да это и несущественно. Я хотел вернуть твою мать к жизни, а тебе хотел вернуть детство. Но я говорю не о живом трупе – поднимать ее было бы чудовищным преступлением. Да и я к тому времени стал слишком дряхлым и безумным, чтобы напрашиваться тебе в отцы. Я поселился в Ведграде и стал ждать подходящего момента, но ты сторонился поездов, предпочитая теперь самолеты. Наконец, вы с женой поехали в Модену. Я незамедлительно пробрался в поезд и занял кабину машиниста. Изменив направление, я отправил его на тридцать лет в прошлое.

Я думал, чудеса черного поезда разучили меня удивляться, но меня поразила глубина отцовского помешательства, а его признание повергло меня в цепенящий ужас.

– Ты подстроил аварию, – прошептал я. – Ты убил сотни невинных людей! Ты убил меня, своего сына, мою жену, и еще не рожденную дочь!

– Можно и так сказать, – не возразил отец. – Хотя это не совсем верно. Ведь именно ты, – он указал на меня пальцем, – не поехал в Модену и не погиб. Значит, все получается, все идет на лад. Нужно лишь немного подождать. Не переживай, – он добродушно похлопал меня по плечу, – мы приедем. Все образумится.

Я стоял с широко открытыми глазами и не находил слов. Для меня было очевидно, что отец совершенно лишен рассудка, личное горе подломило его, а пятисотлетнее заточение окончательно свело с ума. В его голосе не звучало раскаяния, он посадил в чугунный гроб две тысячи людей и не чувствовал вины.

– Образумится?! – переспросил я. – И чем, по-твоему, это должно закончиться?!

– Поезд из Дремополя не отправится, ни один из составов не сойдет с рельсов, все будут живы, а ты не лишишься руки.

– Но в моем времени, в том, в какое я попадаю из своего вагона, вы с мамой уже мертвы, а маленький Олег уехал.

– Значит, это сделает кто-то после тебя.

Глава 8

Отец был невозмутим и ни в чем не сомневался. Еще недавно он обещал вернуть меня домой, но теперь выходило, что я останусь в проклятом поезде до конца своих дней. Да, я не был самым отзывчивым человеком, оказался неблагодарным сыном и незаслуженно обделял временем любящую жену. Но неужели за свои мелкие прегрешения был приговорен к пожизненному заточению? И если я упустил единственный шанс добиться благоприятного исхода в тот день, когда маленький Олег сел на поезд, для чего мне и дальше мучить себя и имитировать жизнь? Не исключаю, что в следующем году новый пассажир сорокового вагона окажется решительней меня и все устроит, но и нахожу для того причин.

Я был так удручен этими размышлениями, что всерьез обдумывал идею самоубийства: хуже от моей смерти никому не станет, я же сбегу из этой чугунной тюрьмы. Даже спросил Аллу, претворил ли кто-то из моих предшественников эту мысль. Но до того дело не доходило. Я не удивился, с одной стороны, это соответствовало моей трусливой натуре, с другой, было приятно сознавать, что ни одна из моих ипостасей за годы пленения не утратила твердости духа.

Я продолжал собирать ключи, воспринимая этот процесс наказанием и рутинной работой, но теперь почти не появлялся в родительском доме – его уже занимали чужие мне люди. Лишь изредка заглядывал во двор предаться воспоминаниям и поласкать Жучка. Однако регулярно навещал родительские могилы, ложился навзничь между ними, ничего не стыдясь и не боясь застудиться, и обнимал могильные камни, словно родители были рядом со мной. Подолгу разговаривал с ними, неторопливо и обстоятельно, и спрашивал советов. Мать в моем воображении наставляла заботиться о маленьком Олежке, отец утверждал, что я должен заниматься хоть чем-то, но не лежать поленом. Однажды я с недовольством отметил, что отцовская могила обвалилась, и сердито спросил у матери:

– Куда это он ушел, не иначе за бутылкой?

Но потом вспомнил, что сам его напоил. Вернулся с лопатой и выровнял могилку, но с той поры появлялся здесь гораздо реже, обращался только к матери, а об отце почти не заговаривал.

Пытаясь разнообразить свои прогулки в заточении, я выработал график, по которому каждый день выбирал одно из четырех географических направлений. Однако вымученное следование строгому распорядку лишь подчеркивало его искусственность и напоминало тюремный режим. Сотни раз наново знакомился с соседями, исследовал их участки и оказался даже в тех углах, в какие меня не заносило в бурном детстве. Но обычно же без всякой цели слонялся по полям. Одно время брал уроки игры на гитаре у старшего брата моего одноклассника, но постигать это дело оказалось не так просто с бионической рукой. Я мог выучить иностранный язык, стать кровельщиком, мастером-механиком и освоить любое известное местному населению дело. Мог учиться из книг, у людей или из собственного опыта, но если в моем распоряжении имелось ненужное время, это не означало, что я сумею сублимировать тоску и найти ему полезное применение. Я был слишком подавлен, чтобы учиться и не видел в том смысла, мало сомневаясь, что сумею когда-нибудь вырваться из тюрьмы.

Некоторое время моим сознанием владела идея написания книги, я мог стать новым Нострадамусом и тем сохранить о себе немалую память. Однако сомнительная посмертная слава меня не прельщала, тем более что я не мог подписаться даже собственным именем.

Отдушиной моей утомленной души стали еженедельные разговоры с маленьким Олежкой. Наши первые беседы были непродолжительные и принужденные, но всего через месяц мы общались как лучшие друзья. Припоминая известные только нам двоим вещи, я добился его расположения и сумел убедить, что являюсь им же самим. Давал ему советы как вести себя в школе, помогал делать уроки и выслушивал смешные и нелепые, но для него серьезные жизненные истории. Жалел, что не знаю номеров выигрышных билетов, не имею доступа к технологиям своего времени и вообще никаким образом не могу облегчить его судьбу. Однако хорошо помнил результаты всех главных Ведградских шахматных матчей. Ни один букмекер не принял бы ставки от десятилетнего мальчика, но я, придерживая эту мысль про запас, попросил его навести соответствующие справки.

Удивительно, но я ошибся в исходе многих матчей, а чемпионом Ведграда стал человек, от которого я этого не ожидал. Кроме того, выяснилось, что до сих пор не открылась «Черная ладья», в которую я в его возрасте уже начал ходить. На мой же вопрос о выборе профессии Олежка со всей серьезностью ответил, что его интересует инжиниринг и робототехника. Я был удивлен его предпочтениями, ведь все мое знакомство с этой сферой деятельности ограничивалось ношением бионической руки. И ведь именно эта рука и определила его выбор.

Но если изменения в жизни самого себя в другом времени легко объяснялись моим же влиянием, то объяснить изменение несвязанных со мной событий я не мог. Единственная придуманная мной правдоподобная гипотеза заключалась в отсутствии предопределения и неизбежности судьбы. Если человек уже совершал выбор, то поставленный в те же условия и с обнуленной памятью вовсе не обязательно этот выбор повторит. И чем сильнее было его изначальное сомнение, тем большая вероятность, что во втором случае его решение окажется иным.

С Олегом мы были друзьями даже на расстоянии, но с Ангелиной, как не грустно признавать, наши отношения были все так же холодны. Она не переставала напоминать, что я не ее муж и не способен облегчить ее страданий, просила оставить ее в покое и уйти. Должно быть, во всем черном поезде не было мертвеца печальней, но я не намерен был сдаваться так легко.

Я заручился поддержкой Аллы, хотя первоначально мой замысел вызвал у нее такой ужас, что она грозилась рассказать все отцу. Она принесла косметику и нитки, и мы принялись приводить Ангелину в порядок. Однако признаюсь, эта затея не имела бы и половины успеха, не окажись в нашем поезде Рубеда Астрагалова – знаменитого Ведградского остеопата и хирурга. Если Ангелину я называл самым печальным пассажиром этого поезда, доктор Астрагалов, безусловно, в этой гнетущей обстановке оставался самым несгибаемым и «живым». К факту своей смерти он подошел с истинно врачебным черным юмором, отметив, что получил практику, недоступную любому живому врачу. К моей просьбе почтенный доктор отнесся с присущей его профессии серьезностью. Выверенными годами практики движениями он вправил моей жене суставы и ловко заштопал многочисленные рваные раны. Алла спрятала ее жуткие синяки тенями, и когда Ангелина переоделась в чистое платье и расчесалась, в ней невозможно было узнать мертвеца. Она вертелась перед зеркалом в купе проводника и смеялась, а мы улыбались вместе с ней. Мне удалось хотя бы и на короткое время сделать ее счастливой, а значит, основная часть моего замысла уже была осуществлена.

