Клиника профессора Микеланджело

Глава 1

Клиника профессора Микеланджело

Утро казалось зябким, и Ольга накинула оранжевую кофту крупной вязки, длинную, почти до колен. Днём, скорее всего, станет жарко, лето уже почти отвоевало позиции, но к тому времени Ольга повесит кофту в шкаф и наденет белый халат.

Электричка торопилась в пригород. В вагоне ехали дачники с вёдрами, сумками, саженцами. Один уселся напротив. Здоровый заросший детина, а в руках поводок, на конце которого не менее здоровая и заросшая псина.

Ольга поджала губы. «Ненавижу собак», – взяла она с полочки, запрятанной в глубине мозга, наиболее часто используемую мысль. И вспомнила ту самую мерзкую шавку, накинувшуюся на неё много лет назад. Передёрнула плечами, уставилась в окно.

Пейзажи, впрочем, не радовали. Скучные посёлки, разбитые дороги, редкая зелень. Рядом, друг против друга, сидели две дамы средних лет, нисколько не похожие на женщин, торопящихся к своим огородам. Элегантные, хорошо одетые, говорили они о клинике «Невянущий цветок» и о прославленном враче, работающем там.

– Его называют Микеланджело, хотя фамилия на самом деле какая-то простая, но её никто не запоминает. Я слышала, это потому, что профессор гений, и величать его требуется исключительно именем гения. Он как скульптор, отсекает всё лишнее, оставляя идеальную фигуру, – первая дама в лимонно-жёлтом пиджаке лучилась восторгом.

– Не только фигуру. Мне кажется, это странно. За одну процедуру, пусть даже длящуюся три дня, он и морщины удаляет, и растяжки, и даже пятки, говорят, гладенькие у тех, кто из клиники выписывается, – с долей сомнения качала головой вторая дама, надевшая сегодня синее платье.

– Ой, – жёлтая с непонятной тоской глянула в окно, – Светка Воронова из «Цветка» прямо девочкой вышла. А ведь она моя одноклассница. Сейчас ей больше двадцати не дать. После родов она здоровая стала, бока провисли, и ничего с собой сделать не могла. А в клинике всё убрали.

– Видела я Воронову, – буркнула синяя и тоже отчего-то затосковала.

Ольга упомянутую Светку помнила. Она многих пациентов гения запоминала. Некоторые делали щедрые подарки и потому оставались в памяти. Другие вели себя отвратительно, и оттого их хотелось забыть, но не получалось. Светлана Воронова относилась к числу вторых. Особа взбалмошная, крикливая и мерзкая. Обо всех говорила плохо, лишь о профессоре с придыханием. Насколько Ольга помнила, именно Воронова стала называть гения Микеланджело. Хотя, возможно, просто повторяла за кем-то. Не выглядела пациентка как человек, разбирающийся в искусстве.

Ольга работала с творцом вот уже пятнадцать лет. Его и впрямь чаще называли Микеланджело, чем Петровым Евгением Фёдоровичем. Мастер эталонные фигуры своим клиенткам создавал. Иногда возвращал прежние, но нередко, по просьбе, создавал новые. Показывал перед процедурой фотографии известных статуй и спрашивал, на какую из них пациентке хочется быть похожей. «У гениев свои причуды», – думали многие.

Пятнадцать лет… Трое людей, осведомлённых о том, как на самом деле творец проводил омолаживающие процедуры, вскоре собирались отметить круглую дату. В ресторан сходить. Главный врач «Невянущего цветка», Ольга и сам Петров. Повод имелся. Работа Микеланджело приносила хорошие деньги. Сам гений не особо материальными благами интересовался, зато главный купюры считать любил. Ольга подозревала, что он многое утаивает от других членов троицы, а вот Евгений Фёдорович ничего не замечал. Он ценил в своей работе сам процесс, любил восхищаться результатом.

Ольга всё собиралась поднять финансовый вопрос, сказать, что они с творцом подозрительно мало получают, хотя именно на них вся работа держится. Но пока почему-то не решалась. Копила деньги, сдерживала эмоции, с некоторым чувством удовлетворённости жизнью, пусть иногда и немного фальшивым, каждый день приходила в «Невянущий цветок». Медицинский центр занимал особняк, когда-то, ещё в царские времена, принадлежащий некоему графу. Там присутствовала особая атмосфера.

Электричка пролетела по мосту, перекинутому через шоссе, и Ольга сообразила, почему помпезные дамочки едут вместе с ней по железке. Они-то наверняка при машинах и личных шофёрах. Таксисту, в конце концов, могут заплатить. Но шоссе размыло во время последних дождей, похожих по обильности на тропические ливни. Два дня уже минуло, а службы всё не могли привести дорогу в порядок. Из окна виднелись трудяги.

– Всё-таки хочу на него посмотреть, – проговорила жёлтая. – И записаться.

– Там запись на десять лет вперёд, – её подруга вздохнула. – Но записаться надо. И на профессора посмотреть. Денег немыслимых его работа стоит.

«Посмотрите», – подумала Ольга. На Петрова многие приезжали поглазеть. Кто-то у него интервью стремился взять, кто-то более немыслимую сумму сулил, чтобы оказаться принятым вне очереди. Но прославленный гений редко давал втянуть себя в ненужный разговор и принимал только тех, чьи документы ему приносила Ольга. Вёл себя старичок правильно. В необходимые моменты сыпал нужными терминами. А ведь он вовсе не профессор. Даже не врач. Он скульптор. Однако за пятнадцать лет многому научился.

Да и не старичок вовсе. К шестидесяти только подбирается. Но Ольге нравилось думать о нём так же, как и пятнадцать лет назад: «Для меня староват». О себе Ольга тоже ещё часто помышляла, как о юной, впечатляющей особе. А ведь уже почти сорок лет. И самое отвратительное, что она, помогшая многим женщинам омолодиться, для себя того же сделать не могла. Это лишь с посторонними работало.

Оставалась обычная пластическая хирургия. В «Невянущем цветке» работали отличные врачи. Только вот от Микеланджело выходили заново слепленные девочки, а от хирургов – немолодые дамочки со следами операций. И пусть простые люди этих следов не всегда замечали, но Ольга в таком разбиралась.

***

Возле клиники бегали собаки. Ольга постоянно ругалась, но кухонные рабочие тварей всё равно подкармливали. Ольга грозилась вызвать специальные службы. Работники прогоняли животных, но через некоторое время те появлялись вновь. Собак даже пациенты любили. Выносили им что-нибудь вкусненькое, когда выходили погулять в сад. Среди тварей выделялась довольно крупная псина с шерстью цвета грязного снега. Бледно-серые свалявшиеся космы вечно лезли ей в глаза. Патлы делали собаку похожей на копну с дредами. По общему мнению, эта псина отличалась от прочих, славилась добродушием и ласковостью, а также послушностью и умом. А ещё тварина, по видимости, являлась заводилой в стае. Куда она – туда и другие.

Завидев Ольгу, копна решила сделать свои мохнатые ноги. И увела за собой остальных. Женщина наметила себе задачу: зайти на кухню и в очередной раз устроить всем разгон. Она прошла под аркой ворот, ступила на дорожку, мощённую плиткой, и глубоко вдохнула.

Дышалось в бывшем имении графа великолепно. Да и глаз радовался. Дом с множеством комнат раскинул свои крылья посреди ухоженного сада, где росли яблони и цвела сирень. Большие окна со стороны главного входа смотрели на клумбы с розами, с другой стороны на рукотворное озерцо. Котлован для него в своё время крепостные графа выкопали.

Розовые стены особняка, белые колонны, портики, балкончики, запах цветущих деревьев – всё это Ольга любила, но в последнее время стала ловить себя на мысли, что ей хочется уехать. Куда-нибудь далеко, возможно, на тропический остров. Чтоб есть там кокосы и жевать бананы, и чтоб мысли о прошлом не докучали. И чтоб никогда не вернуться домой.

