Класс коррекции

Глава 1

Настоящее произведение является художественным. Все персонажи, их имена, биографические данные, обстоятельства жизни и описанные события являются вымышленными либо представляют собой обобщённые, художественно переработанные образы.

Несмотря на то, что в основу отдельных эпизодов могли быть положены профессиональные наблюдения и опыт автора, все описания существенно изменены, дополнены и трансформированы таким образом, чтобы исключить возможность идентификации конкретных лиц, семей, учреждений или ситуаций.

Любые совпадения с реальными людьми, как ныне живущими, так и умершими, а также с реальными событиями, организациями или местами являются случайными и непреднамеренными.

Произведение не содержит и не раскрывает персональные данные в понимании действующего законодательства и не может рассматриваться как документальное описание реальных лиц или событий.

Эта история написана с глубоким уважением к педагогам, воспитателям, тьюторам, психологам и всем специалистам, чей ежедневный труд редко бывает заметен со стороны. За элементами мистики, хоррора и гротеска скрывается не попытка напугать «особенными» детьми, а желание показать: за любым диагнозом, сложным поведением или молчанием всегда находится личность. Ребёнок. Человек, которому нужны обучение, терпение, границы, внимание и человеческое достоинство. Автор искренне восхищена тем тихим героизмом, с которым специалисты коррекционного образования ежедневно делают невозможное — учат, поддерживают, объясняют, защищают и продолжают любить детей даже в самые тяжёлые дни. Сверхъестественные события, описанные в книге, являются исключительно художественным приёмом и не имеют отношения к реальным методикам, практике или принципам коррекционной педагогики.

Октябрь на севере — это не месяц, а состояние души. Точнее, её отсутствия. За окнами третьего этажа МКОУ "СОШ №6" серое небо висело так низко, будто тоже решило устроиться сюда на работу и теперь отбывало бесконечную вахту без права на отпуск. Мелкий дождь со снегом превращал и без того невесёлую панораму города в акварель больного туберкулёзом художника: размыто, грязно и безнадёжно.

В кабинете логопеда было тепло, сухо и пахло кофе — не той растворимой бурдой из общей учительской, которую местные педагоги глушили литрами просто потому, что горячее, а нормальным, крепким, из дрип-пакетов, которые Татьяна таскала с собой и берегла почти как заначку. Три парты, одна за другой, стояли ровными рядами, словно солдаты в строю. У стены — закрытые шкафы с документацией и учебными материалами, напротив — широкая учебная доска. У окна, за последней партой, той самой, что ближе к батарее и к шкафу с особо ценными папками, расположился импровизированный чайный штаб.

Вера Викторовна, логопед пятидесяти двух лет, сидела с прямой спиной — не из-за осанки, а потому что за тридцать лет работы быстро понимаешь: стоит расслабиться, и класс развалится быстрее, чем ты успеешь открыть журнал. Светлые волосы были убраны в низкий пучок, лицо — в мелких морщинах, аккуратное, ухоженное без лишнего старания. Руки без маникюра — всё равно слезет и сломается через день, — но чистые, с коротко остриженными ногтями. Серый тонкий свитер, чёрные брюки, ничего лишнего. На столе перед ней стояла кружка с надписью «Из этой кружки логопед пьёт не только чай» и блюдце с курагой. Курагу она приносила с собой всегда. Говорила, что сладкое, конечно, тоже вредно, но хотя бы официально разрешено в рабочее время.

Напротив неё, уронив голову на сцепленные руки, сидела Татьяна Сергеевна, дефектолог. С первого взгляда ей можно было дать чуть за тридцать, максимум — тридцать пять, и только если присмотреться, становилось понятно, что это не молодость, а хорошо удержанная форма. Паспорт при этом уверенно показывал сорок один.

Яркие голубые глаза смотрели в сторону окна — не потому что там было что-то интересное, а потому что туда было проще смотреть, чем в документы. На ней был мешковатый свитшот цвета мокрой сирени с закатанными до локтей рукавами, и из-под ткани открывались плотные ряды татуировок: на левой руке — волна хайгана, переходящая в цветущую сакуру, на правой — оскаленная лисья морда и ворон с монетой в клюве. В ушах — большие наушники, из которых даже сквозь амбушюры пробивалась гитара. Рядом с её локтем стояла кружка с надписью «Гори в аду!» и милыми маленькими лисичками, которые, не сговариваясь, держали зажжённые спички.

— Тань, сними уже, — без раздражения сказала Вера Викторовна. — Не слышишь же нихера.

Татьяна вздохнула, стащила наушники и повесила их на спинку стула. В кабинете стало тише, хотя до этого шума по сути не было — только шелест дождя за окном и редкое позвякивание ложек.

— Слышу, — сказала она. — Просто не хочу слышать. Разница есть.

— Угу, — Вера Викторовна отправила в рот курагу. — Разница у неё.

Третьим элементом их послерабочего трио была Галина Петровна, школьный библиотекарь, которой перевалило за шестьдесят пять, но она упорно делала вид, что пенсия — это недоразумение, а не приговор. Галина Петровна сидела с краю, потому что так было слышнее: слуховой аппарат улавливал звуки лучше, когда собеседник был сбоку, а не напротив. Она с воодушевлением мешала сахар в стакане с чаем и улыбалась вообще всему, потому что её муж, Василий Иванович, ещё утром сказал, что купил новые зимние шины по скидке, и это делало Галину Петровну безмятежно счастливой на ближайшие дней десять.

— А я вчера, — сказала она громко, потому что не очень контролировала громкость, — пересаживала герань! Представляете? Василий Иванович принёс земли из сада, я так рада, такая земля хорошая, чёрная.

— Отличная земля, — подтвердила Татьяна, делая серьёзное лицо. — Чёрная земля — это основа всего.

— Да вы что, — обрадовалась Галина Петровна. — А я и не знала, что вы в садоводстве разбираетесь!

Вера Викторовна отвернулась к окну и сделала вид, что разглядывает малое здание — одноэтажное, вмещавшее класс коррекции, мастерскую и начальные классы. Из его окон тоже лился тусклый свет. Кто-то из вечерней уборки уже возился там с тряпками и вёдрами.

Татьяна тем временем открыла папку с протоколами консилиума и уставилась в неё с таким видом, будто документы были написаны на древнеарамейском, а переводчик сдох ещё до нашей эры.

— Слушай, — сказала она, поднимая глаза на Веру Викторовну. — А у твоего седьмого по списку характеристику кто писал? Я посмотрела — там в графе «социально-бытовые навыки» написано: «сформированы на среднем уровне, но не всегда применяются». Это что за хуйня? Что значит «не всегда применяются»? Он умеет жопу подтирать, но не хочет?

— Значит, не всегда применяются, — спокойно ответила логопед, не оборачиваясь от окна. — Не хочет. Или забывает. Или считает, что и так сойдёт. Ты сама у своих четверых такого не видела?

— Видела, — признала Татьяна. — Но я им пишу конкретно: «отказывается при необходимости», а не «не всегда применяются». Это бюрократический эвфемизм для «ленивая жопа», и от него меня тошнит.

— Пиши свои протоколы как хочешь, — Вера Викторовна наконец повернулась от окна и села на своё место. — На консилиуме всё равно переделают под единый стандарт.

— А я и переделаю, — Татьяна отхлебнула кофе из своей страшной кружки с лисами и спичками. — Только сначала пусть попробуют прочитать, что я написала в оригинале. Может, до них дойдёт, что «ребёнок справляется с подтиранием задницы при условии напоминания» — это не диагноз, а способ экономить туалетную бумагу.

Галина Петровна, которая из всей этой дискуссии уловила только слова «задница» и «бумага», решила, что речь идёт о домашнем хозяйстве, и радостно встряла:

— А я знаете чем сейчас окна мою? Нашатырным спиртом и глицерином! Василий Иванович рецепт нашёл в интернете, так блестят — просто зеркало!

— Класс, — сказала Татьяна. — Галина Петровна, вы сокровище.

— Что? — Галина Петровна приставила ладонь к уху. — Сказали «здоровье»? Спасибо, у меня всё хорошо, давление только иногда…

Дверь в кабинет открылась негромко — так открывают, когда боятся помешать. На пороге стояла девушка. Лет девятнадцати, тоненькая, как кипарисовая веточка, в модном коротком пуховике, из-под которого выглядывал вязаный шарфик нежно-салатового цвета. Большие доверчивые глаза, русые волосы собраны в высокий хвост, на лице — выражение человека, который искренне верит, что мир можно сделать лучше, если просто прийти и предложить свою помощь.