Безупречно выполнив свою работу, доктор деликатно удалился. Мы отрешились от мрачной реальности и представили, что путешествуем на самом обыкновенном поезде маленькой любящей семьей. Алла разлила чай и подала в стаканах с фирменными подстаканниками, на которых был изображен первый паровоз «ОЖД». Она развернула шоколадку и предложила игру: мы по очереди отламываем по одной плитке и последовательно «вспоминаем» произошедшую с нами общую историю. Алла начала первой. Она была настроено романтически и отправила нас восторгаться историческими местами Модены. Ангелина поддержала ее и охотно вносила поэтические дополнения. Я же решил добавить юмора в наше приключение и потому постоянно попадал в нелепые ситуации: оплачивал проезд сувенирными жетонами, безуспешно гнался за игривым щенком, похитившим мою перчатку, зашелся громоподобным чихом, присутствуя на службе в кафедральном соборе, и выкупил за баснословное состояние у прижимистой цыганки свой же стеклянный глаз.

Ночь незаметно пролетела за увлекательным разговором, и внезапно поезд остановился на моей остановке. Ангелина, только что заливавшаяся слезами от смеха, вмиг погрустнела. Но я заговорщически улыбнулся, поднял ее на руки и унес.

Верно, что поезд не выпускал мертвых, но нам удалось обхитрить его, притворившись одним человеком. Я опасался, что в последний момент отец вдруг выскочит из вагона и отберет Ангелину. Но когда состав убежал от первых лучей рассвета, а за нами сомкнулись чугунные ворота, уже ни одна сила не могла нас разлучить.

– Вот я и приехала, – выдохнула Ангелина.

Она заплакала, а я крепко прижал ее к себе и поцеловал в холодные губы.

Я провел для нее экскурсию по Нижнепрудскому, показал пересохший канал, фундамент старой разрушенной мельницы и поросшее бурьяном футбольное поле. Мы посидели на берегу пруда, однако не зашли в воду – нас не пугал холод надвигающейся зимы, но вода неизбежно обнажила бы страшные синяки и увечья Ангелины. Вечером привел ее на погост, где на отцовской могиле подобрал очередной ключ.

– Здесь он и был похоронен.

– Ему повезло уйти, иначе я бы его убила. Никогда его не прощу, даже если он все исправит.

Ангелина была добрейшим человеком, но она не преувеличивала. Я не мог вообразить глубину ее душевных терзаний и силу ее ненависти к моему отцу.

– Но если его замысел осуществится, я не поеду в Ведград, мы не познакомимся, и Алла не родится.

Ангелина насупилась, а затем совершенно неожиданно для меня злобно рассмеялась.

– Нет уж! У него ничего не выйдет. Пускай твой сумасшедший отец даже не мечтает разлучить нас и убить нашу дочь! Все, я придумала! Ты должен познакомить с маленькой Линой своего Олежку. Только учти, она у меня хулиганка, и хотя младше его на два года, а может поколотить!

– Кто – ты хулиганка? – не поверил я и засмеялся. – К тому же он слишком взрослый для второклашки.

Она улыбнулась и шуточно ткнула меня в плечо.

У чугунных ворот я протянул ей кровавый билет, о котором совсем уже позабыл.

– Это принадлежало твоему мужу.

– Не надо, – запротестовала она. – Теперь он твой.

То был простой и самый очевидный ответ, однако моя дурная природа искать во всем скрытый смысл трактовала его двояко. Ангелина признавала во мне преемника первого Олега, но одновременно предлагала оставаться пленником и повторять его судьбу. Мне было бы приятней, разорви она билет и развей по ветру, теперь же я будто обязывался его использовать и хранить.

– А что, если нам все бросить и остаться? – предложил я. – Пускай отец бесится и рвет на себе последние волосы. Какое нам до него дело?

Ангелина покачала головой и забрала у меня ключ.

– Дело не в твоем отце, ты же понимаешь. Мы обязаны дать всем пассажирам вторую жизнь. Он будет кричать, – напомнила она. – Не возражай, дай ему наговориться.

Отец и в самом деле пылал от гнева. Алла стояла позади и нервозно заламывала пальцы. Когда мы поднялись, он велел внучке сопроводить мою жену на ее место и запереть сороковой вагон.

– Ты что это творишь?! – набросился он на меня уже в тамбуре, но не дожидался ответа. – Хочешь погубить всех нас?! Ты этого добиваешься?!

Я хотел напомнить ему, что в этом поезде все уже тридцать лет как мертвы. Никто из пассажиров давно не надеется вернуться к жизни, и с его стороны будет милосердием позволить им наконец умереть. Хотел сказать, что нет никакого истинного ключа времени, а мои поиски бессмысленны, тщетно продлевают нашу всеобщую агонию и питают его твердолобость лживой надеждой. Но помнил наставления Ангелины и только сказал:

– Понимаю, что заставил тебя волноваться. Но прошу не сердиться. Я лишь хотел увидеть толику счастья в глазах своей мертвой жены.

– Ты…– отец запнулся, его ярость не находила словесного выражения. Он наставил на меня, словно пистолет, трясущийся палец. – Не смей представлять свое безрассудство благом! Ты едва не устроил катастрофу! Поезд лишь кажется монолитным и несокрушимым. Он хрупок, как пущенная в космос ракета, а маршрут его сложнее, чем траектория любой из ракет. Думаешь, почему здесь нет сауны и кинотеатра? Почему нельзя проносить и нельзя ничего из него забирать? Этого требует не моя жестокость, так велит инженерный проект! Ты смеешь утверждать, что понимаешь?! Если бы понимал, то никогда не подверг мой план возможному краху! Если поезд потерпит крушение, нас всех раздавит на рельсах времени, наши осколки разлетятся по тридцати одному году, и не найдется силы, способной нас собрать! – Он выдал эту гневную тираду на одном дыхании. Затем покачал головой, стряхивая возбуждение и приводя мысли в порядок. – Теперь, когда, надеюсь, ты осознал глубину своего проступка, сможешь ли ты попросить меня не сердиться во второй раз? Я не сержусь – я в разочаровании. Но не могу допустить повторения подобной ситуации, так что до своего следующего дня рождения ты наказан. Если же намеришься бунтовать и не возвращаться, то, клянусь всеми темными богами, которым обязан своими знаниями, что найду для твоего вагона другого пассажира!

Он давно меня пристыдил, но не мог остановиться и по инерции продолжал давить. Я долго терпел, но на этот раз не удержался.

– Что значит – наказан?! По-твоему, я все еще ребенок, которого ты можешь наказать?!

– Ты хуже ребенка, – произнес он с неприязнью и отошел к двери, ведущей в тридцать девятый вагон. Затем обернулся. – Ребенка можно хотя бы напугать.

Я подошел к двери следом и дернул – она была заперта. Вот что отец назвал наказанием.

Глава 9

С этой ночи началась самая унылая и однообразная часть моего путешествия в поезде. Отныне я садился в него только поспать, я был заперт в своем вагоне и совершенно один. Меня угнетала невозможность связаться с Ангелиной, я скучал по сердечным разговорам с Аллой, а временами, хоть в том мне нелегко сознаться, даже по спятившему отцу.

Не находил себе применения и в дневное время. Если не искал ключи, то помогал мелкими делами соседям с их дозволения и ведома или без таковых. Мне хотелось заслужить репутацию доброго домового или привидения, однако что бы ни делал, на другой день выяснялось, это сделал кто-то вместо меня. Иногда мне вздумывалось говорить правду, я поражал селян, подробно рассказывая их биографии, которые выведал у них же самих. Но мои знания редко вызывали восторг и куда чаще агрессию, мне грозились полицией или просто гнали взашей.

