Ключ к лару

Рассказ 1 Ключ от неизвестности

Маг смотрел, как гаснет пламень его мира. Внимательно, жадно выискивая признаки того, что можно было бы сделать. И не находил. Вокруг него собрались все, кто владел магией, с семьями. Недалеко обустроились и не владеющие. Он брал силу из всего живого, беззастенчиво, но лишь необходимое. В результате его многодневных дел большинство способных уже не чувствовали ток дара. Все знали, как и почему это произошло, бежали единицы. Большинство сбежавших возвращались. Кроме как на творимое здесь рассчитывать живому миру Олар было не на что. Так ощущали все кто там был тогда, и кто был ещё способен чувствовать и понимать мысль мира.

Притом маг, способный использовать всеобщую магию единения жизни основ, у мира остался один в тот момент. Среди всех собравшихся и даже среди тех, кто сюда не пришёл, были весьма сильные маги, но с такой способностью больше не было тогда. А может они не могли или не хотели проявиться? Нет, не было.

Маг видел единовременно и солнце перед собой, и каждое дерево в лесах этого мира, и каждую травинку прямо у себя под ногами. Многообразие всего. Яркость, терпкость и соль. Всё прочее тоже. Но эти образы были более представительными здесь, на его взгляд. Аромат мира менялся, становясь горько-сладким.

В какой-то момент Маг отвёл глаза от неба, встал на ноги и пошёл среди людей. Некоторые расступались перед ним, кого-то он обходил, один мужчина в лёгком воинском снаряжении последовал за идущим. Ещё за ними увязался пятилетний мальчик.

— Савар!

Мальчик оглянулся на маму, упрямо помотал головой и побежал следом за магом.

— Что ты понял? — несколько в отдалении от людей спросил воин мага.

Маг покосился на мальчишку, который в ответ опустил жадный внимательный взгляд к земле, но никуда не исчез.

— Для мира Олар нет ключа к прежней жизни. И создать его не получится. Я признаю, что неспособен это сделать. И не знаю никого, кто смог бы.

— Тогда ключ от чего мы станем искать? — спокойно и почти весело спросил воин.

Лицо Мага перестало быть бесстрастным. Взгляд приобрёл живость, притом, правда, отразил множество противоречий.

— Ты хорошо меня знаешь, да? — спрашивая, Маг с улыбкой посмотрел на мальчика, как будто бы к нему обращался, а не к воину, мальчик медленно поднял голову и посмотрел Магу в глаза, тогда тот снова обернулся к воину. Который только сейчас ответил. Не демонстративно, но очень внимательно наблюдая за дедом и внуком.

— Да, я хорошо тебя знаю, если бы что-нибудь ты не придумал, так и стоял бы там, пока не упал замертво, — уверенно ответил он и добавил несколько тише:

— Вижу я, вас.

Маг ответил не стразу, отголоски памяти путей ушедших и живых пронзили его. Глаза несколько раз сменили оттенок. Ответил же он лишь по сути вопроса.

— И снова да. Один ключ у нас всё-таки, может быть, есть. Вернее, удастся создать его, — Маг немного нахмурился.

— Так отчего же будет тот ключ?

— От неизвестности. Собственно, создавать будем дверь, ключ-то вот он. — Маг кивнул на мальчика стоявшего подле них, а тот серьёзно кивнул в ответ, на всякий случай.

Вокруг них ветер бегал в траве, отчего-то он был сильнее здесь у самой земли тогда, отчаянно теребя ноги и почти не тревожа голову.

***

Через несколько часов Маг объявил о том, что собирается сделать, во всеуслышание.

— Дать свет пути... не вышло. Всей магии мира Олар не хватило что бы воззвать в свеже дыхания плоти в пламени вечного огня. Мы не находим должной целостности в сутях жизни души мира. Дуновение источника стынет, и, так как в огне жизни нет отклика, призвать живую силу изначального света не получится. Но мы можем обратиться к изначальной тьме, и призвать её живую суть. Потому что пламень и огонь смерти уже касаются друг друга. И там всё цельно. Присутствие в мире живой изначальной сущности — источник вихрей пронзающих всё и существующих сверх и вне разделения миров. Они коснуться всего и во всём. Когда она будет здесь, на пороге нашего мира, свет светил возможно будет взимать. Олар измениться...

Когда он сказал всё, что собирался, сперва его спрашивали снова и снова об одном и том же. Затем все, обладающие даром предвиденья, поделились с окружающими тем, что им грезилось. В какой-то момент один из присутствующих высказался так:

— Мы видели равнину теней — места, где свет любви не появляется вовсе, там везде мерзь и вечно чавкающие гады. Так в общем?

— Пока да, — согласно кивнул маг. — Ещё…

— Пустыни света. Свет направленный не для того, чтобы превратить эти немногочисленные «места силы» в оазисы мирной жизни, а для поддержания баланса с тьмой, то есть там действительно пустыни, ни влаги, ни тени.

Подводящий итог продолжил, едва поморщившись, собственной яростью отодвигая нависающий ужас осознания, от которого голос немел.

— Высота. Камни, горы... Зачем так глубоко?! Растревоженная память рождения мира, откликается подземным огнём...

— Редеющие Леса и иссушаемые болота. Безумно растущие города, память единения земли и неба чахнущая в людях и дичающая в истребляемом звере?

— Да.

Голос говорившего сорвался, но все безмолвно дождались, пока он продолжил.

— И выживать в этом не имея даже понимания к чему стремиться. После чего время этого изменения иссякнет, и живая тьма, преодолев порог, получит свободу? Сумеречные всполохи памяти искр сознания в замен ясности целостных озарений воли единства до человека? На что тогда мы надеемся, — голос вопрошавшего сник и сделался совершенно бесцветным, он не спрашивал уже. Но маг ответил:

— Тьма придёт. Она будет живая. Много надумано было среди людей о ней, когда-то. Но мы не слышали её правды очень давно.

Он продолжил чуть помолчав:

— Мы дадим тьме возможность коснуться разумна до донца света жизни этого мира, и с ней можно будет говорить, живой мир станет и для неё явнее мёртвого...

— Куча условий, трудновыполнимых. Множество всего, чем ещё потребуется пожертвовать и в результате, просто чтобы иметь возможность пообщаться с очень разумной тьмой. Может быть, для Мага это — миг свершения мечты?

***

— Дедушка. А что я должен буду сделать?

Дед смотрел на мальчика, стоящего перед ним.

Он ясно слышал сказанное недавно Савару матерью:

— Ты просто не понимаешь, что тебя ждёт, — она сказала это нежно и потянулась к сыну, может, обнять или поправить причёску, как делала часто, когда волосы его, как сейчас, приходили в затейливый беспорядок.

— Я понимаю, а вот ты нет.

Его глаза сменили оттенок несколько раз, и тенями отразились во взгляде женщины, она увидела, опустила руки, побледнела и отвернулась.

Маг тоже увидел и посочувствовал женщине. Но не более того.

— Однажды, Савар, давно, я задумал одно дело, задумал совсем для другого...

Замолчал, передёрнул плечами и нахмурился. Начал заново.

— На случай, если меня не станет внезапно, учитывай следующее. У тебя должно быть наследие, все твои дети должны быть от одной и той же женщины, и женщина у тебя должна быть одна. В этом целостность единения стремлений в творении крови, осознанное в любви, понимай это, единство плоти, ясности и души. Сыновья и хоть одна дочь...

— Но для чего именно дочь?

— Через ту женщину иномировая сила может пройти в мир.

— Они как порог, да? Как та башня, которую ты будешь строить?

— Строить, — ехидно передразнил Маг, всю жизнь недолюбливал позёрства, а тут вот…

В яви духа потоки энергий земли и неба, сплетаясь в тугих вихрях, впились друг в друга. Где - то в мире с неба ударили молнии в океан. По всей земле пробежала невидимая простым глазом рябь. В недрах земных всплеснули ввысь потоки лавы, растревоженные тогда ранее времени.

