Клуб настоящих мужчин

Вместо предисловия

«Я знаю» два слова на маленьком белом листке. Я смяла записку и от бессилия швырнула бумажный комок в книжный стеллаж. Библиотечный зал был пуст. Только я и скомканная записка. Два слова ровными печатными буквами. Они казалось отпечатались на внутренней стороне век, потому что стоило мне закрыть глаза я видела их. Тишину нарушало лишь мое дыхание неровное от злости на себя и происходящее, да тиканье настенных часов. До закрытия библиотеки еще два часа. Можно было бы дойти до мастерской Пола, наверняка все ребята собрались там, но гордость и детская обида держали меня в библиотеке. Громко выдохнув я положила голову на стол и уставилась в окно, за высокими соснами постепенно садилось солнце. Похоже я действительно зашла в тупик. И срываться на ребят тоже не стоило. Они ведь не виноваты. Да, а кто в этом виноват? Этот город угрожает отнять единственного близкого мне человека, а я ничего не могу сделать. Может и нет никакого проклятия, но пятнадцать совпадений же не бывает. Тогда кто стоит за всем этим? Одной точно не разобраться. Старый стул скрипнул, словно почувствовал облегчение, когда я встала. Дверь за мной закрылась с глухим стуком. На улице холодало, да и солнце уже садилось, так что я ускорила шаг в сторону дома. Дядя бы не одобрил шатания по улице в темноте, так что нужно было успеть вернуться до заката.

Глава 1

Дядя задерживался на работе, так что ужин сегодня был на мне. Мы и раньше по возможности чередовались у плиты: он готовил по понедельникам и пятницам, я всё остальное время, а по воскресеньям мы устраивали «ужин по остаткам» и делали вид, что так и было задумано.

Но сейчас всё сбилось. Дядя с первого дня с головой ушёл в работу, а я осталась разбирать вещи одна. Мне пришлось уже на следующее утро идти в школу, так что примерно треть коробок всё ещё стояла в нашем домике, сдвинутая к стенам, чтобы не мешать проходить. Одна из них, с надписью «КУХНЯ. ХРУПКОЕ», до сих пор стояла нераспечатанной у холодильника, и я обходила её, как обходят спящую собаку. Из-за всей этой суматохи мы последние дни питались готовой едой из контейнеров, и это было совсем не весело.

Да, наверное, трудно поверить, что семья из сорокалетнего шерифа в разводе и его племянницы-подростка привыкла нормально готовить и нормально питаться. Но это правда. Просто так получилось: когда в доме нет никого, кроме двоих, кто-то должен был научиться.

Поэтому после школы я зашла в местный продуктовый по дороге домой. Магазинов в городе немного, и этот оказался самым большим, хотя по меркам Омахи его можно было бы назвать просто просторной кладовой. Я взяла корзину, поправила наушники и пошла вдоль стеллажей. Музыка играла тихо, на одно ухо: за последние дни я научилась не отключаться от мира полностью. Здесь это было важно, потому что в нём слишком многое пока оставалось для меня незнакомым.

Между стеллажами я успела заметить нескольких ребят из моей школы, единственной на весь город. Двое пытались выбрать чипсы, споря громче, чем требовало дело. Кто-то стоял у холодильника с напитками и смотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Я сделала вид, что рассматриваю банки с томатами.

Я уже морально приготовилась тащить домой тяжёлые пакеты, но привычка не брать лишнего работала на меня. Корзина заполнялась медленно и совсем не походила на то, что обычно покупают подростки по пути из школы: овощи, курица, рис, яйца, пачка макарон на всякий случай и яблоки. Кассирша у входа улыбнулась мне, когда я проходила мимо. Я улыбнулась в ответ, не размыкая губ, и по привычке прикрыла рот ладонью, будто поправляя волосы. Она, кажется, ничего не заметила. Люди обычно не замечают.

Выбирая молоко, я снова почувствовала этот взгляд.

Он будто прилип ко мне с тех пор, как я приехала в город. Он был на мне, когда я выходила из машины перед нашим домом, когда стояла в очереди в школьной столовой, когда шла по улице с рюкзаком. Я ещё не успела ни с кем заговорить, а на меня уже смотрели так, словно знали обо мне что-то, чего не знала я сама.

Жалость. Мерзко. Терпеть не могу, когда меня жалеют.

Я взяла бутылку с полки, повертела в руках, будто читала срок годности, и в этот момент услышала разговор двух женщин, скрывшихся за соседним стеллажом. Они говорили негромко, но в магазине было так тихо, а я так давно привыкла слушать то, что не предназначено для меня, что слова долетали без труда.

- Бедная девочка, она даже не успеет закончить школу.

- Она ведь ещё и в одном классе с сыном Эрика. Может, слухи правы и круг замкнётся?

- Может и так, но никто не знает, что будет потом, девочка всё равно останется сиротой. Может, шерифы и перестанут погибать, но ей всё равно в приют, а это, считай, крест на будущем.

Я замерла с бутылкой молока в руке. Холод от неё пробрался сквозь пальцы и дошёл куда-то до локтя, но я почти не заметила этого.

Дядя, конечно, говорил о печальной статистике шерифов в этом городке. Он упомянул её вскользь, как рассказывают о плохой погоде: неприятно, но не страшно. Он ещё добавил, что почти все они были алкоголиками. Почти. Но мой дядя не пил. Да, у него была привязанность к сигаретам, с которой я безуспешно боролась уже несколько лет, но на работе он всегда был предельно внимателен. Он замечал, что в комнате не так, раньше, чем я успевала открыть рот.

Тогда почему эти люди уже заживо его хоронили? Я всё ещё стояла у холодильника с бутылкой в руке и прислушивалась. Женщины говорили тише, чем минуту назад. Я шагнула к стеллажу с йогуртами, как будто мне вдруг понадобился именно он, и уже различила что-то вроде «...а мать Эрика так и не...», когда рядом раздалось:

- Привет. Ты же новенькая?

