Клетка

Глава 1. Тот, кто вышел из леса

Тишина в этом лесу была неестественной. Она не походила на благоговейное безмолвие старой рощи или сонное спокойствие зимнего парка. Эта тишина давила на барабанные перепонки, вызывая глухое, первобытное чувство тревоги, будто сама природа вокруг затаила дыхание, ожидая чего-то неизбежного и ужасного.

Александр же, напротив, чувствовал странную, почти безрассудную легкость. Ветви деревьев, голые, скрюченные, словно пальцы утопленников, тянулись к серому небу, но он шагал по усыпанной прелыми листьями земле с беззаботностью человека, который забрел сюда случайно и уверен, что в любой момент сможет выйти обратно. Он насвистывал мотив, застрявший в голове с утра, и смотрел под ноги, перепрыгивая через гнилые коряги, которые казались окаменевшими позвонками какого-то гигантского чудовища.

Александр не заметил, как погас свет. Вернее, он не заметил того момента, когда солнце, еще минуту назад робко пробивавшееся сквозь облачную вуаль, окончательно сдалось и ушло за горизонт, оставив лес во власти липких, густых сумерек. Очертания деревьев потеряли четкость, превратившись в движущиеся тени. Только тогда веселье его угасло.

Он остановился, оглянулся и впервые за всё время почувствовал, как холодок пробежал по спине, заставляя волоски на затылке встать дыбом.

— Что за... — прошептал Александр, и голос его прозвучал глухо, будто он находился не в лесу, а в пустой каменной гробнице.

Тропинки не было. Той самой, по которой он пришел, и на которую он, наивный, так рассчитывал. Под ногами простирался лишь ковер из мха и гниющих листьев, скрывающий неровности почвы. Александр сделал несколько шагов назад, потом влево, потом снова вперед, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый ориентир, но лес словно перетасовал карты. Каждое дерево было похоже на другое, каждая поляна казалась ловушкой.

— Этого не может быть, — сказал он вслух, надеясь, что звук собственного голоса развеет наваждение. Но голос растворился в воздухе, не встретив сопротивления. Лес проглотил его.

Отчаяние еще не успело охватить разум, но тревога уже пустила корни. Александр, стиснув зубы, отправился дальше. Инстинкт подсказывал ему, что стоять на месте — значит проиграть. Ему казалось, что он идет по прямой, но компас внутри черепа бешено вращался, сбитый с толку однообразием стволов и нарастающим ужасом.

Он шел около получаса, а может, и целую вечность — в этом проклятом месте время текло иначе, оно растягивалось, как тягучая смола. Ноги начали вязнуть в чем-то мягком, дыхание стало прерывистым. И в тот момент, когда паника уже подступала к горлу, грозя затопить остатки рассудка, деревья расступились.

Александр замер.

Прямо перед ним, на небольшом возвышении, возвышалось здание. Оно казалось выброшенным на берег реальности из какого-то иного, кошмарного измерения. Это был дом. Старый, темный, трехэтажный.

Он был не просто огромным. Он был чудовищным в своем величии. Его силуэт прорезал сумеречное небо, напоминая скорее надгробный памятник или мавзолей, чем жилище. Стены, некогда, возможно, белые, теперь были цвета запекшейся крови и грязи. Окна — высокие, стрельчатые — зияли чернотой, как пустые глазницы мертвого исполина. Стекол в них не было, но оттуда не доносилось ни звука, только тянуло сквозняком, пахнущим сыростью, плесенью и чем-то еще, чему нет названия в человеческом языке.

Александр медленно поднял взгляд, пытаясь охватить взором всю эту мрачную архитектуру. Возникал один единственный, леденящий душу вопрос, который пульсировал в висках с каждым ударом сердца: «Откуда?» Откуда посреди старого леса, где, казалось, не ступала нога человека уже несколько десятилетий, где даже звери обходили эти места стороной, стоит этот монументальный, пугающий своей помпезностью дом?

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа.

И тут воспоминание, которое он старательно прятал глубоко в подсознании, больно кольнуло в грудь. Алисия. Его сестра. Такая же упрямая и бесстрашная, какой он был сейчас.

Она ушла сюда ровно год назад. Ушла с дневником, полным глупых, подростковых записей о местных легендах, ушла, чтобы раскрыть тайну смерти той, кого в их городке шепотом называли «Слендерина». Говорили, что женщина эта, жившая на отшибе, была знахаркой, а после ее смерти в лесу стали пропадать люди. Алисия, ведомая юношеским максимализмом и жаждой приключений, решила, что это просто выдумки, чтобы дети боялись заходить в чащу.

Она хотела доказать всем, что страшилки — это всего лишь миф. Она вошла в этот лес, чтобы исследовать правду о смерти Слендерины.

И больше никогда не вернулась.

Александр тогда не придал этому значения. Полиция обыскала лес, покидала, покричала и закрыла дело, списав всё на юношескую глупость и несчастный случай. Родители горевали, а Александр злился на сестру за то, что она была такой безрассудной. Он поклялся себе никогда не связываться с этой темной историей, считая ее выдумкой для наивных.

Но сейчас, стоя перед этим нелепым, невозможным домом, он понял страшную истину. Он понял, почему сестра не вернулась.