Перед взглядом Савара навстречу небесному огню столбом взвился от земли красный пламенный вихрь. Он видел как в центре пылающего столба с треском и воем закручивается тугой чёрный жгут, сверкая в сердцевине чёрно-алого пламени пронзительно яркими всполохами белых и синих молний. И вот чёрный монолит замер в десяти шагах от Савара и застыл, огонь схлынул. Пламень влился в стены словно бы застывая, но ток всё ещё ощущался хоть и за гранью видимости.

Маг рухнул "камнем" вниз, словно получил подножку. И расположился на земле, с неторопливым достоинством, как будто бы как раз задумывал прилечь отдохнуть, что и сделал вот тут.

— Но почему ты не сделал этого раньше? — тихо спросил Савар.

— Зачем? У нас был Живой поток мысли света. И никто в здравом уме не коснулся бы установленных с ходом времени основ... Ну а теперь Живая тьма прямо здесь и среди живого мира. И мы пробудим сияние ясности памяти воли звёзд в тех чья душа сможет принять.

Дед замолчал и сказал совсем другим тоном, как бы по секрету, совершенно несоответственно величию чёрной башни перед ними и всему только что сделанному:

— Когда-то я собирался создать белую башенку, с которой запускал бы бумажных голубей, мы с братьями часто так делали, давно... Потом родители приходили и гнали во двор, собирать всё до последней бумажки. Ради тех дней я радуюсь тому, что в этом мире есть бумага. Только с перьями не так славно сложилось... Эх знал бы... как нежно можно использовать пёрышко...

Оставалось тогда не так много ждать, пока мир Олар окажется на пороге тьмы.

***Некоторые примечания к определениям

Слово Олар. Собрано автором от Лар (Лары (лат. lares))- В римской мифологии — божество-покровитель коллективов и их земель. Фамильные лары были связаны с домашним очагом, семейной трапезой, деревьями и рощами. К ларам обращались за помощью в связи с родами, бракосочетанием. Лары следили за соблюдением традиционных норм во взаимоотношениях членов фамилии, наказывали нарушителей. У ларов искали защиты рабы от гнева хозяина. Олар - объединение того что понималось у римлян под Лар.

Культ ларов сохранялся до V века по Р. Х., несмотря на распространение христианства и на запрет нехристианских практик.

Слово «маг» имеет несколько этимологий.

Древнеиранское происхождение

Слово «маг» пришло в древнегреческий и другие европейские языки из древнеиранского языка зороастрийцев. На этом языке создана священная книга древних персов — Авеста.

В древнем Иране магами называли своих и мидийских жрецов. Аналогично словом «маг» пользовались шумеры, халдеи, аккадцы, хетты, вавилонцы.

Некоторые версии этимологии:

Древнеиранское слово mogu — «жрец» может происходить от общего корня magh — «высокий, большой». Если это так, то «маг» — «человек, имеющий силу для какого-либо действия, тот, кто в состоянии что-то предпринять». Современное название зороастрийских священнослужителей — мобед — происходит от среднеперсидского выражения *magu-pati- «глава магов».

Греческое влияние

Международный греческий язык усвоил слово «маг» (др.-перс. magus, греч. магос). От греков слово распространилось по всем языкам европейских народов, начиная с латыни.

Некоторые особенности греческого влияния:

Греки стали называть словом «маги» любых иранских жрецов, как приверженцев чистого зороастризма, так и адептов других культов. В древнегреческом языке слово «маги» означало чаще всего восточных мудрецов и чародеев, снотолкователей, звездочётов и прорицателей. С раннего времени греческое слово «маги» начало употребляться и иронически, обозначая ложных чудотворцев, лжепророков, мошенников и обманщиков, фокусников и шарлатанов, выдававших себя за мудрецов.

Славянское развитие

В русском языке слово «маг» заимствовано в XVIII веке из немецкого языка. Через греческий и латынь слово «маг» попало во французский и немецкий языки, а уже из немецкого — в русский.

При этом есть предположение, что слово «маг» могло быть известно в России и не благодаря заимствованиям — например, связано с корнем magh, который в индоевропейских языках имеет значения «мочь, знать; быть молодым; быть многочисленным; быть большим».

Имя Savar имеет несколько этимологических корней в разных культурных контекстах:

В санскрите Savar (सावर) происходит от слова «savara», которое означает «облако дождя» или «охотник». Имя связано с древним племенем Savara, упомянутым в классической индийской литературе. В персидском и связанных индо-иранских языках имя выглядит как Sāvar или Sāwar и означает «лошадь» или «всадник». В славянском контексте имя может быть связано с корнем, который означает «подарок» или «благость». В русской и сербской традициях имя появляется в вариациях, например, как Sava или Savva.

Рассказ 2 На кануне и события

—Савар, она последняя. Заключительная из подходящих.

— Может, вернуться к кому-нибудь?..

— А, думаешь, кто-то из них тебя снова призовёт?

—Нет.

— Значит, эта, и учти, других нет. Так что …

— Я понял.

***

Три девушки оживлённо обсуждали важное предстоящее событие. В полдень сияющего солнцем дня, расположившись на деревянной потрёпанной лавочке в глубине заросшего двора. Весна была невероятно ранняя. Середина марта утопала в свежей зелени, на улице было шестнадцать градусов, и с трудом верилось в снег и лёд на этом самом месте две недели назад.

Черноволосая, с лёгкими, изящно уложенными кудрями до плеч Вера сидела слева, чуть откинувшись назад, опираясь на руки и немного подогнув длинные, стройные ножки. Которые выгодно демонстрировала белая хлопковая юбочка, чуть в обтяжку. И тонкие кожаные сапожки.

С другой стороны лавочки, скинув ботинки, оставив ноги в толстых вязаных носках и обнимая руками обтянутые тёмно-синими джинсами коленки, сидела пепельноволосая Варя.

Между ними, с прямой спиной и в синем плаще с собственноручно плетёным белым воротничком, устроилась Лиза. За разговорами она то заплетала, то расплетала длинную толстую блестящую чёрную косу. Тёмно-зелёные глаза девушки, обрамлённые натуральными длинными и пушистыми ресницами, обращены были к неухоженной, но прелестной в своей естественности природе вокруг. А уши – к подругам.

У Елизаветы Тимофеевны Журавлёвой на следующий день предстояло событие. Ей исполнялось восемнадцать лет. По этому поводу она и две её подруги вели дискуссию возле дома. На шестом этаже того дома располагалась квартира, маленькая уютная и своя собственная. Бабушка переписала её на Лизу и уехала жить в деревню. А Лиза с мамой перебрались сюда. Среди подруг Лизу со старших классов школы звали Литэль.

— Ты хоть помнишь, почему Литэль? – спросила вдруг Вера, бросив на середине предыдущую фразу, совсем вроде бы на другую тему.

— У меня всё просто, я думала, все помнят. "Ли" – Лиза, "Т" – Тимофеевна, "Эль" — звезда по-эльфийски, у Толкина, Властелин Колец, Сильмариллион. Я думала окончание «Вэн» взять, это значит девушка, смысл мне больше подходит, чем звезда, но мне не нравилось как звучит "Литвэн". Мы все вместе тогда перечитали, насколько я помню. Одновременно же?

— Ну, я и трилогию-то, если честно, на второй книге бросила, — призналась Вера без капли стыда. Варя промолчала, отведя глаза в сторону, хотя она-то всё тогда прочитала, но упомянутые Литэль «Эль» и «Вэн» ничего ей не сказали бы.

— А я, как всегда, вам поверила. И всё, всё прочитала, как договаривались, правда, второй раз уже просто для себя, – с улыбкой, но серьёзным тоном призналась Лиза.

— Мы с Верой уже давно теми именами не пользуемся. А тебе Литэль с каждым годом всё больше подходит, – немного ехидно, но не зло заметила Варя.

— Да, Литэль, мы все понимаем с Варькой, но давай хоть завтрашний твой день рождения нормально отметим.

— Ритуал в день рождения – это очень важно, даже важнее, чем новогодние.

— Ну, можно после ритуала, — безнадёжно, но настойчиво заметила Вера, уже третий раз за последний час.

— Нет.

— Лиза, что там дел-то? Я же помню. Пишем что-то. Потом прячем/сжигаем/закапываем…

— Мне нужен весь день, важно быть в нужном настроении ещё до и после.