— Здравствуйте, — сказала девушка тихо. — Мне к Вере Викторовне. Я студентка, на практику. Меня направили.

Вера Викторовна посмотрела на неё поверх своей кружки с двусмысленной надписью. Татьяна тоже подняла голову и выключила режим «я устала, я вся в документах, отвалите все».

— Заходи, — сказала логопед ровным голосом. — Раздевайся. Чай будешь?

— Да, спасибо, — девушка смущённо прошла в кабинет, оглядываясь по сторонам с явным любопытством. — У вас тут очень… уютно.

— Ага, — Татьяна усмехнулась. — Ремонт делали в две тысячи восемнадцатом, с тех пор только косметика. Но чисто, это да. Наша завхоз, царица Ирина Павловна, за чистотой следит как за зеницей ока. Если где-то пылинка — пиши пропало.

— Это хорошо, — серьёзно кивнула девушка, снимая пуховик и аккуратно вешая его на крючок. Под курткой оказался бежевый свитер крупной вязки и тёмные джинсы. Она подошла к парте, за которой сидели педагоги, и замерла в нерешительности.

— Садись, — Вера Викторовна кивнула на свободное место рядом с Галиной Петровной. — У нас не королевский приём.

Девушка села, сложила руки на коленях и продолжила осматриваться. Взгляд её упал на кружку Татьяны с лисичками и спичками, на секунду задержался, но комментариев не последовало. Студентка была воспитанная.

Галина Петровна, заметив нового человека, просияла:

— Ой, молодая девушка пришла! А вы кто будете? Практикантка? Ой как хорошо! Мы всегда рады молодым! А вы из какого института?

— Из педагогического, — ответила девушка, стараясь говорить громче и чётче, поняв, что библиотекарь плохо слышит. — Дефектологический факультет, третий курс.

— Ой, дефектологический! — Галина Петровна обрадовалась ещё сильнее. — Это хороший факультет! У меня внучатая племянница на логопеда училась, теперь в садике работает, говорит, тяжело, но благодарно.

Татьяна тем временем наливала чай в чистую кружку — обычную, белую, без надписей, такие в шкафу лежали для гостей. Поставила перед студенткой, подвинула сахарницу.

— Как зовут-то? — спросила она, садясь обратно.

— Дарья, — сказала девушка. — Можно просто Даша.

— Даша, значит, — Татьяна взяла свою кружку с лисичками и пристроила подбородок на сцепленных пальцах. — А расскажи-ка нам, Даша, с чего ты решила пойти на дефектолога? Тебе кто-то угрожал? Или это был осознанный выбор?

Вопрос прозвучал совершенно серьёзно, но Вера Викторовна, которая как раз отпивала чай, вдруг поперхнулась и закашлялась, прикрывая рот кружкой. Или не поперхнулась. Или просто сделала вид.

Даша, не заметив подвоха, расправила плечи и заговорила с тем особым энтузиазмом, который бывает только у студентов, ещё не нюхавших настоящей работы, и у сектантов перед сбором пожертвований:

— Я с детства знала, что хочу помогать детям. У меня в школе был одноклассник с аутизмом, и я видела, как ему трудно, как учителя не всегда понимают, как… — она запнулась, подбирая слова, — как система не готова к таким детям. И я подумала: если не мы, то кто? Я хочу быть тем человеком, который сможет дать каждому ребёнку шанс на нормальную жизнь. На общение, на развитие, на… на счастье.

Она выдохнула и посмотрела на педагогов большими честными глазами.

Наступила тишина. Галина Петровна, разумеется, ничего не поняла, но улыбалась, потому что тон был торжественный, а значит, человек говорил что-то правильное.

Татьяна медленно, с чувством глубокого внутреннего оргазма, втянула в себя глоток кофе. Потом поставила кружку на стол. Потом посмотрела на Дашу. Потом на Веру Викторовну. Потом снова на Дашу.

И заржала.

Она заржала так, что согнулась пополам, уткнулась лбом в папку с протоколами и начала тихо истерически постукивать по столу кулаком. Кружка с лисичками жалобно звякнула. Из наушников, валявшихся рядом, послышался гитарный перебор — Татьяна нажала на корпус случайно.

— Ой бля, — выдохнула она сквозь смех, — ой не могу, бля, ой мама дорогая…

Вера Викторовна вела себя сдержаннее. Она взяла свою кружку с надписью про чай и прижала её к лицу, пряча улыбку. Но плечи её мелко дрожали.

Галина Петровна смотрела на Татьяну с искренней тревогой, потом перевела взгляд на Веру Викторовну, ничего не поняла, но решила, что коллеги веселятся, а раз они веселятся, то и она должна. И засмеялась — громко, радостно, без всякой причины, просто чтобы не отставать.

— Хорошо-то как! — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы, свои, непонятно откуда взявшиеся. — Молодёжь приходит, свежие силы! Я всегда говорю: пока есть такие ребята, Россия выстоит!

Татьяна наконец справилась с приступом, вытерла лицо ладонями и подняла на Дашу красные, слезящиеся от смеха глаза.

— Даш, — сказала она хрипло. — Даш, ты прости. Ты просто… ты такая… — она не нашла слова, махнула рукой и снова прыснула, но уже сдержаннее.

Даша сидела с горящими щеками. В её больших доверчивых глазах появилась первая трещина — обида. Она сжала губы и посмотрела на Татьяну с вызовом:

— А что я такого смешного сказала?

— Ничего, — быстро ответила Вера Викторовна, убирая кружку от лица. Лицо её было спокойным, только в уголках глаз затаилась предательская искра. — Ничего смешного. Таня просто… эмоциональная.

— «Эмоциональная», — фыркнула Татьяна, всё ещё всхлипывая от остаточного смеха. — Ладно. Даша. Извини. Давай серьёзно.

Она выпрямилась, взяла кружку, сделала суровый глоток и посмотрела на студентку уже без улыбки. Голубые глаза стали внимательными, цепкими — так смотрят не педагоги на практиканток, а следователи на свидетелей, которые что-то недоговаривают.

— Даша, ты готова к работе с нашими детьми? — спросила она.

— Да, — ответила девушка твёрдо. — Я понимаю, что это тяжело, но я взрослый человек, я…

— А к запаху говна ты готова? — перебила Татьяна. Без злобы, просто констатируя факт. — Не теоретически, а практически. Когда ты заходишь в класс, а там кто-то пришёл из дома невытертый, или у ребёнка проблемы с кишечником, а он просто не понял, что надо в туалет, потому что ему семь лет, а ощущения тела у него как у двухлетки. Ты готова к тому, что твой рабочий день начнётся не с приветствия, а с вопроса: «Кто сегодня наделал в штаны? А ну быстро в туалет, бегом».

Даша моргнула.

— И к запаху мочи, — добавила Вера Викторовна спокойно, как будто обсуждала погоду. — У некоторых детей с лёгкой умственной отсталостью энурез бывает вплоть до подросткового возраста. Не постоянно, но бывает. Сменную одежду мы, конечно, держим, но запах… он въедается. Особенно если ребёнок сидел на уроке и не понял, что пора выйти, или побоялся отпроситься.

— И к аромату прокуренных и не стиранных годами шмоток, — продолжила Татьяна, загибая пальцы. — Потому что родители, знаешь ли, сами не всегда в ресурсе. Или в запое. Или просто похуй. Ребёнок приходит в одном и том же свитере месяц, потому что маме лень стирать, а папа в Питере на заработках. И этот свитер пахнет так, что если его поджечь, то можно будет объявить химическую тревогу.

Даша открыла рот, но Татьяна не дала ей вставить ни слова:

— К вшам готова? Потому что они будут. Регулярно. И ты будешь сидеть рядом, пока медик или родители решают вопрос, а потом ещё объяснять ребёнку, что это не конец света. Или ты думаешь, что в коррекционном классе насекомые — это из области фантастики?

— Я… я понимаю, — начала Даша тихо.

— Не перебивай, — мягко сказала Вера Викторовна. — Пусть договорит.

— К тому, что на тебя могут кинуться, — Татьяна не повышала голос, говорила ровно, почти лениво. — Не со зла. Просто ребёнок не справился с эмоциями. Или у него перегрузка. Или ему показалось, что ты хочешь сделать ему больно. Ты будешь отбиваться или впадёшь в ступор? Потому что у меня был случай, когда восьмилетний мальчик вцепился мне в руку зубами.

— Ну не сгущай, — поморщилась Вера Викторовна. — Наши-то с лёгкой умственной отсталостью почти что адекватные. По сравнению с умеренниками — вообще ангелы.