Она прошла по дорожке к крыльцу и услышала, как позади шагают в том же направлении дамы из электрички. Они продолжали обсуждать Микеланджело, а ещё восхищались запахом сирени.

– Здесь чудесно, – говорила одна, вроде бы жёлтая.

– И вправду, – вторила другая.

***

Ольга надела халат, задала жару работникам кухни и явилась в кабинет Евгения Фёдоровича. Тот сосредоточенно мыл руки, будто и впрямь хирург какой-нибудь.

– Кто у нас сегодня, Оленька? – поинтересовался мастер, поздоровавшись.

– Сегодня Шепоткова. Вы с ней беседовали на прошлой неделе.

Кабинет Петрова выглядел обычно. Как выглядят миллионы его копий по всему миру. Рабочий стол с компьютером, окно, пропускающее много света, шкафчик со стеклянными дверцами и многочисленными папками внутри, кушетка, накрытая одноразовой простынёй. Но в кабинете ещё имелась дверца, ведущая в соседний зал – мастерскую творца. Дверцу закрывала ширма, изготовленная явно для поклонников Британии, разрисованная красными телефонными будками и двухэтажными автобусами. Входить за ширму имели право лишь трое осведомлённых. Весь остальной персонал мог только гадать, что же творится в соседнем помещении, в большом зале, где некогда граф устраивал балы. И почему, войдя туда, пациентка оставалась на три дня. При этом не просила ни есть, ни пить, не требовала никакого ухода и даже не звонила мужу и родителям. Спустя положенное время она выходила обновлённой. Чувствовала, что родилась вновь, лишь жаловалась на небольшую усталость и хотела спать.

Все пациентки много спали после процедуры, словно целых три дня им этого делать не давали. Медсёстры, санитарки и работницы кухни пытались иногда робко интересоваться происходящим. Знали, что троим осведомлённым задавать вопросы смысла не имеет, потому пытались разговорить женщин, прошедших процедуру. Но те, каждая вполне искренне, отвечали, что ничего не помнят. Что они ложились на кушетку, а потом всё тело начинало холодеть, и словно маленькие иголочки в него впивались. Много иголочек. Неприятное ощущение. Затем кружилась голова, и мир исчезал. Сквозь закрывающиеся за миром двери женщины ещё видели лица профессора и старшей медсестры Ольги. Чувствовали, как двигаются руки и ноги. Позднее следовало пробуждение, и выяснялось, что прошло уже три дня. Просыпались пациентки на той же кушетке, и начинала болеть голова, подступала лёгкая тошнота. Ощущение тоже не из приятных.

Ни одна из дам не хотела снова пройти через процедуру. Всех передёргивало при воспоминании о странной анестезии. Ведь погружались в трёхдневное небытие дамы без всяких масок и уколов. Но дело не в странности, а в чувстве некой неправильности, вызываемом долгим забытьём. Впрочем, всё это вскоре стиралось из памяти. Женщины ни о чём не жалели, ведь мастер своё дело знал. Они становились прекрасными, как мраморные оригиналы. Радовались своей гладкой коже, идеальным фигурам, невероятному везению.

Как выглядит зал за маленькой дверцей, дамы не помнили. О том, как творит мастер, рассказать не могли.

– Шепоткова? Да, помню. Сорок пять лет, восемьдесят три килограмма. Хочет весить пятьдесят пять, как в выпускном классе. И плоский живот. И чтоб морщины исчезли.

– Все хотят оставаться молодыми. Как в выпускном классе, – Ольга вздохнула.

– Что с вами? – Евгений Фёдорович повернулся и глянул заботливо. – Оленька, вы бледная. И какая-то утомлённая.

Старшая медсестра отмахнулась:

– Я устала. От долгой зимы.

– Так ведь уже почти лето.

– Да. Почти.

Вскоре в кабинете появилась Анна Игоревна Шепоткова. Она стояла в очереди к Микеланджело больше трёх лет. Ждала, лила слёзы, нервничала, ругалась с мужем. Сейчас радовалась тому, что наконец свершилось. Что именно в этот миг она, Анна Игоревна, взошла на порог своей новой жизни. Что вот именно для неё профессор завёл машину времени, способную отправить женщину на двадцать восемь лет назад, а потом перенести милую девочку из прошлого в современность.

И муж уже не сможет говорить, мол, он-то полюбил худышку, а она взяла и разрослась.

Такие моменты Анна ненавидела. Она кричала:

– Зато я родила тебе детей!

…и супруг не находил, чем крыть.

Но всё-таки эти претензии изрядно портили настроение. Да и вообще, Анна считала старение отвратительной штукой.

Шепотков Олег Викторович тоже немало слышал от жены упрёков. И с алкоголем он-де излишне рьяно дружит, и вонючие сигары в рот тянет, здоровье своё не бережёт, и ночами по кабакам с друзьями шляется. Да и на своих часах он в последнее время частенько видит половину шестого, тогда как супружнице хотелось бы жаркой полуночи.

Когда-то в далёкой юности Аня и Олег сходили с ума друг по другу, а потом он с головой погрузился в зарабатывание денег и преуспел, а она набрала жирка, подарив вселенной трёх дочек. Страсти поутихли, дети выросли, сейчас жаждалось чего-то нового, яркого, бурного. И пусть новое окажется хорошо забытым старым, ведь можно же верить, что новизна, припорошенная многолетней пылью, всё-таки свежа.

Петров предложил Анне Игоревне опуститься на кушетку. Сам он сидел в этот момент за столом и с сосредоточенным видом изучал карту пациентки. Шепоткова держала спину прямо и оглядывала кабинет. Взгляд то и дело тянулся к яркой ширме, к алому автобусу. Анна Игоревна вдруг принялась заметно нервничать.

– Не переживайте, – Ольга улыбнулась ей. Постаралась душевно, однако получилось дежурно. Она давно уже искренне никому не улыбалась.

– Я не переживаю, – клиентка постаралась добавить в голос лёгкости, но внутренне напряжение всё равно сквозило, хоть и смешивалось с восторженным ожиданием.

– Думаю, мы можем начинать, – Евгений Фёдорович закрыл карту и посмотрел на пациентку. – Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Вот у него как раз получалось улыбаться со всей возможной добротой и отзывчивостью.

– Раздевайтесь догола и ложитесь на кушетку, – сказала Ольга.

– Как же?.. – Шепоткова принялась теребить ворот халата. – Догола?

Странная неуместная стыдливость некоторых посетительниц всегда удивляла старшую медсестру.

– Да, – она повернулась к Микеланджело. – Я пойду предупрежу Александра Степановича, что мы начинаем.

– Конечно, – гений снял очки и стал протирать их салфеткой.

Ольга вышла, поднялась на второй этаж, простучала каблуками по паркету, уложенному уже в послеграфские времена, и приблизилась к кабинету главного врача. В открытую дверь она увидела бодро жестикулирующего Александра Степановича. Тот расписывал работу мастера «Невянущего цветка» дамочкам из электрички. Не забывал и про другие процедуры рассказать, и работу прочих врачей похвалить. Впрочем, слушательниц не волновали прочие. Они перебивали главного, прося вернуться к разговору о Микеланджело.

Ольга постучала по косяку, привлекая внимание. Хозяин кабинета замер с поднятыми руками, не довершив жеста, и посмотрел на неё.

– Александр Степанович, мы ждём вас через двадцать минут.

Ольга кивнула обернувшимся дамочкам и заодно ответила на кивок главного, после чего вернулась в кабинет Петрова. Шепоткова голая лежала на кушетке, вытянув руки вдоль тела, а Евгений Фёдорович опять изводил кусок мыла. Звук льющейся воды творца успокаивал, это Ольга давно заметила. А он нервничал перед каждой процедурой. Как актёр в ожидании выхода на сцену. И чего боится? Это же работа.

– Я готова, – старшая медсестра подошла к кушетке с той стороны, где находилась голова Анны Игоревны.

– Мне будет больно? – пациентка встретилась с ней взглядом.

– Скорей, неприятно. Но это скоро пройдёт, – Ольга положила руки на плечи женщины.

