Клатч

Глава 1

Лучше быстрей вспомнить, что вы сделали с чудовищем в углу. ©

«Чудовищное убийство, совершённое орудовавшей в одиночку преступницей, произошло вчера в центре города. По горячим следам оперативной группой была задержана ранее не судимая Мила В. Мотивы совершения преступления выясняются. Не может обыкновенная девушка, спасающаяся от домогательств потенциального насильника, действовать так осмысленно и организованно. Конечно, она всё спланировала, соблазнив несчастного, а после и убив, попытавшись обставить всё, как самооборону. Видео, снятое очевидцем происшедшего, тринадцатилетним Д., гуляет по интернету. Девушка бьёт мужчину по голове, молниеносно наносит несколько точных ударов. Он даже не кричит, почти сразу падает замертво, а Мила В. подходит и улыбается в камеру, после чего скрывается с места преступления. Но отчего же Д. просто стоял и снимал сцену убийства на телефон, даже не предпринимая попыток помочь несчастному убиваемому? Д. говорит, что это был гипноз. Полиция выясняет причастность подростка к преступлению. Задержанную девушку допрашивают. Модный клатч синего цвета, которым были нанесены удары, был почти пуст, вызывало недоумение, как при помощи какой-то плоской и лёгкой сумки небольшого размера убийца так ловко расправилась со взрослым здоровым человеком. Клатч сдан на экспертизу для выявления возможных смертоносных особенностей орудия убийства. Девушка ни в чём не раскаялась, но чистосердечно и дружелюбно призналась в ещё одиннадцати – пятнадцати убийствах, некоторые были совершены при похожих обстоятельствах в состоянии аффекта, поэтому точного числа трупов она не помнила; полиция соотносит с этим делом тринадцать трупов, ранее приписывавшихся деятельности предполагаемой неизвестной группировки маньяков.

Клатч всегда являлся орудием убийства, если вы вспомните, сколько всего было перепорчено и загрязнено, чтобы мы обладали огромным количеством вещей, вы поймёте, сколько природы было убито. Добавила Мила В. к своему признанию. Полицейские невесело шутили о том, что в тюрьме она напишет философский трактат. Но до тюрьмы не дошло.

Каким же грязным был этот сон у дна чистилища, а теперь мне пора лететь. Это была предпоследняя фраза, произнесённая убийцей при попытке доставить её в камеру заключения. После этого она исчезла, и только в ушах полицейских ещё с минуту стояла самая последняя её фраза: а что, я зря училась летать что ли? Пока».

Вот такой рассказ, по большей части напоминавший протокол или рапорт, пытался сочинить в своих мыслях молодой сержант полиции, склонный к фантазиям, мистицизму и философии, которая, как известно, до добра не доводит. Впрочем, смотря что считать добром. Иногда во время обеда сержант остро ощущал условность людских предпочтений, не раз варьировавшихся в зависимости от исторической эпохи. Он мечтал стать писателем. А когда выдавался свободный вечер, сержант предпочитал прогуливаться в районе набережной, глазея по сторонам и, как он считал, "собирая впечатления для творчества". Вот и сегодня, прохладным и ветренным весенним вечером, он в приподнятом настроении шёл по улице в районе Гепардового сквера и встретил милую закутанную в лёгкое красное клетчатое пальто девушку, которая ему сразу понравилась. Для обаятельного экстраверта-сержанта не составляло труда подмигнуть, улыбнуться, познакомиться на улице, завязался непринуждённый разговор, оказалось, что она тоже просто прогуливалась, дышала свежим воздухом. После, замёрзнув, молодые люди сидели в кафе. Девушка даже отказалась снимать пальто, объяснив, что хочет погреться, расстегнула лишь пару верхних пуговиц. Сержанту нравилось, как складно говорила девушка, как смотрела одновременно ему в глаза и куда-то сквозь его голову. Он даже пару раз предположил, что она говорит не с ним, а с кем-то ещё или с собой, с отражением себя, стоящим за его спиной, но он как-то не подумал обернуться. Боялся вызвать этим обиду милой собеседницы. И после этого вечера он несколько дней ещё помнил то, что она ему рассказывала, хотя, казалось бы, помнить это он уже никак не мог. Но он помнил, ведь хотел написать об этом в одной из своих будущих книг. Когда-то он может написать её, если вспомнит это вновь. А ещё может быть, что он будет осторожней со своими фантазиями в следующий раз.

«Вся жизнь была битвой за тело. Чтобы думать дальше, тело нужно сохранить здоровым. Думать, чтоб мыслями изменять. Игра изменения реальности, начатая с себя. Игра в мире апокалиптической постпереработки.