Я вздрогнула так, что молоко чуть не выскользнуло из пальцев. Рядом стоял парень из моего класса. Я видела его на уроках, и запомнила только потому, что трудно не запомнить человека, который весь день выглядит так, будто его в любой момент могут сфотографировать. Идеально лежащие волосы, аккуратная куртка, телефон в руке, который он держал не как вещь, а как часть образа.

- Астрид, - выдавила я. - Люмьер.

- Джастин Смит. - Он улыбнулся так, как улыбаются люди, давно знающие, что им идёт. - Я видел тебя на английском. Ты сидела у окна и рисовала в блокноте. Это было круто, кстати.

Рисовала я на самом деле на полях конспекта, и совсем не ради «круто». Но говорить это не стала.

За его плечом, чуть позади, стояла девочка. На вид ей было лет четырнадцать, не больше, хотя держалась она так, словно успела прожить в этом магазине всю жизнь. Светлые волосы лежали на плечах ровными волнами, ресницы были такими длинными, что казались нарисованными, а подбородок она держала чуть выше, чем нужно. Красивая. Даже слишком. Она окинула меня взглядом, от косы до туфель, и я почти физически ощутила, как меня оценили и пересчитали.

- Это Барбара, - сказал Джастин. - Барбара Андерсон. Она из младших, но уже всё знает.

Андерсон. Фамилия мне ничего не сказала. В классе было слишком много, новых лиц и имён, которые теснились у меня в голове и не желали занимать свои места.

- Хоть кто-то, - отозвалась Барбара и посмотрела в мою корзину. - Это всё, что ты берёшь? Скучно.

Я кивнула. Нужно было что-то ответить, но голова была занята совсем другим. «Круг замкнётся», «крест на будущем», «сиротой». Слова крутились, как бельё в барабане, и ни одно не желало выходить наружу. Я поймала себя на том, что смотрю на ребят и не слышу, что они говорят.

- ...а ты откуда приехала? - донёсся до меня голос Джастина.

- Из Омахи.

- Омаха, - протянул он. - Там, кажется, ничего нет?

- Там много чего есть, - сказала я, и это прозвучало глупее, чем я хотела.

- Я вот жил в Сиэтле, - сообщил Джастин, и по лёгкой паузе я поняла, что это обязательная часть программы. - Год. Правда, давно. Но, знаешь, после такого сюда возвращаться сложно.

Барбара закатила глаза, но промолчала. Видимо, историю она слышала не в первый раз.

Разговор не клеился, и это была моя вина. Я отвечала коротко, невпопад, глядя то в сторону соседнего стеллажа, то на бутылку, которая уже успела согреться в моей руке. Женщины там замолчали или ушли. Я не знала, что хуже.

И тогда я сказала то, что давно вертелось на языке:

- Скажите, а почему тут так часто меняются шерифы?

Я хотела спросить совсем другое. Слово «погибают» стояло у меня в горле, острое и неудобное, как рыбья кость, но произнести его вслух я не решилась. Не здесь, не среди полок с хлопьями, не этим двоим, которых я знала три минуты. Слово «меняются» было безопаснее. Оно ничего не обещало и ни на что не намекало, и от этого мне стало чуть легче.

Джастин приподнял брови. Барбара на секунду перестала разглядывать мои туфли.

Они переглянулись, и во взгляде этом не было ни жалости, ни тревоги. Было что-то вроде лёгкого смущения, как у людей, которых спросили о том, о чём принято молчать.

- Сюда обычно присылают отбросов, - сказал Джастин легко, как говорят о погоде. - Тех, кого больше никуда не берут. Спившиеся, ленивые, ни во что не вмешиваются. Поэтому, наверное, и...

Он не договорил. Барбара слегка толкнула его локтем.

- Но твой дядя не такой, - быстро добавил он. - Я так слышал. Он не пьёт, и вообще он серьёзный. Так что с ним всё будет нормально.

«Всё будет нормально». Он произнёс это с такой уверенностью, с какой обещают, что завтра будет солнце, в городе, где солнце видят три недели в году. Я кивнула. Слов у меня не нашлось.

-Пойдём, - сказал Джастин, обернувшись к Барбаре. - Мы собирались посмотреть тренировку.

Барбара фыркнула, поправила ремешок сумки на плече и бросила мне на прощание:

- Ещё увидимся, новенькая.

Это прозвучало не как приглашение, а как констатация. Они ушли вдвоём, Джастин что-то рассказывал ей, наклонившись, а она слушала с таким видом, будто делает ему одолжение. Со стороны можно было подумать, что они парочка, хотя это было даже смешно: он смотрел в телефон чаще, чем на неё, а она, кажется, разглядывала собственное отражение в каждой витрине.

Тренировка. Наверное, школьная команда, о которой мне ещё никто не рассказывал.

Я оглянулась на соседний проход. Там было пусто. Женщины ушли, и вместе с ними ушли слова, которые я могла бы услышать. Я простояла там, наверное, минуту, прежде чем поняла, что молоко давно согрелось, а время идёт.

Пришлось закончить покупки: взять хлеб, масло, ещё одну пачку риса, потому что вдруг вспомнилось, что в коробках его точно нет. Кассирша снова улыбнулась мне, и я снова улыбнулась ей в ответ, не показывая зубов. Взгляд был тем же. Теперь я знала, что он значит.

Домой я шла медленно, перекладывая тяжёлые пакеты из руки в руку и не включая музыку. Улицы пахли мокрой хвоей. За домами стояла тёмная стена леса, и впервые я задумалась, что стена эта слишком близко.

Дядя ещё не вернулся. Я вымыла руки, поставила рис, нарезала овощи и вскрыла коробку с надписью: «КУХНЯ. ХРУПКОЕ», потому что без сковороды готовить было невозможно. Остальные коробки стояли вдоль стен, как молчаливые свидетели. Я распаковывала их одну за другой, пока варился ужин, и старалась не думать о том, что слышала.

Получалось плохо.