— А вдруг её сунут по разнарядке к умеренникам? — парировала Татьяна, не глядя на коллегу. — Надо быть готовой ко всему. Так что, Даша, к ударам готова? К укусам? К тому, что тебя могут случайно толкнуть, и ты упадёшь, а никто не извинится, потому что ребёнок просто не поймёт, что сделал что-то не так?

Даша сидела пунцовая, как варёный рак. Её большие доверчивые глаза стали просто большими — доверчивость из них стремительно испарялась, уступая место шоку.

— Я… я в целом понимаю, — выдавила она. — Я взрослый человек и…

— К текущим соплям готова? — перебила Татьяна, даже не заметив, что перебивает. — Потому что они текут всегда. Круглый год. Дети с ОВЗ часто болеют, у них снижен иммунитет, и они не умеют или не любят сморкаться. Ты будешь вытирать им носы своими салфетками, потому что у родителей нет, и приучать их к тому, что сопли — это не страшно, но их надо убирать, а не размазывать по рукаву.

— И к возможности поймать что-нибудь, — добавила Вера Викторовна, задумчиво глядя в свою кружку. — Тот же туберкулёз, например. Теоретически. У нас были случаи, когда родители скрывали диагнозы, потому что боялись лишней огласки. Мы, конечно, всё проверяем, медосмотры требуем, но… бывает. Или гепатит. Не паникуй, мы соблюдаем меры предосторожности, и за тридцать лет никто тут ничем таким не заразился, но ты должна понимать, с кем работаешь и в каких условиях.

— И к тараканам в тетрадях, — Татьяна снова загнула палец. — И к клопам, которых дети могут принести из дома. Ты думаешь, родители травят насекомых? Ха. Родители часто сами живут в условиях, от которых у нормального человека волосы дыбом встают. И ребёнок приходит в школу, и клопы переползают из его одежды на стул или на парту. И ты сидишь с ним, занимаешься, а по тетради ползёт рыжий таракан. Твои действия?

Даша молчала. Губы у неё дрожали, но она держалась.

— Ладно, — сказала Татьяна, откидываясь на спинку стула. — Это я ещё не про агрессию родителей говорила. Не про то, как мамаша приходит разбираться, почему её драгоценное чадо получило двойку по чтению, хотя читать оно вообще не умеет и вряд ли научится быстро. Не про то, как она орёт, что мы все здесь бездари, а она в прокуратуру напишет. Не про то, как ты сидишь и думаешь: «Господи, да откуда у этого ребёнка вообще шанс был вырулить, если дома вот это».

— Тань, хорош, — тихо сказала Вера Викторовна.

— Хорош, — согласилась Татьяна, взяла кружку и сделала глоток. — Извини, Даша. Я просто хочу, чтобы ты понимала: мы здесь не феи, мы не ангелы, мы не спасатели. Мы просто люди, которые делают свою работу. И если ты думаешь, что придёшь и будешь каждое утро встречать детей с улыбкой и говорить им «я тебя спасу», — не надо. Они не хотят, чтобы их спасали. Они хотят, чтобы их научили жопу вытирать, читать по слогам и не бояться отвечать у доски. И это не героизм. Это рутина. Грязная, вонючая, бесконечная рутина.

Даша подняла на неё глаза. В них стояли слёзы — не от обиды, нет, скорее от растерянности. Как будто мир, в который она так мечтала войти, вдруг оказался не розовым садом, а помойкой, и на этой помойке ей предлагали работать.

— Я… — начала она и замолчала.

— Ты можешь передумать, — мягко сказала Вера Викторовна. — Прямо сейчас. И никто тебя за это не осудит. Мы все через это проходили. Просто кто-то проходит и остаётся, а кто-то уходит.

— Я не передумаю, — твёрдо сказала Даша, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я… я просто не ожидала, что вы так прямо. Но я справлюсь. Я готовилась.

Татьяна и Вера Викторовна переглянулись.

— Готовилась, — повторила Татьяна с таким выражением, будто ей предложили съесть лимон вместе с кожурой. — Ну-ну.

Она помолчала, потом усмехнулась, покачала головой и сказала, обращаясь к Вере Викторовне:

— Ну что? Наивное летнее дитя. Разубеждать не будем, пусть сама прочувствует. Завтра с нами на класс пойдёт.

Она взяла с подоконника десятирублёвую монетку, которая валялась там с прошлого месяца — то ли сдача, то ли кто-то просто забыл.

— Как распределим? — спросила она у коллеги. — Сначала по лайту ко мне или сразу по харду к тебе?

Вера Викторовна пожала плечами:

— А какая разница? Везде весело.

— Монетка, — объявила Татьяна. — Орёл — сначала малыши ко мне. Решка — сразу к тебе, на старшаков.

Она подбросила монету, поймала её на тыльную сторону ладони, прикрыла второй.

— Орёл, — сказала она, взглянув. — Значит, завтра ты, Даша, идёшь со мной. К началке. Четыре человека, лёгкая умственная отсталость. Я их учу здесь же, в этом кабинете, по утрам. Потом — к Вере Викторовне, у неё класс коррекции с пятого по девятый. Тоже лёгкая степень, но они уже… интереснее.

— В каком смысле интереснее? — осторожно спросила Даша.

— В том смысле, что у них уже есть гормоны, — усмехнулась Татьяна. — И они начинают догадываться, что мир к ним несправедлив. И иногда выплёскивают это самым неожиданным образом. Но не боись, Вера Викторовна их уже выдрессировала. Точнее, воспитала. Кто-то их вообще не трогает, а кто-то боится, а она вот — тридцать лет как паровоз.

Галина Петровна, которая всё это время пила чай и радостно улыбалась, не понимая ни слова, вдруг встрепенулась:

— А что за монетка? Мы в лото играем? Ой, я люблю лото! У нас дома есть лото, Василий Иванович по выходным вытаскивает бочонки, такая прелесть!

— Именно, Галина Петровна, — серьёзно ответила Татьяна. — В лото играем. На практиканток.

— Ой, замечательно! — библиотекарь просияла. — А я выиграла?

— Обязательно, — пообещала Татьяна и повернулась к Даше: — Завтра к восьми утра здесь. Не опаздывай. Если опоздаешь — дверь будет закрыта, потому что я в наушниках и никого не слышу. А Вера Викторовна в это время уже будет на своём уроке. Так что придётся стоять в коридоре и ждать, пока я выйду. А я могу не выходить часа три, у меня мочевой пузырь маленький, но тренированный.

— Ты просто вредная, — заметила Вера Викторовна, поднимаясь из-за парты и собирая посуду.

— А кто спорит? — Татьяна тоже встала, сунула наушники в рюкзак, застегнула папку с документами. — Вредная, с галлюцинациями, с татуировками и с ребёнком с инвалидностью. Идеальный портрет дефектолога.

Даша смотрела на неё с каким-то новым, только зарождающимся чувством. Кажется, это был страх пополам с уважением.

— До завтра, Даша, — сказала Вера Викторовна, когда они уже выходили из кабинета. — Выспись хорошенько. И возьми сменную обувь. И пачку влажных салфеток. Большую.

Дверь закрылась. Даша осталась сидеть за партой, глядя на остывший чай и кружку Татьяны с лисичками, которые держали зажжённые спички.

Галина Петровна, собиравшая свои пакеты и стаканы, с улыбкой сказала:

— Хорошие они девочки, правда? Немного странные, но хорошие. Вы главное не бойтесь. Работа у нас тяжёлая, но коллектив замечательный. А я всегда помогу, если что. У меня в библиотеке тихо, можно прийти и отдохнуть. И книжки я даю. У нас есть «Колобок» с картинками, очень хороший.

Даша кивнула, встала, надела пуховик.

Когда она вышла в коридор, то уже в дверях услышала, как из коридора донеслось едва слышное:

— Скажи, ну почему они все такие?

А потом голос Веры Викторовны, сухой и усталый:

— А я откуда знаю? Я логопед, а не экстрасенс.

За окном третьего этажа всё так же моросил дождь со снегом. Малое здание напротив светилось одним окном — там кто-то мыл полы. Фигура в синем халате медленно двигалась вдоль стены, и в отражении стекла, если присмотреться, было что-то не то.

Но Даша не присматривалась. Она торопилась на автобус, думая о том, что завтра в восемь утра её жизнь изменится.

И она даже не представляла, насколько.