Она нашла то, что искала.

Александр почувствовал, как что-то притягивает его взгляд к центральному окну на третьем этаже. В черном провале ему показалось, что кто-то стоит. Неясный силуэт, высокий, неестественно тонкий, с длинными конечностями. Он не двигался. Он просто наблюдал.

Холодный пот выступил на лбу Александра. Он хотел развернуться и бежать, бежать со всех ног, сквозь ветки, сквозь царапины, сквозь ужас, но ноги не слушались. Они словно приросли к влажной земле, а тело налилось свинцовой тяжестью.

Лес за его спиной сомкнулся, отрезая путь к отступлению.

Дом ждал. Он открыл свои объятия, черные зевы окон, как пасть голодного зверя.

Александр понял, что попал в ловушку, расставленную задолго до его рождения. И единственный путь, который остался у него открытым, вел прямо туда — в холодное нутро этого здания, где, возможно, до сих пор блуждала тень его сестры, ожидая того, кто придет за ней следом.

Глава 2. Голодный дом

Лес за спиной сомкнулся, словно челюсти гигантского капкана. Александр стоял перед домом, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, заставляя рубашку липнуть к коже. Силуэт в окне исчез так же внезапно, как и появился, но ощущение чужого взгляда не проходило, оно въелось в затылок, сверлило, заставляло нервно подрагивать лопатки.

«Надо уходить», - пронеслось в голове, но разум уже понимал то, что отказывалось принимать тело: уходить было некуда. Тропа, приведшая его сюда, растворилась в сумерках, превратившись в бесконечное однообразие мшистых стволов и гниющих папоротников. Лес, ещё час назад казавшийся обычным, пусть и мрачным, теперь дышал злобой. Он ждал и наблюдал сделав свой выбор.

Александр перевел взгляд на дом. Вблизи он выглядел ещё более чудовищным, чем издали. Стены сложенные из темного, почти чёрного камня, покрывала какая-то слизь, не иней, не мох, а нечто живое, пульсирующее, с неприятным маслянистым блеском. Воздух вокруг дома был тяжёлым, спёртым, с привкусом металла и гнили. Каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие наполнялись не кислородом, а свинцом.

Дверь - массивная, дубовая, окованная почерневшим железом была приоткрыта всего на ладонь. Этой щели хватило, чтобы изнутри потянуло сквозняком, холодным, как дыхание склепа. И вместе с этим воздухом до слуха Александра донесся едва уловимый звук, то ли стон, то ли шёпот, то ли скрип половиц под чьей-то невидимой ступней.

Он не помнил, как сделал первый шаг. Ноги двигались сами, повинуясь инстинкту, который невозможно объяснить логикой. Это было похоже на то состояние, когда стоишь на краю обрыва и чувствуешь непреодолимое желание шагнуть в пустоту, не потому, что хочешь умереть, а потому, что бездна притягивает, завораживает, обещает ответы на вопросы, которые ты боялся задать даже самому себе.

Рука коснулась двери. Древесина была влажной и холодной, как кожа мертвеца. Александр толкнул створку, и та с протяжным, жалобным скрипом открылась, впуская его в царство мрака.

Порог... он переступил его, и в тот же миг мир за спиной перестал существовать. Исчезли звуки леса, даже той неестественной тишины, что царила снаружи, больше не было. Внутри дома царила тишина иного рода - абсолютная, первобытная, такая, какой не бывает в живом мире. Она давила на уши, вызывая глухую, пульсирующую боль в висках.

Александр не успел сделать и трех шагов. Удар обрушился на затылок внезапно, как гром среди ясного неба. Не было ни шороха, ни предостерегающего скрипа, только ослепительная вспышка боли, прокатившаяся от шеи до кончиков пальцев, а следом, стремительно наступающая тьма. Сознание ухнуло в глубокий, холодный колодец, где не было ни снов, ни мыслей, ни даже страха, только пустота... бесконечная, всепоглощающая пустота, в которой время потеряло всякий смысл.

Он пришел в себя от запаха. Запах был первым, что вернулось к нему. Тяжелый, удушливый, сплетенный из тысяч оттенков: прогорклое масло, старая кровь, плесень, моча, что-то сладковато-гнилостное, как от разлагающейся плоти, и под всем этим приторный, тошнотворный аромат ладана, которым пытались, но не смогли перебить смрад смерти.

Вторым пришло ощущение. Тело было чужим, неподъемным, налитым свинцом. Каждая мышца ныла, каждый сустав протестовал против малейшего движения. Затылок пульсировал глухой, равномерной болью, и при попытке повернуть голову боль взрывалась, рассыпаясь искрами под веками.

Александр с трудом разлепил глаза. Веки были словно склеены, и пришлось приложить усилие, чтобы заставить их подчиниться. В лицо ударил тусклый, сероватый свет, просачивающийся сквозь грязное окно. Стёкла его были покрыты таким слоем пыли и паутины, что невозможно было определить, день сейчас или ночь.

- Где я? - прошептал он, и собственный голос прозвучал чужим, хриплым, срывающимся на шёпот. Горло саднило, словно он пил битое стекло.