Проснулась я от света. Он лежал на лице тёплой полосой, и несколько секунд я не могла понять, почему потолок над головой знакомый, а запах в комнате чужой. Потом вспомнила: коробки, рис, «КУХНЯ. ХРУПКОЕ», последняя стопка книг, которую я решила дотащить до полки и присесть на минутку.

Я лежала в своей кровати. В той же одежде, в тёмно-бордовой юбке ниже колена и белой блузке с мятым воротничком, даже колготки не сняла, но под одеялом, а не на диване. Косы расплелись во сне, и волосы разметались по подушке так, что я лежала на них и дёрнула головой от неожиданной боли. Мери-джейны стояли у кровати, носок к носку, как их ставила только я. Нет, не я. На спинке стула висел мой серый кардиган, который я точно не вешала.

Дядя. Больше некому.

Он делал так, сколько я себя помню. Когда мне было восемь, и я засыпала над мультиками, он подхватывал меня на руки, и я сквозь сон слышала, как он бормочет: «Тише, тише, всё в порядке». Он думал, что я не слышу. Я слышала. И тогда, и сейчас мне было немного стыдно, что мне это всё ещё нужно.

Я умылась, кое-как переплела волосы в две косы и вышла на кухню. Там пахло кофе и сигаретным дымом, хотя окно было приоткрыто. Дядя стоял у стола в форменной рубашке с расстёгнутым воротом и держал в руке вилку, как будто собирался что-то с ней сделать, но забыл, что. Перед ним стояла тарелка с рисом и курицей. Вчерашний ужин, разогретый в микроволновке.

- Доброе утро, - сказал он. - Я решил, что ужин, который никто не съел, пропадать не должен.

- Это завтрак, - заметила я.

- Это завтрак ужином, - поправил он с серьёзным видом. - Редкое блюдо. Подают только по средам.

Я хмыкнула, поставила чайник и достала из коробки пачку чёрного чая. Без сахара, без молока, только горячая вода и терпение. Дядя пододвинул мне тарелку, не спрашивая. Рис был чуть пересушен, но всё равно вкусный.

- Ты вчера почти все коробки разобрала, - сказал он, оглядывая гостиную. - Я зашёл ночью и не поверил. Осталось две, да?

- Три. Но в одной только зимние вещи, их можно не трогать до снега.

- Ты молодец, Астрид. Правда. - Он потёр переносицу. — И я свинья. Бросил тебя тут одну с этой горой, а сам пропадаю на работе. Обещаю, на выходных помогу.

- Ты всегда так говоришь.

- И на этот раз тоже не выполню, - кивнул он. - Но говорить приятно.

Я улыбнулась, не показывая зубов, и опустила взгляд в тарелку. Дядя заметил, конечно. Он всегда замечал. Но не сказал ничего. За все эти годы он ни разу не заговорил со мной о моей улыбке, и я была благодарна ему за это больше, чем могла выразить.

- Как школа? - спросил он вместо этого.

- Нормально.

- «Нормально» это не ответ.

- Это самый подходящий ответ из доступных.

Он вздохнул и положил вилку.

- Познакомилась с кем-нибудь?

Я подумала о Джастине и Барбаре. О том, как на меня смотрели в магазине. Об этих женщинах за стеллажом и о слове «сирота». Рассказать ему? Нет. Он и без того ходил по дому с таким лицом, словно взвешивал на плечах невидимый мешок. Я не хотела подкладывать туда ещё камней.

- Со вчерашними ребятами из магазина, - сказала я. - Они... общительные.

- Хорошо. - Он явно хотел услышать больше. - Просто ты у меня всегда была... - он поискал слово, - закрытой. Я надеялся, что на новом месте тебе будет проще. Что ты станешь посвободнее, расслабишься. А пока вижу, что ты по-прежнему держишь всех на расстоянии вытянутой руки.

- Я не держу.

- Астрид.

- Я познакомлюсь, - сказала я. - С кем-нибудь. Обещаю.

Он посмотрел на меня долго, потом кивнул и допил кофе. Слово «обещаю» он любил и не доверял ему одновременно, как человек, который слишком часто слышал его на работе.

Он отвёз меня в школу сам, хотя до неё было всего десять минут пешком. В машине пахло старой обивкой и мятной жвачкой, которую он жевал, чтобы не курить. Играло радио, что-то про погоду и про дороги. Дядя вёл одной рукой, второй барабанил по рулю. За окном тянулись дома, потом заправка, потом снова дома, а за ними всё та же тёмная стена леса, которая теперь будто следила за нами.

- Позвони, если что, - сказал он, останавливаясь на парковке. - Я сегодня допоздна, но на телефоне.

- Хорошо.

- И поешь нормально.

- Ты мне это говоришь, но и сам частенько об этом забываешь.

Он засмеялся. Я вышла из машины, закинула рюкзак на плечо и подождала, пока он развернётся и выедет с парковки. Потом обернулась.

И увидела их.

Они стояли в дальнем углу парковки, возле старого рыжего пикапа с вмятиной на двери и пары маленьких, потрёпанных машин. Я узнала Джастина сразу: он стоял чуть в стороне, у ярко-красного мини, который выглядел так, будто его только что вымыли и поставили посреди чужого огорода. Рядом с ним, как и вчера, была Барбара. Но теперь вокруг них было ещё несколько человек.

Один сидел на капоте пикапа, широкий, громкий, с русыми взъерошенными волосами и телефоном в руке, который он держал на вытянутой руке, как будто снимал что-то. Что-то говорил, размахивая второй рукой, и остальные смеялись. Второй, светловолосый и худой, стоял чуть поодаль, прислонившись к борту, и смотрел не на говорящего, а куда-то поверх крыш, в сторону леса. Третий, самый высокий из всех, с добродушным лицом, возился с чем-то в багажнике маленького седана, и ему приходилось сгибаться почти пополам. Он то и дело оборачивался, чтобы вставить реплику. Четвёртый стоял в тени пикапа, засунув руки в карманы. Волосы у него в этом свете казались тёмными, а подбородок острым, и выглядел он так, будто в любую секунду мог стукнуть кого-нибудь или рассмеяться, и сам ещё не решил, что именно.