Глава 2

Утро началось с того, что Даша пришла за пятнадцать минут до восьми. Она вообще была из тех людей, которые лучше придут раньше, чем опоздают, — черта, которая в коррекционной педагогике продержится ровно до первого дня, когда кто-нибудь из детей опоздает или устроит истерику прямо перед началом урока, и все планы пойдут по одному месту. Но пока Даша об этом не знала, поэтому стояла под дверью кабинета в сменной обуви, сжимая в руках пачку влажных салфеток — Вера Викторовна велела, взяла — и чувствуя себя пионером перед линейкой.

В кабинете уже горел свет. Даша робко постучала и вошла.

Татьяна сидела за учительским столом, который на время утренних занятий с началкой превращался в рабочее место дефектолога. На голове — большие наушники, из которых даже на расстоянии слышался какой-то агрессивный гитарный перебор. Перед ней стояла кружка с лисичками и спичками, рядом — раскрытая тетрадь и ручка. Увидев Дашу, Татьяна кивнула, сняла наушники и сказала:

— Точно вовремя. Молодец. Садись пока возле учительского стола, не мешайся под ногами.

Даша послушно села, оглядывая кабинет. При дневном свете он выглядел… обычным. Три парты, доска, шкафы. Ничего страшного. Даже уютно. Она уже начала расслабляться, когда Татьяна подошла к ней и протянула руку.

На ладони лежал крест. Дешёвый металл, тёмный, с каким-то мутным покрытием. На цепочке, которая больше походила на собачью, чем на ювелирное украшение. Совершенно точно не церковный — таких в лавках при храмах не продают. Скорее похоже на сувенирную подделку, которую туристы везут из условного Суздаля.

— На, — сказала Татьяна. — Надень.

Даша уставилась на крест, потом на Татьяну.

— Что?

— Крест, говорю, надень. На шею. Под одежду. И в малое здание без него даже не показывайся.

Даша подумала, что Татьяна шутит. У неё вообще была странная манера шутить — с совершенно серьёзным лицом и взглядом человека, который смотрит сквозь тебя куда-то в стену.

— Это… розыгрыш? — осторожно спросила Даша.

— А похоже, что я смеюсь? — Татьяна всё ещё не улыбалась. — Давай, не тормози. У нас через двадцать минут дети.

Даша взяла крест. Он был холодным и лёгким. Цепочка противно звякнула.

— Татьяна Сергеевна, я, в общем… я не очень религиозна, — начала Даша. — И вообще, зачем это?

Татьяна вздохнула, как вздыхают усталые родители, которым задали дурацкий вопрос в десятый раз. Потом оттянула ворот своей глухой чёрной водолазки — той самой, с длинными рукавами, скрывающими татуировки. И Даша увидела.

На татуированной груди, прямо поверх цветущей сакуры и лисьей морды, на такой же дешёвой цепочке болтался точно такой же крест. Потемневший, царапаный, явно ношеный не первый день.

— Видишь? — спросила Татьяна, отпуская ворот. — Я его снимаю только в душе. И то не всегда.

— Но… зачем? — выдавила Даша.

— Затем, что в малом здании странные вещи случаются, — Татьяна пожала плечами, разворачиваясь и идя обратно к столу. — А местный батюшка, отец Николай, мужик адекватный. Он нам таких штук двадцать освятил, раздал всем, кто с ОВЗ работает. И тем, кто в малом здании. И нам с Верой Викторовной тоже. Сказал: «Девки, бережёного бог бережёт». А я к советам прислушиваюсь, когда они бесплатные.

Даша смотрела на крест в своей руке. Всё внутри неё кричало, что это какой-то абсурд, что педагоги в государственной школе не могут раздавать студенткам освящённые кресты, что это противоречит здравому смыслу и законодательству об образовании. Но рядом с этим криком шептал другой, тихий голос: «А вдруг?»

Она надела крест. Цепочка оказалась короткой, крест упал куда-то под свитер, холодно прижался к ключицам. Ничего не случилось. Небо не разверзлось, демоны не выскочили. Просто стало немного неудобно — металл непривычно холодил кожу.

— Молодец, — сказала Татьяна, не глядя. — А теперь слушай инструктаж. У меня четверо пацанов. Колясик, Денис, Олеженька и Семён. Колясик — четвёртый класс, остальные — третий. Все с лёгкой умственной отсталостью, кроме Семёна, но об этом потом. Дрессированные, руки моют, на голову не какают. Но это не значит, что они ангелы. У Колясика проблема с домашкой — мать работает в две смены, ему никто не помогает, а сам он забывает. Денис — крепыш, пахнет порошком, мать за ним следит, но не самая яркая лампочка даже в нашей гирлянде. Олеженька… — Татьяна запнулась, подбирая слова. — Олеженька хороший пацан, но дома у них бардак. Не злой, не агрессивный, просто грязный. Ты не морщись, он не виноват. Он вообще не чувствует своего запаха, так что бессмысленно ему говорить. Стирать для него никто не будет, мы тут не социальные работники. Наша задача — научить его читать, писать и считать, а не мыть.

— А Семён? — спросила Даша, вспомнив вчерашнее описание.

— Семён, — Татьяна помолчала, постукивая пальцами по кружке. — Семён — это отдельная песня. У него умеренная умственная отсталость, но ПМПК наша районная — это, как я вчера говорила, мудацкий мудак. Сидит там одно… светило дефектологической диагностики, чтоб ему всралось. Он упёрся: то у Семёна глухота, а он не глухой, то слепота, а он не слепой, то фимоз. Фимоз, понимаешь, у пацана. При чём тут фимоз к способности читать — загадка. Короче, по документам он с лёгкой, но занимается по карточкам для детсадовцев. Потому что реально — умеренка. Ведем на утяжеление. Но кто знает, когда дадут. И ведёт он себя иногда… специфично. Замирает, смотрит в стену, улыбается. Это нормально. Не дёргайся, не комментируй. Работает в своём ритме.

— Замирает и улыбается? — переспросила Даша.

— Ага. Или не улыбается. Иногда просто смотрит. Я уже привыкла. У нас вообще многие дети странные, но Семён… — Татьяна махнула рукой. — Не обращай внимания. Он не опасный. Просто жутковатый. Но мы здесь не за тем, чтобы бояться, а за тем, чтобы учить. Поняла?

Даша кивнула, хотя поняла она только то, что ничего не поняла.

Ровно в восемь тридцать дверь открылась, и в кабинет начали входить дети.

Первым влетел Колясик — четвероклассник, мелкий, в чистой синей футболке и аккуратных брюках. Русые волосы зачёсаны набок, лицо худое, серьёзное. Он сразу же подошёл к парте, достал пенал, учебник, дневник, тетрадь и сел с видом человека, который знает, что сегодня его снова будут ругать, но он к этому готов.

— Здрасьте, Татьяна Сергеевна, — сказал Колясик чётко, глядя прямо в глаза. — Здрасьте, девушка.

— Здравствуй, Коля, — ответила Татьяна. — Это Даша, наша практикантка. Сегодня она будет с нами. Не стесняйся.

Колясик кивнул и уткнулся в тетрадь.

Следом вошёл Денис. Крепыш, даже не полный — именно крепыш, с широкими плечами и мощной шеей. Короткая стрижка, чистые джинсы, серая толстовка без капюшона. От него приятно пахло порошком — свежо и чисто, как от вещей, которые только что достали из стиральной машины. Денис улыбнулся, показав ровные белые зубы, и громко сказал:

— Доброе утро!

— Доброе, Денис. Садись.

Денис сел за вторую парту, положил руки на стол и замер, ожидая дальнейших указаний.

Третьим, слегка прихрамывая, вошёл Олеженька. Он был тоже крепким, но как-то не так — плотным, но с рыхлостью, которая бывает у детей, которых кормят чем попало. Серая футболка с вытянутым воротом, спортивные штаны со странными пятнами, кроссовки со слегка отклеенной подошвой, которая хлопала при ходьбе. От Олеженьки пахло. Не резко, не тошнотворно — но ощутимо. Ссаками, застарелыми, въевшимися в одежду. И сверху — кислый запах дешёвых сигарет, которыми прокоптилась вся его одежда, потому что дома курят прямо в комнатах.

— Олежа, привет, — Татьяна сказала это ровным голосом, без брезгливости. — Как дела?

— Хорошо! — Олеженька улыбнулся во весь рот. Он вообще выглядел жизнерадостным — круглые щеки, маленькие глаза, которые светились каким-то наивным счастьем. — Я сегодня рано встал! Сам!

— Молодец. Садись.

Олеженька сел за третью парту. Запах стал сильнее. Даша незаметно придвинулась к краю стула, но нос всё равно ловил эту противную сладковатую ноту. Она посмотрела на Татьяну — та даже не моргнула.