Он лежал на чем-то мягком, но прогнившем насквозь. Кровать, если это можно было назвать кроватью представляла собой ржавую железную сетку, на которой лежал тюфяк, набитый кажется соломой, давно превратившейся в труху. Пружины впивались в спину, и от каждого движения раздавался противный металлический скрежет.

Александр медленно, с превеликим трудом приподнялся на локтях. Комната, в которой он оказался, была небольшой, но отчего-то казалась тесной, как гроб. Стены, когда-то оклеенные обоями, теперь представляли собой лохмотья, свисающие поблекшими полосами. Штукатурка под ними осыпалась, открывая неровную кладку из камня, в котором угадывались какие-то символы, не буквы, не рисунки, а скорее закорючки, выцарапанные безумной рукой. Потолок нависал низко, давя на сознание, и по его углам расползалась черная плесень, похожая на застывшие кляксы.

В комнате не было ничего, кроме этой кровати да ржавого стула у двери. На стуле пусто. Под ногами пол из широких, почерневших досок, кое-где выщербленных, кое-где провалившихся, открывающих зияющую черноту подполья. Страх вернулся, не тот липкий, сковывающий ужас, что овладел им в лесу, а новый, более глубокий, более осознанный. Он был в ловушке. В доме. В доме, которого не могло существовать, в доме, который словно вырос из кошмаров.

Александр поднялся на ноги. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, но он пересилил себя, стиснув зубы до скрежета. Ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг, второй, третий - к двери.

Дверь была приоткрыта, так же, как входная, словно его ждали. Будто ему позволяли выйти, зная, что бежать некуда. Он выглянул в коридор. Тот уходил в обе стороны, теряясь в сумраке. Слева, насколько хватало глаз тянулась анфилада таких же дверей, как позади него, - все закрытые, все одинаковые, словно ряды могильных плит. Справа коридор расширялся, и там в полумраке угадывалась широкая лестница, некогда парадная, теперь покрытая слоем грязи и каких-то тёмных, засохших пятен.

Он двинулся направо, стараясь ступать бесшумно. Но пол предательски скрипел под ногами, и каждый скрип казался ему выстрелом, разносящимся по всему дому. Александр замирал после каждого шага, прислушиваясь, но тишина оставалась непроницаемой. Ни шороха, ни дыхания, ни скрипа в ответ. Словно дом был пуст.

Словно... лестница встретила его запахом сырого подвала и ещё чего-то металлического, резкого. Александр узнал этот запах, это кровь. Старая, засохшая, но всё ещё различимая. Перила лестницы были покрыты чем-то липким, и он убрал руку, едва коснувшись. Он спускался медленно, осторожно, ставя ногу на самый край ступени, где доски были крепче. Первый этаж встретил его более плотным мраком. Здесь окна если и были, то либо заколочены, либо настолько грязны, что не пропускали ни луча света. Приходилось ориентироваться на ощупь, выставив перед собой руку. Кухню он узнал по запаху. В воздухе висела смесь горелого, прогорклого жира и той самой сладковатой гнили, что преследовала его с момента пробуждения. Александр нащупал дверной проём и вошёл внутрь. Здесь было чуть светлее, одно из окон выходящее видимо на запад, пропускало достаточно сумерек, чтобы разглядеть очертания. Кухня была огромной, несоразмерной этому дому, с высокой закопчённой печью, занимавшей едва ли не половину пространства. Вдоль стен тянулись открытые полки с посудой - глиняные горшки, чугунные сковороды, что-то ещё, чьё назначение терялось во тьме. Массивный дубовый стол стоял в центре, покрытый слоем пыли и какого-то мусора. Но не это привлекло внимание Александра. На столе среди беспорядка стояла картина в тяжелой позолоченной раме. Рама была единственным предметом в этой кухне, сохранившим видимость роскоши, но золото на ней давно потемнело, местами облупилось, открывая дешёвое дерево. Картина смотрела на него, и Александр сам не зная почему подошёл ближе. Это было фото. Не рисунок, не гравюра, а именно фотография, выцветшая чёрно-белая, с неровными краями. На ней были изображены двое мужчин. Они стояли перед каким-то зданием, возможно этим самым домом, но тогда он выглядел иначе: свежим, ухоженным, без следов разрушения. Мужчины улыбались. Улыбки их были странными, не живыми, не искренними, а застывшими, словно маски, натянутые на лица, не предназначенные для радости.

Александр взял рамку в руки. Стекло было треснуто, и под ним скопилась пыль. Он перевернул картину, ища хоть какую-то зацепку, и нашел. На обратной стороне выцарапанное чем-то острым было написано буквы, они были неровными, торопливыми, словно тот, кто их выводил, находился в крайнем возбуждении или ужасе. Надпись была на английском, но Александр учивший язык в школе без труда перевел:

«Bob and Buck are waiting for you in their prison.»

- Боб и Бак, - прошептал он, вглядываясь в лица на фотографии. - Что за Боб и Бак? Что это за фото?

Голос его прозвучал глухо, и в тишине кухни показался ему кощунственным, слишком громким. Он осёкся, оглянулся. Никого.