Мир постпереработки. Вторичной переработки отходов в отходы. Ад страдания через превращение красоты в грязь. Мир, где чувства становятся отходами за ненадобностью, потому что не вписываются в привычную модель суеты. Туго закрученные спирали убивают людей медленно в их сосредоточенном беге по однообразным кругам. Мир вечного вопроса "зачем", который некогда себе задать среди этого бега. Современная планета Земля с постоянной защитой людей от вредоносной окружающей среды, которую люди продолжают делать всё более вредоносной. Мир саморазрушения. Неотвратимого. Медленный апокалипсис, ради ничего. Искусственная наполненность, усмиряющая деградативную тоску разрушителя, оправдывающегося какими угодно внешними причинами, попросту забывшего, что внешнего и внутреннего как такового нет, забывшего о единстве. Разрушение и страдающая душа. Усмешки дьяволов и богов, постоянная спекуляция. Взятки самой себе. Подкармливание тем, что всё будет хорошо. Разрушитель страдает не меньше разрушаемого, и порочный круг не остановить. Синтезированная радость. Горькая усмешка искусственно созданной естественности. Мир, где только холодный, пронизывающий до костей ветер совершенен. Потому что объединяет внутреннее и внешнее. Волосы пахнут ветром и пылью, остатками разложения, и этот аромат кажется слаще и приятнее всех духов, которые когда либо были. Просто пыль.

Людям рано было в космос. Космос грустил от того, что люди, полуслепые, делают всё не так. Люди убивались, но с упорством саморазрушения, лезли вверх. Для чего? Для храмов разрушения. Люди всё стремились перескочить через несколько ступеней вперёд, автоматизировать. И автоматизация, улыбаясь, соглашалась на сотрудничество раньше времени, но брала большую плату. Автоматизация была самым крупным демоном прошлых столетий и остаётся им поныне. Каждый приносит ей свои кровавые жертвы. Каждый приносит ей своё тело, свой разум. Только душа мечется, бесплодно стремясь к гармонии. Гармония мегаполису не нужна. Если все обретут гармонию, им нечего будет продавать. Демон автоматизации живёт в храме мегаполиса. Питается разрушением, страданиями людей, разумы которых в большей или меньшей мере скованы, магия которых скована. Это недолюди, считающие себя сверхлюдьми. Демон автоматизации смеётся над ними. Храм мегаполиса пульсирует и танцует. Утратившие гармонию пытаются выжать её откуда угодно, сдавив её в себе. Мир дисбаланса трещит и лопается, эти звуки как музыка для демона. И счастье его в том, что его существование не осознаёт большинство. Он становится всё сильнее от этого неосознания ничтожных. Он растёт. Он медлит и маскируется. Люди делают всё также, как тот, на кого они тайно молятся. Тайно даже для самих себя, боясь разрушения и одновременно творя его с собой и своими микромирами. Сила демона в том, что он не боится разрушения и тоски: он сам ими является.

Ничто не заберёт эту боль, пока она не выжжет себя сама. Она станет ничем. И ничто отреагирует на неё никак. Немного порадуется, восстанавливая баланс страдание-радость. Ничто слишком большое, чтоб радоваться сильно. Даже малый импульс его радости уравновесит огромную сгоревшую боль.

Ветер знает ничто, ветер знает пустоту. Ветер предвзят, и любит её: в ней ему хорошо поётся. Ветер любит широкую пустоту и узкую пустоту, там он поёт разные песни. Предсказуемую пустоту и внезапную пустоту: там его песни становятся резко переходящими, волнующими. Ветер завывает у горных обрывов, гудит в лабиринтах городов, плачет на старых чердаках, свистит меж ветвями деревьев. Выводит мелодии в пустых бутылках, ударяет обглоданными костями друг о друга. Ударяется о морскую гладь, падая с бескрайнего неба, мягко и в то же время властно и сильно обнимает сопки, крутит вихри пыли и мусора на пустых улицах, с которых спасаются люди, смеётся над людьми, проникая в их защиты, под одежды. Прикасается к самой душе. Не от чего защищаться, не от чего... Ветер знает пустоту. Пустота не обращает внимания на ветер. Ей не нужна взаимность, она самодостаточна. А ветер причитает и кричит, ему хочется любви пустоты. Ветер попросту предвзят. Ветер утихнет, переродится в пустоту, сольётся с ней, тогда не будет ничего. И из этого ничего могут опять выйти стихии. Всё содержащая в себе и вечная; из неё может выйти всё, что угодно, в неё вернётся всё, что вышло. Поэтому она не переживает, если что-то ушло, она не плачет от радости, если что-то вернулось. В каждом из нас есть пустота. Это свобода.