— Скажи честно, нравится тебе одной сидеть и вот. И всё.

— Ну, я же такая только несколько дней в году, — сказала Лиза и захлопала ресницами с коварной улыбкой.

Обе подружки хихикнули.

— Лицо у тебя очень выразительное, — привычно отметила Варя. Вера привычно кивнула.

— Я вас жду через семь дней у себя, вечером в шесть. Будем праздновать, как вы придумаете.

— Семь дней…— глубокомысленно проговорила Варя, – время достаточное, чтобы заглянуть в иной мир и вернутся.

— Откуда это? — с любопытством уточнила Вера, — Не помню что-то.

—Литэль и сама не помнит, – ответила Варя.

А Литэль согласно кивнула с лёгким вздохом и явным сожалением.

— Я ничего не жду такого. Просто провожу эти ритуалы с тех пор, как придумала себе имя Литэль. Мне кажется, что-то это даёт. Некоторую красивую упорядоченность в моей жизни. В день рождения я сознаю, чего достигла, и что изменилось во мне за год. Потом в течение семи дней каждый день творю, какое-нибудь маленькое рукоделие. В конце составляю список семи рукоделий на будущий год, а также списки…— Лиза замолчала. Осознав, что повторяет всем здесь прекрасно известное и уже второй раз за сегодня.

— Да, мы знаем, — серьёзно и с благоговением уверили подруги. Окинули внимательными взглядами Варины носки и Верин шарфик, а затем уже Лизин воротничок. И каждая, со своей интонацией, вздохнула.

***

Тем временем в чёрной башне на пороге мира Олар.

— Дед. Мы вроде бы крайне бережно расходуем магическую энергию. Между тем я уверен, что уборка паутины не входит в разряд жизненно необходимого, тем более там, где мы бываем три дня в году.

Дед Савара и верховный маг мира Олар закончил выжигание паутины и пыли и только затем обернулся к внуку.

—Тебя не удивляет, откуда паутина? Я искал здесь пауков всеми способами. Да, тратил энергию…

— Ты говорил, пауков нет, — подчёркнуто строго напомнил Савар, скрывая улыбку.

— Вообще, никакой живности, совсем. Ни в какое время года. А паутина растёт.

— Дед… — Савар замолчал, углядев перемену в настроении деда.

Старый маг, выглядел он, впрочем, едва ли на сорок лет, да и двигался не по-стариковски споро. Так вот, старый маг обратился к внуку очень странным тоном, то ли умоляя, то ли приказывая.

— Савар, это третья попытка, и, как мы уже говорили утром, в любом случае заключительная.

Дед ждал согласия. Савар кивнул.

— Первый раз я не вмешивался, полагая, что мой внук достаточно привлекателен, умён и прочее. Достаточно, чтобы поладить с девушкой, которая жаждет любви.

Дед ждал, Савар кивать не стал, смотрел молча.

— В прошлом году я пытался советовать тебе, как себя вести, ты меня внимательно слушал, но сделал всё иначе. Если бы получился нужный результат…

— Мы бы сейчас не жгли паутину.

— Я бы не жёг, — маг добавил лёгкое ударение на слово «Я» и немного осуждения во взгляде. — Ты бы хоть полы тут вымыл… Кроме нас двоих, никому сюда хода нет. Мне и полы мыть?

— Причём тут паутина и грязь, я же обеим объяснял, что жить им тут не придётся.

— Жаль, я сам не могу пообщаться с девушкой…

— Думаешь, ты всё ещё …

— Думаю, что ты так и не понимаешь, что женщины из того мира привыкли к другому, многое изменилось, я думаю, но это вряд ли. Савар, помой полы.

— Я и так… — Увидев отблески магического огня, Савар понял, что дед сделает сам, если он не станет – Я помою полы в этой комнате, по всей башне — в другой раз, обещаю. Спасибо, что хоть вода недалеко, пойду, найду тряпку.

Старый маг покачал головой и отправился искать одёжку для внука, понаряднее. С горечью и тоской вспоминая вопли прошлогодней девицы, которая, искренне желая любви и семейного счастья, просто написала об этом абстрактным высшим силам, рассчитывая, что ей повезёт вскорости встретить по дороге домой, к примеру, симпатичного паренька, а вместо этого оказалась в чёрной башне, завешанной паутиной, наедине с Саваром в рваной и грязной рубашке. Внук, конечно, не специально, зверюшка встретилась им совсем близко от башни, и магия… Получилось неожиданное в общем. Всё, что они тащили с собой, так или иначе попачкалось, а он сам провалялся без сознания весь следующий день. При том все остались живы - здоровы, что интересно, даже незадачливый зверь.

Как бы то ни было, на следующий день он особенно сильно сожалел о том, что быть здесь он мог лишь один день из трёх, зато слушать сколько угодно, иной раз даже когда не хотелось бы.

***

На следующий день, с утра Елизавета (среди подруг Литэль) старательно писала своё послание высшим силам, сидя в светлой уютной комнатке, с любовью, обустроенной её руками. Она очень любила рукоделие. Так что даже плетёный столик сплела сама из бересты, и занавески на окнах, сейчас плотно задёрнутые, для намёка на нужную, можно сказать интимную, обстановку, тоже шила самостоятельно. Там в её послании, было дословно следующее:

«Уважаемые силы, света, добра, любви! Обращаюсь к вам я…»

Здесь она задумалась, если написать Елизавета, это очень официально, а она ведь хотела, чтобы ей пошли навстречу как бы по-дружески.

«Литэль. Я желаю мужа, такого, которому идеально подойду я, а он пускай…»

Тут она задумалась уже основательно, даже отложила ручку, старательно хмуря лоб и нервно потирая колени. Тут она одёрнула себя. «Колени потирать, это как бы к деткам, а про детей я сразу не готова!» Сердце сомнительно ёкнуло. "Но я бы хотела детей, если честно, даже очень. А вдруг он тоже? Зачем бы нам откладывать?" Беспокойные руки потянулись к затылку. Не добравшись до затылка, руки зависли на полпути, и оттого, что предстало её взгляду в этот миг, ручки сложились заячьими лапками, глазки у неё стали большие, а ротик сжался в тонкую линию, а затем раскрылся, порождая привычный медитативный звук «оМ», а потом всё-таки перешёл на негромкое, но пронзительное «ААА!»

Листок с её пожеланиями вспыхнул у неё на глазах. «Хорошо, хоть не синим, а просто красно – желто – оранжевым пламенем», — с диким облегчением не то, что подумала, а мысленно простонала она.

Листок между тем взлетел над столом и немного шуганул её назад, табурет предательски закачался под ней, но падать ему пришлось без неё. Литэль, будем говорить о ней по-дружески, с ужасом вскочила с сиденья, в едином движении прыгнув влево. Горящий листок потянулся было за ней. Однако, видимо, подустав левитировать, опустился на пол по другую сторону стола.

Литэль вздохнула с облегчением и даже робко улыбнулась себе в зеркале напротив. Однако затем её взгляд упал вниз, где пришлось узреть факт поджога пушистого коврика, на который был установлен её плетёный столик. «Чтобы не скользил», — вспомнила она один из пунктов перечня требований к будущему коврику в столь значимом месте. Перечень вышел на трёх листах, весьма убористым почерком. Листочки эти она потом сжигала перед Новым годом в знак очищения…

«Пожар!» — закричала бы она, но пока только стояла с широко открытым ртом, не находя в воспоминаниях подходящей инструкции к происходящему и к своему голосу заодно, «на случай, если он исчез». В конце концов, она прижала руку ко рту, чтобы сделать хоть что-то.

Стало легче, более того, происшествие обросло новым обстоятельством. Точнее выражаясь, от пола по комнате разнёсся тяжёлый мужской голос:

— Ты боишься… Литэль?

— ДаАдд! — голос вернулся! Но зубы вольно выполняли свою функцию резонатора.

— Я — Савар, – голос стал гуще, но тише.

—Чтоооу!?

— Иди в пламя, если не хочешь, чтобы все, кто нынче рядом с тобой, были поглощены им.