На целый месяц я нашел себе необычное увлечение и вызвался вычистить заболоченный пруд. Без ведома соседей взял у них секатор, грабли и тяпку – мне попросту не хотелось тратить время на просьбу, которую они не сумеют запомнить. Для моих намерений зима подходила не хуже иного времени, я не чувствовал холода, а кроме того, мог наслаждаться работой в одиночестве, и мне не приходилось объясняться перед людьми. Да и сама зима здесь, на юге, выдалась милосердной, снег редко выпадал и не залеживался. В итоге мне удалось выудить из воды и награбить четыре огромные кучи по разным сторонам.

Я подумывал возвести маленький домик на отшибе села и для того начал выведывать у соседей основы строительного дела. Но быстро сообразил, что у меня не хватит денег даже на песок, щебень и цемент для фундамента. Я мог разве намесить соломы и глины и выстроить саманный сарай. Жизнь в сарае меня не прельщала, но альтернатива – бревенчатый сруб, представлялась чем-то архаичным и слишком сложным, о чем мне уже никто не мог толком рассказать.

В это же время у меня начались первые сложности с поисками ключей. Поначалу винил в этом оттепель и мозглую погоду, но положение не изменилось и с приходом лета, так что нередко этой работе посвящал все дневные часы.

Другим занимающим меня вопросом была собственная одежда. Она заметно истрепалась за год непрерывного ношения, но я не имел возможности ее сменить. Оставалось только гадать, как мои старшие ипостаси десятилетиями обходятся одним бельем.

В ночь, когда мне исполнилось сорок один, меня подобрал сорок первый вагон. В тамбуре встречала Алла, и мы тепло обнялись.

– С днем рождения! – она вручила мне лимонный тридцатиоднолетний кексик.

– Ого! – оживился я, принимая подарок. – У тебя ведь тоже день рождения на днях? Давай подождем и отметим вместе.

– Давай отметим сейчас, – хищно посматривая на кекс, предложила она.

Мы поделили его пополам и, смакуя, запили чаем.

– Очень вкусный! – отметил я. – Мне хватит его на весь год. Кстати, откуда ты берешь сладости? Давно должен был иссякнуть запас.

– Это последний, – грустно призналась она. – Просто припрятала.

– Жалко. Как же мы отметим мой день рождения в следующий раз?

– Ничего, что-нибудь придумаем. А может, тебе не придется его отмечать здесь…

– Не надо, – перебил я, не желая растравлять душу ложной надеждой.

Я решил проверить одну догадку. Сначала убедился, что мой вагон пуст, затем вышел в тамбур и дернул дверь в сороковой вагон – заперто.

– Вот чем закончилось мое наказание, – подытожил я, вернувшись в купе проводника.

– Вагон будет перегружен, если одновременно в нем окажется два Олега, – напомнила Алла.

– Но мертвецы могут свободно разгуливать по вагонам, – размышлял я. – Значит, ты можешь привести ко мне свою маму.

– Дедушка запретил мне это делать, – извинилась Алла.

Так я и предполагал.

– Расскажи о других Олегах. Как они коротают годы? Чего сумели добиться? Я иду их дорогой, а значит, должен учиться на их опыте.

– Вы не идете одной дорогой, – возразила Алла. – Вы так похожи, а выбираете разные пути. Сорок восьмой Олег – ветеринар, пятидесятый электрик и сварщик, пятьдесят пятый построил избу и завел хозяйство. Сорок второй Олег забил насмерть человека, а сорок шестой стал насильником и вором. Олег из пятьдесят второго пытался покончить с собой и отпилил себе здоровую руку. Прежний Олег из шестьдесят девятого вел дневник здесь же, внутри поезда. Вчера он просил передать его своему лучшему другу – пятьдесят девятому. Этой ночью с приходом нового пассажира его не стало. Шестьдесят восьмой Олег убедил свое младшее воплощение не позволить себе в будущем сесть на поезд…

– Два года! – перебив Аллу, громко воскликнул я. Но почему-то она не разделила моего восторга. Я смешался. – Разве ты не понимаешь?! Через два года этот мальчик сядет в наш поезд…

– Шестьдесят седьмой задержал себя и не позволил сесть на поезд.

– Как? – одними губами прошептал я. Счастье оказалось таким нежданным, что я боялся его спугнуть.

– Мальчик остался здоров, а на другой неделе перебрался к тете. Его мать прожила еще год. С ее смертью отец тяжело запил и ушел в лес, где его растерзали волки.

Я не верил ей и готов был расплакаться. Но чему я удивлялся? Конечно же, за тридцать попыток кому-то удалось сделать то, чего не получилось у меня!

– Три года, – поправился я. – Через три года все закончится.

Алла робко улыбнулась, но почему-то ее глаза оставались грустными.

– Но если к тому времени у нас не будет ключа, я вернусь в свой мир, а вы…– размышлял я.

– Будем и дальше колесить в безвременье уже без всякой надежды на освобождение, – закончила она мою мысль.

И вновь разговоры с юным Олегом стали моим единственным избавлением от тоски и одиночества. Я предложил ему встретиться у могилы родителей на годовщину смерти матери, и мне не пришлось его уговаривать, ибо и ему было присуще сходственное желание. Они приехали с тетей. Она вновь познакомилась со мной, и Олег воочию увидел подтверждение моих слов о невозможности другим людям меня запомнить. Пользуясь моментом, пока тетя разговаривала с новыми владельцами родительского дома, я отвел его в сторону и сказал:

– Я упустил свой шанс, но ты исправишь мою ошибку. Обещай, если через двадцать девять лет окажешься в моем положении, то отговоришь юного себя сесть на поезд. В твоем распоряжении будет всего один день. И не знаю, возможно ли предотвратить само крушение. Постоянно думаю об этом, но не нахожу ответа.

– Двадцать девять лет – это очень много, – рассудил десятилетний ребенок, который даже смутно не мог вообразить этого срока. – Мы что-нибудь придумаем. А если окажется, что истинного ключа не существует, я попытаюсь его создать.

– Помнишь, я сказал, что у меня нет ничего из будущего? – спросил я, подводя к главной теме разговор. – Я ошибся, ведь у меня есть эта рука, – и пошевелил бионическими пальцами. – Хочешь, подарю тебе?

Он сдержанно засмеялся.

– А что мне с ней делать? Мне она точно не подойдет.

– Это высокие технологии, еще неизвестные твоему времени. Знакомство с ними подстегнет к развитию кибернетику и поможет тебе самому. Веришь или нет, я могу раздавить ею кокос и подтягиваться на перекладине, зацепившись одним мизинцем. Но что главное в моем возрасте – эта рука никогда не болит и не устает.

– Ух ты! – восхитился Олежка и грустно посмотрел на свой пустой рукав футболки. – Я тоже хочу себе такую!

– Да, вещь удивительная, жаль, мне поставили ее только пару лет назад. Но если передашь этот протез в институт робототехники, кибернетики и мехатроники Ведграда уже сейчас, то получишь такую гораздо раньше меня. Скажи, что нашел ее на деревенской свалке, если они и не поверят тебе, то и обратного не докажут.

Я видел горящий огонь нетерпения в его глазах, но также смущение.

– А как ты будешь без руки?

– Не переживай, – отмахнулся я и начал отсоединять протез. – Мне он больше не пригодится. Только спрячь понадежней, не нужно, чтобы о нем знала тетя Нелли.

Вскоре я вновь увидел отца, и в моем вагоне, как и в прошлый раз, он предстал безумным крикливым старцем с трясущимися руками. Мы не виделись со времен нашей размолвки, но отец обратился ко мне так внезапно и запросто, что я даже не был уверен, что он помнит о ней.

– Сынок, слушай, – дело не выгорает. – Я пытался спасти твою маму, но она все равно умирает. Думаю, тебе… всем вам нужно бежать.

– Но это невозможно.