Только взгляд выдаёт душу, слабую в своём отзыве на страдания, только смех её, от которого мурашки по спине. Но взгляд можно скрыть за стёклами тёмных очков, смех можно скрыть за ничего не выражающим молчанием. Пока импульс не утих, люди всё равно будут чуять, как бы они не пытались мыслить логически, они те же, кто вышел из пустоты, в которой всё есть. И чутьё есть. Люди знают, что вызывает ужас. Люди знают, что приходит жнец. И только самые отчаянные лезут на рожон, отринув свои страхи. Это уже не угра-карма, это просто жатва. Их жатва.

Голубое небо становится серым, небо всегда прекрасно. Все мы когда-то станем небом, все мы выпадем искрящейся утренней росой на листья, мы все можем сверкать. Мы, прошедшие чистилище и ады этих миров. Навсегда запомним, что можно жить по-другому. И навсегда забудем плохие воспоминания, то, как мы сходили с ума. Навсегда. Как убегали от себя. Навсегда забудем. Как строили стены и бились об них потом. Навсегда забудем. Ничего не надо правильного или нужного кому-то другому делать. Просто жить. Не отделять себя от грязи, не вмешивать себя в грязь, не разделять на хороших и плохих. Чувствуя единство и относительность. Отношение меняет нас. Наше отношение к предмету меняет предмет.

Жизнь поможет тебе, жизнь будет жить тебя за тебя. А ты живи за будущее, твори те дела, которые будут потом твориться с тобой. Ведь пока что ты ещё не выбралась из этого мира отражений. Когда придёт время выбираться, ты обязательно почувствуешь как. В мире, завязанном на телесности, береги тело и смещай фокус с него. Чтобы хотя бы уравновесить. Пытайся, а как сможешь, значит выросла. Не бойся ошибаться. Никого не учи, избегай школ, сект и -измов. Всё ложь. Всё, что пытаются назвать истиной на Земле, – ложь, червоточины спекуляции рушат эту истину. Червоточины разных точек зрения, у каждого своя правда. Всё, что сработало однажды, сработает и ещё раз, ему надо будет отразиться от себя, чтоб уравновеситься. Иногда несколько раз, пока импульс не будет погашен окончательно. Не пытайся устроить себе лёгкую жизнь или приносить себя в жертву. Просто живи. Просто жить – сложно. Вот такая формула. Но оно того стоит. Это только для сильных. Жить по-настоящему просто. Вся литература – художественная. Все учения относительны, все философии индивидуальны. Не вся магия работает, некоторая уже сработала. Когда тебе что-то дарят, не чувствуй себя обязанной, ты уже могла подарить свой дар раньше, и если ты забыла это, это уже твои проблемы. Вспоминать-то часто пыталась? Если хочешь дарить – дари. Если хочешь просить – проси. Но никакой серьёзности на дне иллюзорного чистилища. Никакой предвзятости и зависимостей.

У каждого свой путь. Кто-то сгорает, кто-то воюет, кто-то учится летать. Не прав никто, правы все. Также как и левы. Это уж с какой стороны к человеку подойти. Или к небоскрёбу. Человек для бактерий не то что небоскрёб, вселенная. Но бактерии с лёгкостью меняют вселенные, обогащаясь за счёт своих перемен. И за счёт своего единства и взаимодействия. Люди намного несовершеннее бактерий. Зачем-то всегда ищут оправдания и подтверждения своей индивидуальности, силы и величия. Чувствуют неполноценность и так реализуют свою жажду самоутверждения».

Когда совсем стемнело, они покинули кафе и пошли по дороге в гору, удаляясь от моря. Ветер стих. С горы спустился туман, показалась полная луна и наблюдала за городом из дымчатой пелены. Сержант хотел проводить девушку до дома, он вдруг понял, что даже не знает, как её зовут, хотел спросить, но тут у неё зазвонил телефон. В свете луны и фонарей парень наблюдал, как девушка распахнула пальто, достала из-за пояса синий клатч, открыла его, взяла телефон и ответила на звонок Дани, пояснив сержанту, что это её младший брат, и с пафосом парировав на какое-то его нытьё тем, что она уже семнадцать лет Мила, попросила его быстрее приехать.

апрель две тысячи четырнадцатого года.

Посвящение: Миру постпереработки. Вторичной переработки отходов в отходы. Аду страдания через превращение красоты в грязь. Миру, где чувства становятся отходами за ненадобностью, потому что не вписываются в привычную модель суеты.