В такие моменты она сама иногда испытывала безотчётный страх. Как актёр. Опасалась, что вот сейчас, именно в этот момент, может не получиться. Это и обрадовало бы, и рассердило. Ольга мечтала избавиться от напасти и в то же время сроднилась с ней за почти тридцать лет.

Но страх всегда быстро исчезал. Ведь всё получалось, стоило лишь подумать о том, что злило или раздражало. Если ничего подходящего не находилось, то Ольга думала о собаках. Часто о той самой твари. И руки начинали холодеть.

Вот и сейчас в пальцах возник лёд, а Анна Игоревна ощутила, как в неё впивается миллион иголок. По рукам и телу пополз холод, а сознание начало улетучиваться. Шепоткова издала долгое тихое «ох» и закрыла глаза.

Евгений Фёдорович подошёл и направил руки женщины вперёд, слегка разведя их в стороны, пока они не закаменели окончательно, слегка поднял её подбородок, чтобы легче шла работа по удалению лишнего, и немного расставил ноги клиентки. Он удивлялся, почему Ольгина ненависть задевает лишь одно тело и не трогает другое, но всё равно старался вносить поправки в позу каждой пациентки быстро. Вдруг окаменение однажды перекинется и на него.

Спустя две минуты перед мастером лежала скульптура. Ольга оторвалась от неё, выдохнула и привычно произнесла:

– Готово.

***

Почти тридцать лет…

В тот день Оля праздновала своё двенадцатилетие. Вернее, родители праздновали, а дочка только дала им повод. Семья тогда выбралась на дачу, отец с матерью позвали друзей. Вскоре над участком закрутился дымок, запахло шашлыком, начали звенеть стаканы.

Взрослые разговаривали о каких-то своих знакомых, называли неизвестные Оле фамилии, вели бессмысленные, по её мнению, беседы. Девочка испытывала скуку. Она получила сегодня конфеты, альбом для рисования и карандаши, электронную игрушку, о которой давно мечтала (правда, без батареек, потому сесть играть сразу не смогла), и книги. Не получила лишь весёлого празднования в компании друзей и большого торта.

Потому она слонялась возле стола, выходила за калитку и в тоске поглядывала на дорогу, не появится ли кто из соседских детей, потом возвращалась обратно и усаживалась под яблоней.

Во время одного из выходов с участка девочка и заметила ту шавку. Собака шла по своим делам, попутно обнюхивала траву и колёса машин. Она, возможно, не заметила бы именинницу, но та вскрикнула. Вообще, Оля не боялась собак. Она даже уговаривала родителей завести щеночка. Но эта тварь показалась противной и немного жуткой. Вся ободранная, с рваными ушами, покрытыми язвами, с жёлтыми зубами. Оля крикнула собаке, чтоб убиралась, а та повернулась к девочке. Постояла недолгое время, а потом решила подойти. Тогда Оля подняла с земли палку, снова прикрикнула да ещё и топнула ногой. Тут шавка обозлилась. Тявкнула раз, другой. Девочка махнула палкой, а тварь бросилась на неё и вцепилась в ногу. Крик боли полетел над улицей, над участком, взрослые всполошились, а мохнатое страшилище разжало зубы и бросилось прочь.

Потерявшую сознание Олю родители привели в чувство и повезли в больницу. Потом девочке ставили уколы и брали кровь на анализы. И вроде никакой болезнью шавка её не заразила, но позднее началось это.

Однажды Оля возвращалась из школы и увидела свору собак. Испытала панический ужас и вцепилась в сумку. А через некоторое время почувствовала, насколько та потяжелела.

Сумка стала каменной. Приобрела красивый светлый оттенок, нарушаемый желтоватыми прожилками. Девочка решила, что так выглядит мрамор. Она видела статуи из него в музее.

Кое-как Оля дотащила сумку домой, а вечером рассказала всё родителям. Мать с отцом некоторое время сидели ошарашенные, смотрели на холодный камень и не могли выдавить ни слова. Затем решили, что сумку стоит спрятать, возможно, позднее она послужит доказательством феноменальных способностей ребёнка. Но пока об этих способностях лучше помолчать.

Оле временно выдали старый рюкзак, посоветовали обходить собак стороной и не нервничать. Через три дня сумка вернула себе первоначальный облик. С учебниками ничего не сделалось, яблоко, лежавшее внутри, оказалось вполне пригодным к употреблению. Родители задумались. Оля молчала. В душе её бушевал ураган из страха перед самой собой и ненависти к четвероногим лохматым бродягам. Но она не говорила об этом, родители и так в ужасе.

С ходом времени Оля научилась предугадывать моменты, когда она собиралась превратиться в Медузу Горгону. Руки холодели, а привычные страх и ненависть расцветали в сердце. Девочка превратила в мрамор кружку с чаем, трубку телефона, альбом, подушку, свою старую куклу. Её Оля разбила в порыве ярости. Ей хотелось, чтобы это перестало твориться, а поганая шавка сдохла.

Однажды девочка притащила домой котёнка. После окаменения сумки, родители прекратили что-либо запрещать ребёнку, потому против питомца слова не сказали. Хотя раньше предложения завести животное не поддерживали.

Котёнок рос себе, играл с фантиками, ел до отвала. Однажды уснул у хозяйки на коленях, когда она смотрела фильм ужасов. В один из моментов Оля так испугалась, что уцепилась за него обеими руками. Она уже знала к тому времени, что если начинает чего-то бояться или ненавидеть, то не стоит хвататься за предметы и левой, и правой. Окаменение тогда начинается.

Но тут забылась.

До того Оле не доводилось каменить живых существ. Все три дня Горгона билась в истерике. Мама капала ей валерьянку, а отец пытался успокоить разговорами. Оля страшилась, что мраморность для кота не пройдёт бесследно. Она то лежала, гладя его каменное тельце, то брала на руки холодное животное, начинала носить туда-сюда и уговаривала не умирать.

В один из таких моментов девочка задела торчащим хвостом дверной косяк. Хвост обломился.

Валерьянка не помогала. Родители боялись вызывать скорую. Как они стали бы объяснять врачам причину дочкиного срыва? Семья провела несколько бессонных ночей.

Оля боялась, что котёнок не очнётся, а если и придёт в себя, то из обломанного хвоста у него начнёт хлестать кровь и… в общем, непредставимая картина.

Однако котёнок вернул себе тело, а обрубок хвоста оказался столь аккуратным, словно пережил давнишнюю операцию. А может, и вовсе не существовало хвоста никогда.

По поводу отсутствия этой части тела питомец не проявлял никакого беспокойства. Сразу слопал полторы миски еды и улёгся спать. И потом ещё несколько дней лишь ел да спал.

Осколок хвоста тоже раскаменился, и срез выглядел таким гладким, словно эта часть кошачьего тела всегда вела обособленную жизнь.

Оля успокоилась. Она не убийца.

Не убийца.

После того случая она старалась не прикасаться к людям обеими руками. Вдруг её напугает что-нибудь. Воображение рисовало кошмарную картину: вот обнимает она мальчика, с которым встречается, и тут видит собаку. А затем мальчик падает на асфальт и разбивается, как та детская кукла.

Оля боялась стать убийцей, но не избежала этого.

В тот день, когда ей исполнилось восемнадцать, родители погибли в автокатастрофе. Мир для Ольги опустел. Не только потому, что она безумно любила маму с папой, но и потому, что они являлись единственными людьми, знавшими о её проблеме. Никому ведь и не поведаешь. Не имела Ольга больше родных и близких. А чужим людям не доверишь. Ни подружкам, ни мальчикам. Разбегутся ещё в страхе.

В том году Оля поступала в медицинский институт, но безуспешно. А тут вдобавок эта трагедия. Девушка уехала на дачу. Туда, где всё началось. И жила месяц одна. Тратила оставшиеся деньги, старалась на улицу носа лишний раз не показывать.