– Как – невозможно? – искренне удивился он. – А разве сам этот невозможный поезд может существовать? Послушай, – он заговорщически придвинулся ко мне и перешел на шепот. – План верный. На чердаке нашего дома был железный игрушечный поезд, очень старый, я сам еще с ним играл.

Во мне загорелась робкая надежда.

– Я помню его, он заводился таким маленьким ключом. Думаешь, это и есть нужный нам ключ?

– Нет, – он прихмурился и отмахнулся от моих слов, как от большой глупости. – Истинного ключа не существует, я всегда это понимал. Откуда бы ему взяться? А раз уж мое дело безнадежное, предлагаю тебе оставить поезд и бежать. Я сейчас говорю и с остальными Олегами, и все как один заявляют: ключ должен висеть на связке среди твоих детских ключей.

– Так и есть. Я узнал его на второй день, когда отец… ты мне ее показал.

– Полагаю, далеко не всем из вас удастся его найти. Но рассчитываю, прежде всего, на тех, кто путешествует в поезде сравнительно мало. В твоем времени ключ точно сохранился. Принеси его. И если у меня будет хотя бы семь таких ключей, я развезу вас всех по домам.

– А мертвецы?

– Забудь о мертвецах – они давно мертвы.

Я покачал головой.

– Я их не оставлю.

– Подожди… – отец поднял ладонь, словно к чему-то прислушивался. – Двадцать семь голосов против трех. Решением большинства ты едешь домой. Да, важное уточнение, ключи вы должны собрать в один день, например, завтра.

У меня была лишь короткая ночь на раздумья, но, в сущности, я для себя сразу все решил. Я привык к своему заточению и готов был провести в нем еще три года, но не мог бросить в нашей общей беде жену, дочь и две тысячи уже знакомых мне пассажиров. А еще, как бы это парадоксально ни звучало, ощущал себя опекуном юного Олега и не хотел его оставлять. И мне было грустно, что из тридцати попыток двадцать семь раз я выбрал себя одного и только три раза всех остальных.

Я не пошел в родительский дом и даже не приближался к нему из чувства осторожности. Но мне пришлось обойти все село и заглянуть едва не под каждый кирпич, чтобы разыскать сегодняшний ключ. Нашел его в мешке с мукой у родителей моего школьного друга Ваньки. Не знаю, как мне это удалось, должно быть, почувствовал его близость.

Мы дружили с Ванькой с детских лет, и когда его родителей не было, здесь, с помощью этого же мешка устроили во дворе настоящую зиму. И хотя это была моя затея, досталось только Ваньке – отец всыпал ему такого ремня, что мой друг еще долго даже не решался со мной заговорить. Признаюсь, в детстве вообще был хулиганом: бил стекла, задирал младших и дрался. Изменился только после аварии, а сейчас думаю, таким ли она для меня стала злом? Тем более зная из поступка шестьдесят седьмого Олега, что судьба все равно не сжалилась над моими родителями в случае, когда я не пострадал. Отметил я со стыдом, что и Ваньке наше расставание пошло только на пользу, он стал послушней без моих провокаций и делал большие успехи в учебе.

На переезде я оказался ближе к полуночи и впервые и к большому недоумению еще долго провозился с замком. Уже опасался, что нашел неверный ключ, и мне все-таки придется войти в родительский дом, когда замок под моим напором наконец сдался.

Меня не ждал сердитый отец, и даже не встретила Алла, я занял по обыкновению свое боковое место и быстро беззаботно уснул. Вернулся к рутинной работе и скоро уверился, что вся история с ключами игрушечного заводного поезда осталось в прошлом и никаких негативных последствий не принесет.

Но через две недели внезапно проснулся от резкого толчка в спину – вагон повело в сторону, и меня швырнуло на пол. Пока медленно соображал и пытался подняться, кто-то схватил меня за ногу и потащил.

– Что, ублюдок, захотелось побыть хорошим человеком?! Кого ты пытаешься обмануть – ты был и остаешься дерьмом!

Меня волокли по коридору, я отчаянно извивался и пытался рассмотреть нападавшего. Впрочем, прежде чем мне это удалось, я уже узнал его по голосу – своему голосу.

– Отпусти! Чего ты хочешь?

С бионической рукой он был гораздо сильнее меня. Он сжал мою ступню сильнее, и я закричал от боли.

– Хочу освободить твой вагон.

Мне вспомнилось не ко времени, что мой сосед из сорок второго вагона уже кого-то убил. Он волок меня, как безвольный мешок с зерном, и только сейчас я почувствовал, как мне не хватает второй руки. Я хватался за все подряд: за ножки столов, за полочки и стенки-перегородки, а в какой-то момент исхитрился зацепиться за межкупейный поручень. Я натянулся как струна. Но мой похититель даже не обернулся, дернул сильнее, и я, не удержавшись, упал ничком и разбил нос. Он протащил меня в свой вагон, швырнул в купе проводника и загородил проход. Впрочем, я в любом случае не смог бы ускользнуть – дверь в мой вагон уже закрылась. Все это время в вагонах с треском мерцал свет, и поезд раскачивало, словно шел он в бурю на высоких волнах.

– Теперь говори, – угрожающе потребовал сосед, – зачем ты это сделал?! Или, лучше сказать, не сделал.

Наконец я получил возможность его рассмотреть. Он был одет в мою же одежду: туфли, рубашку и брюки, но ее изношенность не шла ни в какое сравнение с состоянием моих вещей. Он был потный и до неприличия грязный, а в оголенных местах на его теле виднелась старая запекшаяся кровь. Его сальные нечесаные волосы переплелись тугими колтунами, тяжелые веки придавили глаза, а рот выгнулся брезгливой дугой. Я смотрел на него, смотрел на себя и не понимал – как мог настолько измениться всего за два года?

– Ну! – поторопил он меня и пхнул в живот грязным носком туфли.

– А что тебе непонятно?! – с вызовом бросил я. – Я не смог оставить две тысячи ни в чем не повинных людей!

Он скорчил гадливую мину и сплюнул на пол.

– А почему ты о себе не подумал?! Почему не подумал о нас?! Думаешь, ты лучше остальных?! Или думаешь, мы не имеем право на жизнь?!

– Напротив, я всегда думал только о себе, – протянув руку, я надавил на тревожную красную кнопку, о которой мне рассказывала Алла.

– Теперь подумай вот о чем, – он легко поднял меня, как ребенка, усадил на стол и, удерживая бионической рукой за скулы, прижал к оконному стеклу, – сможет ли твоя черепушка пробить это стекло?

Он легко толкнул мою голову – так, только примерялся. В следующий раз уже нанес настоящий удар. Меня захлестнула невыносимая боль, перед глазами моргнули яркие вспышки. Где-то вдалеке я услышал отвратительный треск, но не был уверен, раскололось ли стекло, или это трещали мои кости. За одним ударом последовал второй, третий, я проваливался в красную пропасть и в те секунды ничего не сознавал. Что-то трещало в моих ушах, что-то гудело, этот гул вырвался за пределы меня, накрыл тяжелым ватным одеялом и оглушил. Одна за другой на меня накатывали отупляющие злые красные волны. Я отчаянно барахтался на колышущихся гребнях сознания, делал жадный вдох, проваливался и вновь всплывал.

На мгновение хватка моего мучителя ослабла, я услышал собственный шумный вдох и приглушенный кровавым туманом женский крик. И вновь на меня накатила красная дурманящая волна, я захлебнулся в ней и утонул.

Глава 10

Я раскачивался на красных волнах: взад-вперед, взад-вперед, они ласково убаюкивали меня и уверяли, что самое страшное уже позади. Внезапно качка прекратилась, волны схлынули, и я увидел себя на нижней полке вагона. Со мной, стиснув губы, сидела Алла, она часто моргала и поправляла мой воротник. Над нами стоял доктор Астрагалов и удовлетворительно, и солидно кивал. Я приподнял голову, – мир пошатнулся и опрокинул меня на подушку.

– Мне очень жаль, – произнесла Алла. – Но тебе прямо сейчас нужно выходить.

– Куда? – не понял я, мысли мои еще где-то витали.

– Твоя остановка.

– Нет, – я закрыл глаза, твердо намереваясь уснуть. – Не сегодня. У меня нет сил.