Но ощущение присутствия стало почти физическим, кто-то смотрел на него из темноты за печью, из-за притолоки двери, из каждой щели, каждой трещины в стене.

И тогда он услышал звук. Сначала он принял его за скрип половиц, обычный, естественный для старого дома звук. Но скрип нарастал, превращаясь в дробный быстрый топот, кто-то бежал снизу, из подвала, чью дверь Александр не заметил в полумраке. Топот был неестественно быстрым. Ноги не могут двигаться с такой скоростью это не человеческие ноги. Это был звук бега, но бега в котором столько шагов приходилось на долю секунды, что они сливались в один протяжный, пульсирующий ритм.

Александр не успел сдвинуться с места. Из темноты из-за печи, оттуда, где, как он думал, не было прохода выскочила фигура. Она двигалась с такой стремительностью, что глаз не успевал уловить детали, только смазанное пятно, рывок, и вот она уже стоит перед ним, в нескольких шагах.

Сердце пропустило удар, это была старуха. Вернее то, что когда-то было старухой. Её тело сохранило общие очертания человеческой фигуры, но пропорции были нарушены, руки казались слишком длинными, пальцы слишком тонкими, согнутыми под неестественными углами. Лицо... лицо было самым страшным. Кожа на нём обтягивала кости как плотно, что череп просвечивал сквозь неё, создавая иллюзию маски, натянутой на мёртвую голову. Глазницы были белыми, без зрачков, без радужки, без единого намёка на жизнь, но при этом они смотрели. Смотрели прямо на Александра, и в этой белой пустоте читалась такая древняя, такая всепоглощающая злоба, что у него перехватило дыхание.

В руке она сжимала биту. Деревянную, тяжелую, всю в тёмных потеках. Александр не сразу понял, что это кровь. Засохшая, слоёная, пропитавшая дерево насквозь. Та самая бита, которой его ударили. Старуха улыбнулась. Её улыбка была страшнее белых глаз, она расколола лицо надвое, обнажив дёсны и редкие жёлтые зубы, похожие на надгробные камни.

- Ты пришёл, - сказала она. Голос был нечеловеческим, а словно скрежет ржавого металла, треск гнилых досок, шипение змеи. - Они ждали... они всегда ждут.

И она шагнула вперёд, бита взметнулась вверх. Александр не думал и не размышлял. Тело среагировало раньше, чем мозг осознал опасность. Он рванулся в сторону, перекатился через стол сметая посуду, которая разлетелась вдребезги оглушительным звоном. Бита опустилась туда, где он только что стоял, с такой силой, что доски пола треснули и разлетелись щепками.

Старуха двигалась быстро. Слишком быстро для своего изломанного тела. Она развернулась, и Александр увидел, как неестественно выгибаются её ноги в коленях, как длинные скрюченные пальцы ног впиваются в пол, давая опору для следующего броска.

Он не ждал второго удара. Выскочил из кухни и едва не поскользнувшись на разбитых тарелках, он помчался к лестнице. Позади раздался треск, старуха ломилась следом, не обращая внимания на мебель, на стены, на любые преграды. Она шла сквозь них, как сама смерть.

Лестница, ступени. Александр взлетел на второй этаж перепрыгивая через три ступеньки слыша, как внизу в метре позади тяжёлые быстрые удары её шагов сотрясают дом. Коридор второго этажа был таким же тёмным, как и первый, но Александр не останавливался. Он бежал, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, сбивая с петель какие-то двери, оставляя за собой хаос.

Третий этаж. Здесь было по-другому. Воздух стал холоднее, суше, и в этом холоде чувствовалось что-то древнее, что-то спавшее долгие годы и только начинающее пробуждаться. Коридор третьего этажа был короче, он заканчивался лестницей, ведущей вверх, на чердак.

Александр бросился туда, и когда его нога коснулась первой ступеньки чердачной лестницы, он услышал, как шаги старухи остановились. Резко и мгновенно, словно она уперлась в невидимую стену.

Тишина... он замер, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Но снизу не доносилось ни звука. Она не поднималась, старуха ждала внизу.

Александр поднялся на чердак. Это было огромное пыльное пространство, заставленное старой мебелью, сундуками, чем-то накрытым рваной тканью. Свет сюда почти не проникал, только узкие щели под крышей пропускали тусклые серые лучи, в которых танцевали мириады пылинок.

И там в глубине он увидел дверь. Вернее не дверь, а проём заколоченный досками. Доски были свежими, это бросалось в глаза среди всеобщего запустения. Крепкие и перекрещённые наискось, с огромными гвоздями вбитыми по самую шляпку. Кто-то совсем недавно запечатал эту комнату. Запечатал так, словно боялся, что находящееся внутри вырвется наружу.