А потом откуда-то появился этот мужик. Он шёл за Ольгой от магазинчика возле автостанции, где она покупала продукты. Догнал возле калитки. Девушка думала о своём, не замечала ничего вокруг, оттого не закричала, просто не сообразила, и не бросилась бежать.

Мужик обхватил её сзади, прижав одну руку жертвы к телу, так, что Оля никак не могла вцепиться в него двумя. Напавший закрыл девушке рот и потащил к дому, а Ольга бессмысленно молотила по воздуху свободной рукой, выпустившей пакет с продуктами.

В доме чужак повалил девушку на диван, упал сверху, издав нечто похожее на рык. Ольге так и не пришло в голову кричать и звать на помощь. Да и смысл? Все соседи уже разъехались, октябрь месяц. Девушка вцепилась пальцами в плечи злодея и заметила, как изменилось его лицо, едва холод потёк по телу.

Фигура ещё не до конца закаменела, а Ольга уже сбросила её на пол, через несколько секунд мужик грозил стать многопудовым.

Девушка тяжело дышала, стоя над противником. Раннее падение не позволило тому разбиться, но теперь… Ольга схватила кочергу и принялась молотить по мрамору. Она вкладывала в разбивание камня свою злобу и обиду на жизнь. Она ненавидела в тот момент этого мужика и всех собак мира. На шкафу сидел бесхвостый кот и флегматично поглядывал на творящееся безобразие. Когда Ольга вымоталась, он спрыгнул, подошёл и потёрся об её ноги. Хозяйка заплакала и выронила кочергу. Странно, но железяка в мрамор не превратилась. Вероятно, сила медузы ушла в потенциального насильника и пока не восстановилась.

Полночи Ольга копала яму, собираясь спрятать в неё осколки. Потом она перетаскивала куски мужика и сваливала их на дно. Камень сыпался вниз с положенным звуком, а девушка морщилась, понимая, что скрывает следы преступления и прячет обломки костей и остатки плоти. Она повертела в руках каменный палец, а затем, брезгливо скривившись, бросила его к остальным осколкам.

Ольга так вымоталась, что не стала заваливать яму полностью, лишь слегка присыпала. Хотела вернуться в город на следующий день, но вдруг подумала, что стоит задержаться и посмотреть на останки убитого спустя три дня. Ей и жутко становилось от этой мысли, и мерзко, но побороть желание не получалось. Какое-то чудовищное любопытство рвалось изнутри, занимало все мысли и помогало не думать о погибших родителях. Получается, спасало.

Правда, Ольга задумывалась и о том, что кто-то может начать искать мужика. Что к ней придут люди в форме, станут расспрашивать, захотят осмотреть участок. Но никто не приходил. Дачный посёлок стоял пустой, словно заброшенный. Возможно, злодей являлся заезжим гастролёром.

Ровно через трое суток Ольга вышла в сад, поставила возле ямы фонарь и принялась разгребать руками землю. Мрамор исчез, мужик вернулся. Осколки выглядели цельными фигурами. Казалось, части тела никогда не сливались в единое целое. Ольга подняла за волосы кусок головы. Сколы покрывала тонкая кожица: никакой крови, никаких мозгов, частей черепа, всё аккуратно и даже красиво. Глаз смотрел на девушку с тем же удивлением, с каким взирал в последний момент жизни.

Ольга минут пять вглядывалась в этот глаз, затем содрогнулась, бросила часть головы в яму и стала её закапывать. Когда закончила, перенесла на место погребения половину поленницы, бросила ведро, перетащила лавку. Преступница закоченела, но, вернувшись домой, не стала топить печь. Она собрала вещи, прихватила кота и уехала в город на первой электричке.

Требовалась работа. Оля разносила почту и тарелки в кафе, а ещё она стала позировать скульпторам в мастерской. Чаще они лепили обнажённую натуру, а Ольге нравились её копии.

В медицинский институт она поступила на следующий год. Крови не боялась, в морге в обморок не падала. Иногда встречалась с парнями, но их отталкивала холодность девушки. Ольга подрабатывала в разных местах, деньги, оставленные родителями, быстро закончились, и продолжала позировать скульпторам.

В мастерской она познакомилась с Петровым. Он стал первым посторонним человеком, прознавшим о её напасти. Случилось это как-то зимним вечером. Одна из моделей, глуповатая девица, влюблённая в смазливого ученика Евгения Фёдоровича, бросилась на Ольгу с кулаками. Взревновала отчего-то. Горгона закаменила её машинально. Испугалась, разъярилась, не успела задуматься о последствиях. В тот момент лишь они трое находились в мастерской. Пришлось всё объяснять.

Сначала Петров пребывал в огорошенном состоянии. Всё ходил вокруг лежащей на полу девицы и охал. Повторял: «Вот же чудо!» И снова охал. Ольгу трясло. Она то заходилась рыданиями, то принималась заламывать руки и ходить по мастерской. Что теперь будет? Чужой дядя, уважаемый скульптор, приличный человек оказался свидетелем.

Ольга рассказывала долго. Вспомнила всё. Умолчала лишь о расколотом насильнике. Уверяла, что девица вернётся через три дня, а сама в это время думала, не сбежать ли за границу. Ведь котёнок – это одно. Он животное. Раскаменел и живёт себе дальше. А может, у него в мозгу кардинальные изменения произошли. И что будет с человеком? Ведь люди до того на Ольгин гнев не напарывались. Насильника можно не считать. Его глаз после возвращения больше на этот мир не смотрел, разве что немного на Ольгу.

– Так вы, Оленька, говорите, ран на теле не остаётся? – нарушил ход мыслей Евгений Фёдорович.

– Не остаётся, – девушка вздохнула. – И никакой крови.

– Безумно интересно, – Петров сел возле поверженной статуи и провёл пальцем по её ноге. – А если я немного поправлю? Мне всегда казалось, что у неё великоваты икры. Если я срежу лишнее?

Ольга устало покачала головой.

– Полагаю, она этого не заметит. Как мой кот. Возможно, удивится слегка.

Скульптор продолжал гладить статую по ноге:

– А ведь это не мрамор, Оленька. Похож, но не он…

Петров слегка поработал над моделью. Уменьшил икры, пальцы сделал более тонкими, заострил носик. Он стремился к созданию некоего совершенного образца, но Ольга находилась рядом и не давала увлечься. Она продолжала думать о побеге, однако любопытство, сходное с тем, какое заставило её раскапывать останки насильника, не отпускало. Что будет, когда эта курица очнётся? Что она скажет?

Три дня Петров никого не пускал в мастерскую. Собственно, никто и не рвался, страна отмечала долгие праздники.

Спустя положенный срок курица очнулась. Сначала хлопала глазами, затем обнаружила, что лежит на диванчике в мастерской, прикрытая драным пледом. Ольга потом рассказывала девице, что та упала в обморок и всё не возвращалась в чувство, что ей вызывали врача, но тот посоветовал подождать, и вот прошло три дня.

Неизвестно, поверила ли супротивница. Она оделась, убежала из мастерской и больше там не появлялась. Изменений в себе девица не заметила. Возможно, обнаружила их позднее, но за разъяснениями не пришла. Ольга и Петров внимательно смотрели на обработанные части тела модели, когда она одевалась, и не увидели никаких следов вмешательства. Позднее до них доходили слухи о жизни подправленной красавицы. О вполне себе нормальной жизни.

Мастер не смог долго хранить тайну. Однажды по пьяному делу он поведал обо всём своему школьному приятелю, пластическому хирургу. А того уже осенила мысль, что на Ольгином проклятии можно заработать. Ну действительно: пациентки быстро восстанавливаются, не теряют крови, а результат какой восхитительный.

Случались, правда, казусы. Петров как-то сколол скульптуре нос. Его приклеили, но это не помогло. Пришлось позднее придумывать объяснение и делать пациентке операцию. Пару раз неприятности случались с кусочками пальцев. Но эти события не портили общей картины.