– Понимаю, тебе будет сложно. Поэтому я и привела помощь.

Я подумал, речь идет о докторе Астрагалове, но вдруг почувствовал, что в купе находится кто-то помимо нас троих. Я увидел над собой счастливое лицо Ангелины, она поцеловала меня в лоб и объявила:

– Сегодня мертвецом будешь ты.

Со дня своего пленения я еще не был так слаб физически, я едва ходил и не падал только потому, что Ангелина придерживала меня за локоть. Но я был настолько счастлив ее видеть, что не замечал своей немощи. Мне подумалось, ключ должен находиться в школе, и впервые за многие недели обнаружил его так легко. Он лежал внутри парты девочки, которая мне нравилась, отчего я дергал ее за косичку. Мы провели день в беспечной беседе, поели клубники и нарвали тутовника на углу.

Ангелина объяснила произошедшие минувшей ночью события. Мои двойники разыскали шесть ключей от игрушечного поезда, и уже нашему черному поезду не хватило каких-то двух месяцев, чтобы вернуться в точку своего отправления. Узнав о моем выборе в этом вопросе, сорок второй и сорок шестой Олеги сговорились. Принимать у себя гостей сорок второму возбранялось, но сорок шестой по разрешению отца имел на это право один раз в год. Алла провела к нему его приятелей мертвецов, но не заметила, как один из них, уходя, подпер дальнюю дверь моего вагона, в которую впоследствии сорок второй и проскочил. Когда поезд стало шатать, она отправилась в перегруженный вагон, но не сумела унять моего разъяренного противника. Она позвала на помощь отца, и тот вышвырнул обезумевшего Олега из поезда прямо на ходу. Остальных Олегов сдвинули на один вагон в мою сторону, так что все они помолодели на один год, и с ними на один год откатились их временные линии. Шестьдесят девятый вагон теперь пустовал.

Я не знал, как воспринимать это известие. Другие Олеги получили по дополнительному году жизни, а также возможность провести иначе прошлый год. Но не считал, что это существенно изменит наше общее положение, для меня же самого срок освобождения отодвигался на один год, потому что шестьдесят седьмой Олег переселился в шестьдесят шестой вагон.

Размышляя о новом знании, я подумывал провести среди Олегов голосование и предложить свой вагон тому, кто, по общему мнению, заслуживает дополнительных лет жизни. Но прошлое голосование подорвало мою веру в других меня, я не знал, чего от себя ожидать, да и попросту не хотел умирать раньше времени, приобретя за последний месяц большую долю оптимизма.

Ко мне быстро возвращалось здоровье, и в том я усматривал воздействие окружавшего меня волшебства. Первое время опасался, что отцу пришлось сделать меня вампиром, чтобы спасти, но подтверждений тому не нашлось. Через неделю полностью восстановился, однако и в здравии поиски ключей отнимали у меня все светлое время. И если раньше ворота отворялись, стоило опустить ключ в замочную скважину, теперь мне приходилось изрядно повозиться с замком. Это раздражало меня и казалось уже совсем ненужной дополнительной преградой. Но Алла объяснила, что поэтому-то мои старшие копии и умирали, в какой-то момент они просто не могли повернуть ключа.

Мои телефонные разговоры с маленьким Олегом не прекратились, но сделались реже, в окружении сверстников он не всегда находил для меня времени, да и у меня не было для него новостей. Он передал мою бионическую руку в институт, однако за целый год ученые не сумели разобраться с ее устройством.

На третий год заключения, привычным образом рыская по селу внимательным взглядом, услышал, как меня зовет Ванька. Он подбежал ко мне и, запыхавшись, спросил:

– Вы Олег Захарович?

– Это я.

– Смешно, что вас зовут, прям как моего лучшего друга. И руки у вас тоже нет… Так вот, мне сегодня Олег, как раз друг мой, звонил и просил передать: завтра в семь утра возле моего дома вас будет ждать какой-то важный ученый.

Оставшийся вечер и утренние часы последующего дня я был взволнован предстоящей встречей. Догадываясь, что визит ученого связан с моим протезом, однако, не знал, что именно ему обо мне известно.

Почему-то загадочный ученый непременно представлялся мне невысоким лысым толстячком – должно быть, на этот образ легло воспоминание о моем учителе физики. Но профессор Икар Эонберг, преподаватель Ведградского института робототехники, кибернетики и мехатроники против ожиданий оказался подтянутым и молодым, хотя и небольшого роста. Его глаза были живыми, а движения резкими, беспокойство мыслей перевешивало его голову то в одну сторону, то в другую, так что удержать равновесие в неподвижности ему было крайне тяжело. Он угадал меня издалека, подобрал свой кожаный саквояж и стремительной походкой преодолел большую часть разделяющего нас расстояния. Представившись и не дав никаких объяснений, он незамедлительно перешел к делу.

– Позвольте взглянуть на ваше плечо. Правое плечо.

Я снял рубашку. Профессор Эонберг с большим интересом изучил полость, в которую вставлялся протез.

– Изумительно! – вынес он вердикт и вопрошающе заглянул мне в глаза. – Чья это работа?

– Наша, – неохотно пробормотал я одеваясь.

– Ага, – он удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям. – Когда вы его получили, через двадцать шесть лет? Да-да, – добавил он, видя мое замешательство. – Я все знаю.

– И вы в это верите?

Он почесал затылок.

– По правде сказать – нет. Но постараюсь поверить.

– Ничего не получится, – заявил я со знанием дела. – К полуночи вы забудете об этом разговоре.

– А я и не полагаюсь на свою память, – он многозначительно похлопал по саквояжу.

Чтобы удержать мой образ в памяти этого мира, Икар Эонберг предпринял следующие шаги: несколько раз запечатлел меня на фотографиях мгновенной печати и на пленке видеокамеры, а также записал отрывок нашего разговора ни диктофон. Прибег он и к более надежному хранителю информации – толстому блокноту, в котором по часам обстоятельно расписал наш диалог. В нем же и я оставил подпись, как дополнительное и весомое подтверждение своего существования. Профессор сопровождал меня в течение всего дня, и на его счастье, уже в полдень я обнаружил ключ от времени на ветвях вишни, росшей в палисаднике за воротами моего старого дома.

– Удивительно! – воскликнул Икар, увидев ключ. – Можно подумать, его специально подвесили!

Он повторил мою просьбу, заказав у токаря копию ключа, и заявил, что наделает множество подобных ключей из разных материалов, хоть я и уверял его, что ни один из них не откроет замок.

Ближе к полуночи мы подошли к железнодорожному переезду. Икар посмотрел своими глазами и глазами техники, но только разочарованно покачал головой. Он беспрепятственно прошел сквозь чугунные ворота и вернулся, посветил фонариком, но и его свет легко прошел сквозь них.

– Ничего не вижу. А можете постучать по воротам?

Он включил карманный шумомер и поднес его микрофоном к воротам. Для меня они прозвучали могильным колоколом, но стрелка прибора колебалась на отметке двадцати пяти – тридцати децибел, что составлял естественный шум окружающей среды.

– И не слышу, – резюмировал профессор.

В его распоряжении оставались только мои глаза и уши. Он вел запись в блокноте до момента прибытия поезда, а затем застыл во мгновении в красочной позе с ручкой в руке, между минувшим днем и последующим.

Икар Эонберг занял второй дом родителей Ваньки, регулярно сдаваемый внаем сезонным работникам, приезжающим из города для строительства дорог. Он проспал в гостевом доме четыре с половиной часа, встал за минуту до сигнала будильника и немедля отправился к переезду.

Мне было приятно его увидеть, – я приезжал сюда уже семь сотен раз, но впервые меня кто-то встречал. Когда я вышел из поезда, профессор в изумлении схватился за голову:

– Вы появились из ниоткуда! Невероятно! Это может увидеть любой!

– Что с того? – я пожал плечами. – Все одно забудут.

К нашему общему сожалению, используемая Икаром техника не сохранила следов моего существования. Однако заметок в блокноте, в том числе сделанных моей рукой, а также того факта, что профессор нашел себя в беспамятстве в полночь на переезде, хватило, чтобы он поверил в мою историю.