Они были похожи на компанию, которая знает друг друга так давно, что слова им почти не нужны. Я не знала их имён. Я вообще плохо запоминала новых людей, а эти четверо, наверное, сидели со мной в одном классе, но пока оставались для меня пятном на фоне доски.

Барбара что-то сказала Джастину, махнула рукой и пошла в сторону входа, к группе девочек, которые ждали её у лестницы. Они сразу окружили её, зашептались, засмеялись. Она шла среди них, высоко держа голову, и ни разу не оглянулась.

А потом тот, что сидел на капоте, опустил телефон и посмотрел прямо на меня.

Я поняла, что стою посреди парковки и смотрю на них уже слишком долго. Остальные тоже обернулись. Светловолосый отвёл взгляд от леса, высокий выпрямился над багажником. Тот, что в тени, прищурился, и в этом прищуре не было ничего приятного. Джастин приподнял руку в приветствии, но так неуверенно, будто не решил, надо ли.

На них были джинсы, толстовки, кроссовки. На мне юбка ниже колена, кардиган и туфли с ремешками, которые тихо стучали по асфальту. И я вдруг поняла, как это выглядит со стороны: девочка из другого мира, которая забрела не на ту парковку.

Что-то внутри меня сжалось.

Я развернулась и пошла к зданию. Быстро, но не бегом: бегущая девочка выглядит ещё глупее, чем стоящая. Рюкзак бил по спине, наушники висели на шее, и я даже не вспомнила, что хотела их надеть. За спиной кто-то сказал что-то, и раздался смех. Не злой, но я не стала вслушиваться.

В коридоре было шумно и пахло мокрыми куртками. Я шла мимо шкафчиков, мимо чужих голосов и повторяла про себя: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Так меня научила школьный психолог в Омахе, женщина с усталыми глазами и мятной жвачкой, как у дяди. «Не бороться с мыслями, Астрид, — говорила она. — Просто следить за дыханием, пока они не уйдут».

Вдох. Раз, два, три, четыре.

Я думала не о ребятах на парковке. Я думала о другом коридоре, о другой школе и о другой парковке.

«Слишком правильная».

Голос звучал в голове чужим, детским и очень отчётливым.

«Ты что, всегда делаешь домашку? Серьёзно? Еще скажи что никогда не списываешь»

Выдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

«Эй, отличница! Скажи училке, что мы не списывали».

Шкафчик, захлопнутый перед носом. Тетрадь, оказавшаяся в луже. Смех за спиной, такой же, как сейчас, только громче. Я не отвечала. Я никогда не отвечала, потому что не хотела расстраивать её. Забавно, моя мама была учительницей в моей школе, но не сделала ничего, чтобы защитить меня от травли.

Вдох.

Я остановилась возле нужного класса, прижала ладонь к груди и почувствовала, как сердце колотится о рёбра. Всё это осталось в прошлом. Другой штат, другая школа. Никто здесь не знает, как меня звали в тот год.

Только вот меня уже посмотрели так, будто знали.

Я поправила рюкзак, надела наушники, не включая музыку, и вошла в класс.

Класс был маленьким, с высокими окнами и партами, которые кто-то расставил так, будто хотел собрать их в идеальные ряды, но передумал на полпути. Я заняла место у окна, во втором ряду от стены. Здесь можно было смотреть наружу, и никто не стоял за спиной.

До звонка оставалось минуты три. Я достала блокнот, чёрную ручку и простой карандаш, разложила их на парте и по привычке чуть сдвинула, чтобы лежали параллельно краю. На улице тянулся туман, низкий и густой, он цеплялся за верхушки деревьев за школьным двором, как вата за ёлочные ветки. Я начала рисовать линию леса: острые зубцы елей, пустое небо, силуэт крыши. Рука делала это сама, пока голова пыталась догнать всё, что случилось с утра.

Класс постепенно заполнялся. Кто-то хлопнул дверцей шкафчика в коридоре, кто-то засмеялся на весь этаж. Позади меня сели две девочки, и до меня долетел шёпот, лёгкий и быстрый, как шелест страниц.

- ...вчера видела её в магазине.

- Серьёзно? Говорят, у неё дядя...

Я не обернулась. Просто чуть сильнее нажала на карандаш, и еловая лапа вышла темнее, чем нужно.

В этот момент дверь открылась так, будто её толкнули плечом, и в классе сменился воздух.

Это было странно. Разговоры не стихли, но сдвинулись, как волна, которая перекатывается через камень. Кто-то выпрямился, кто-то поправил волосы. Девочка за моей спиной оборвалась на полуслове.

Они вошли все вместе.

Первым, как будто ему принадлежал весь проход, шёл тот самый парень с парковки, который сидел на капоте пикапа. Телефон он всё так же держал в руке, только теперь направлял его не на друзей, а на класс, и что-то говорил в экран, смеясь. Вблизи он оказался совсем не таким грубым, как мне показалось издалека: русые волосы торчали в разные стороны, нос был острым и чуть вздёрнутым, а глаза голубыми и ясными, с такими длинными ресницами, что это выглядело почти несправедливо.

За ним, неслышно ступая, шёл светловолосый худой парень. Он двигался неторопливо, спокойно, и мне почему-то показалось, что он единственный из них слышит звуки за стенами: шум деревьев, ветер, воду. Его глаза были такими светлыми, что в утреннем свете казались почти прозрачными. Следом, пригнувшись в дверях, чтобы не задеть косяк, вошёл самый высокий из компании. Каштановые волосы, светлые глаза, добродушное лицо. Он нёс в руках сразу три пластиковых стакана и умудрялся не пролить ни капли. Последним, чуть отстав, вошёл тот, что стоял в тени пикапа. Под лампами класса его волосы вдруг оказались не тёмными, а рыжеватыми, цвета потемневшей меди, неяркими, почти незаметными, пока не поймаешь свет. Он шёл, засунув руки в карманы, и острый подбородок выдвигал вперёд, словно заранее готовился к спору. А рядом с ним, как всегда, шёл Джастин и, кажется, рассказывал ему что-то очень важное, судя по тому, как энергично он жестикулировал.