И последним вошёл Семён.

Даша не была готова к Семёну, хотя вчера Татьяна его описала. Описание не передавало и половины.

Маленький. Очень маленький для третьеклассника — как первоклашка, которого пересадили не в тот класс. Голова казалась чуть большеватой для такого тщедушного тела, руки и ноги тонкие, как палки. Одет во что-то серо-зелёное, когда-то бывшее футболкой, но растянутое до размеров балахона. Штаны едва держатся. Всё это пахло. Не ссаками, не сигаретами — хуже. Грязью. Застарелой, въевшейся, той грязью, которую не отстирать даже кипячением. Запах немытого тела, старого пота и ещё чего-то — сырости, может быть, или плесени.

Но главное было не в запахе. Главным было лицо.

Семён улыбался. Широко, во весь рот, показывая зубы, которые росли неправильно: кривые, с промежутками; челюсть была как будто сломана и срослась не так, как надо. Улыбка выходила жуткой — не детской, не радостной, а какой-то пустой. Как будто кто-то натянул кожу на череп и забыл добавить эмоции.

— Семён, проходи, — сказала Татьяна спокойно. — Садись за первую парту.

Семён прошёл, не переставая улыбаться, сел и уставился в стену. Уставился именно так — взгляд упёрся в одну точку между шкафом и доской и замер.

— Семён, — позвала Татьяна. — Тетрадь достань.

Семён не отреагировал. Продолжал смотреть в стену и улыбаться. Даша почувствовала, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от необъяснимого ощущения неправильности.

— Семён, — Татьяна повысила голос ровно на полтона. — Тетрадь. Доставай. Мы начинаем.

Семён моргнул. Улыбка не исчезла, но взгляд сместился — он посмотрел на Татьяну, потом медленно, как заведённая кукла, полез в рюкзак и достал тетрадь. Даша выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание.

Татьяна встала из-за стола и обошла парты, оказавшись перед доской.

— Итак, котятки, — сказала она, хлопая в ладоши. — Вопрос на засыпку. Все мыли руки?

Четыре пары рук взметнулись вверх. Колясик показал ладони — розовые, чистые, чуть влажные. Денис — тоже чистые, даже ногти подстрижены. Олеженька — руки темноватые, с грязцой под ногтями, но влажные — значит, мыл. Семён медленно поднял свои ладони — грязные, с чёрными полосками на сгибах, но тоже мокрые. Вода прошлась по коже, но грязь не смыла — её нужно тереть, а не просто подставить под кран.

— Молодцы, — Татьяна сделала вид, что не заметила разницы. — Вспомнили. Теперь скажите: какое сейчас время года?

Колясик поднял руку. Татьяна кивнула.

— Осень! — бодро сказал Колясик.

— Правильно. Денис, какой месяц?

Денис наморщил лоб, подумал и неуверенно сказал:

— Октябрь?

— Молодец, октябрь. Олежа, какой день недели?

Олеженька заулыбался и радостно выпалил:

— Среда!

— Олежа, сегодня вторник, — спокойно поправила Татьяна. — Но ты молодец, что попытался. А теперь Семён… Семён, слушай вопрос. Какое сейчас время года?

Семён перевёл взгляд со стены на Татьяну. Улыбка стала чуть шире. Он открыл рот, издал какой-то горловой звук и сказал:

— Время.

Татьяна кивнула, как будто это был нормальный ответ.

— Время. Хорошо. А месяц какой?

— Суббота, — уверенно сказал Семён.

Даша подавилась воздухом. Татьяна даже не вздрогнула.

— Суббота — это день недели, — сказала она спокойно. — Месяц — октябрь. Повтори: октябрь.

— Октябрь, — послушно повторил Семён, всё так же улыбаясь.

— Умница. Коля, подойди к календарю, выстави сегодняшнюю дату.

Колясик важно встал, подошёл к детскому вечному календарю, который висел на стене, и профессионально выставил цифры: пятнадцатое, вторник, октябрь. Потом подвинул ползунок температуры на плюс три и посмотрел на Татьяну с ожиданием похвалы.

— Отлично, Коля. Садись.

Колясик сел, сияя.

— А теперь достаём тетради, — Татьяна взяла указку и указала на доску, где висели заламинированные карточки. — Повторяем части речи. Кто мне скажет, что такое слова-действия?

Денис поднял руку первым.

— Это… ну… когда что делают? — сказал он.

— Правильно. Приведи пример.

— Бегает, прыгает, — Денис задумался. — Стоит.

— Молодец. Слова-признаки? Олежа.

Олеженька подпрыгнул на стуле:

— Красивая, большой, синий!

— Умница. Слова-предметы? Коля.

— Стол, стул, школа, учитель, — отчеканил Колясик.

— Отлично. Семён… Семён, ты слушаешь?

Семён смотрел в стену. Улыбка застыла, глаза остекленели. Татьяна щёлкнула пальцами перед его лицом. Семён моргнул и перевёл взгляд.

— Слова-предметы, — повторила Татьяна. — Что это?

Семён подумал несколько секунд, потом ткнул пальцем в свою тетрадь:

— Тетрадь.

— Тетрадь — это предмет? — спросила Татьяна.

— Ага.

— Молодец. А что такое тетрадь? Кто помнит?

Колясик вскинул руку, не дожидаясь разрешения:

— Тетрадь — это лицо ученика!

— Именно, — Татьяна кивнула. — Лицо ученика. А лицо должно быть…

— Опрятным! — подхватил Денис.

— А если не опрятным? — Татьяна обвела взглядом класс.

— То это рожа! — радостно выкрикнул Олеженька.

Татьяна улыбнулась — впервые за утро.

— Правильно. Лицо ученика — тетрадь, и оно не должно быть рожей. Следим за состоянием своих тетрадей. Поэтому домашнее задание, Колясик, — она повернулась к четверокласснику, и улыбка исчезла, — где?

Колясик съёжился. Порылся в рюкзаке, достал тетрадь, раскрыл. Пусто. Даже число не написано.

— Я… я забыл, — пробормотал он.

— Ты забыл, — повторила Татьяна без выражения. Потом взяла листок бумаги, ручку и быстрым, уверенным почерком написала: «Уважаемая Елена Николаевна! Ваш сын Коля — умница и красавец, но домашка где?! Прошу проконтролировать выполнение. Татьяна Сергеевна». Сложила листок и сунула Колясику в дневник. — Передай маме. И завтра чтобы было сделано. Понял?

— Понял, — Колясик опустил голову.

— А теперь раздаю тетради с домашней работой, — Татьяна прошла вдоль парт, кладя каждому его тетрадь. — Проверяем, что сделали.

Проверка заняла минут десять. Колясик не сделал вообще ничего — это уже выяснили. Денис написал три строчки вместо пяти, но строчки были ровные, буквы аккуратные. Олеженька написал всё, но с ошибками — перепутал «ж» и «ш», написал «жыли» вместо «шили». Татьяна красной ручкой исправила ошибки, приговаривая: «Жи-ши пиши с буквой и, Олежа, мы это учили. Ничего, в следующий раз получится». Семён… Семён открыл тетрадь, и Даша увидела, что он просто обвёл кружочками напечатанные буквы. Для дошкольников. Татьяна посмотрела, кивнула и сказала: «Молодец, Семён, аккуратно».

Даша не выдержала:

— Татьяна Сергеевна, можно вопрос?

— Валяй.

— Они… они же почти всё сделали неправильно. А вы их хвалите.

Татьяна повернулась к ней и посмотрела долгим взглядом.

— Даша, — сказала она тихо, чтобы дети не слышали. — Денис в прошлой четверти вообще не мог списать ни одной строчки разборчиво. А сейчас написал три. Выполнил целое упражнение. Три строчки, понятно? Это прогресс. Олежа запомнил, что «жи-ши» пишется с «и», но перепутал «ж» и «ш». Это не страшно, это поправимо. А Семён сегодня обвёл буквы почти не выходя за контур. В прошлый раз он их просто рисовал каракулями. Так что да, я их хвалю. Потому что если не хвалить — они вообще ничего делать не будут. Ты поняла?

Даша кивнула, чувствуя себя дурой.

— Хорошо. А теперь продолжим. Коля, ты работаешь по теме «Имя собственное». Вспоминаем, что это такое.

— Имена, фамилии, города, реки, — Колясик оживился. — Пишутся с большой буквы.

— Отлично. Открывай учебник на странице тридцать четыре, делай упражнение два. Денис, Олежа — тема «Предметы». Называем предметы вокруг и записываем в тетрадь по три слова. Семён — свою карточку, обводим букву «А».