– Я сомневался до последнего момента, – признался он. – Но теперь… Это немыслимо! И ужасно! Сделаю все возможное, чтобы вызволить вас из этой проклятой тюрьмы! Соберу консилиум. Лучшие умы убедятся в вашем существовании на моем примере.

Я не разделял его надежд – для того слишком долго здесь находился.

– Никакие ученые мне не помогут. Разве среди ваших друзей-физиков найдутся метафизики…

Без изменений прошел для меня и третий год заключения. Занятый поисками ключей, я окончательно перестал следить за событиями в Нижнепрудском и редко разговаривал с младшим Олегом, хотя мы и встречались на родительской могиле каждый год. В последнем нашем разговоре я упомянул об Ангелине, и для тринадцатилетнего подростка мой подопечный отнесся к этому вопросу на удивление серьезно, заверив, что познакомится с ней, хотя и не обещает жениться. Тогда же он сообщил о намерении профессора Эонберга повторно ко мне приехать.

– Я вам искренне признателен за оказанное мне внимание, и мне приятно сознавать, что вы пытаетесь мне помочь. А только предостерегал вас и повторяю: из этой затеи ничего не выйдет.

Он привез целую связку ключей, выполненных по образцу ключа времени, среди них были: чугунный, цинковый, свинцовый, медный, керамический, деревянный, пластиковый, стеклянный, резиновый и еще невесть сколько других ключей. У него нашелся даже серебряный и золотой ключи, и мне стало совестно при мысли о том, чего стоило профессору их сделать.

– Это же целое состояние. Откуда у вас столько золота?

– Ах, это, – он отмахнулся. – Уже несущественно. Важен только результат. Золото и серебро, солнце и луна… понимаете? Вдруг эти металлы действительно имеют мистические, еще неизвестные науке свойства? Лунный ключ откроет для вас ночь, солнечный ключ откроет утро. Вдруг получится? Во всяком случае, попробовать стоит.

За эксперимент мы взялись еще днем, пока я не нашел ключ времени, который в данном случае мог нарушить его чистоту, – известно, что существует только один ключ от следующего дня. Мы перепробовали все ключи и даже делали это в разной последовательности, словно подбирали код к замку. Сначала это делал я, затем Икар под моим руководством. Ворота не поддавались. Я не ожидал иного результата, а все-таки изрядно расстроился. Подумал, что потратил добрый час, мне придется возвращаться в село и выискивать ключ до глубокой ночи. Возможно, даже не успею к полуночи, и на этот раз поезд не будет меня ждать. Но профессор не унывал и продемонстрировал последний ключ.

– Электромагнитный, – объявил он, передавая мне неодимовый ключ с большой головкой. – Я буду менять силу тока, а вы пробуйте провернуть его в замке.

Он подсоединил ключ к генератору электричества и дал мне перчатку. Я налегал на ключ изо всех сил и уже порядком утомился, когда Икар наконец сдался и выключил генератор.

Но и на этом он не остановился и вдруг вынул из своего бездонного саквояжа мой протез. При виде его я округлил глаза, и совсем уж растерялся, когда обнаружил, что из его указательного пальца выточен еще один ключ. Протез удобно лег в плечевую впадину, я подключил его и с удовольствием пошевелил обтянутыми силиконовой оболочкой металлическими пальцами. Очень соскучился по своей руке и был рад, что ученые не разобрали ее на компоненты.

– Институт не захотел расставаться с вашей рукой, хотя ему она больше не нужна – ее технология уже изучена и скоро будет поставлена на поток. Ведь вы можете взаимодействовать этой рукой с воротами, правда? Изначально я хотел отпилить палец, но побоялся, что это может разрушить вашу общность с рукой.

Впервые за много дней во мне вспыхнула надежда. Действительно, что, если ключ – это я сам, и мне только нужно уместиться в замочной скважине? С замиранием сердца осторожно прикоснулся протезом к воротам. Я их чувствовал, хорошо – это первый шаг. Засунул ключ в скважину, надавил, надавил сильнее… и опустил руку.

– Но попробовать стоило, – сдерживая досаду, подытожил Икар. – Остается метафизика, как ты и говорил, мистика, магия. Это не конец.

Но он ошибся. Профессор физики Икар Эонберг имел множество знакомых в научной сфере и не был знаком ни с одним человеком, изучающим паранормальные явления. Люди же этой профессии, с которыми ему все-таки удалось связаться, не могли дать полезного совета в решении моей неприятности.

Через год мы увиделись в третий раз, Икар сокрушенно извинялся и обещал не оставлять попыток мне помочь. Однако из разговора я понял, что в данный момент он перегружен собственной работой и не имеет больших надежд на благополучный для меня исход.

Но теперь уже я не хотел отступать и в размышлениях неизбежно возвращался к институту кибернетики и бионической руке. Я был осязаемым призраком для этого времени, но мой протез, по сути, являлся предметом, возникшим из ничего. И если бы профессор Эонберг настроился на частоту оставленного на нем хроноследа, возможно, это бы дало науке толчок к созданию машины времени. Но если это было очевидно даже для меня, почему до этой мысли не добрался профессор? Ответ пришел сразу: в этом времени возраст предметов еще не научились определять по хроноследу, но по-прежнему пользуются дедовским подсчетом количества распавшихся изотопов. Я обсудил эту идею с профессором, и она заметно его взбодрила и обнадежила. А вот другие Олеги были настроены критически, старшие из них не надеялись застать создание машины времени, наука же в реальностях младших из нас была еще очень далека от самой идеи подобных технологий.

Истекал пятый год моего заключения, и приближался переломный момент, когда в освободившийся сороковой вагон больше некому будет войти. Я принял свою судьбу. Этот год собирал ключи механически, не вмешивался в жизни селян, ничего для себя не желая и не пытаясь изменить. Я отбыл наказание и готов был вернуться в свое время. Полагаю, я это заслужил. Довольно с меня страданий, страхов и разбитых надежд. Жаль, конечно, мне не удалось спасти пассажиров, но ведь в моем времени поезд из Ведграда в Модену не сойдет с рельсов, тогда как прежняя катастрофа с моим участием случилась давным-давно. Как ни взгляни, а мое возвращение не имеет отрицательной стороны. Больше того, пребывание в черном поезде научило меня терпению и с новой силой заставило полюбить свою семью и свою прежнюю жизнь.

Это событие ждали все пассажиры нашего поезда: около двух тысяч мертвецов, двадцать девять Олегов, считая меня, наш отец, жена и дочь. Сегодня мы передвинулись на один вагон ближе к хвосту, поскольку прежний шестьдесят девятый Олег, наш благодетель и спаситель, сегодня освободил свой вагон. Его забрала ночь, и даже наш всеведущий отец не знал, что с ним случилось. Мы полагали, он вернулся домой, ибо даже злому року зазорно распорядиться иначе. Этой ночью никто из нас не спал. Мертвецы разбрелись по вагонам, наши двери беспрерывно хлопали, так что мне или моим ипостасям не составило бы труда совершить преступление или устроить коллапс, перегрузив один вагон. Но сейчас все это не имело значения, и я убежден, даже распахнись вдруг входные двери, и ни у одного из нас не возникло бы желания бежать.

Следом за мной поезд подобрал четырех младших Олегов, и только сороковой вагон по-прежнему оставался пустым. Алла ушла в дальний конец поезда, но Ангелина осталась со мной. Мне было приятно и лестно, что из всех двадцати девяти мужей она выбрала именно меня. Все мы приникли к окнам и ждали; с минуты на минуту должны были определиться наши судьбы.

И вдруг поезд сделал остановку, и отец по громкоговорящей связи сообщил, что поезд подобрал нового пассажира. Среди остальных пассажиров поднялось такое бурное волнение, что Алле в спешном порядке пришлось выпроваживать гостей-мертвецов и запирать Олегов в одиночестве. Мы терялись в догадках, но скоро стало известно: новый пассажир не кто иной, как бывший шестьдесят девятый Олег. Выходило так, что, не имея замены, он сам же и вернулся на поезд. Этого мы не ожидали. Я был рад узнать, что столь благородный человек получил еще тридцать лет жизни, но и не мог побороть разочарования. Я продолжал оставаться пленником черного поезда и теперь уже не сомневался, что проведу в заточении оставшиеся мне двадцать пять лет.