Александр подошёл ближе чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сквозь щели между досками тянуло холодом, не тем обычным, а каким-то потусторонним, леденящим не тело, а самую душу. Он прижался ухом к доскам и замер. Там внутри было тихо. Слишком тихо, но в этой тишине угадывалось присутствие, кто-то был за этой стеной, кто-то или что-то, что не дышало, не двигалось, но ждало. Ждало так же терпеливо, как дом ждал его у порога. Как старуха ждала внизу. Александр отступил на шаг, и взгляд его упал на стену слева от заколоченного проёма. Там на обоях выцветших до серого цвета было что-то написано. Он присмотрелся. Буквы выведенные дрожащей рукой, карандашом или углём, неровные и торопливые, местами смазанные, словно пишущий плакал:

«Она впустила их! Она думала, что сможет контролировать их, но она ошиблась! Если ты читаешь это, то беги!!! Не смотри на портрет! Не слушай голоса! И ни в коем случае не открывай ту дверь! Они голодны... они всегда голодны».

Александр перечитал надпись трижды, и с каждым разом ужас, сжимавший его сердце становился всё тяжелее, всё плотнее, пока не превратился в ледяной ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть.

Он перевёл взгляд на заколоченную комнату. Из-за досок, едва слышно донесся звук, нет, скрежет. Медленный, ритмичный, словно кто-то водил ногтём по внутренней стороне стены. И следом голос. Тонкий, детский, но в нём не было ничего человеческого:

- Александр... ты пришёл. Алисия так и говорила, что ты придёшь. Заходи, мы так давно не ели.

Он отшатнулся ударившись спиной о какой-то сундук и замер, широко раскрытыми глазами глядя на доски, за которыми царила тьма, полная голодного ожидания. А внизу на лестнице снова раздался топот. Старуха поднималась, медленно и уверенно. Она знала, что ему некуда бежать.

Глава 3 Семь ключей в тени

Александр не помнил, как выбрался из дома с голосами за досками. В ушах всё ещё стоял тот детский скрежет, а перед глазами плыло лицо старухи, медленно поднимавшейся по лестнице. Он вывалился в окно третьего этажа, разодрав ладони в кровь о щербатые камни, и упал в сырую листву, которая приняла его с тихим, похоронным шорохом. Лес вокруг сомкнулся, но теперь он не блуждал, он бежал, гонимый инстинктом, что любое промедление станет последним.

Только когда лёгкие начали разрываться от воздуха, а в боку закололо так, что мир померк, он остановился. Огляделся, лес вокруг был другим. Стволы деревьев росли под неестественными углами, их корни вспучивали землю, словно пытались выползти наружу. Воздух здесь пах не прелью, а чем-то сладковато-тошнотворным, напоминавшим запах давно остывшего ладана и гниющей плоти. Александр понял: он приблизился к владениям той, чьё имя в городе произносили лишь шёпотом, - Слендерины.

Замок возник перед ним внезапно, как мираж, рождённый воспалённым сознанием. Он не походил на обычное жилище. Его шпили уходили в небо, но небо над ними было не серым, а каким-то мёртвым, перламутрово-белёсым, точно глаз слепца. Стены сложенные из тёмного камня, хранили на себе следы копоти и времени, но казалось, что время здесь застыло, затянув всё липкой, вековой смолой. Дверь была приоткрыта, чёрная щель, узкая, как разрез на горле. Александр не раздумывал и вошёл.

Внутри царил такой холод, что каждый выдох превращался в облачко пара, которое не растворялось, а медленно оседало на стенах, покрывая их инеем. Коридоры петляли, как кишки мертвеца, уводя всё глубже, в самое нутро этого каменного чудовища. Александр шёл осторожно, стараясь не касаться стен, покрытых плесенью, похожей на серый мох, растущий на надгробиях. И вдруг в полумраке он увидел проём. Дверь в него была распахнута настежь, и оттуда тянуло таким плотным, осязаемым запахом сырости и разложения, что к горлу подступила тошнота.

• Что там? - прошептал он сам себе, и голос его прозвучал чужим, отстранённым.

Он спустился. Ступени были скользкими, покрытыми слизью, и под ногами хлюпало, словно он шёл по болотной трясине. Внизу в полумраке, он различил очертания старого шкафа, придвинутого к дальней стене. На стене рядом с косяком тускло поблёскивала чёрная выпуклая кнопка похожая на застывшую каплю крови. Александр нажал.

Шкаф со скрежетом похожим на предсмертный хрип, пополз в сторону, открывая узкий лаз. Там, в крошечной каменной каморке не было окон, лишь голые стены, покрытые подтёками, и… она.

Сначала Александр подумал, что это та самая старуха из первого дома, но ошибся. То, что сидело прикованное наручниками к стене, лишь отдалённо напоминало человека. Когда-то белое платье теперь превратилось в грязные истлевшие лохмотья, пропитанные чем-то тёмным засохшим. Рот был разорван, уголки губ неестественно растянуты, застыли в оскале, который не был ни криком, ни улыбкой, а чем-то средним, нечеловеческим. Глазницы пустовали: из них вытекло всё, что когда-то делало взгляд живым, оставив лишь две чёрные впадины, смотрящие в никуда. Она была истощена до невозможности, кожа обтягивала кости, и сквозь неё, казалось можно было пересчитать каждое ребро. На шее впалой и синюшной висели семь ключей на медном кольце.

• Кто ты?.. Что это за ключи? -прошептал Александр, но ответа конечно не последовало.

С замиранием сердца он протянул руку и снял ключи. Металл оказался ледяным, обжигающим пальцы, словно каждый ключ хранил в себе частицу той стужи, что царила в этом подвале. Спрятав их в карман куртки, Александр двинулся дальше, но не сделал и трёх шагов, как пол под ним провалился.