Дети приступили к работе. Татьяна села за стол, взяла кружку и сделала глоток. Кофе уже остыл, но она не поморщилась.

Даша смотрела на Семёна. Тот взял карточку, на которой были крупно напечатаны буквы «А», «О», «У», и синий фломастер. Начал обводить первую «А» — медленно, старательно, высунув язык от усердия. Потом вдруг замер. Рука с фломастером повисла в воздухе. Глаза уставились в стену. Улыбка — та самая, широкая, пустая — снова появилась на лице.

Он смотрел в стену. И улыбался. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать.

Даша почувствовала, как внутри нарастает ком. Не страх — нет, скорее ощущение, что мир дал трещину и в эту трещину кто-то смотрит. Она перевела взгляд на стену, куда уставился Семён. Там ничего не было. Обои, шкаф, доска. Обычная стена.

— Татьяна Сергеевна, — прошептала Даша.

Татьяна посмотрела на Семёна, потом на Дашу, потом снова на Семёна. И махнула рукой:

— Не обращай внимания. Это у нас нормально.

Семён моргнул, опустил взгляд на карточку и продолжил обводить букву «А». Как ни в чём не бывало.

Даша открыла рот, закрыла, потом всё-таки спросила:

— А что это было?

— А кто его знает, — Татьяна пожала плечами. — Иногда смотрит, иногда не смотрит. У него своя жизнь в голове. Мы туда не лезем. Главное — чтобы на людей не кидался, а он не кидается. Так что расслабься.

Олеженька, сидевший за своей партой и сосредоточенно пишущий в тетради, вдруг спросил громко:

— А вы, девушка, как вас зовут?

— Даша, — ответила Даша.

— Даша, а вы замужем?

— Олежа, — строго сказала Татьяна. — Не отвлекайся. Тетрадь.

— А я просто спросил! — Олежа нисколько не смутился. — Она красивая, вот я и спросил. Вы красивая, Даша.

Даша растерянно улыбнулась. От Олеженьки снова пахнуло ссаками, но в его глазах была такая искренняя детская радость, что она не смогла обидеться.

— Спасибо, Олежа. Нет, я не замужем.

— А я когда вырасту, женюсь! — объявил Олеженька и гордо повернулся обратно к тетради.

Татьяна и Даша переглянулись. Татьяна закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Урок тем временем шёл своим чередом. Колясик старательно писал имена собственные: «Москва», «Волга», «Татьяна Сергеевна». Денис перечислял предметы: «парта», «доска», «учител». Олежа писал «стол», «стул» и, подумав, «кампутер», хотя компьютера в кабинете не было. Семён обвёл всю букву «А» до конца, потом взял следующую карточку, с буквой «О», и замер снова. На этот раз всего на несколько секунд, потом продолжил.

Татьяна ходила между партами, поправляла, подсказывала. Колясику объяснила, почему «девочка Анна» пишется с большой буквы, а «девочка» — с маленькой. Денису помогала вспомнить, как пишется буква «щ». Олеже напомнила, что после «ч» пишется «у», а не «ю». Семёну просто погладила по голове, когда он закончил обводить «О».

— Коля, покажи, что сделал, — сказала она через десять минут.

Колясик гордо поднял тетрадь. У него было написано пять имён собственных, все с большой буквы, без ошибок.

— Берём с него пример, котятки! — объявила Татьяна. — Коля — молодец. Самостоятельно справился.

Колясик надулся от гордости, как индюк.

В девять десять Татьяна посмотрела на часы и сказала:

— Перемена. Сейчас звонок дадут. Десять минут. Попить, в туалет сходить, чтобы на уроке не скакали. Руки помыть — обязательно. Кто выйдет из туалета с сухими руками, пойдёт мыть второй раз. По коридорам не носитесь. Даша, останься.

Дети вылетели из кабинета: Колясик первым, Денис за ним, Олеженька, прихрамывая, и Семён — последним, на своих тонких ногах, с рюкзаком, который казался больше его самого.

Татьяна выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела на Дашу.

— Ну? Ощущения?

Даша помолчала, собираясь с мыслями.

— Знаете… — начала она медленно. — Я читала в учебниках про коррекционную педагогику. Про то, как много нужно повторять, как дети не усваивают материал с первого раза. Но когда видишь это вживую… Вы одно и то же упражнение разобрали, наверное, раз десять. А они всё равно ошибаются. Но при этом — они стараются. И вы их хвалите. За дату в тетради, за обведённую букву. Это… это не то, чему учат в институте.

— В институте учат методикам, — сказала Татьяна. — А жизнь учит терпению. И тому, что если ты не похвалишь ребёнка за то, что он просто пришёл и сел за парту, — он в следующий раз не придёт. Или придёт, но сядет и будет смотреть в стену. Как Семён.

— Семён… — Даша запнулась. — Он правда смотрит в стену и улыбается. Это не просто «задумался». Это выглядит… жутковато.

— Выглядит, — согласилась Татьяна без тени улыбки. — Но что ты предлагаешь? Отвезти его к экзорцисту? У нас в городе нет экзорцистов, есть только отец Николай, и он сказал: «Девки, носите кресты, и всё будет хорошо». Вот мы и носим.

Она оттянула ворот водолазки, показывая свой крест.

— Даша, ты должна понять одну простую вещь. В нашей работе есть две категории проблем. Те, которые мы можем решить. И те, которые мы не можем решить, но можем пережить. Семён — из второй категории. Он не опасный. Он просто странный. И если ты будешь вздрагивать каждый раз, когда он смотрит в стену, ты не продержишься и недели. Так что перестань. У тебя есть крест?

— Есть, — Даша машинально коснулась груди, где под свитером висел дешёвый металл.

— Ну и отлично. Значит, защищена.

Татьяна встала, подошла к окну, посмотрела на малое здание. Одноэтажное, серое, с мутными стёклами.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты сегодня после обеда к Вере Викторовне идёшь. На старшаков. Там свои приколы. Дети побольше, пободрее. Некоторые уже курят. Некоторые матерятся, как сапожники. Но в целом — нормальные. Только… — она помолчала. — Ты когда в малое здание пойдёшь, крест проверь. Чтобы на месте был. Поняла?

— Поняла, — тихо сказала Даша.

— И не спрашивай меня, зачем. Просто сделай.

Татьяна повернулась от окна, и Даша вдруг заметила, что в её ярких голубых глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Усталость. И какая-то древняя, выжженная осторожность человека, который видел слишком много, чтобы верить в безопасность этого мира.

— Ладно, — Татьяна хлопнула в ладоши, и выражение её лица снова стало дежурно-бодрым. — Скоро дети придут. Ещё два урока — и в столовку, у меня окно там как раз. Ты готова ко второму раунду?

Даша кивнула. Крест на груди слегка нагрелся от тела. Или ей показалось.

В коридоре послышался топот — дети возвращались с перемены. Олеженька бежал первым, крича на ходу:

— Татьяна Сергеевна! А я руки мыл! Честно-честно!

— Покажи, — сказала Татьяна.

Олеженька вытянул мокрые ладони. На этот раз чистые, без грязи.

— Молодец. Садись.

Денис, Колясик и Семён зашли следом. У Семёна на лице снова застыла улыбка — широкая, пустая, неправильная. Он сел за свою парту, положил руки на стол и уставился в стену.

Даша сглотнула, поправила крест под свитером и села прямее.

— Итак, котятки, — сказала Татьяна, вставая у доски. — Продолжаем урок. Считаем. Кто скажет, сколько будет тридцать плюс двадцать?

Колясик вскинул руку:

— Пятьдесят!

— Молодец. Денис, сорок минус десять?

Денис нахмурился, пошевелил губами:

— Тридцать.

— Правильно. Олежа, твоя очередь. Сколько будет двадцать пять плюс пять?

Олеженька уверенно выпалил:

— Двадцать девять!

— Олежа, — спокойно сказала Татьяна. — Не спеши. Давай по частям. Двадцать пять — это двадцать и пять. Если к пяти прибавить ещё пять, сколько будет?

Олеженька завис, посчитал на пальцах и оживился:

— Десять!

— Вот. Значит, было двадцать и стало…

— Тридцать! — радостно выдал он.

— Уже лучше. А теперь скажи, что больше: тридцать или двадцать?

Олеженька даже не задумался:

— Даша!

Денис фыркнул. Колясик закатил глаза с выражением человека, которого окружают идиоты. Семён улыбался в стену.

Даша невольно улыбнулась. И даже запах от Олеженьки показался ей не таким противным.