- ...и она мне говорит, что это винтаж! Представляешь? Винтаж! В нашем магазине!

- Заткнись, - без злобы сказал рыжеватый.

- Ты просто не ценишь прекрасное.

- Ценю. Но не в семь сорок.

Классом они завладели так же легко, как другие занимают свои парты. Широкий плюхнулся на заднюю парту у стены, закинув ноги на соседний стул. Высокий раздал стаканы и опустился рядом. Светловолосый сел чуть поодаль, ближе к окну, но так, чтобы видеть всех. Джастин и рыжеватый заняли места через проход от них. Всё это заняло секунд тридцать, и всё это выглядело так, будто они проделывали это каждое утро.

- Золотые мальчики пожаловали, - раздалось за моей спиной, ровно и негромко.

- Ага. Как всегда, вовремя. Ровно за минуту до звонка.

- Им можно. Они же команда.

Я чуть повернула голову, не вслушиваясь, но и не затыкая уши. Девочки не смотрели на меня. Они смотрели на заднюю парту, и в их взглядах было что-то странное: насмешка, смешанная с любопытством, и немного зависти, которую они, вероятно, никому бы не признали.

«Золотые мальчики».

Я перевела взгляд на компанию. Джинсы, мятые толстовки, потёртые кроссовки. Волосы, которые явно не знали расчёски. Ничего золотого я не видела. Но девочки произнесли это прозвище так, будто оно было не шуткой, а официальным званием, вроде «отличник» или «староста». И, судя по всему, они были не единственными, кто так думал.

Тот, что утром сидел на капоте, вдруг поднял глаза и поймал мой взгляд.

Я опустила голову так резко, что чуть не ткнула карандашом себе в ладонь. Уши загорелись. Я ощутила, как шея заливается жаром, и сделала вид, что рисую очень, очень важную ель.

- Эй, Люмьер, - раздалось с задней парты негромко, но отчётливо.

Я замерла. Откуда он знает мою фамилию?

Потом вспомнила: классный журнал, перекличка, вчерашний первый день. Конечно. Меня здесь знали всего два дня, но фамилию запомнили, потому что она была странной.

Звонок прозвенел раньше, чем я придумала, оборачиваться или нет. Дверь снова открылась, и в класс вошёл учитель, пожилой, с седыми висками и портфелем под мышкой. Все зашевелились, зашуршали, затихли.

- Доброе утро, - сказал он. - Откройте тетради. Сегодня у нас Фицджеральд.

Я открыла тетрадь. Рука немного дрожала, и я подложила под неё ладонь.

За спиной кто-то хихикнул. Кто-то зашептал. Кто-то уронил ручку. Но на всё это я не обращала внимания, потому что в голове у меня крутилось одно: меня заметили. Не как вчера в магазине, мимоходом, а по-настоящему, все пятеро сразу. И я не знала, хорошо это или плохо.

Я посмотрела на рисунок. Лес на листе получился тёмным, почти чёрным, а в центре, между деревьями, осталась светлая прогалина, которую я не планировала. Просто пустое место, где карандаш не коснулся бумаги.

Я зачеркнула его линиями. Потом, подумав, стёрла. Потом нарисовала заново.

Фицджеральд остался для меня просто голосом в классе. Учитель что-то говорил про зелёный огонёк на другом берегу, про недостижимое и про людей, которые бегут за ним всю жизнь. Я записала число, тему, подчеркнула заголовок и поняла, что дальше в тетради ничего нет. Только лес на соседнем листе блокнота и зачёркнутая прогалина.

Сосредоточиться не получалось.

«Золотые мальчики». Я перекатывала эти слова в голове, как камешек во рту, и никак не могла понять их вкус. Золотые за что? За футбол? За деньги семей? За то, что им всё сходит с рук? Девочки сзади произнесли это без восхищения и без злобы, и именно эта ровность смущала меня больше всего: так говорят о том, что давно стало частью пейзажа. Как «туман» или «дождь». Информации у меня было слишком мало, чтобы хоть что-то решить, и я ненавидела это чувство.

На перекличке, пока я пыталась вжаться в парту, учитель вызывал фамилии одну за другой, и я невольно запоминала то, что раньше пролетало мимо. Широкий парень с капота оказался Дином Андерсоном. Андерсон. Я скользнула мыслью назад, в магазин, к девочке с нарисованными ресницами. Значит, Барбара ему сестра. Это объясняло, почему она так уверенно ходила среди них, как человек, который не спрашивает разрешения.

Дин.

Я вспомнила его взгляд поверх телефона и это короткое, негромкое «Эй, Люмьер». Зачем? Я была новенькой с странной фамилией, дочерью, то есть племянницей шерифа, девочкой в юбке не по здешней моде. Ничего, что могло бы заинтересовать компанию, у которой есть своё прозвище и своя парковка. Или заинтересовало как раз это: чужая и ни на кого не похожая. Хорошо это или плохо, я не знала. В Омахе меня тоже замечали сначала.

Я осторожно скосила глаза на заднюю парту. Дин что-то быстро писал в тетради, а может, рисовал, потому что рука двигалась слишком плавно для обычных заметок. Светловолосый смотрел в окно. Высокий шептался с Джастином. Рыжеватый сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел прямо перед собой, но в его позе было что-то такое, что напоминало закрытую дверь.

И среди этих пятерых, а может, и не среди них, а где-то рядом, должен был быть сын Эрика. Тот самый, с которым я училась в одном классе. Женщины в магазине так и сказали: «в одном классе с сыном Эрика». Я не знала ни его имени, ни фамилии, ни как он выглядит. Но класс был небольшим, тридцать человек, и в таком месте всё друг про друга знают. Значит, он сидит сейчас здесь. Дышит тем же воздухом. Слушает про зелёный огонёк и, возможно, ничего не слышит.