Он летел в темноту недолго, всего секунду, но этого хватило, чтобы сердце ушло в пятки, а мир перевернулся. Удар пришёлся на плечо и бок, выбив остатки воздуха из лёгких. Он лежал на чём-то твёрдом и влажном, отчаянно как можно быстрее пытался прийти в себя, и только спустя минуту различил в темноте очертания гроба. Он был большого размера, чёрного цвета, обитого когда-то бархатом, который теперь истлел, обнажив дерево. Гроб был закрыт, и на крышке его тускло поблёскивали семь замков.

Дрожащими руками Александр достал ключи. Каждый входил в скважину с тихим, почти ласковым щелчком, и каждый раз, когда замок открывался, в воздухе разливалось нечто, то ли тепло, то ли холод, то ли сама смерть выдыхала из металлических недр. Когда последний замок упал на землю, Александр собрав всю волю в кулак потянул крышку на себя.

Внутри на истлевшем атласе покоился Носферату.

Александр никогда не видел вампиров, но узнал его сразу по неестественной бледности, по длинным, тонким пальцам, сложенным на груди, по заострённым чертам лица, которые даже в смерти хранили выражение хищной, надменной красоты. На крышке гроба приклеенная чем-то липким, темнела бумажка. Александр взял её и пальцы скользнули по старой, ломкой бумаге, на которой торопливым, но уверенным почерком было выведено: «Мне не нравится избранник моей дочери Слендерины. Ему здесь будет лучше. Кто читает это, советую пойти по этому адресу». И ниже - аккуратно печатными буквами: «Scary street, 15».

Адрес обжёг пальцы холодом предчувствия. Александр сунул бумажку в карман, рядом с ключами, и не оглядываясь на мёртвого графа, полез наверх, цепляясь за выступы каменной ямы, словно за ребра гигантского скелета. Лес встретил его молчанием, но это было уже не то тревожное безмолвие, что прежде. Теперь тишина стала плотной, вязкой, словно весь мир затаил дыхание, наблюдая за ним. Александр шёл по компасу, который нарисовал в голове, но дорога начала петлять, и вскоре он понял, что идёт по кругу. Деревья меняли очертания, перестраивались, вырастали на пути непреодолимыми стенами. А потом начался туман. Он выползал из-под земли, изо мха, из гниющих пней - серый, клочковатый, похожий на дыхание самой преисподней. В этом тумане время перестало существовать. Александр шёл, и ему казалось, что прошло несколько часов, но часы на руке показывали одно и то же время - безжалостную полночь. Стрелки замерли, словно уколотые насмерть.

Сквозь пелену начали проступать фигуры. Сначала он принял их за деревья — высокие, тонкие, неестественно вытянутые. Но они двигались неспешно, плавно, переставляя длинные конечности, как пауки. Они шли параллельно ему, не приближаясь, но и не отставая. Александр ускорил шаг и они ускорились. Он побежал и они заскользили следом, не касаясь земли. Воздух наполнился шепотом, множеством голосов, которые говорили на разных языках, но все они повторяли одно и то же имя. Его имя.

• Александр… Александр… Вернись… Вернись к нам…

Он зажмурился, зажал уши руками и побежал вслепую, раздирая лицо о ветки, спотыкаясь о корни, падая и поднимаясь снова. И когда сил уже не осталось, когда сердце готово было выпрыгнуть из груди, а лёгкие наполнились ледяным пламенем, туман рассеялся.

Он стоял на пороге тюрьмы. Она была огромна, стены из чёрного шершавого кирпича уходили вверх, теряясь в ночной мгле, а над массивными воротами, распахнутыми настежь висела ржавая вывеска с номером 15. Внутри не горело ни одного огня, но ворота были открыты, словно кто-то ждал его, приглашая войти в эту каменную утробу. Александр перешагнул порог, и за его спиной что-то лязгнуло. Он обернулся - ворота оставались открытыми, но звук показался ему слишком отчётливым, слишком похожим на щелчок захлопнувшейся мышеловки.

Коридоры тюрьмы были пусты. Лишь приглушённые шаги, то ли его собственное эхо, то ли чьи-то чужие сопровождали его, отражаясь от сводчатых потолков. Здесь пахло железом, мочой и чем-то сладковатым, тем же запахом, что он учуял у замка Слендерины, только в сотню раз сильнее. Стены были исписаны надписями, но не словами, а царапинами, глубокими бороздами, которые оставляли ногти, скребя по камню в приступе безумия.

Александр бродил по этому лабиринту полчаса, час и он сбился со счёта. Коридоры множились разветвляясь, они сворачивали в тупики, из которых приходилось возвращаться. И когда отчаяние уже готово было овладеть им, он заметил дверь. Обычную железную, с зарешёченным глазком. Из-за неё не доносилось ни звука, но что-то подсказывало Александру, что за этим железом кроется ответ. Он постучал, сначала тихо, потом сильнее. Никто не отвечал. Уже собравшись уходить, он услышал щелчок, сначала один, потом другой. Замок отпирался изнутри. Дверь медленно, с протяжным скрежетом, отворилась.