***

Александр Степанович явился, как и условились, через двадцать минут. Шепоткова закаменела основательно, и все трое потащили её за ширму. Пока пациентку положили на пол, и главный начал готовить систему подпорок, специально придуманную для того, чтобы Петров мог показывать мастерство на любой части тела предложенной модели.

Вскоре Анну Игоревну установили посередине зала, а главный, думавший о своём, сказал:

– У меня там такая гостья! Похоже, сегодня у нас свидание.

«В его-то возрасте», – про себя хмыкнула Ольга.

Главный удалился, а старшая медсестра отошла от клиентки, которую до того поддерживала, и взяла со стола карту:

– Евгений Фёдорович, у неё тут старая фотография. Восемнадцатилетняя Анна в купальнике. Обратно ту же фигуру ждёт.

– Да, я видел, – мягко, как и всегда, отозвался Петров и тут краем глаза уловил движение сбоку. Тело Шепотковой пришло в движение, оно падало вперёд прямо на вытянутые руки. Скульптор тоненько вскрикнул, – Оля!

И медсестра дёрнулась. Сразу же бросилась к Анне Игоревне, торопясь ухватить её за плечо. Поспешил и Евгений Фёдорович, протянул руку, чтобы вцепиться в голову статуи, и чуть не взвыл от резкой боли в спине: в последние годы остеохондроз совсем жизни не давал.

Старания, однако, оказались напрасны. Ладони Шепотковой уже встретились с паркетом, застеленным клеёнкой. Раздался звук, будто разбивается фарфоровая супница. Руки статуи осыпались кусками. Одна отломилась у самого основания и развалилась на три части. Вторая сломалась возле локтя. Отлетевшее предплечье раздвоилось, пальцы разлетелись по полу мелкими осколками.

Некоторое время висела тишина. Ольга с Петровым так и держали наклонённое тело и поглядывали друг на друга.

– Он плохо закрепил подпорку, – наконец произнесла медсестра. – А я не проверила.

– Оленька, что теперь делать?

– Не знаю.

Тут операции после возвращения из каменной комы могло оказаться недостаточно. И как такое объяснять?

– Венера, – с надрывом простонал мастер.

– Анна, – машинально поправила Ольга.

– Милосская.

– Шепоткова.

Позднее двое членовредителей расхаживали вокруг лежащей на полу фигуры, иногда наступали на осколки пальцев, чертыхались при этом и приходили к мысли, что теперь лишь бежать. И как-то же надо сообщить главному. Петров начал хвататься за сердце, Ольга сунула ему таблетку и велела сесть в кресло.

– Это не беда, – твердила она, – если уедем прямо сейчас, нас могут не хватиться ещё три дня. Анна Игоревна останется инвалидом, но … возможно… у неё ведь богатый муж.

– И что? Это весьма сложная операция. Руки можно пришить, но они уже не будут прежними. При чём здесь деньги? И о нашей деятельности станет известно.

– Ну-у, – протянула Ольга и услышала, что у неё звонит телефон. – Евгений Фёдорович, мы сейчас можем либо бежать, либо во всём признаться. Мысль о признании мне совсем не нравится. Меня запрут в каком-нибудь исследовательском центре и станут изучать. Не хочу быть подопытной. Да, – она ответила на звонок, – слушаю.

Из трубки долетел голос одной из медсестёр:

– К Евгению Фёдоровичу приехал муж пациентки. Говорит, у него безотлагательный разговор, просит о встрече.

– Какой муж? Какой пациентки? – Ольга помотала головой, сейчас забитой другими проблемами.

– Муж Шепотковой. Срочно, говорит, ему нужно побеседовать с хирургом.

Ольга поняла, что бледнеет:

– О… о чём поговорить?

В голове билась мысль, что богач Шепотков уже всё знает. Хотя откуда? Окна в мастерской задраены наглухо. Может, он здесь камеру установил? Да ну! Бред!

– Я не знаю. Когда Евгений Фёдорович сможет уделить гостю полчаса?

Ольга пообещала перезвонить, отключилась и передала суть разговора мастеру.

– Вы должны с ним встретиться прямо сейчас, – резюмировала она. – Сначала выясним, что ему нужно, а потом уйдём через чёрный ход. Никто не увидит.

– Я… я не могу, – Петров от ужаса охрип. Продолжал держаться за сердце. – Что я ему скажу?

– Сперва надо узнать, что он хочет вам сказать.

Ольга размышляла. Если б мужу стало известно, что Анну Игоревну тут практически угробили, он не просил бы о встрече. Пожалуй, ворвался бы, в полицию позвонил. Значит, он не знает.

Об этом она твердила Микеланджело с полчаса, сама при этом оценивала шансы успеть сбежать, если вдруг выяснится, что муж явился с недобрыми намерениями.

Вскоре Евгений Фёдорович уселся за стол в кабинете, судорожно вытирая платком испарину.

– Зовите, Оленька. Только будьте рядом.

Через несколько минут в дверь вошёл Олег Викторович Шепотков. Широкоплечий мужик с волевым лицом, одетый в кожаную куртку и джинсы. Выглядел он так, словно явился прямиком из девяностых. На шее толстая цепь, на пальце массивное кольцо, манеры опять же. Ольга решила, что у гостя при себе оружие, и содрогнулась.

Шепотков по-хозяйски уселся на стул, откинулся на спинку, на пол поставил небольшой чемоданчик, поздоровался с Петровым и выразительно глянул на Ольгу.

– Мне бы с вами, Евгений Фёдорович, поговорить наедине, ну вы понимаете.

Мастер тоже бросил взгляд на медсестру, только умоляющий.

– Я буду там, – Ольга махнула рукой в сторону ширмы и ответным взглядом дала понять, мол, ни слова не пропустит.

Она ушла в мастерскую, прильнула к двери и стала ловить доносящиеся обрывки разговора. Сначала Шепотков спрашивал, как проходят омолаживающие процедуры, и удовлетворялся ответами, что тайн своих профессор не открывает. Потом Олег Викторович поинтересовался, где сейчас его жена. Голос Петрова дрогнул, Ольга представила, как он судорожно сглатывает и снова тянет руку к сердцу.

– В операционной. Работа идёт.

Стул под гостем скрипнул. Вероятно, Шепотков сменил позу, придвинулся к Микеланджело. И стал зачем-то рассказывать о своей не особо счастливой жизни. Петров его не перебивал, но к чему вёл пришедший, Ольга не понимала. Это стало ясно позднее, когда Олег Викторович заговорил совсем тихо, и старшая медсестра, плотно прижавшая ухо к замочной скважине, услышала:

– У меня к вам серьёзное предложение, профессор. И выгодное. Вы сразу не отказывайтесь…

Позднее Олег Викторович говорил, что устал от жены, что и страсти давно нет, что он сына всегда хотел, а она ему трёх дочек родила. Что матушка у Анны Игоревна фурия каких поискать, а сейчас ещё и жить вместе с ними собралась, так как болеет, грымза старая. Что ему от этих баб никакого спасения, к тому же он нашёл себе новую.

– Я б так и жил. В конце концов, Анька-то мне не чужая, но сейчас Светка беременная, и у неё пацан будет. Надо как-то решать, а развестись мне совсем не просто. И вот знаете, доктор, какая мысль пришла в голову? В больницах ведь всякое случается… – Шепотков совсем зашептал, и Ольга не расслышала следующих слов, однако по испуганному голосу мастера:

– Вы хотите, чтобы ваша жена умерла?

…осознала, что ничего хорошего Олег Викторович своей Аньке не желает.

– Профессор, я ведь не просто так.

Ольга поняла по звукам, что гость положил на стол чемоданчик и открыл его. Петров ахнул:

– Что ж вы такое говорите? Это же… я ведь… не могу.

Ольга обернулась и посмотрела на поверженную Шепоткову. «Невезучая вы, Анна Игоревна», – равнодушно подумала она.

– Доктор, вы безбедно проживёте остаток жизни. А мне так удобнее. Дети у нас взрослые, но Анька меня спокойно не отпустит. А Светка, она знаете какая. Сейчас покажу.