Глава 11

А дальше потянулись бесконечно длинные ночи, мои воплощения угрюмо сидели у ворот на переездах, и никакая сила помимо их собственного желания не могла заставить их продолжать нашу бессмысленную пустую жизнь. В эту неделю, показавшуюся мне годом, в чугунной тюрьме произошли страшные события. Сразу два Олега свели счеты с жизнью. Один убил юного себя, а затем повесился на посаженной им же рябине у могилы родителей. Другой бросился под черный поезд, после того как не сумел подстроить его крушение. Сорок седьмой Олег поменялся местами с самым старшим Олегом из шестьдесят девятого вагона, но там его убил обезумевший шестьдесят восьмой, после чего сам на полной скорости выбросился в окно. Эти четверо не вернулись в поезд мертвыми пассажирами, но растворились в пространстве и времени без следа.

В ночь полной луны я сидел у чугунных ворот, смотрел в разверстый зев черного поезда и думал, что лучше бы самый первый Олег полетел в Модену самолетом. Это были пустые мысли, но мне хотелось помечтать. Представлял, как возвращаюсь в свое прошлое и в будущее для остального мира и, обладая тем знанием, которое у меня теперь есть, отменяю поездку в Нижнепрудское, сдаю билеты в Модену, и мы с Ангелиной садимся в самолет. Но истерзанное реальностью воображение, вопреки моей воле, показывало, что самолет падает, и я вновь возвращаюсь в проклятый поезд. Лишь с третьего раза мне удалось представить, что мы избежали катастрофы. Однако мои страхи нашли себе другое обличье. Мы назвали нашу девочку Аллой, она выросла замкнутой и увлеклась мистикой. И дальше, сколько ни пытался проследить ее историю, она всегда имела трагичный конец. Алла вызывала дух отца и впадала в безумие, становилась вампиром или гибла в поезде.

Я грустно смотрел на большую луну, свисающую ярким фонарем над черной чугунной крышей, и понимал, что поезд отобрал у меня все – не только жизнь, но даже такую малость, как способность мечтать.

– Вставай.

Ко мне обращался один из старших Олегов, его борода была седая, волосы спутанные и нестриженые, но в ветхом рубище еще угадывалась моя одежда. А в старых ясных глазах кипела неукротимая годами сила – то, чего были лишены мои собственные потухшие глаза.

– Зачем?

– Потому что я хочу жить.

Я посмотрел на него изумленно: он, одной ногой мертвец, чей каждый день подобен ночному кошмару, хочет добровольно и дальше влачить это бессмысленное ярмо.

– Ведь и ты этого хочешь, – продолжил он, – иначе не оставлял бы себе жизнь.

– Я хочу жить, – согласился я. – Но не понимаю, как это сделать. То, что происходит с нами, это не жизнь. Как мне проснуться? Как выбраться из этого кошмара? Мы перепробовали все – выхода нет.

– Я не знаю ответов на твои вопросы. Если бы знал – давно бы так поступил. Но в наших руках жизни двух тысяч пассажиров, и поэтому мы не можем опустить рук.

– Их не спасти, мы напрасно изводим их ложной надеждой.

– Я пришел не утешать тебя и давать советы. Как и говорил: я хочу жить, а ты мне препятствуешь. Ты здесь довольно давно сидишь. Придумал, что будешь делать завтра? Я разыскал шамана из Архамуда. Он видит поезд, хотя и не имеет возможности в него войти. Однако он уже являлся мне во снах, когда я находился внутри, и, возможно, мне все-таки удастся его провести. Олег из шестьдесят первого вагона обнаружил на дне пруда древние окаменелости, вызвавшие интерес, масштабные раскопки и благополучие всего Нижнепрудского. Пятьдесят четвертый Олег убедил тетю повременить с продажей участка, а когда облагородил его и перестроил дом, его цена многократно возросла. Пятидесятый вызвал из Ведграда доктора Астрагалова, и после курса лечения его отец прожил еще восемь лет. Сорок шестой изучил резьбу по дереву и продает через тетю мебель искусной ручной работы. Сороковой, как и в прошлый раз, убедил себя не садиться в поезд, однако теперь намерен вырастить из себя шахматного чемпиона. Быть может, исполнение нашей несбывшейся мечты разорвет этот круг. А что делаешь ты? Не воспринимай мой вопрос упреком, мне искренне интересно, какую дорогу ты выбрал. Не говори, что проводишь дни в непреходящей печали и праздности, я в это не поверю. В конце концов, не случайно же ты был одним из нас троих, отказавшихся вернуться домой и бросить остальных пассажиров.

И словно в подтверждение его слов в течение следующего полугода поезд покинули десять из одиннадцати старших Олегов. Когда исчез первый из них, мы посчитали это самоубийством. Однако в ту же неделю другой Олег перед выходом тепло попрощался с Аллой и объявил, что сегодня профессор Эонберг намерен протестировать на нем свое новое изобретение. Нашему ликованию не было предела: машина времени существует! Самое позднее в пятьдесят седьмом вагоне мы будем освобождены. И только шестьдесят второй Олег – тот самый, кто разговаривал со мной у ворот и хранил дневник второго из нас – не принял дара Икара Эонберга, пожелав продолжить поиски эфемерного ключа.

Спасение действительно существовало! Окрыленные невероятной новостью, прежде готовые покорно сносить пожизненное заключение, мои соузники теперь не могли ждать освобождения даже нескольких лет. И сразу же за одной вторая ошеломительная новость потрясла пассажиров черного поезда: сорок девятый Олег нашел другой ключ к свободе, такой удивительный и такой очевидный. Когда его младшее воплощение положил руку на замок, чугунные ворота перед ним покорно распахнулись. Олеги вместе зашли в кабину машиниста, и отец увидел дорогу, по которой доставил их обоих в Ведград. Этот метод побега был гораздо быстрее и проще предложенного профессором Эонбергом, и единственной сложностью его реализации могли быть недружественные отношения с самим собой. Однако еще до конца года почти все из нас покинули поезд данным способом.

Нас осталось только трое, помимо меня сороковой Олег и шестьдесят второй. Двери наших вагонов больше не запирали, мы свободно разгуливали по опустевшему составу, хотя по-прежнему не могли одновременно занимать один вагон и выходили только через двери своего времени. Теперь поезд преодолевал ночи гораздо быстрее, потому что вместо прежних тридцати остановок совершал всего три. Но и надежность его с уходом других Олегов поубавилась, так что он в любой момент мог обратиться в дым. С открытием вагонов мы стали чаще видеться с Ангелиной. Первое время это ее забавляло, но потом она призналась, что испытывает неловкость, говоря по три раза одно. В наших разговорах с отцом больше не было напряженности, он заметно состарился за этот год, но при этом казался жизнерадостным и счастливым и полагал, что вопрос моего освобождения уже решен.

– Не надумал возвращаться домой? – в очередной раз спрашивал он меня с надеждой.

Но теперь уже я ободряюще хлопал его по плечу и успокаивал.

– Скоро, пап, скоро мы вернемся домой.

На этот раз я был совершенно убежден, что знаю способ все исправить. Но цепочка моих ипостасей была разорвана, и я полагал, что до осуществления моего замысла больше семи лет – именно столько требовалось шестьдесят второму Олегу, чтобы достичь хвоста поезда и вернуться в сороковой вагон. Конечно, можно было переселить его в шестьдесят девятый, состарив на эти годы, или в новом году сразу в сороковой, однако я почти не сомневался, что от подобного издевательства временные рельсы запутаются еще сильней и наш хрупкий поезд потерпит крушение. К моему великому облегчению нынешний сороковой Олег объявил, что исполнит мой замысел в ближайшее время. Он разделял мою уверенность в успехе и предлагал мне и шестьдесят второму положиться на него и вернуться по домам. Естественно, мы отказались, желая воочию увидеть результат.