Сколько бы Литэль ни думала о своём поступке после, она так и не вспомнила, что было у неё в голове, когда она взяла любимую сумочку, которая как раз оказалась совершенно пустой, так как перед ритуалом она вытряхнула содержимое на диван, ища ручку. Обнаруженную, в итоге, в подставке на столе. Кроме неё, в подставке ничего не было. Так что получилось «на самом видном месте». Вот, собственно, и всё, что она когда-либо умудрилась вспомнить — сумочка в руках, ручка скатывается со стола, Литэль шагает в пламя. Однажды она составила Полный список, и вошли туда ровно эти три пункта. А к понятию Полный список, Литэль относилась максимально ответственно.

Шагнув из своей тёплой, уютной комнатки в полную её противоположность, Литэль тут же спросила у обнаружившегося в шаге от неё мужчины:

— Я вернусь? Можно, я вернусь? Пожалуй, я бы вернулась лучше…

— Нет, — сообщил незнакомец, затем поморщился и пояснил, судя по тону и выражению лица, он полагал, что ласково. — Послезавтра, если ты всё ещё будешь настаивать.

— Я на…

— Завтра! — рявкнул незнакомец, в конце постаравшись, смягчить общее звучание тоном голоса. Литель напрочь не помнила в ту секунду что вообще то мужчина представился по имени, ещё там, у неё же дома.

Видно было, что он злится. Литэль хихикнула. Больше всё-таки нервно, но и самую чуточку весело.

— Давайте постараемся понять друг друга, — с улыбкой начала она и замолчала, мысленно составляя список того, что ей требовалось сейчас понять об этом человеке. Навык в подобных интеллектуальных упражнениях у неё был приличный, но незнакомец оказался чуточку быстрее.

—Давай, — перехватил он её столь удачно и естественно обозначенную было инициативу в общении.

— Я хочу, чтобы ты согласилась послезавтра, на рассвете, стать моей женой. У нас должны быть дети. Вот может семеро... Скажи что нужно по твоему что бы стало так?

— Где эта башня? Мы в России?

Литэль задала вопрос совершенно не задумываясь, просто чтобы что-то спросить, пока осознаёт услышанное. Перед ней стоял очень красивый… Она не могла решить, сколько ему лет, фигура выглядела вполне уже по-мужски, однако глядя только на лицо, если бы не глаза, она бы допустила, что он, может быть, моложе неё. Литэль с недоумением уловила в своих мыслях «красивый» и не знала, что об этом думать, а ведь нужно было ещё рассуждать о ситуации… и его словах.

— Ннет, — выговорил он как будто с некоторым сомнением и пожал плечами, — это Олар.

— Это в Европе? Замок же...

Литэль снова ответила, совершенно не задумываясь над смыслом своих слов, вроде что-то безобидное и ладно. Она попыталась отвлечься от собеседника, вызывающего противоречивые эмоции. И уделить внимание вполне однозначно воспринимаемой обстановке. Однозначность внушила ей уверенность, обычно, до тех пор.

Вокруг неё было мрачное тёмное помещение, притом очень чистое, что она особо отметила - на первый взгляд ни пылинки. Однако не хватало обстановки. В комнате, огороженной чёрными каменными стенами, стояло единственное массивное кресло. Ничего больше не было. Свет был весьма мрачный, вполне гармонируя с окружением, и было не очевидно, откуда вообще тут свет. В дальнем углу взгляд её на миг остановился на чём-то вроде… Она не успела определить для себя возможную принадлежность вещей в том углу, потому что Савар слегка коснулся её плеча, и она резко обернулась к нему.

— Эта башня – привратник тьмы и света для нашего мира.

— Нашего?

— Уверен, что так сказать - верно.

— У меня день рождения, — сообщила Литэль, старательно облизывая напрочь пересохшие губы.

— Да знаю, сегодня, — согласился он и кивнул, и ещё добавил – а у меня завтра – и вот тут улыбнулся.

— Вам не с кем отпраздновать день рождения? — с искренним участием поинтересовалась она, а потом снова искренне испугалась, до соответствующего ситуации ужаса. Тем не менее, она продолжила свою мысль:

— Я обычно провожу какой-нибудь интересный ритуал по привлечению… — она запнулась на том, что собиралась сказать. И поделилась внезапным осознанием:

— Я здесь из-за письма к … Насчёт мужа?

— Да. Мне повезло.

— Думаете, что я вам идеально подхожу?

— Кроме меня, здесь никого нет.

— Думаешь, я именно то, что тебе нужно. Для чего, кстати? Ах да. Ты же говорил, — помолчав, она очень серьёзно добавила, — Беда моя в том, что я не успела написать, что мне требуется от мужа.

— Можешь сейчас сказать.

Она открыла было рот, затем промотала в голове эту беседу, насколько смогла подробно. Обнаружила искомое. Опустив взгляд, она уточнила:

— Так я могу вернуться послезавтра домой, если так решу?

— Могла бы… Можешь. Но я надеюсь тебя переубедить.

Она увидела, что он подыскивает дальнейшие слова очень тщательно, и покачала головой.

— Я хочу рожать детей от человека которого я люблю, по-настоящему, а он любит меня, соответственно, — веским и строгим словом запечатлела она дикларацию о намереньях.

Ей тогда ещё было не по себе от осознания случившегося и ещё более жутко от навязчивой мысли, вовсе не в саркастическом тоне поющей в её сознании «какой чудесный подарок на день рождения мне, а завтра ему».

— Я люблю тебя, — прозвучало искренне, тепло, с надеждой.

Литэль с облегчением улыбнулась. А мгновением позже она обнаружила, что новый мир подарил ей новое непостижимое ею раньше умение – падать в обморок, когда очень надо в обморок.

***

— Я буду притворяться, что ещё не пришла в себя, а ты расскажешь, как ты меня нашёл, хорошо? — деловым и серьёзным тоном проинструктировала Литэль.

Судя по ощущениям и мельком подсмотренным картинкам, она находилась у него на коленях, а он сидел в кресле. И она вот теперь уже не хотела бы оказаться в этом кресле без него. Ей стало уютно и тепло. И отчего-то больше не страшно. Литэль подумалось о возвращении домой. Слёзы неожиданно пробежали по щекам, размахивать руками в беспамятстве показалось совершенно недопустимым, а вот потереться слегка щекой о мягкую ткань у него на плече, почти уместным показалось. Она не хотела возвращаться теперь. То есть хотела, но точно вместе чтобы, с ним.

— Хорошо, — после её «незаметных манипуляций» смиренно согласился он. — С чего бы начать.

И тут ей пришло в голову неуместно пошутить, а ведь она всегда шутила уместно.

— Давай условимся, что дочку назовём Аней?

— А мальчикам имена тогда выбираю я, — в тон ей осторожно ответил он.

Она ясно увидела, что он серьёзно, сердечко вдруг застучало быстро-быстро. Только трепет то был нежный.

— Так звали мою маму, — вот совершенно уже ни к чему призналась она, в этот момент распахнув глаза и рассматривая (осознано, что хорошо, и благожелательно, что странно?) его руки.

— А я буду называть сыновей в память…

Он вдруг замолчал и затем сказал о другом:

— Вся семёрка, а их минимум будет семеро, я говорил? У них будет настоящая сила. Что касается девочки…

— Я не понимаю, странная фраза. Ещё более странно, что только это мне уже кажется странным.

Она вздохнула и снова прикрыла глаза, старательно блюдя в пух и прах развеянный образ.

А он принялся рассказывать ей, как встретил её. Его голос ей определённо очень нравился.

Савар рассказал ей, как нашёл её накануне этого дня, и как удачно всё это сложилось. А закончил речь такими словами:

— Твоё появление здесь — самая большая радость в моей жизни. Я хочу, чтобы ты осталась, чего хочешь за это?

— Литэль.

— ? — вопросительное восклицание неопределённой формы.

— Нужно сказать «чтобы ты осталась, Литэль» и «чего хочешь, Литэль». В ритуальных фразах, обращённых к высшим силам, необходимо обозначать имя.