Что бы я почувствовала на его месте? Я не знала. Кажется, я бы тоже не хотела, чтобы на меня смотрели с жалостью.

Я перелистнула страницу и чёрной ручкой вывела на полях несколько слов, просто чтобы руки чем-то заняли себя: круг замкнётся. Потом закрасила их так плотно, что бумага пошла волной.

- Люмьер, - раздалось надо мной. - Вы с нами?

Я подняла голову. Учитель смотрел на меня поверх очков без раздражения, скорее с усталым любопытством.

- Да, простите, - сказала я.

- Тогда скажите, что символизирует огонёк.

- Надежду, - ответила я автоматически. - Которая всегда оказывается чуть дальше, чем кажется.

Он кивнул, чуть дольше задержав на мне взгляд, и вернулся к доске. Позади кто-то тихо присвистнул. Я не обернулась.

Когда прозвенел звонок, класс взорвался шумом: стулья, сумки, голоса, смех. Я собирала вещи медленно, нарочно, пока поток не схлынул, и только потом поднялась. Блокнот лёг в сумку, карандаш и ручка в пенал, наушники на шею.

Перемена.

Двадцать минут, которые нужно было как-то прожить.

Перемену я решила провести подальше от столовой. Там было шумно, тесно, и там сидели все: туда стекались разговоры, взгляды и любопытство. Я купила в автомате бутылку воды, нашла дверь на задний двор и вышла, вдохнув холодный воздух с запахом хвои и мокрого асфальта.

За школой тянулась узкая площадка с двумя скамейками и ржавым турником, а дальше, за низкой сеткой, начинался лес. Туман немного поднялся, но не ушёл совсем. Он висел между стволами белыми лоскутами, и казалось, что деревья стоят не на земле, а в молоке.

Я села на дальнюю скамейку, достала телефон и сделала снимок. Не потому что хотела красивый кадр, а потому что пальцы сами потянулись к камере. На экране сетка забора резала лес на аккуратные квадраты, и среди них, в одном из них, что-то светлело на высоте человеческого роста. Я приблизила, но это оказался просто клочок тумана, зацепившийся за ветку.

Конечно. Просто туман.

Я убрала телефон и достала блокнот. Карандаш скользнул по бумаге раньше, чем я решила, что рисовать: сетка, ели за ней, пустая скамейка. Рисунок получился спокойный, и руки наконец перестали дрожать.

- Ты всегда прячешься на перемене или только сегодня?

Я чуть не выронила карандаш.

Он стоял в трёх шагах от скамейки, засунув свободную руку в карман куртки. В другой руке был телефон, но на этот раз экраном вниз, как будто он сам решил его не доставать. Русые волосы торчали во все стороны, голубые глаза смотрели прямо, почти весело, а ресницы были такими длинными, что отбрасывали тень на скулы. Дин. Тот самый, с капота и из класса.

- Я не прячусь, — сказала я.

- Конечно. Ты просто сидишь на единственной скамейке, которую не видно из окон столовой. Случайно.

Я промолчала. Возразить было нечего.

- Дин, - сказал он и протянул руку. - Андерсон. Я так понимаю, ты уже знаешь, потому что у нас перекличка и всё такое.

Я посмотрела на ладонь. Потом пожала её, быстро, не задерживая.

- Астрид.

- Знаю. Люмьер. Красивая фамилия, кстати. Французская?

- Мамина.

Слова вылетели сами, и я тут же пожалела о них. Дин ничего не спросил, просто кивнул, будто это было вполне исчерпывающим ответом, и мне стало неожиданно легче.

Он кивнул на блокнот:

- Можно?

- Нет.

- Ладно, - легко согласился он, но глаза всё равно скользнули по листу. - Ты рисуешь лучше, чем я. А я, между прочим, рисую на планшете, и мне даже за это иногда говорят «неплохо».

- Это не лучше. Это просто по-другому.

- Вот видишь, - он улыбнулся широко, во весь рот, и я невольно подумала, что мне такая улыбка недоступна. - С тобой можно разговаривать.

Я не знала, что на это ответить. В Омахе со мной никто не начинал разговор с шутки. Там со мной начинали разговор только с вопроса «ты сделала домашку?».

- Слушай, - сказал Дин, и голос его слегка изменился, стал серьёзнее, хотя улыбка не исчезла. - Мы обычно сидим в столовой у окна, там, где стол с вмятиной. Ребята хотят... ну, познакомиться. Ты же новенькая. Тебе одной там сидеть будет скучно.

- Мы, - повторила я. - Это те, с парковки?

- Они самые. Не кусаются. Ну, Джек иногда. Но он больше лает.

Я не знала, кто такой Джек. Но это имя вдруг прозвучало в воздухе как-то особенно, будто Дин чуть понизил голос, произнеся его. Я не придала значения.

Я подумала о дяде за кухонным столом. «Познакомься с кем-нибудь». Обещание, которое я дала всего несколько часов назад и которое уже тяготило меня.

- Может быть, завтра, - сказала я.

- Завтра, - кивнул он без обиды. - Договорились. Но я буду напоминать.

Он развернулся и пошёл обратно к двери, но на полпути остановился и обернулся:

- И, Люмьер. Не смотри на лес слишком долго. Здесь это не всегда полезно для настроения.

Он сказал это почти беззаботно, как шутку, но улыбка при этом не дошла до глаз. Потом дверь за ним хлопнула, и я осталась одна.

Я посмотрела на лес. Туман, ели, сетка. Всё то же. Но ощущение, что за мной наблюдают, не уходило, и я не могла объяснить, откуда оно взялось.

Я закрыла блокнот и допила воду. До звонка оставалось ещё десять минут, но возвращаться в класс уже не хотелось. Хотелось только одного: чтобы этот день закончился и можно было снова оказаться дома среди коробок, которые, по крайней мере, не задавали вопросов.

Остаток дня превратился в странную игру, правил которой я не знала. Обычно новенькую рассматривают в первые два-три дня, а потом интерес гаснет: появляется кто-то другой, что-то случается, и про тебя забывают. Здесь всё работало иначе. Взгляды приходили волнами и каждый раз откуда-то с неожиданной стороны.