В проёме стояли двое. Они были в грязной, изорванной тюремной робе, которая висела на них мешком, но не скрывала неестественной худобы. Лица их были одинаково белы, одинаково обезображены: впалые щёки, потрескавшиеся губы, глаза белые, без зрачков, выкаченные из орбит. Они смотрели не на Александра сквозь него, в самую суть, и на их губах застыли улыбки, которые не имели ничего общего с радостью.

• Гость? - прошептал один голосом, похожим на скрип несмазанной петли.

• Гость! - подтвердил второй, и в его горле что-то булькнуло.

Они рванули одновременно. Александр не ждал их подступи, он развернулся и побежал. За спиной раздался топот, тяжёлый, неровный, но пугающе быстрый. Лестницы, коридоры, пролёты это всё слилось в одну мелькающую ленту. Он перепрыгивал через какие-то ящики, сбивал с ног стулья, пытаясь задержать преследователей, но они шли за ним по пятам, не чувствуя преград. Их дыхание было слышно уже за спиной, хриплое, частое, как у загнанных зверей.

• Интересно, сколько сейчас времени? - задался вслух вопросом Александр. В какой-то момент он свернул в боковой проход, рванул тяжёлую дверь и скатился по лестнице вниз, больно ударившись коленом о бетонный пол. Сверху раздался вой - яростный, но внезапно шаги затихли. Преследователи потеряли его. Александр лежал на сыром полу подвала, пытаясь отдышаться, и только спустя минуту услышал тихий едва различимый звук. Кто-то плакал. Он поднял голову. В углу подвала стояла клетка - большая, сварённая из толстых прутьев, покрытых ржавчиной. Внутри сжавшись в комок сидела девушка. Её светлые волосы слиплись в грязные сосульки, лицо было в ссадинах и кровоподтёках, но Александр узнал её. Он узнал бы её из тысячи, даже спустя год, даже в этом аду.

• Алисия? -надеждой, прижав ладони к лицу.

• Ты… ты их убил? - прошептала она шокированной от увиденного.

• Я сделал то, что должен был, - ответил Александр, голос его был твёрд, хотя руки всё ещё дрожали. - Теперь давай выбираться отсюда.

Он подошёл к клетке и осмотрел замок, тот был обычным амбарным, но крепкий. Оглянулся на тела, у одного из них на поясе висела связка ключей. Александр перешагнул через лужу крови и снял ключи, и через несколько попыток замок щёлкнул, поддавшись. Дверца клетки со скрипом отворилась. Алисия сделала шаг, пошатнулась, и Александр подхватил её, чувствуя, как легко, почти невесомо её тело, истощённое голодом и страхом.

• Я вытащу тебя! - сказал он глядя в её заплаканные глаза. - Клянусь! Мы выйдем из этого ада.

Алисия кивнула, и они двинулись к выходу, оставляя за спиной тёмный подвал, две неподвижные фигуры и клетку, которая так долго была её тюрьмой. В руке Александр сжимал арбалет - холодное, смертоносное оружие, ставшее теперь его единственным союзником в этом мире, где само зрение превратилось в ловушку, а тишина в затаившееся чудовище.

Впереди их ждал выход из тюрьмы. Но выхода из этого леса, из этой истории, они ещё не нашли.

Глава 4 Побег из преисподней

Туман сползался к лесу, как живой, он жадно лизал стволы, втирался в листву, и скоро мир за пределами вытянутой руки перестал существовать. Они шли по дну молочного озера, давясь его тягучей, влажной плотью. Александр вцепившись в телефон, что светил сквозь ткань куртки мутным, больным глазом, различал деревья лишь тогда, когда они сами выступали к нему из белесой мути. Алисия прижималась к его спине, её волосы превратились в ледяные сосульки, дождь не прекращавшийся продолжительное время был не милостью, а наказанием. Навигация умерла первой. Надежда найти ночлег растворялась в мокрой одежде, влипающей в тело липкой, чужой кожей. Сквозь шум воды не ливня, а бесконечного, монотонного шепота смерти они оба увидели силуэт. Он был массивным, приземистым, с провалившейся крышей, похожей на открытый рот. Особняк кренился, словно неслышно крича. Но в этом безвыходном царстве влаги и тьмы он стал для них не спасением, а загнанной ловушкой. Дверь поддалась со стоном, словно её толкнули не живые, и она впустила их в сырое, тяжёлое чрево.

Внутри тишина была плотной, как земля на крышке гроба. Её нарушало только мерное, будто метроном, капание воды с потолка - отсчёт времени, которого у них почти не осталось. Александр включил фонарик, и мощный луч с ужасом вырвал из темноты картину, которая не должна была существовать: лестница, переломанная, как позвоночник, обои, свисающие лоскутами содранной кожи, и по углам механизмы с шестернями, похожие на внутренности гигантского часового механизма. Алисия, чей взгляд цеплялся за детали, первая увидела свежие следы. Они вели в глубь коридора, и на них не было воды. Она прижала палец к губам, и в этом жесте было не просто предостережение, а понимание, что здесь не просто кто-то был, а понимание того, что кто-то тут обитает. Брат и сестра ступили к кухне, надеясь найти чердак или выход на другой конец. Сверху донёсся тяжёлый, шаркающий шаг, будто кто-то волочил сломанные кости, и следом глухой, влажный кашель. Сердце Александра пропустило удар, и в этот миг фонарик дрогнул, они были не одни. Дом сам привёл их в свою западню.