— Молодец, Олежа, — сказала Татьяна. — Но на математике мы сравниваем числа, а не Дашу. Даша у нас вне конкурса. Договорились?

— Договорились! — радостно согласился Олеженька и уткнулся в тетрадь.

Семён по-прежнему смотрел в стену. Перед ним лежала карточка с цифрами от одного до пяти. Но теперь Даша заметила, что его губы шевелятся. Беззвучно. Как будто он с кем-то разговаривает. Или кому-то отвечает.

Она отвела взгляд и сосредоточилась на доске, где Татьяна уже писала пример.

Крест на груди больше не грелся. Он просто висел, холодный и чужой, как напоминание о том, что в этом здании, возможно, есть вещи, которые не объяснить учебниками педагогики.

Но Даша решила пока об этом не думать. В конце концов, она практикантка. Её дело — слушать и запоминать. А странное пусть остаётся странным. До поры до времени.

Глава 3

Три урока в начальном коррекционном классе пролетели для Даши как один бесконечный, выматывающий, но странно затягивающий эпизод чужой жизни, в которую она то ли вломилась без спроса, то ли её туда затянули, как в воронку. Русский язык сменился математикой, математика — чтением, и к концу третьего урока Даша уже перестала вздрагивать, когда Семён замирал с фломастером в руке и начинал улыбаться стене, и почти привыкла к запаху, исходившему от Олеженьки, который, как выяснилось, был не просто жизнерадостным, а патологически жизнерадостным и совершенно не ощущал собственного амбре, даже когда Татьяна прямым текстом говорила: «Олежа, ты бы мамке сказал, чтобы футболку постирала», на что Олеженька радостно отвечал: «А она и так чистая!» — и демонстрировал подмышки, покрытые разводами застарелого пота.

Когда большая стрелка на круглых часах над доской доползла до одиннадцати, Татьяна закрыла журнал — электронный, разумеется, на планшете, который лежал у неё на столе и в который она методично вносила пометки быстрыми тычками пальцев, — хлопнула в ладоши и объявила:

— Всё, котятки. Уроки окончены. Собираем вещи, не забываем сменку и топаем в малое здание. Коля, ты сегодня дежурный, проверь, чтобы все взяли свои рюкзаки.

Колясик, преисполненный важности, встал и обошёл парты, инспектируя, не забыл ли кто пенал или тетрадь. Денис, который за время урока успел трижды уронить карандаш и дважды — ластик, сгребал свои вещи в охапку и запихивал в рюкзак, не особенно заботясь о порядке. Олеженька, продолжая улыбаться, засовывал в рюкзак не только свои тетради, но и чужую линейку, которую Татьяна у него мягко, но настойчиво изъяла со словами: «Олежа, это не твоё, это Дениса, верни». Семён, как всегда, двигался медленно, словно под водой, и его попытка застегнуть рюкзак заняла столько времени, что Колясик не выдержал и помог ему, за что получил одобрительный кивок от Татьяны.

Когда дверь за детьми закрылась и топот ног по коридору стих, Татьяна выдохнула, откинулась на спинку стула и посмотрела на Дашу с выражением человека, который только что разгрузил вагон угля и теперь имеет полное право на заслуженный отдых.

— Ну вот, — сказала она, снимая наушники с шеи и кладя их на стол. — Первая часть марлезонского балета завершена. Теперь эти кадры пойдут в свои обычные классы на труд, музыку, физкультуру и прочую социализацию. Колясик — в четвёртый «А», Денис и Олежа — в третий «Б», Семён формально тоже в третий «Б», но по факту он там просто сидит и рисует палочки, пока нормальные дети учат таблицу умножения. Это уже министерство не моих собачьих дел, что с ними там дальше происходит. Моя задача — вбить в них основы русского, математики и чтения за те три урока, что они у меня. Дальше пусть классные руководители разбираются.

Даша, которая всё ещё переваривала увиденное, спросила:

— А они там… справляются? Ну, в обычных классах?

Татьяна пожала плечами и начала собирать со стола карточки, складывая их в пластиковую папку.

— По-разному. Колясик — почти отличник по сравнению с остальными, его там любят, он старательный. Денис — середнячок, тихий, никому не мешает, учителя его жалеют и ставят тройки авансом. Олеженька… — она сделала паузу. — Олеженьку терпят. Он не агрессивный, не злой, но запах, сама понимаешь. Дети жестоки, учителя тоже не ангелы. Но он вроде не жалуется, а может, просто не понимает, что над ним смеются. А Семён… Семён сидит на задней парте, никого не трогает, и его никто не трогает. Идеальная ситуация, если вдуматься. Ладно, вставай. У меня сейчас окно по расписанию, потом коррекционные занятия с умеренниками, но тебе туда пока не надо. Сначала — в столовку, жрать хочу, как стадо мамонтов. Потом — к Вере Викторовне, на основы социальной жизни. Она тебя в малом здании встретит.

Даша послушно встала, накинула свой бирюзовый пуховичок, который уже начал казаться ей слишком ярким и неуместным в этой серой, пропитанной запахами реальности, и пошла за Татьяной.

По пути в столовую Татьяна, шагавшая широко и уверенно, как человек, который знает каждый угол этого здания с закрытыми глазами, давала короткие, но ёмкие инструкции.

— Умеренников у нас пятеро, — говорила она, не сбавляя шага. — Классная руководительница у них — баба ебанутая. В прямом смысле. Зовут её Светлана Аркадьевна, но я её между своими зову Аркадьевна-не-дай-бог. Ей ссы в глаза — всё божья роса. Она тупая, как пробка, но при этом очень старательно стучит директору. А директор у нас — стальная бабка, Елизавета Романовна, рулит школой без малого сорок лет, и Аркадьевну любит, как родную дочь, хотя та по факту бесполезнее комнатной собачки, которая хотя бы гавкает, когда воры лезут. Аркадьевна же даже гавкать не умеет, только доносит. Так что ты с ней не связывайся. Если увидишь в коридоре — улыбнись, скажи «здрасьте» и вали мимо. Не вступай в диалог, не давай повода. Поняла?

Даша кивнула, хотя внутри у неё всё сжалось от мысли, что в этой школе, помимо странных детей и странных педагогов, есть ещё и внутренняя политика с доносами.

Столовая располагалась на первом этаже главного здания и представляла собой просторное помещение с рядами длинных столов, покрытых клеёнкой в цветочек, и раздаточной линией, от которой пахло так, что у Даши непроизвольно потекли слюнки. Пахло борщом, котлетами, картофельным пюре и чем-то сладким — наверное, компотом из сухофруктов, который в школьных столовых всегда пахнет одинаково, независимо от региона и времени года.

Татьяна подошла к раздаче, за которой стояла полная женщина в белом халате и колпаке, с красным, распаренным лицом и добрыми, усталыми глазами.

— Зинаида, свет очей моих! — провозгласила Татьяна, опираясь локтями на стойку. — Корми заблудшую душу и вот эту юную практикантку, пока она не сбежала от нас в ужасе.

Зинаида, повар с двадцатилетним стажем, усмехнулась и ловко, привычным движением, налила в две тарелки борщ, плюхнула по котлете с пюре и добавила по куску хлеба.

— Опять новенькую мучаешь? — спросила она, протягивая подносы. — Танька, ты когда угомонишься? Детей пугаешь, людей травишь своими байками.

— Я не пугаю, я готовлю к суровой реальности, — парировала Татьяна, забирая подносы. — Даш, бери свой и не выёбывайся. Кормят у нас вкусно, это тебе не институтская бурда из гречки и тоски. Ешь давай.

Даша взяла поднос, и они сели за свободный стол у окна. За окном всё так же моросил октябрьский дождь, превращая школьный двор в серое месиво, но в столовой было тепло, уютно и пахло домом. Даша попробовала борщ — и обомлела. Он был действительно вкусным. Наваристым, с мясом, с правильной кислинкой. Котлета оказалась сочной, пюре — без комков, с маслом. Она ела и чувствовала, как напряжение, копившееся всё утро, понемногу отпускает.

Татьяна ела быстро, сосредоточенно, как человек, который привык, что перерыв может закончиться в любую минуту. Между ложками борща она продолжала инструктаж:

— Значит, слушай дальше. Сейчас доедаем, и ты топаешь в малое здание. Вера Викторовна тебя встретит у входа. У неё урок основ социальной жизни с классом коррекции — это дети с пятого по девятый, все с лёгкой умственной отсталостью, но там, Даша, такое разнообразие форм и содержания, что ты офигеешь. Я тебе про них рассказывать не буду, сама увидишь. Просто сиди за последней партой, смотри, слушай, ни во что не вмешивайся. Если что-то покажется странным — молчи. Если покажется очень странным — всё равно молчи. Потом обсудим в кабинете у Веры Викторовны.