На географии я почувствовала его первой. Тот самый светловолосый парень сидел через два ряда от меня, у окна, и когда я случайно подняла голову, он как раз отвёл глаза, не торопясь, словно ничего не произошло. Он не смотрел на меня так, как смотрят на диковинку. Скорее так смотрят на погоду за окном, пытаясь понять, чего от неё ждать. Через минуту я поймала его взгляд снова. Он не смутился, только слегка кивнул мне, очень коротко, и вернулся к карте.

На истории меня рассматривал высокий, тот, что носил стаканы. Он сидел впереди, но каждый раз, когда учитель отворачивался, оборачивался через плечо и улыбался мне с таким добродушным видом, будто хотел сказать: «Не бойся, мы нормальные». От этой улыбки мне стало неловко и немного теплее одновременно, и я так и не решила, что с этим делать. Я улыбнулась ему в ответ, не разжимая губ, и тут же уткнулась в учебник.

Джастин не скрывался вовсе. Он поймал мой взгляд в коридоре, помахал мне телефоном, как флажком, и что-то беззвучно сказал одними губами. Кажется, «привет». Рядом с ним стояли две девочки, и все трое посмотрели на меня одновременно. Я прошла мимо, глядя себе под ноги, и слышала, как за спиной кто-то хихикнул.

Было и другое. Рыжеватый, тот, чьё имя Дин произнёс на скамейке, почти не смотрел на меня. Но я чувствовала его присутствие, как чувствуют сквозняк: не видишь, откуда дует, а мурашки уже побежали. На физике он сидел в углу, сложив руки на груди, и когда наши глаза всё-таки встретились, я не увидела в них ни любопытства, ни приветливости. Только холодное, плотно закрытое что-то, как дверь, на которую повесили замок. Он отвернулся первым, но отвернулся так, будто я успела что-то у него отнять.

Дин, как ни странно, не подходил. Он издали подмигивал мне, когда мы пересекались в коридоре, и показывал большой палец вверх, будто мы заключили какую-то тайную сделку. Я кивала ему, не зная, как реагировать, и каждый раз чувствовала, как горят уши.

К последнему уроку я устала сильнее, чем после контрольной. Не от занятий, а от этого постоянного напряжения, когда нужно держать спину ровно, лицо спокойным, а глаза не выдавать ничего. На английской литературе я снова села у окна. Слушала вполуха и всё рисовала лес.

Прозвенел звонок. Класс зашумел, зашуршали сумки, застучали стулья. Я собирала вещи медленно, как и утром, дожидаясь, пока схлынет поток.

- Мисс Люмьер.

Я подняла голову. Учитель стоял у стола, держа в руке стопку тетрадей. Он был немолод, с седыми висками и усталыми внимательными глазами, и я вдруг заметила, что у него на запястье старые часы с потёртым ремешком. Из тех, что носят годами, потому что к ним привыкаешь.

- Да?

- Задержитесь, пожалуйста, на минуту.

Я осталась стоять. Рюкзак висел на одном плече. В классе уже почти никого не было, только двое парней у двери о чём-то спорили, и их голоса удалялись.

- Я заметил, что вы рисуете во время уроков, - сказал он. - Не волнуйтесь, я не собираюсь вас ругать. Рисовать и слушать можно одновременно. У вас хорошо получается.

- Спасибо, - ответила я осторожно.

- У нас в школе есть несколько кружков. - Он положил тетради и достал из папки сложенный лист. - Рисунок и живопись по вторникам и четвергам, школьная газета, которая выходит раз в месяц, фотоклуб и литературный кружок. Мне подумалось, что вам может быть интересно что-то из этого.

Он протянул лист, но я не взяла его.

- Я не думаю, что...

- Вы недавно приехали, - мягко перебил он. - Это сложное время. Когда не знаешь никого, любой общий интерес помогает быстрее освоиться.

- Я справляюсь.

- Не сомневаюсь.

Я почувствовала, как сжимаются плечи. Меня снова жалели, пусть и вежливо и тактично. Я уже собиралась сказать «нет» ещё раз, чётко и окончательно, как говорила в Омахе, когда мне предлагали «найти друзей».

- Мисс Люмьер, - сказал он, и голос его стал тише. - Здесь маленький город. Люди тут держатся за привычки и друг за друга. Если ничего не делать, можно годами оставаться чужой, даже если ты не хочешь. Мне кажется, вы не из тех, кто хочет.

Я промолчала.

- Я не прошу вас принимать решение сегодня. Просто подумайте.

Он всё ещё держал лист на вытянутой руке, не настаивая и не убирая. Я смотрела на бумагу, на аккуратные строчки и маленькие значки рядом с каждым пунктом, и думала о дяде. О том, как он сказал «закрытая» и как потом долго молчал. Об обещании, которое я дала, не зная, как его выполнить.

Я взяла лист.

- Я подумаю, — сказала я.

- Это всё, о чём я прошу, - кивнул он. - До пятницы, если вас не затруднит. По понедельникам списки подаются старосте.

- До пятницы, - повторила я.

Я сложила лист пополам, потом ещё раз, и убрала его в карман кардигана, подальше от глаз. Учитель уже вернулся к своим тетрадям, а я вышла в коридор, где было почти пусто, и впервые за день вдохнула полной грудью.

Лист лежал в кармане, тонкий и лёгкий, но я ощущала его так, будто носила там камень.

Домой я пошла длинной дорогой.

Не то чтобы я хотела растянуть путь. Просто дом в этот час был пустым, а пустой дом всегда слушает. Если прийти слишком рано, он успевает начать разговор: скрипнет половица, щёлкнет батарея, зашуршит что-то в стене. Я предпочла дать ему ещё час, чтобы он успокоился.

Наушники я надела сразу за воротами школы. Тихое фортепиано, потом что-то с гитарой, медленное и немного пыльное, как старая пластинка. В Омахе я шла под эту музыку из школы каждый день и знала на память, где какой трек заканчивается. Здесь всё было незнакомым, и музыка стала единственным, что осталось от прежнего мира, поэтому я включила её чуть громче, чем обычно.