Встреча случилась там, где дверной проём в гостиную разверзся, как глотка. Старуха в грязном рваном платье выступила из мрака не спеша, она двигалась с пугающей, маятниковой плавностью. Её кожа была мертвенно-бледной, словно воск, а глаза две пустые, высохшие лунки. В руке она сжимала бейсбольную биту, утыканную ржавыми гвоздями, которые блестели влагой, ожидая плоти. Это была бабушка Грэнни. Не издав ни звука, она занесла оружие для удара, и в этом молчании было что-то древнее, ритуальное. Александр, чьи инстинкты проснулись слишком поздно, успел схватить дубовый стул - дерево треснуло, принимая удар, предназначенный его черепу.

• Беги! - вырвалось из него, и они отступили в зал, где началась пляска смерти среди теней.

Им удалось забежать в просторную комнату, где мебель стояла как надгробья, но Грэнни не знала усталости. Она двигалась рывками, сбивая лампы, опрокидывая шкафы, запечатывая выходы. Алисия, скользкая от дождя, юркнула под стол и оказавшись за спиной у старухи, толкнула тяжёлый торшер. Тот рухнул с лязгом, будто сброшенный с эшафота, и гвозди на бите взвыли, впиваясь в пол. Грэнни взревела не человеческим голосом, а звуком рвущегося металла, и на секунду её маятник замер. Александр выбил биту ударом ноги, отправив её в угол, где она затихла, словно притаившийся зверь. Но радость была пустой. В дверном проёме выросла вторая тень, перекрывая свет.

Дедушка оказался не просто плотью. Он был медленным, но в его движениях сквозила страшная, тектоническая сила. Старик с холодными, умными глазами не спешил вступать в драку. Он нажал что-то на стене, и по дому пошёл глубокий, утробный стон. Железные решётки стали выползать из проёмов, перекрывая окна, щёлкая замками, превращая дом в железный саркофаг. В его руках тускло блеснуло ружьё. Алисия чувствуя, как время тает, схватила с полки старый разводной ключ - единственный тяжелый предмет вокруг неё. Когда Дедушка поднял дробовик прицеливаясь в грудь Александра, тот не побежал. Он дёрнул на себя дубовый буфет, и тот рухнул с грохотом, придавив ногу старика, но не сбив его с ног. Пуля ушла в стену взвизгнув. Алисия, резким движением нанесла удар дедушке в голову. Тот рухнул на пол. Она быстро шаря руками по стене, нажала на потайную панель, та открылась, пропуская их в темноту технических коридоров.

Лабиринт подвала дышал гарью и машинным маслом. Стены вибрировали, видимо Дедушка управлял ловушками, и казалось, сам дом скрежетал зубами. Алисия нашла распределительный щит. Искры вырывались из него, как кровь из артерии. Пока Александр сдерживал натиск Грэнни, которая настигла их, выставив вперёд длинную палку с острым наконечником, Алисия рванула главный рубильник. Мир взорвался тьмой. С хлопком, похожим на выстрел, системы безопасности умерли, и дом погрузился в первозданный, слепой мрак. В этой черноте, ориентируясь только на хриплое дыхание преследователей и бешеный стук собственных сердец, брат и сестра бросились к лестнице на первый этаж.

Александр прицелился на звук позади и выстрелил. Грэнни завыла и упала закричав неестественно громко. В её крике послышалось что-то нечеловеческое, звериное.

В холле их ждал Дедушка. Он стоял у входной двери, перекрыв засов, и наводил на них ружьё. Время сплющилось в секунду. Александр не думал, он вскинул арбалет и выпустил болт. Дедушка одновременно с Александром выстрелил, но дробь лишь распорол куртку на плече Александра, вырвав клок ткани. Болт ударил старика в грудь с влажным, страшным звуком, сбив его с ног. Алисия, не дыша, навалилась на засов всем телом. Металл не поддавался, скрежеща, но она рванула его, чувствуя, как трещат связки, и механизм со стоном отошёл.

Вдвоём они вылетели на крыльцо, в лицо ударил холодный дождь, который внезапно стал казаться благословением. Позади раздался двойной, полный бешенства рёв, от которого заложило уши. Грэнни и Дедушка, оправившись от ударов, высыпали следом, их тени сплелись в одно чудовище. Но теперь они были на свободе. Александр схватил сестру за руку, и они рванули к лесу, бежа по мокрой траве. Они бежали, не разбирая дороги, сквозь папоротники, что хлестали по ногам, пока за спиной не стихли проклятия и топот. Лишь когда вдалеке замаячили огни города - живые, тёплые огни, они рухнули на траву, ловя ртом воздух. Оглянувшись, они увидели только стену чёрного леса. Старый дом исчез, будто его и не было. Но в тишине Александру почудилось, что он всё ещё слышит мерное капание воды и скрежет металла.