— Так я к тебе обращался, — почти совершенно серьёзно заметил он.

— Я — хозяйка положения. Могу даже запросить поцелуй, для начала...

«Глупая, неуместная, странная, провокационная шутка, Литэль!» — воскликнула она про себя с самым искренним возмущением, а Савару открыто улыбнулась.

В какой-то миг она подумала, что он сейчас разозлится, и она убедится, что напрасно так пошутила, и, вообще, напрасно всё.

— Почему ты решила остаться со мной? — неожиданно для обоих спросил Савар.

— Я решу послезавтра, а все предстоящие два дня ты будешь убеждать меня остаться и заманивать чудесами твоего мира. – Она не могла остановиться, хотя совсем не была уверена, понимает ли он, что она шутит.

Савар открыл было рот, но девушка прикрыла его своей ладошкой.

— Я вот прямо отчётливо слышу, как ты говоришь «мир Олар суров, и тьма на пороге…»

— Первое, конечно, верно, а до второго мы должны успеть.

— Что?

— Семерых детей, как минимум. Кстати, из башни через два дня можно… нужно уйти.

Литэль, начав уже прикидывать, как можно было бы обустроить башню, сейчас вот только сообразила, что не знает о здешних отделочных материалах. А далее был ведь вопрос о собственных средствах и возможностях… Его слова окликнули её сознания из витиеватой глуби мыслей об улучшении интерьера.

Савар глянул в сторону и перестал улыбаться, тени и блики света пробежали в его глазах.

— Что-то вспомнилось плохое, что-то было здесь, с тобой?

— Хорошая мысль, насчёт обустройства. Добрая. Светлая.

— Когда я тебя призывала, пришла к мысли, что силы добра и света могут интерпретировать желание любви не вполне в соответствии с моим представлением, поэтому я…

— Да помню, я читал, – сказал он, явно почему-то пожелав уйти от темы.

— Ты умеешь читать, причём на моём языке? Это хороший пункт. Хотя уже то, что говорим мы на одном языке, замечательно! А расскажи мне ещё несколько вещей о себе. Погоди, я составлю список.

Он почти не улыбался пока она рылась в своей сумочке, удачно обнаруженный тут же на полу у самого кресла.

Затем Литель сказала:

— Вот, ещё один пункт. Я никогда не перехожу к следующему, не отработав предыдущий до удовлетворительного состояния, прочти вот это. Вслух, пожалуйста. Только верно скажи имя и осознай каждое слово.

«Уважаемые силы, света, добра, любви! Обращаюсь к вам я, Литэль. Я желаю мужа, такого, которому идеально подойду я, а он пускай только будет хоть в каком-нибудь из миров, в котором мы окажемся вместе. Будьте добры и будьте внимательны, я уже знаю что он существует, живой и настоящий, и он один такой, действительно мой, мне нужен именно тот кого я уже люблю. По-настоящему. А он любит меня, соответственно. Ведь я знаю, точно. Люблю.»

Эту записку Литэль обнаружила в своей сумочке, вместе с пачкой бумаги и целым набором долгоиграющих ручек, таких, что у неё в квартире никогда и не было. Впрочем, она частенько покупала что-нибудь маленькое и впрок. Возможно ли, что просто забыла? При её-то пунктуальности?

Рассказ 3 Загляни

— Загляни! – через несколько минут симпатичная девушка с изящно уложенными в нарочито небрежную причёску чёрными блестящими завитушками повторила приглашение почти на ухо:

— Елизавета Тимофеевна Олар… То есть Журавлёва. Загляни, возьми купоны, скидки в Олар. Лиза твой любимый магазин снова… Лиза! Позовите медсестру!

Литэль, то есть Елизавета Тимофеевна, тихонько начала сползать на пол. Голос Веры и множество ещё чьих-то голосов плыли и мешались в сознании.

— Пропустите!

— Третий раз за день, отправьте её в больницу, пусть безвылазно торчит под капельницей. Каждый час, где…

— Лизонька, тише, то есть не спи, не надо. Лиза ничего страшного... Лизка, проснись! Сейчас к медсестре пойдём. Лизка я с кем разговариваю!

— Вера пойдём, поможешь, почему она всё ещё не в больнице? Я же утром сказала…

Литэль скользнула безразличным взглядом по стене, села.

Посидев немного на кушетке под ворчание Веры, Литэль направилась к небольшому зеркалу возле выхода из кабинета, слегка пошатываясь. Совсем немного. Приведя себя в порядок, она почти с нежностью глянула на Веру, которая демонстративно уставилась в журнал.

— Лиза, расскажи… - безнадёжно всё-таки начала было Вера, не поднимая глаз. Она вчера просила Веру не называть её пока больше Литэль, это было важно, помогало чувству определённости.

Она осторожно шла по улице, чутко прислушиваясь к самой себе, чувствовала, что-то должно случиться, тревожное. Слишком сосредоточилась на этом. И пропустила удар, чем именно задел её пробегающий прохожий Литэль так и не поняла.

Было больно мягкому месту, которым она шмякнулась на асфальт и в боку кольнуло, не сильно. Но когда она умудрилась неуклюже подняться, всё почти прошло, и помощник подоспел.

— Вы не сильно ушиблись? Позвонить куда-нибудь?

Литэль проговорила тихо, уверенно, тепло:

— Благодарю, всё уже в порядке.

Мужчина кивнул с заметным облегчением и пошёл по своим делам, разок оглянувшись.

Добравшись до своей маленькой, немного запущенной теперь квартиры, Литэль заварила чай и села за стол в центре комнаты.

Время волновала её. Но она чётко всё разложила по пунктам. Литэль развернула список. И вот тут чуть не заплакала, потому что лист был совершенно чист, как и вчера. Но вчера она сомневалась, а сегодня была совершенно уверена, что её список был ею собственноручно зафиксирован именно на этой бумаге. Она писала сейчас всё снова, подробно, с каждой строчкой чувствуя себя всё увереннее.

Ей вспомнилось, что одно время Савар выражал не вежливые сомнения по поводу пользы её списков, а потом перестал. Может быть, просто привык и смирился, хотя это не про него.

Закончив писать Литэль встала и потянулась осторожно, взгляд упал на зеркало, со вчерашнего вечера оно так и стояло у стены, нетронутым. Литэль не решалась к нему прикасаться.

Вспомнилось Верино лицо, когда та впервые увидела её после возвращения. Подруга весело впорхнула к ней в квартиру вчера вечером, открыв своим ключом и вопя «зеркало, чтобы заглянуть…». Зеркало это был подарок от Веры и Вари на день рождения Лизе. Событие имело место неделю тому назад. Вчера было воскресенье, можно было спокойно попраздновать. Но Лиза заглянув в зеркало ощутила дрожь, отголоски которой преследовали её весь минувший вечер.

— Я бы предпочла не бояться – нарочито убедительно сообщила она зеркалу и, сделав шаг, немножко запнулась о ковёр. И увидела опалённый лист замаранный чернилами. Забыла куда хотела идти.

Через несколько секунд она поняла, что не дышит, и заставила себя то ли вдохнуть, то ли выдохнуть, а затем пришлось ещё кашлять сколько-то, поперхнувшись растерянным воздухом.

Когда она отдышалась, подняла листок и осторожно отряхнула. Сложила и убрала в карман.

Литэль окинула хозяйственным взглядом обстановку жизни Елизаветы Тимофеевны Журавлёвой, прибрала, что требовалась, оделась соответствующе и напоследок попрощалась с квартирой и вещами, как сделала бы раньше; простыми и искренними словами благодаря за всё хорошее и прося прощения, если что не так. Было в этом так много от прежней Литэль, ещё не вступавшей в мир Олар, что нынешняя ощутила смущение. А ведь она прощалась просто на всякий случай.

Однако у неё было средство вернуться в себя. Она достала свой список, развернула его, посмотрела на девственно-чистый лист, вздохнула.

Лист Литэль сложила и убрала в карман, встретившаяся на площадке Вера должна была бы удивить, наверное, но сил на удивление не нашлось.

— Литэль, поехали вместе. Мы с Варей решили что нельзя тебе одной.