Гость, по видимости, вытащил смартфон из кармана и предъявил Петрову фото той самой Светки. Ольга не могла избавиться от мысли, что мастер сейчас бледнеет, вновь хватается за сердце, ведёт к тому, чтобы всё испортить, и до Светки ему дела нет. Но тут Микеланджело вновь ахнул:

– Воронова?

– Чего? – судя по голосу, Шепотков нахмурился. – Вы её знаете?

– Ко-конечно, – пролепетал скульптор. – Моя бывшая пациентка.

Некоторое время пришедший переваривал услышанное.

– То есть, – наконец начал он, – ей не двадцать три года?

– Что вы… она так сказала? Нет-нет. Ей уже за сорок. Она… она замуж раза три выходила, насколько я помню. И дети есть, – продолжать мямлить Петров, – Ольга лучше знает. Оленька, подойдите сюда.

Старшая медсестра влетела в кабинет, и Олег Викторович тут же захлопнул чемоданчик, приютившийся на краю стола. Но Ольга успела заметить пачки денег.

– Расскажите нашему гостю про Светлану Воронову, – слабым голосом попросил творец. – Вы же помните её?

– Разумеется.

И правда полилась рекой. Да, Вороновой за сорок. У неё имеются дети и бывшие мужья. Она лежала в «Невянущем цветке» пять лет назад, избавлялась от растяжек, полученных во время беременностей, и от морщин.

Рассказывая, Ольга смотрела на мастера. Его вид ей не нравился. Старик того и гляди свалится. И зачем ему нужно, чтобы Шепотков знал правду? Надеется, что тот обозлится на любовницу и передумает избавляться от жены? А ведь так всё удачно складывается.

Но Ольга продолжала говорить, упомянула про вредный характер бывшей пациентки, про её замашки и прочее. Постановив, что Шепоткову лучше не врать, с ним стоит заключить договор, медсестра сделала упор на потомстве:

– Воронова зато здорова как бык, способна рожать детей и жить до ста лет.

Ольга перевела взгляд на мастера и решила, что его пора уводить со сцены. Вряд ли он согласится сделать Шепоткова вдовцом. Творцу ещё не доводилось разбивать каменных людей. Он и из-за мелких сколов всегда сильно переживал, даже если скалывались всего лишь волосы.

Петров, словно в подтверждение этих мыслей, проговорил:

– Я понимаю… выслушав ваши доводы… но не могу пойти на такое, ведь я же, – мастер запинался и всё сильнее бледнел, – …я клятву давал.

«Какую, к чёрту, клятву?!» – едва не ругнулась Ольга.

– Евгений Фёдорович, вы плохо выглядите, вам стоит отдохнуть, – она подошла к творцу, взяла его под руку и сделала попытку поднять.

Шепотков смотрел на неё исподлобья.

– Ему сегодня весь день нездоровится, – пояснила Ольга, – пусть приляжет отдохнуть. А мы с вами обсудим все вопросы и непременно придём к согласию.

Она сделала ударение на слове «непременно».

– Оленька, – забормотал Микеланджело, слабо пробуя сопротивляться, – к какому согласию? Ведь он же хочет…

– Успокойтесь, Евгений Фёдорович, сейчас я поставлю вам капельницу.

– Но это же неприемлемо, Оленька, – скульптор с трудом выдавливал слова. – Я не могу. Я так не могу.

Вскоре творец очутился на кушетке в своей мастерской, подальше от Анны Игоревны, которую Ольга закрыла простынёй.

– Я не могу, – продолжал трепыхаться он. – Это неприемлемо.

– Да помолчите вы, – не выдержала женщина. – Неприемлемо открывать ему всю правду. Когда все узнают, что мы тут натворили, вы отправитесь в тюрьму, доктор.

Она выделила последнее слово, почти прошипела его.

Да-да, гений с главным отправятся под суд, а Ольга к исследователям. Перспектива!

Она вернулась к посетителю, встала возле стола и оперлась на него рукой. Лишь бы Шепотков не передумал спроваживать жену к праотцам. Чего он связался с Вороновой? Не мог себе настоящую молодуху найти?

– Вас устроит, если вы больше никогда не увидите свою жену? Даже хоронить не придётся. Она просто исчезнет, – резко перешла к делу Ольга. – Нас с профессором вы также никогда не увидите.

Олег Викторович облегчённо выдохнул, вытянулся на стуле и улыбнулся:

– Вот это я понимаю, вот это разговор.

***

Через некоторое время Ольга притащила Петрову капельницу, а сама принялась расколачивать невезучую Анну Игоревну. Творец вздрагивал от каждого удара и шептал себе под нос:

– Так нельзя. Что же вы делаете? Безумие…

А старшая медсестра методично продолжала махать куском арматуры, невесть откуда взявшимся в графском доме.

К ночи Евгению Фёдоровичу слегка полегчало. Он поднялся и, казалось, смирился с произошедшим. Уже ничего не бормотал, лишь тоскливо поглядывал в угол возле чёрного выхода. Там лежали осколки статуи, совсем недавно бывшей живым человеком. Мастер с грустью думал, что Шепоткова мечтала о новой жизни и возвращении мужниной страсти, а вышло совсем по-другому.

– Я ночью унесу это, – устало сказала Ольга. – Выкину в пруд.

Она расфасовала Анну Игоревну по пакетам, жутко устала и мечтала о кофе.

– Я вам помогу.

– Да сидите уж…

– Нет, ну что вы. Тяжело же.

Вежливый старик, так и не решившийся перейти с Ольгой на «ты», вызывал всегда уважение, но сейчас его мягкость казалась такой неуместной.

Хватило Петрова на один пакет. И тот скульптор не донёс. Едва вышли из двери и двинулись по тропе к пруду, как творец уселся на траву да задышал тяжело. Ольга перетаскала пакеты одна, высыпала осколки в воду. В пруду рыбы много, сожрут останки, когда камень перевоплотится.

***

Она собиралась уехать сразу. Махнуть за границу на другой же день, ничего никому не объясняя. Да и кому, собственно, объяснять? Ольга жила одна, она так и не смогла ни с кем сблизиться настолько, чтобы стать чьей-то половиной. Друзьями тоже не обзавелась. Кот давно умер. Даже ни одного цветка в горшке Ольга домой не принесла.

Квартиру она планировала закрыть и отдать запасной ключ соседке, на всякий пожарный. Дачу… от дачи Ольга давно мечтала избавиться, но как? Продашь её, так новые хозяева могут останки обнаружить. Перестанешь следить за участком и домиком (это давно хотелось сделать), так туда бомжи явятся и тоже смогут откопать косточки. Впрочем, это, пожалуй, уже и не важно.

Однако на следующий день уехать не удалось. Петров совсем расхворался, и Ольга, чувствуя ответственность, осталась в клинике. Евгений Фёдорович лежал в одной из палат «Невянущего цветка» и охал. На вопросы персонала, как же пациентка и её оплаченная процедура, если профессор в кровати, он ничего не отвечал. Лишь делал испуганные глаза и отправлял всех к Ольге. Старшая медсестра ругалась и запрещала лезть к старику с глупостями.

Главный до сих пор ничего не знал. Он лишний раз в мастерскую никогда не заглядывал. А сейчас ещё и дамой очередной увлёкся. Александр Степанович чрезмерно любил женщин. Ольге в своё время удалось его отшить, только пригрозив, что станет превращать в камень при малейшем намёке.

Через три дня старшая медсестра объявила всем, что госпожа Шепоткова успешно перенесла процедуру и ночью уехала домой со своим отцом. Решила, что лучше и легче восстановится после вмешательства, если за ней станут ухаживать родители. Медсёстры и врачи вроде поверили. Они всяких клиентов видали, у каждого свои причуды.

Петрову стало ощутимо легче. Ну уехала Шепоткова и уехала. Можно ведь и самому поверить. Процедуру следующей пациентки перенесли, и мастер отдыхал, глядя в окно.