Следующие три дня и три ночи я не находил себе покоя, не мог оставаться на месте и если не искал ключи, то мерил шагами вагоны. Я был слишком возбужден, чтобы думать о чем-либо отвлеченном и даже спать. В спешном порядке я вызвал на свидание своего протеже. Скоро ему должно исполниться шестнадцать, он хорошо прибавил в росте за эти годы, но по-прежнему оставался юн лицом. Ему еще не поставили бионический протез новой технологии, какой носил я, поскольку организм его еще рос, и в том было мало смысла. Но я был счастлив знать, что оказал ему хоть какую-то помощь и оставался ему другом все эти годы. Я благодарил его за многие часы душевных разговоров, за веру в меня и за то, что стал спасительным буем, который не позволил мне утонуть в штормовом и безрадостном сером море, какими оказались для меня эти шесть долгих лет.

В полночь в назначенный срок мы с шестьдесят вторым Олегом вышли из сорокового вагона. Мы не могли пересечь границы чужой тюрьмы, и нам оставалось только верить и ждать. Следующие минуты стали переломными в моей жизни, потому отпечатались в моей душе в мельчайших подробностях. Помню звук своего тяжелого, прерывистого дыхания – мое измученное сердце стучало так сильно, что я мог считать его удары, не прикладывая руку к груди. В бледном свете одинокого уличного фонаря застыли ночные мотыльки, шестьдесят второй Олег обхватил себя руками, и только покачивалась, принимая его тревогу, длинная седая борода.

Чугунные ворота распахнулись, и сороковой Олег передал в наши руки отца и мать. Они были без сознания, их жизнь замерла, как замер и весь остальной мир. Последним ворота пересек маленький десятилетний Олег. Происходящее его пугало, он дрожал, как озябший котенок, и в поисках хоть чего-то успокаивающего и приятного глазу, подходя к вагону, без конца оглядывался и смотрел по сторонам. Но на его месте испугался бы и любой взрослый, ибо как сохранить спокойствие, когда время вокруг вдруг остановилось, и трое разновозрастных близнецов уносят в жуткий черный поезд твоих неподвижных родителей?

Когда мы поднялись в тамбур, я обернулся и увидел, что опостылевший мне чугунный забор теряет очертания и обращается в дым. Только тогда я понял, что наша тюрьма пала, и моему долгому путешествию приходит конец.

Мы разместились в одном купе сорокового вагона, и маленький Олег внезапно как-то сразу успокоился и присмирел. Через минуту к нам пришел отец – начальник поезда, Ангелина и Алла. Отец обвел глазами собравшихся и ненадолго задержал взгляд на другом себе. Впервые я видел его таким счастливым и безмятежным, его движения были размерены и легки, а бледное лицо пятисотлетнего вампира лучилось ярким светом.

– Наконец наша семья в сборе. Теперь можно возвращаться домой.

Он занял место машиниста, и поезд тронулся. Никогда еще он не ехал так быстро. Вагоны раскачивались, как палуба в жуткий шторм, большие лампы на потолке мерцали и бросали вниз горячие искры, от напряжения сотрясались стекла, и звенел могильный колокол в моих ушах. И вдруг поезд резко остановился.

– Дремополь! – воскликнул маленький Олег, выглядывая в окно.

В свете ночных фонарей я узнал маленькое здание железнодорожного вокзала и стоянку общественного транспорта у вокзальной площади по другую сторону ворот. Но мы не выходили – это была не наша остановка. По громкоговорящей связи отец объявил, что наш поезд выровнял поврежденные пути, а значит, памятная нам авария в этой реальности не произойдет.

Стремительно замелькали фонари за окном и утонули в бездонной жадной темноте. Грохот нарастал, теперь мы мчались еще быстрее. Я почувствовал идущий от окна замогильный холод, словно сама смерть гналась за нами и пыталась удержать то, что ей уже почти принадлежало.

– Этого города я не знаю, – сказал Олежка, когда мы остановились.

Присмотревшись, я разглядел позади платформ старинное желтое трехэтажное здание вокзала, большие башенные часы и флаг Италии над ними.

Ангелина улыбнулась нам в последний раз, Алла сказала:

– Мне понравилось жить.

Мы тепло попрощались, но без плача и слез – для того были слишком умиротворены и безмятежно счастливы.

И в последний раз поезд набирал ход. Нас высоко подбрасывало и трясло с такой силой, что мы хватались друг за друга и за все подряд. Одновременно пытались удержать маленького Олега и наших покойно спящих родителей. Это уже походило на крушение. Мы сбегали из бездонной пасти ночи, но она хватала нас и острыми когтями вырезала на оконных стеклах узоры. Мы отдавали ей на растерзание дальние вагоны, но ее голод был неутолим, пожрав подношение, она вновь нас настигала. Мы скормили ей двадцать девять вагонов, и наш вагон был следующим на пути в ее пасть. Чугунные стены раскалывались с громовым треском, и длинные пальцы ночи просачивались черным чадом в купе. Однако все мы оставались невозмутимы, и даже в глазах маленького Олега отсутствовал страх. Мы не бежали в сторону головы состава, да и не смогли бы теперь бежать: ночь уже ползла по коридору, завидев, она ухватила бы нас, как убегающую добычу змея.

– Это Ведград! – обрадовался Олежка, узнав чудовищных размеров станцию в двадцать пять путей, над которой возвышались жилые каменные колоссы.

Его голос отогнал шипящую ненасытную ночь и пробудил изумленных родителей. Все мы, последние шесть пассажиров чугунного поезда, змейкой вышли в тамбур. Маленький Олег в нетерпении тащил маму за руку, я замыкал шествие. Трижды открывались и закрывались двери, выпуская нас поочередно. Первыми поезд покинули ведомые сыном родители, вторым вышел сороковой Олег, а за ним шестьдесят второй. Улыбаясь, я смотрел, как мои спутники выступают из темноты черного поезда и растворяются в первых утренних лучах. Но когда подоспел мой черед спускаться, вспомнил о начальнике поезда, беспокойно заглянул в соседний вагон и громко позвал.

– Отец! – крикнул я во второй раз, потому что он не отзывался.

Я уже направился в сторону головы состава, когда увидел его. Отец выглядел дряхлым и невероятно уставшим, едва удерживался на ногах и шел, хватаясь за стенки и поручни купе. Я подвел его к трапу, где солнце уже подползло к составу, и от металлических стен вагона и раскаленных колес с недовольным шипением поднимался черный дым. Вдруг отец отпустил мою руку, грустно улыбнулся и сказал:

– Прости, сынок, я принадлежу тьме.

И когда когти первого солнца впились в черную чугунную громаду, поезд растерял очертания, сломался и обратился в дым. Вместе с поездом дымом воспоминаний рассеялся и мой старый покойный отец.

В эту ночь я перенес так много потрясений, что не запомнил, как добрался домой. Поднявшись на этаж, долго простоял у входной двери квартиры в поисках ключа. Мои пальцы нащупали какую-то плотную бумагу в кармане, и я с содроганием понял, что до сих пор ношу кровавый билет первого Олега. Но поднеся его к свету тусклой подъездной лампы, увидел свой билет из Ведграда в Модену: на нем не было ни следа крови.

Не найдя ключа, рассудил, что сегодня его следует поискать в районе погоста. Но потом вспомнил, где нахожусь и что отдал ключи от прежней теткиной квартиры маленькому Олегу. Попробовал открыть замок своим пальцем-ключом, и у меня неожиданно это получилось. Только тогда я понял, что прошлое осталось в прошлом, и отныне я сам выбираю, какие двери мне открывать.

Осторожно прокрался в ванную комнату, умылся ледяной водой и посмотрелся в зеркало. За минувшую ночь я сильно постарел. Я похудел и побледнел, лицо осунулось, под глазами залегли черные круги, а волосы убелила седина. Приподнял верхнюю губу: нет, все-таки не вампир.

Ангелина еще спала. Я нежно погладил ее по волосам и поцеловал. Она лениво улыбнулась и открыла глаза.

– Что случилось? – сонно пробормотала она. – Почему ты вернулся?

– Я вернулся, потому что соскучился. Очень сильно соскучился.