Улицы в этом городе были узкими и словно не рассчитанными на людей. Дома стояли тесно, невысокие, с покатыми крышами и крыльцами, на которых хозяева держали всё подряд: дрова, лопаты, сапоги, горшки с засохшими цветами. Почти у каждого стоял пикап, а у некоторых по два. Краска на стенах облупилась, но заборы были выкрашены свежо, и я подумала, что в таких местах люди тратят силы не на то, что видно с дороги, а на то, что принадлежит им по-настоящему.

Я достала телефон и сделала первый снимок: мокрое крыльцо, на ступеньках пара резиновых сапог, один упал набок. Живая фотография, как я их называю. Никто не поставил сапоги красиво, никто не знал, что я смотрю. Просто момент, который через минуту уйдёт.

Дальше начиналась центральная улица, которую здесь, наверное, называли «главной», хотя главной она была только потому, что на ней стояли все магазины. Маленькая закусочная с мигающей вывеской «Открыто» и тремя машинами у входа. Почта, низкая, с флагом, который висел мокрой тряпкой. Библиотека в кирпичном здании с выцветшей табличкой, и я мысленно отметила её на потом. Аптека, где в окне горел зелёный крест. И магазин, который заставил меня замедлить шаг: большая вывеска над широкой дверью, выложенная жёлтыми буквами по тёмному дереву, «ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ТОВАРЫ ДЭВИС». В витрине стояли лопаты, цепи, пилы, фонари и какая-то допотопная печка с чугунной трубой. Внутри горел свет, и за стеклом двигалась женщина, расставляя что-то на полках. Я не стала смотреть дольше.

Фамилия ничего мне не сказала. Мало ли Дэвисов на свете.

Когда я свернула за угол, музыка вдруг закончилась. Между двумя треками повисла короткая пауза, и в этой паузе я услышала звук. Тонкий и ровный, очень далёкий. Свист. Он не был похож на ветер: у ветра нет мелодии, а у этого было что-то вроде двух нот, одной высокой и одной чуть ниже, повторявшихся снова и снова. Он шёл откуда-то из-за домов, со стороны леса.

Я остановилась и вытащила наушник.

Тишина. Только капли с крыши и далёкий гул проезжающей машины. Никакого свиста. Я постояла ещё секунд десять, глядя на тёмную линию деревьев между крышами, потом вернула наушник на место. Музыка заиграла снова, и мне почему-то стало легче от неё, чем следовало бы.

Ветер, сказала я себе. Просто ветер в проводах.

У заправки стояли двое мужчин в камуфляжных куртках. Один прислонился к пикапу, второй, помоложе, держал в руках термос. Они говорили негромко, на языке, которого я не знала. Слова текли плавно, с мягкими согласными и долгими гласными, как вода по камням. Один из них, постарше, заметил меня и кивнул коротко, без улыбки. Я кивнула в ответ. В кузове пикапа лежало что-то, накрытое брезентом, и из-под края торчала ветвистая рогатая голова оленя с застывшим глазом. Я отвела взгляд раньше, чем успела её рассмотреть, но образ уже отпечатался. В Омахе такого не было.

Дальше был участок.

Я знала, где он находится: дядя показал на карте в первый же день. Но увидеть его оказалось другим делом. Одноэтажное здание из серого кирпича с двумя окнами и тяжёлой дверью, над которой висел выцветший флаг штата. У входа стоял его старый «Форд», который он пригнал сюда ещё из Омахи, и в окне горел жёлтый свет. Дядя был там. Я чувствовала это так же ясно, как чувствую, когда он стоит за дверью.

Подойти я не решилась.

На ступенях лежали цветы. Три или четыре букета, перевязанные лентами, уже заметно увядшие: лепестки потемнели, края свернулись. Кто-то положил их несколько дней назад, а никто не убрал. Рядом стояла маленькая свеча в стеклянном стакане, давно потухшая. Я смотрела на эти цветы дольше, чем следовало бы. Я знала, кому они предназначались. Дядя говорил, что предыдущий шериф умер до нашего приезда, что у него было больное сердце. Он говорил это ровно, как говорят неудобные вещи, чтобы поскорее закрыть тему.

Я достала телефон, подняла его, потом опустила. Не стала снимать. Некоторые вещи фотографировать нельзя, иначе они остаются у тебя в телефоне, как доказательство.

Я пошла дальше.

Улицы за участком становились тише. Дома редели, за ними открывались пустыри, а потом начинался сосновый подлесок, который подходил к дороге почти вплотную. Асфальт сменился утрамбованной гравийной дорожкой. Фонари стояли редко, и каждый светил своим жёлтым кругом, оставляя между собой тёмные промежутки. Я шла из света в тьму и снова в свет, как по лестнице с пропущенными ступенями.

Туман вернулся. Он поднимался из низин мягкими полосами, обвивал стволы и лёг на дорогу тонкой пеленой, в которой мои туфли оставляли чёткие следы. Я невольно оглянулась. За мной тянулись два ряда отпечатков, одинаковых, аккуратных. Больше никаких.

Конечно. Кому ещё здесь ходить.

Я поправила наушники и заставила себя идти ровнее. Играла уже другая песня, быстрее, и я подстроила шаг под её ритм. Вдох на четыре, выдох на шесть. Дом был близко. Вот поворот. Вот почтовый ящик с нашим номером, перекошенный и немного ржавый. Вот наш домик с тёмными окнами, потому что дядя вернулся не раньше, чем через час.

Я остановилась у калитки и обернулась в последний раз.

Улица за мной была пуста. Фонари горели и гасли в тумане, один за другим уходя вглубь. А за ними, на самом краю света, там, где начинался лес, стояла тёмная стена, высокая и неподвижная. И мне вдруг показалось, что она стала ближе, чем утром.

Я прикрыла калитку, достала из кармана ключ и вошла в дом.