Во второй половине дня он решил прогуляться. Выйти в сад, подышать воздухом. Мастеру помогли спуститься, усадили на лавочку рядом с цветущей сиренью. Творец поглядывал на особняк, ставший ему родным за много лет, и думал, что вскоре навсегда покинет это место. Буквально через пару дней они с Ольгой улетят из города, а дальше двинутся кто куда. Но связь сохранят. Не стоит терять близких людей в этом мире. Петров привязался к Ольге. Знал, что и она тепло к нему относится. Не бросила ведь, когда он в постель слёг. Хотя могла исчезнуть.

Так сидел Евгений Фёдорович и слабо улыбался, подставляя лицо лучам солнца. Мысли о Шепотковой он гнал из головы, старался вместо того предаваться думам о том, как станет пить текилу где-нибудь на тропическом острове.

Тут рядом зашуршали кусты, и на тропинку вышла знакомая мохнатая псина. Петров сперва вздрогнул, будто застигнутый врасплох, затем вздохнул и успокоился. Это всего лишь собака. А после увидел, что псина держит в зубах. Кусок вернувшейся в положенное состояние ноги Анны Игоревны. Вернее, стопы. Из-под собачьей серой губы выглядывали три пальчика с накрашенными ногтями.

Скульптор слабо вскрикнул и резко дёрнулся, приложив руку к груди. Тварь испугалась движения и отпрыгнула в сторону. А в следующее мгновение исчезла в кустах, унося добычу, непонятным образом выуженную из пруда.

***

Ольга поехала в аэропорт прямо с кладбища, не сняв чёрного платья. С собой она прихватила лишь маленький чемоданчик, решив не брать много вещей. Всё можно купить там.

В зале ожидания женщина сидела в неудобном кресле и отстранённо смотрела перед собой. Петров жил один в последние годы. Где-то обитал его единственный сын, но он не разговаривал с отцом уже много лет. Что уж там у них произошло? Наследнику достанется дом Петрова и сбережения, сделанные мастером. А долю творца, полученную от Шепоткова, Ольга решила оставить себе.

И всё-таки жаль старика. Хороший он был мужик. И работалось с ним неплохо…

В кресло напротив уселись двое. Девица смеялась, что-то рассказывая своему спутнику. Ольга взглянула на неё. Да какая ж это девица? Воронова, собственной персоной. По годам несколько старше Ольги, но как юна.

Кавалер болтушки заметил старшую медсестру и нахмурился. Отвёл взгляд. Он не видел её после того разговора в кабинете Петрова. Они тогда пришли к мысли, что даже созваниваться не нужно. Всё обсудили и хватит. Ольга сказала, что по истечении положенного времени пустит слух, мол, Анна Игоревна уехала посреди ночи с мужчиной, назвавшимся её отцом. Этого мужчину она не разглядывала и мужу ничего сообщать не стала, ведь он должен быть в курсе. Олег Викторович со своей стороны пообещал, что тревогу начнёт бить лишь спустя две недели после процедуры, когда, по правилам, Анну Игоревну должны были бы выписать из клиники. А до того он покинет город, чтобы иметь возможность сказать, дескать, в отъезде находился и навещать благоверную никак не мог. А сообщения она ему присылала и по телефону звонила. Муж даже и телефон мог предоставить в качестве доказательства. О звонках и эсэмэсках Ольга позаботилась.

Кроме того, Шепотков поклялся, что не станет интересоваться, куда делось тело его жены.

Ольга заверила, что они с мастером исчезнут и попросила только сильно не давить на главного, когда начнутся суд да дело. По возможности, конечно. Впрочем, судьба Александра Степановича тревожила бывшую медсестру мало. Главный неплохо заработал благодаря их с Микеланджело трудам. Женщина не стала увольняться с работы или о чём-то предупреждать. Главный горевал о смерти друга, но уже планировал искать другого скульптора. Просил у Ольги в этом помощи, у неё ведь остались знакомства.

Но сейчас она улетит навсегда, а главный будет дальше сидеть в своей клинике и станет искренне отвечать на вопросы полицейских, которые вскоре начнут искать Анну Игоревну.

– Ой, – Воронова улыбнулась, заметив Ольгу. – Здравствуйте. Котик, – она повернулась к Шепоткову, – это медсестра из кли… из больницы, где я лежала… но это неинтересно. – И снова обратила взор на знакомую, – скажите, пожалуйста, как поживает профессор? Как его здоровье? Надеюсь, он ещё оперирует? Я хотела к нему записаться через… сколько там лет…

– Евгений Фёдорович умер, – отрезала Ольга, поднимаясь с сиденья, и ответила на немой вопрос Олега Викторовича, – сегодня похоронили.

Она взяла чемоданчик и сделала пару шагов в сторону ближайшей кофейни.

– Как умер? – растерялась Воронова.

Ольга обернулась:

– Внезапно. Сердце.

Едва она отошла, Шепотков дёрнул подругу за рукав:

– И чего это ты к Петрову собралась записываться?

Светлана бросила на него взгляд, полный странной боли.

– Он гений. У меня живот скоро вырастет, и растяжки появятся, а он лучший. Самый лучший. В смысле… об этом говорят. Я слышала.

– Да ладно, – оборвал Олег Викторович. – Не мямли. Я знаю, что ты у него лежала. И всё остальное знаю.

Он смотрел, как Ольга усаживается за столик и подзывает официанта. Так и подмывало подойти и задать пару вопросов, но тогда появятся свидетели разговора. Да и любовница может задуматься. Она знает, что жена котика в отъезде, но потом начнётся разбирательство и…

– Как знаешь? – Воронова побледнела. – И давно?

– А ты думаешь, от меня можно что-то скрыть, дорогуша? Давно. С самого начала.

Светлана некоторое время пребывала в подавленности. Отрешённо наблюдала, как Шепотков нервно постукивает пальцами по колену. Потом выдала:

– Тогда я не хочу рожать ребёнка. Хоть и срок приличный, но если Петрова больше нет, и моё тело никто так идеально не приведёт в порядок, то…

– Даже не думай, – рыкнул любовник. – Родишь, куда денешься. Другого врача потом найдём.

– Других таких нет!

Они некоторое время препирались, и люди уже стали оглядываться. Ольга тоже посматривала со своего места. Усмехаясь, она думала, что Шепоткову ещё с дочерьми объясняться. И мучилась, что медленно идёт время. Когда же объявят посадку?

***

Васька-пьянь отёр со лба пот, собираясь с силами, чтобы перекинуть свою ношу через невысокий забор. Все беды от баб, – думал он, взваливая на плечо сомнительную красавицу с испитым лицом и безжизненными от частых обесцвечиваний волосами. Все они дуры! – мысленно восклицал он, перекидывая тело на соседний участок. И проблемы от них постоянные, – резюмировал пьяница, перелезая через забор и оставляя на гвозде кусочек штанов.

Нет, ну серьёзно! Верка – курица! Чего она всё изводила его? Уйду, говорит, от тебя к Семёну. У него работа есть, он сторожит наш дачный посёлок. И ведь получала уже за угрозы свои по физии, но всё равно продолжала. И с Семёном постоянно кокетничала, да не уходила к нему. Дура она, доигралась. Теперь лежит вон на запущенной грядке с проломленной башкой.

Удачно, что соседний участок давно свою хозяйку не привечал. Та тоже птица, хоть и бескрылая, но чрезмерно горделивая. Всегда смотрела на Ваську, как на отбросы какие-нибудь. И в детстве с ним играть не хотела, и в молодости от всех притязаний отмахивалась. Ведьма она! Поди сдохла уже в своём городе. Года четыре не приезжала на дачу. Или больше. А может, просто он не замечал. Впрочем, заброшенность участка, пусть и не основательная, говорила сама за себя.

Васька взял мёртвую Верку за подмышки и потащил дальше. Кофточка, вся в пайетках, отражала многоглазием свет луны. В траве стрекотали всякие мелкие обитатели. Где-то кричала ночная птица.