И они поехали. Все вместе, Варя встретила их внизу тогда.

***

Исписанный лист бумаги был под рукой, ощупав его прямо в кармане, она в том убедилась. Или их было два? Да, написанное до и после её семидневного путешествия. Сама Литель теперь стояла на высокой каменной площадке, открытой всем ветрам и не только.

— Очередной список? — Савар это спросил.

— Я ничего не забыла

— Да…

— Это было…утверждение.

***

Тьма и Свет, Вместе. Настоятельно шептали Литэль «загляни», и та не удержалась. Неизвестно откуда, она будто бы склонившись над бездной, заглянула, куда звали, и почти ничего не увидела тогда. Зато услышала детский плащ, который, впрочем, быстро сменился мирным сопением, а потом ещё:

- Тише Аня, я назвал бы тебя Литэль, и ты бы не плакала по пустякам, но что поделать, делай уж достойную славу своему имени.

Литэль закрыла глаза, которые отчего-то сильно защипало, раскинула руки и позволила потоку подхватить её и нести. Она летела в свет, там были и жар и холод, тоже вместе. Отступила боль что была повсюду, самая разная. Свет и Тьма, Жар и Хлад оказались и внутри и снаружи. Живые. Плоть приняла свою ясность, целостно. И явь духа обняла память свою принимая нежно и уверено, как новорождённое дитя впервые принимает отец из рук матери. И даёт имя.

Рассказ 4 На пороге

Девушка в нежно-розовой накидке провожала грустным взглядом багровое зарево заката, стоя на балконе высокой каменной башни. Небрежно, но изящно собраны были её светлые волосы с проблесками оттёнка тёмной бронзы, очень правильно, но естественно, без напряжения, развёрнуты хрупкие плечи. Её ладони красиво, едва касаясь, замерли на перилах балкона. Её тени не было среди тех, что стелились по полу.

Свет солнца не касался этого балкона, и, соответственно, кожи девушки, всё то время что она понимала тогда своим. Сейчас багрово-розового цвета было много, больше чем когда-либо. Сама девушка смотрящему со стороны представилась бы отблеском творящегося заката, её светло-пурпурная накидка и платье тёмно-вишнёвого оттенка довершили бы образ. Цвета её одежды и волос были видны отчётливо, как если бы полуденный свет солнца танцевал вокруг неё, а не вечерние отблески заката.

У горизонта, в рассеивающихся облаках можно было различить признаки передумавшей бури и грозы. Она ощущала себя сродни им, тем облакам. Она увидела молнию там, огромную, сквозь весь покров небесный, беззвучную, и облака развеялись за тем.

Когда отблески вечернего солнца скрылись с неба, Анна вернулась в комнату. Проходя в балконную дверь, она взмахнула рукой, будто бы откидывая занавес. Там не было занавеса, но каждый раз, проходя здесь, она воочию видела чёрную вуаль, хоть и не ощущала её прикосновения. Зато ощущала лёгкие покалывание в кончиках пальцев на руках и ногах.

Миновав завесу, она прошла к широкому креслу, стоящему в центре комнаты, прямо напротив балкона. Постояла над ним в некотором раздумье, и всё же села в итоге.

Она замерла в изящной позе, без напряжения, но в то же время, как будто бы птица на взлёте. На губах появилась лёгкая улыбка, причудливо откликаясь тому, что пронеслось в её памяти. Она прикрыла глаза, вспоминая подробнее, и через миг после этого, беззвучные молнии мелькнули в периметре балконной двери.

Отец сказал тогда:

— Разувайся, нужно пройти босиком.

Она надеялась, что скоро вернётся, и верила, что нужно идти недалеко и ненадолго. Она не плакала, но слёзы стояли в глазах, не из-за страха, тогда ещё она не боялась за себя, от беспокойства о том, как продержится привычный уклад без неё. За то, чтобы один мальчик как следует поправился, и чтобы цветы не завяли. И ещё, чтобы несмотря ни на что, все не забывали, хоть иногда, говорить о чём-нибудь хорошем, хотя бы вечерами у огня, приводя в порядок оружие.

Аня ярко и отчётливо помнила, как её босые ноги впервые коснулись пола в этой комнате, и как в следующий миг сердце сжалось, когда она осознала тишину, в которой никого кроме неё самой.

Она развернулась и увидела перед собой перила балкона и мечущийся над ними снег. Ноги подогнулись, и она упала, думая, что кричит что-то, но затем осознала, что даже рта не открыла. Однако тот её крик, вот прямо теперь будто бы дрогнул в стенах этой комнаты.

В тот момент она только увидела впервые этот балкон, но вошла туда немного позже, и сейчас не могла отчётливо вспомнить, как это происходило. И ей стало жутко, что этого она не помнит, однако, подобные эмоции уже не решали её самообладания. Скорее, будоражили желание заглянуть в бездну, чтобы, раз уж нельзя увидеть свет, разглядеть тьму более тёмную, чем привычная.

Она медленно откинулась на спинку, словно бы погружаясь в окружающий сумрак, который окутывал комнату и стелился одеялом у неё в ногах, и плащом скользил по её плечам. Она не видела этого, только чувствовала его прикосновение, всё более явно.

— Здравствуй сумрак, я ждала тебя.

— Зачем?

— Хочу вспомнить, расскажи, как я впервые вышла на этот балкон.

— Много снега видела та ночь, снегопад шёл весь день и накануне. В тот момент наступило затишье, ясность неба распахнулась до звёзд. Ты скучала по свежему воздуху. Ты взяла лист бумаги и вышла на балкон, однако, тебе тут же стало очень холодно, и ты поняла, что нечем писать. Ты обернулась к балконной двери, из которой только что вышла. И увидела, что много снега упало за порог, в комнату, что он не тает, и что на нём следы. Я шептал тебе, что нужно делать, и чего делать не следует, но ты сняла обувь и опустила свои голые ножки в эти следы. И отправилась за теми, кто их оставил. Продолжай сама, что там с тобой было, и как ты вернулась?

— Я попала в предутренний лес, во круг было очень тихо, совсем не звука…

Она замолчала, ей стало не по себе. Она осознала, что по её щекам, медленно текут слёзы, и улыбнулась этому пониманию. Временами ей очень хотелось, но она никак не могла заплакать, это было ощущение весенней оттепели.

Теперь она вспомнила, как спустя неделю после знакомства с этим местом, лежала здесь в абсолютной тишине и темноте. Потом увидела нечто невероятное, «увидела», слово здесь не подходящее, но другого она подобрать не могла. Она ощутила в своих руках бумагу, нечто на чём можно было бы писать. Дома она привыкла записывать что-нибудь красивое о тех, кого любила, и о том, что вызывало её восхищение. У неё была целая пачка подобных записей. И временами, поглядывая на них, она чувствовала, как всё то, что там написано, становится всё более живым и явным. А всё плохое, всё то, о чём она никогда не стала бы писать, становится иллюзорным, таким чего нет. В комнате она даже рук своих не различала, а на балконе было немного светлее…

***

Совсем недалеко от той комнаты с балконом. Недалеко, может в соседней комнате той башни? Очень неловко, но на удивление разборчиво, человеческие руки творили свою историю на темноватом плотном полотне. Получить здесь то, что можно было бы использовать для создания этой рукописи, автору стоило немалых усилий.

Тем, кто прочитает однажды:

Впервые мы пришли сюда по её следу. Каждый по своим причинам, я, например, хотел ей помочь, стыдно было за то, что её заперли ни за что в башне. Бывает, что мы звери, у некоторых бывают и крылья.

Иногда мы собираемся здесь и говорим. О ней, о себе, о мире.

Он дописал ещё:

Анна, она любила синие цветы, любила сочинять стихи и очень волновалась, когда родным, любимым и близким случалось болеть. Анна, это Нюша когда ласково.

С тех пор как отец отправил её в башню, я каждый вечер писал несколько слов о том, что будет хорошего, когда она вернётся, писал и складывал там же, где она когда-то оставила свои стихи и истории. В тех историях, что остались там, был свет. Когда я пишу здесь, неважно что, тот свет будто бы тянется ко мне из тех строк. Я вижу его, он жжёг глаза, и приносил облегчение. Теперь он стал ласков и для взгляда тоже. Глазам моим больше не больно и вижу я ясно, и во тьме и на свету и в сумерках. Даже когда глаза мои закрыты, я вижу всё.

Однажды и отец написал что-то для неё, ещё там, в первый же вечер. Знаю, что он принёс то письмо с собой, сюда.

***

Аня между тем рассказывала:

— Я шла по тому лесу долго, потом вышла к поляне и увидела перед собой, как будто опалённый лесным пожаром, открытый участок. Всё было чёрным, и было покрыто пеплом, только где-то в центре танцевали лучики то ли пламени, то ли другого света. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть, но ничего сверх того не увидела. Зато услышала голоса; они просили меня привести к ним всех, кого люблю.

Она замолчала снова, пытаясь вспомнить тех, кого любит. И сказала:

— Сегодня, мы пойдём вместе? Ведь теперь я знаю, что люблю тебя. Ты мой единственный, и настолько мой как никто и никогда не был и не будет.

— Но знаешь ли ты, что дальше?

— Мне обещали, и я поверила, что тогда смогу снова увидеть рассвет.

— Почему, раз веришь в это, ты почти плачешь сейчас, и почему всё ещё не отвела меня туда?

— Потому что рассвет я хочу увидеть вместе с тобой.

Ане почудился взгляд, а потом это ощущение прошло, оставив в сердце торжество и нежность. Она сказала:

— Покажи мне что-нибудь.

— Что ты хочешь увидеть?

— Как снег тогда падал на мой балкон, и ты незримо, для меня, жадно высматривал, как я делаю свои решающие шаги.

И в комнате стало темно, а на балконе закружился снег. А потом, вмиг, небо сделалось ясным. Тёмно-синим, таинственным. Тьма и сумрак наслаждались свежестью единства своей сути.

Девочка открыла дверь, снег влетел в комнату. Когда она переступала порог, её тень задержалась в раме двери, словно бы растянулась по всему её периметру, стала плотной, почти как занавес, и багровые искорки заплясали в ткани того занавеса. При этом Аня, смотрящая на это сейчас из глубины комнаты, ясно видела, как девочка, пройдя вперёд, к перилам, встала там, вот так же, как стояла совсем недавно уже она сама. А между тем, некие существа с красивыми и острыми взглядами входили в комнату, проявляясь из её тени, растянутой в периметре балконной двери. Они входили, многие улыбались, и шли дальше. Их следы оставались только там у порога, где лежал нетающий снег. Улыбались они ей, теперешней, сейчас она поняла это, глядя на их улыбки и узнавая, иной раз, черты знакомых лиц.

В памяти она вновь была на краю поляны, покрытой чёрным пеплом. Стояла она там и чувствовала печаль и нежный восторг. Там были живые и любимые, но почему-то тогда она их толком не видела. Она согласилась не понимая, что происходит, просто чтобы они, её семья, получили желаемое. Она искренне хотела всем счастья. Это её суть. И память об этом нежна.

После того как отвела отца в центр той поляны, она поняла, что делает. Анта она отвела последним и потом лежала с широко распахнутыми глазами, свернувшись калачиком в том самом месте, где сидела сейчас, долго. Затем нашла те листы бумаги на которых так никогда и ничего и не написала, хотя позже обнаружила чем можно было это сделать. Тогда она собрала и листы, и прочие принадлежности, и отнесла на поляну.

— Они не знали, как это будет? Того, что именно так проявятся их стремления? — спросила Аня.

— Нет конечно, они полагали ощущать себя прежними, и вести себя планировали очень похоже, почти как раньше, только с большим успехом и блеском.

— А ты? Ты знал, что мы теперь всегда будем друг другу откликаться; мыслям и словам, начиная с той самой ночи? Всегда будем теперь суть одно?

— Знал.

— Ответь мне, кем ты был, до того, кто теперь?

— Проще бы сказать что меня не было, помню...

Повеяло запахом ночного леса.

— Может бог, может демон, может человек. Помню только, что сердце замирало при виде рассвета, у меня и тогда было сердце. Помню сознавал что люблю, значит и разум был.

— Идём. Пора вернуть тебе твою радость. А моей родне жизнь и свободную волю. Знаешь, я теперь опять чувствую, насколько люблю, наш мир, людей, семью. Был момент… когда я чувствовала иначе. Как будто любила только тебя одного. Ты был …всем для меня. Или это значит, что во всём? Я так стремлюсь к тебе... Всей собой. Я была в отчаянье что ты не касаешься меня, до плоти, до…всего. Ведь и теперь, когда я сознаю всю свою любовь к миру, именно ты, и только ты, острие этого слова - Любить, для меня.

— Аня, у тебя день рождения, загадай желание и расскажи мне о нём.

— Обычно не рассказывают.

— Не в нашем случае.

— Желание всё тоже, я упоминала сегодня о нём; хочу видеть, слышать и чувствовать рассвет с тобой вместе, завтра утром, и каждое утро впредь.

— А нет ли более приземлённого желания?

— Нет. Недавно хотелось кусочек сладкого пирога, но уже поздно.

На сей раз не пришлось долго идти через лес, они оказались у обгоревшей поляны сразу же, вступив в её тень, всё ещё трепещущую в периметре балконной двери. Аня поёжилась от холода и на плечи ей лёг плащ, поверхность которого напоминала очень плотный чёрный дым, его вес не ощущался вовсе, но тепло его подарило ощущение уюта и защищённости.

Аня будто бы очнулась, окинув окружающее прояснившимся взглядом, она чуть было не испугалась, а через миг чуть слышно посмеялась над собой. Ей некого было обнять там, и не было ничего такого, к чему бы хотелось прикоснуться напоследок тогда. Зато она поняла, что знает, что нужно делать. Она распустила волосы, когда светлые пряди, сейчас сияющие мягким золотисто-рыжим отблеском, опустились на плечи, плащ её растворился в окружающей тьме. Она закрыла глаза, которые отчего-то сильно защипало, раскинула руки и позволила потоку подхватить её. Она была тьма, всё было жар и хлад. Боль не касалась её больше хотя тогда всё ещё была повсюду, самая разная. Всё дышало ею, она сама нежность дыхания мира. В ней вспыхнула память. Она была и светом тоже, до всего, до разделения смыслов. И она сказала тогда:

— У меня просьба, на память, для меня, пусть хотя бы это будет факел, свеча... прошу.

***

Он непонимающе поднял взгляд от своих рук, выглядевших совсем обычными, человеческими, и глянул вокруг. Мысленно проговаривая то, что видел, как будто бы записывал сейчас:

«Вся семья в сборе, и все мы выглядим людьми, такими же как раньше, правда смотрятся все изрядно непривычно, но живы. А перед нами пылает башня, та самая, в которую сколько-то лет назад вошла Аня.

Башня пылала как огромный факел, я оторопело подумал что-то вроде: «странно, что верхушка каменной башни пылает наподобие восковой свечи, высоко и ровно. Чему там гореть?»

Я насколько-то забылся в этом зрелище тогда.

Башня погасла, стены впитали огонь, словно бы пламень был вода, а стены песок. От каменного основания взлетели крылатые существа, взгляд двоих задержался на мне, и я увидел благодарность в этом взгляде.

Тяжёлая рука отца сжала моё плечо, я услышал вздох. И заметил краем глаза как из-под его руки, у него из кармана, кажется, выпал сложенный листок.

— А как же наша сила? - услышал я чей-то голос.

***

Смех и крики звенели в ушах, я не знал, это память или предвидение? Я жаждал любви, боя, страсти и нежности, битвы и мира. Я дышал и, притом, всё ещё оставался воплощением тьмы, но тогда тьма была на пороге рассвета.

***

На серо-бежевом листке, выпавшим из кармана отца, в тот самый момент, когда он положил руку сыну на плечо, было написано следующее.