Васька дотащил жертву до поленницы, выпустил её из рук, разогнулся и глотнул из прихваченной бутылки. Ну что теперь делать? Случилось уж так. Не идти же с повинной, честное слово. О Верке он потом горевать станет. Даже, пожалуй, больше пить начнёт. Но сейчас мёртвую бабу лучше спрятать. Вот хоть под этой поленницей. Там её долго могут не найти. А если Ваське вопросы станут задавать о его полюбовнице, так он будет всех к Семёну посылать. Верка-то прилюдно с кавалером кокетничала.

Васька глотнул ещё и принялся разбирать поленницу. Между делом откинул в сторону ведро, отодвинул лавку. Полная луна щедро освещала место действия. Когда поленья оказались раскиданы, пьяница сообразил, что ему требуется лопата, и двинулся к сараю. Амбарный замок там висел лишь для видимости, Васька легко снял его и заглянул внутрь. Луна осветить нутро сарая бы не смогла, но наудачу лопата стояла прямо у входа.

Вскоре пьяница принялся копать. Отвлекался он всего пару раз. Чтоб глотнуть водки и закрыть Верке глаза, пялившиеся в звёздное небо. А потом убийца заметил что-то светлое в образовавшейся яме и протянул руку. Предмет, который Васька взялся рассматривать, показался запчастью от… манекена, что ли. Достаточно правдоподобный палец, тёплый, с ногтем, покрытый мягкой и приятной на ощупь кожицей. Васька копнул ещё и извлёк другую часть тела, затем третью. «Чёй-то, – усмехнулся он про себя, – Олька-ведьма здесь себе искусственного мужика собирала? На настоящих стоило смотреть. Силикон это, наверно». С частями тела показались обрывки одежды, почти истлевшей. Но Васька не придал этому значения. А потом он вытащил за волосы кусок головы. С куска смотрел глаз, и у Васьки вырвалось восторженное: «Ух ты!» Уж больно правдоподобно этот глаз выглядел.

Желая лучше рассмотреть, пьяница достал зажигалку, но едва рядом заиграл огонёк, как глаз заморгал. Мутное сознание Васьки не сразу осмыслило этот факт, но вскоре кусок головы полетел в яму, а убийца завизжал:

– Ведьма! Ведьма! Олька – ведьма!

***

В этот момент Ольга проснулась. Салон самолёта выглядел сонным царством. За иллюминаторами царила холодная тьма. Пассажиры дремали, кто-то укутавшись в плед, кто-то без него. Мимо прошла стюардесса.

Ольга поморгала. Ей показалось, что её разбудила яркая огненная вспышка, однако в салоне ничего не горело. Ольга ещё поморгала. С одним глазом творилось непонятное. Сквозь существующую в реальности картинку он будто видел нечто другое: небо с луной, нависшие ветви деревьев и дачного соседа, алкоголика Ваську, смотрящего откуда-то сверху. Губы Васьки повторяли словно бы имя Ольги, и ещё что-то.

***

Пьяница сидел возле ямы с четверть часа. Допил остатки водки. Уверил себя, что ему привиделось. Затем решил, что следует довершить начатое, поднялся и свалил тело Верки в яму. Начал закапывать её, стараясь не глядеть на глаз, но именно в его сторону бросил первую лопату земли.

***

Ольга опять поморгала и потёрла веко. В глазу что-то мешало, вроде инородное тело. А ещё он стал хуже видеть. Почти совсем перестал.

«Я не до конца проснулась, – решила бывшая медсестра. – Или переутомление сказывается».

***

В аэропорту красивого города, раскинувшегося на берегу океана, на далёком континенте, Ольга пила кофе и наблюдала одним глазом за встающим над горизонтом солнцем. Поспать ей удалось мало: в самолёте неудобно, да ещё и глаз всё время чесался. И ничего не видел. Ольгу это пугало. Она собиралась отыскать в аэропорту аптеку и купить каких-нибудь капель, но в голову лезли мысли, что лекарство тут не поможет. Что-то произошло. Неспроста же она Ваську увидела. Почему его?

Тут в невидящий глаз вдруг ударил свет, и кто-то замахал перед ним рукой. Ольга испугалась ещё больше. Она не могла знать, что это Васька. Протрезвев с утра, он решил убедиться, что ночью ему не показалось. Пьяница раскопал яму аккуратно, опасаясь, что соседи заметят или услышат что-нибудь, поморщился, случайно прикоснувшись к телу Верки, а затем вытащил кусок головы и очистил его от земли и камешков. Яму убийца вновь закопал и набросал сверху поленья, как много лет назад это сделала сама хозяйка участка. Васька унёс часть черепа к себе, положил на полку в сарае и всё разглядывал.

«Японцы, наверное, делали, – думал он, – только они способны так похоже… И моргает ведь. Ха! А если кипяточком брызнуть? А если иголкой кольнуть?»

Так сосед по участку экспериментировал несколько дней. Ольгу производимые действия нервировали. Боль от кипятка и иголок долетала лишь отзвуками и сильно не мучила, однако то, что одним глазом она постоянно видела Ваську, сильно отвлекало и пугало. Женщина даже начала подумывать о возвращении домой, собираясь отыскать алкоголика и выяснить, что происходит. Она никак не связывала происходящее с куском черепа, извлечённым из ямы. Ольге в голову не приходило, что Васька стал бы копаться на её участке. Да и вообще, при чём здесь мужик, убитый двадцать с лишним лет назад?

Кроме того, бывшая медсестра понимала, что домой ей никак нельзя. Осознание этого сдерживало.

***

Ольга сидела в гостинице, в своём номере с видом на океан, и одним глазом рассматривала в интернете фотографии домов, сдающихся в аренду. И тут вторым заметила приближающегося Ваську с ножом в руке.

«А если его выковырять?» – в этот момент думал пьяница. Перед возникшим желанием проверить, как внутри устроена найденная штуковина, он выпил с Семёном и обсудил странный факт исчезновения Верки.

Но преступнику не дали узнать, что произойдёт, если доковыряться до нутра предполагаемого робота, обнаружатся ли там проводки и микросхемы. В сарай ворвались люди в форме. Скрутили Ваське руки, отобрали нож.

Позднее убийца узнал, что Верку выкопали собаки, а соседи заметили неладное.

Ольга сообразила, что дело в убитом насильнике, когда вторым глазом увидела его части, разложенные на металлическом столе. Над вернувшимися осколками склонялись незнакомые люди, рассматривали, крепили бирки с номерами. На другом столе лежало тело женщины. Ольга пригляделась и узнала Верку. Девицы в давние времена приятельствовали, когда приезжали на дачу.

Горгона нацепила повязку на раздражающий глаз и принялась размышлять. Выходило, что живые существа, имевшие контакт с её закаменяющими руками, после смерти способны оставаться нетленными. Ведь почему-то черви и бактерии не съели давно похороненные куски. Возможно, бесхвостый кот тоже неизменный лежит в своей коробке из-под обуви.

Должно быть, это означало, что Ольга способна менять глубинную структуру живых организмов. И наверное, рыбы, вопреки ожиданиям, не съели останки несчастной последней пациентки Петрова. А ещё получалось, что Ольга сохраняет контакт с людьми, которых одарила прикосновением.

Она задумалась, может ли это ей чем-нибудь грозить. Почувствует ли она боль, когда Воронова примется рожать? Вряд ли. По видимости, до неё доходят только отголоски того, что происходит с мертвецами. И домой теперь точно нельзя…

Тут напомнил о себе зуд возле пальцев ноги. Он докучал уже несколько дней. Женщина посмотрела на ступню. На коже то появлялись, то исчезали вмятины, словно бы от зубов. Ольга некоторое время наблюдала, затем пожала плечами, отвернулась и снова задумалась.

Вполне возможно, контакт сохранялся лишь с теми, кого она собственноручно убила. Может, она должна чувствовать привкус воды из пруда? Ольга глотнула, но ничего не ощутила. Паранойя…

Далеко-далеко в эти минуты собаки играли с куском ноги Анны Игоревны.