Когда наш мир утратил живое дыхание духа того пламени, в ком жил путь солнца, многие ушли, я тоже мог, но не ушёл тогда. Была память что нужна дочь. Женщина способная ощущать всю полноту моего духа казалась только желанной дорогой к этому. И была плавь. Та самая. Я не смог сразу это принять. И ты всё-таки жива. И я прошу тебя, сбереги себя всю, всё что воплощаешь, всё что любишь, живо и любимо, твоим дыханием. Я жду встречи с тобой. Люблю. По-настоящему. Всем собой. Весть тебя любви и сумраку, и свету, и звёздному пламени нашего солнца, до ясности человеческого пути, до донца духа, до причала начал, путь верен. И я тоже верен. Люблю. Мы все Любим тебя. И принимаем твою Любовь в нас. Я приду всегда сам. Только прими таким каким приду.

Под ударами ледяных капель дождя давно высохший стебелёк цветка с когда-то синими лепестками, прилипший с оборота вести, расправился и стал свежим. Только тогда лепестки того цветка сделались алого цвета.

Окружающая темнота прикоснулась к ожившему цветку. Дух цветка пронзил воздух ароматом вечности. И от стебля потянулся корешок, проник в землю. Кровь земная признала плоть свою. В тот самый момент дождь закончился, а где - то, в другом месте осталась капелька синего льда. На память.

Рассказ 5 Порог

— Равнина теней тебя ждёт, только тебе туда и идти Тен.

— В пустынь света твоя дорога Вет.

— Бор, пойдёшь в лес, к тамошним людям.

— Мох иди с Бором, и далее к самому болоту.

— Мор отправляйся к морю.

— Ант ищи свой путь, пройдённый. До вершины. Которая самая памятная. Затем возвращайся.

— Зем, ищи место, где глубоко в землю можно пройти, ищи, найдёшь.

— А я, останусь на своём месте. Буду встречать гостей, у порога. Идите, возьмите символ сути и возвращайтесь.

Савар проводил взглядом семерых.

Тен

Через три дня возвращаясь к башне он шёл, неся в руках нечто животрепещущее – чёрного котёнка.

Сахар

Возвращался с приличных размеров сияющим всеми цветами радуги кристаллом.

Бор

В лесу Бор встретил девушку, не сразу, но они поверили друг другу. Потом им встретился мужик с несколькими мальчишками и ещё одна девчонка, чуть помладше первой.

Двое из компании парней поглядывали на него задумчиво, но воду, чистую, таскали для всей компании исправно. Он нюхал, внимательно, тоже задумчиво на них поглядывал, но пил как и все.

Через несколько дней вся эта компания тоже двинулась туда, где до недавнего времени возвышалась пронзительно чёрная башня. Бор шёл первым, при нём был железный наконечник стрелы найденный в сердце леса.

Мох

Мох шёл по болоту беспечно, на первый взгляд, напевая.

Иногда Мох останавливался ненадолго. Песенка почти совсем затихала. Минута, и он шёл дальше.

Пока однажды не учуял что-то там, в глубине. Он ушёл в болотную жижу, сперва медленно, а потом вдруг раз, и только несколько пузырьков над поверхностью. Жующий его угощение охотник тоскливо и печально пронаблюдал эти пузырьки, и стал ждать, и в какой-то момент дождался собственно.

Мор

А Мор добрался до моря. Вода в том море, во всяком случае у побережья, выглядела зловеще, Мор себя уверил что эти красно-бурые разводы - своеобразный вид водорослей. О таком он слышал ещё от прадеда.

— Сейчас днём почти всегда тишина.

Прочистив горло, Мор поинтересовался у слегка взъерошенного, но весьма красивого на вид человека юного возраста.

— Ты сам то, как здесь?

Незнакомец развёл руками и кивнул на море, а затем указал себе на грудь.

— Понятно, но ведь и разговариваешь со мной. На моём языке.

— Я с людьми жил когда-то, меня дед Савара ещё к людям вывел. Вот когда люди решили меня уничтожить, я к морю, к истоку своему, вернулся.

— А чего люди-то, вдруг.

— Вот как Савар ушёл, тогда люди и стали убивать всех, в ком чуяли магию. Правда, я учуял что это быстро прошло, но возвращаться мне было в тот момент уже не к кому.

— Почему люди в то время стали отрицать память и волю дара, даже среди своих?

Зем

Зем нашёл нужное место и спустился под землю довольно-таки глубоко. И там, в горячем жерле, Зем обнаружил цветок. Крупные белые лепестки стелились прямо из земли, никакого стебелька не было. Подумав с минуту над тем, как тут лучше поступить, Зем съел цветок и отправился обратно к башне. Вернее, к тому месту, где она ещё недавно возвышалась.

Ант

Ант забрался на вершину горы, и прихватил там камушек, это был осколок флюорита.

***

— Савар.

Савар резко обернулся. В золотом сиянии солнца живого мира, перед ним стояла его жена. Юная.

— Ты как здесь?

— Я жива.

Через несколько мгновений Литэль проявилась перед ним иначе, выглядела она не столь блёстко, зато по-настоящему живо. Проявившись в более приятном его взгляду облике, она упала на колени перед ним, а затем ещё и немного вперёд, на руки. Савар помог ей подняться.

Отпустив Литэль. Он шагнул к чёрному туманному веществу, представляющему тень порога нынче. И как бы пощупал эту стену.

— Ну и как на ощупь? - поинтересовалась Литэль.

Он повернулся к ней и, наконец, решился признать для себя то, что видел. Признал и позволил себе спросить, хоть и с некоторой опаской:

— Ты, помнишь о себе, здесь?

— Да, и свет и тьму, и хлад и жар, и то что было до...

Савар помолчал немного и ответил, внимательно глядя на узор света, танцующий во круг неё на самых тонких уровнях бытия, радуга и дальше…

— То, что создаёшь сам, является частью тебя.

По волнам света пробежала зеркальная рябь.

Между тем подошли семеро путешествующих. Со всеми теми кто присоединился к ним по пути.

Человек неопределённого возраста привлёк внимание особое. Савар приветственно кивнул и заметил с лёгкой улыбкой, глядя на мужчину:

— Знал бы что ты и есть и воплощение сути моря Амар*, просто позвал бы сам, по имени.

— Что мы будем делать? Суть земли сможет остаться прежней? Судя по случившемуся с цветком недр...

— Да, основы трепещут – сообщил откуда-то возникший между ними Мох.

Он встал на одно колено и протянул Савару осколок болотной руды. Савар легонько коснулся осколка пальцем с самого края, часть полетела по ветру пепельной пылью обнажая сердцевину самородка. Савар проводил взглядом быстро рассеивающееся облачко. Не выпуская из внимания всех окружающих, впрочем.

— Да — признал Савар, отчасти неожиданно для себя, глядя, как Бор со своей компанией приближается. Подойдя, он кивнул Савару и указал на живых что были там.

— Магия, живая, я чувствую путь дара в них может откликнуться, но предстоит учиться принимать это в себе и в других, вплоть до любви, настоящий. Все ли смогут? Не знаю. Был момент, там, где проявлялась магия, железо стало моментально приходить в негодность, люди озверели Савар. Жизнь была тяжела, а без железа становилось ещё сложнее, не знаю, кто первым заметил…

Семицветный кристалл лёг на землю, чёрный котёнок принялся тогда валять его лапой. Рядом лежал наконечник стрелы и осколок болотной руды. Амар устроился на землю возле играющего зверька и начал напевать. Ант положил рядом зеленовато-синий полупрозрачны камешек.

Савар и Литель встали рядом, и остальные тоже, и Амар*.

Субстанция башни наполнилась движением будто бы клубы дыма различной плотности бешено метались, не находя выхода. А потом они обрели свободу.

Мир Олар трепетал. Люди в жизни своей в большинстве не много тогда заметили, и не сразу. Но ощутили все.

Тень порога коснулось ног каждого, и всякому, кто был жив и любил по сути мира, стало открыто единение с изначальной живой правдой души, в праве своём. Каждый сделал свой шаг, летели тогда в неизвестность. Но стал пламень духа един с пламенем мысли. И свежесть роста их стала суть одно. В Нём и в Ней. Но разное, потому что она всегда - Женщина, а он - Мужчина.

*др.‑ирл. *amar- 'песня'