Даша проглотила кусок котлеты и спросила:

— А что именно может показаться странным?

Татьяна посмотрела на неё долгим взглядом, потом перевела его в окно, на серое небо, и сказала:

— Всякое. Мелочи. Детали. Ты сама поймёшь. У тебя крест на месте?

Даша машинально коснулась груди. Крест был на месте, всё такой же холодный.

— На месте.

— Ну и отлично. Доедай и дуй. Вера Викторовна ждать не любит.

Малое здание встретило Дашу запахом сырости, старой краски и ещё чем-то неуловимым — тем самым, что она уже научилась ассоциировать с коррекционной педагогикой. Это был одноэтажный корпус, приземистый и неказистый, построенный, казалось, ещё в те времена, когда не заморачивались архитектурными изысками, а просто ставили коробку, чтобы было где учиться. Внутри было темновато — лампы дневного света горели через одну, экономя электричество, — но чисто. Полы вымыты, стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который, по задумке, должен был успокаивать, а на деле вызывал ассоциации с больничным коридором.

Вера Викторовна стояла у входа, прямая, как струна, в своём неизменном сером свитере и чёрных брюках. Увидев Дашу, она кивнула и, не тратя времени на приветствия, спросила:

— Крест надела?

Даша, слегка опешив от такой прямоты, оттянула ворот свитера, демонстрируя дешёвую цепочку и тёмный металл. Вера Викторовна удовлетворённо кивнула и развернулась, жестом приглашая следовать за ней.

Кабинет, в который они вошли, когда-то действительно был танцевальным залом. Об этом напоминала одна стена, сплошь состоящая из зеркальных панелей, от пола до потолка. Зеркала были старые, с амальгамой, местами потемневшей и пошедшей пятнами, но всё ещё отражали. Отражали ряды парт — три ряда по пять парт в каждом, — учительский стол у доски, шкафы с учебными материалами и, конечно, всех, кто находился в помещении. Даша поймала своё отражение — бледное лицо, огромные глаза, нелепый шарф с оленями — и быстро отвела взгляд. Ей показалось, или отражение на долю секунды задержалось, прежде чем повторить её движение? Нервы, сказала она себе. Просто нервы.

— Садись за последнюю парту в третьем ряду, — велела Вера Викторовна, проходя к своему столу. — Сейчас дети придут. Вопросы — потом. Просто сиди и смотри. В процесс не вмешивайся, даже если покажется, что надо вмешаться. Поняла?

Даша кивнула и села на указанное место. Парта была чистой, без единой надписи, что говорило о дисциплине в классе. Она положила перед собой руки и приготовилась смотреть.

Прозвенел звонок — не мелодичный, как в главном здании, а резкий, дребезжащий, словно кто-то тряс старый будильник. И почти сразу же в коридоре послышались шаги, голоса, шарканье ног. Дверь открылась, и в класс начали входить дети.

Первое, что бросилось Даше в глаза, — их размеры. Почти все они были мелкими, тщедушными, словно природа решила сэкономить на росте и массе тела, вложив все ресурсы во что-то другое. Даже те, кто по документам числился в девятом классе, выглядели как семиклассники из обычной школы — узкоплечие, с тонкими запястьями и по-детски округлыми лицами. Они входили, рассаживались по партам, и Даша, следуя указанию Веры Викторовны, просто смотрела.

Первыми зашли пятиклассники — четверо. Один из них, мальчик с раскосыми глазами и смуглой кожей, явно бурят по происхождению, щурился и вертел головой, словно пытаясь разглядеть доску, но не носил очков. Вера Викторовна поздоровалась с ним: «Василий, садись на своё место, поближе к доске». Василий послушно прошёл и сел за первую парту первого ряда, почти уткнувшись носом в учебник, который лежал перед ним. Следом за ним вошла живая, вертлявая девочка с двумя хвостиками и любопытными глазами — Лиза, которая тут же начала что-то шептать соседу, но, поймав взгляд Веры Викторовны, замолчала и села. Потом — Максим, мальчик с непропорционально большой головой и замедленными, тягучими движениями, словно он находился в воде, и Ваня, у которого были огромные, оттопыренные уши, делавшие его похожим на испуганного зайца.

Следом вошли шестиклассники — пятеро. Три девочки, на вид совершенно обычные: одна с косичкой, другая с короткой стрижкой, третья с распущенными волосами. Они сели вместе, на второй ряд, и тут же начали перешёптываться. За ними — крепко сбитая девочка с грубыми чертами лица и взглядом, который обещал, что эта особа станет скандальной тёткой сразу после выпускного, если не раньше. Она прошла, громко топая, и плюхнулась на стул, сложив руки на груди. Плюгавый пацан, мелкий и какой-то серый, проскользнул за ней и сел с краю, стараясь занимать как можно меньше места.

И последней в этой группе вошла та, от вида которой у Даши перехватило дыхание.

Если это можно было назвать девочкой. Что-то в ней отдалённо напоминало Семёна — та же скрученность, неправильность пропорций, но усиленная и искажённая по-своему. Она была маленькой, но не просто маленькой — сжатой, словно её тело пыталось сложиться внутрь себя. Одно плечо выше другого, руки прижаты к груди, большой палец правой руки во рту, который она постоянно сосала, издавая тихие чмокающие звуки. Походка у неё была странной — она не шла, а как будто переваливалась, широко расставляя ноги, как взрослый мужик после тяжёлой работы. Голова казалась слишком маленькой для тела, а глаза… глаза смотрели не на тебя, а куда-то под лоб, в сторону, словно она видела что-то, недоступное другим. Одета она была вполне обычно — синяя кофта, тёмные брюки, волосы заплетены в аккуратную косу. Но она постоянно, без остановки, что-то бормотала себе под нос — тихо, монотонно, и в этом бормотании Даше почудились обрывки молитв. «Господипомилуйгосподипомилуй», — слышалось ей, или это просто казалось из-за ритма.

Как только девочка переступила порог, крест на груди Даши ощутимо нагрелся. Не обжёг, но стал тёплым, как будто его только что достали из кармана, где он лежал рядом с телом. Даша вздрогнула и машинально прижала руку к груди. Металл был горячим. Она посмотрела на Веру Викторовну, но та спокойно стояла у доски, не глядя на неё, и ждала, пока все рассядутся.

Девочка прошла на свободное место в третьем ряду, села, продолжая сосать палец и бормотать, и уставилась в зеркальную стену. Её отражение смотрело в ответ, и Даше показалось — лишь на мгновение, — что отражение улыбнулось, тогда как сама девочка оставалась безучастной.

Даша отвела взгляд и заставила себя дышать ровно.

Потом зашёл семиклассник. Он был всего один — пацан, который влетел в класс, как белка на спидах. Он не шёл — он дёргался, крутился, оглядывался, садился, тут же вскакивал, снова садился. Вера Викторовна строго сказала: «Артём, сядь и успокойся», — и он сел, но продолжал подпрыгивать на стуле, словно тот был раскалённым.

Восьмиклассники — трое — вошли тихо, плавно, как тени. Две девочки и один мальчик. Они были очень спокойными. Не просто тихими — а именно спокойными, с застывшими лицами и плавными, почти замедленными движениями. Они сели, сложили руки перед собой и замерли, глядя перед собой. Ни улыбок, ни эмоций — полный штиль.

И последними вошли девятиклассники — шестеро. Три пацана, три девчонки. На фоне всего, что Даша видела сегодня, они выглядели почти нормальными. Кто-то был одет получше, кто-то похуже, но в целом — обычные подростки, разве что ростом не вышли. Они расселись по местам, и Даша заметила, что они, в отличие от младших, держались более уверенно, переглядывались, улыбались друг другу, но при этом чётко соблюдали установленный порядок: встали у своих парт и замерли, ожидая сигнала.

Вера Викторовна обвела взглядом класс, убедилась, что все на местах, и кивнула:

— Садитесь.

Дети сели. В воздухе висел уже знакомый Даше запах — смесь немытых тел, застарелого пота, дешёвого табака от чьей-то одежды и ещё чего-то кисловатого, напоминающего о началке, но с добавлением тяжёлого амбре подростковых гормонов. Запах был плотным, почти осязаемым, но Вера Викторовна, как и Татьяна, не подавала виду, что замечает его.

— Сегодня у нас основы социальной жизни, — начала Вера Викторовна ровным, спокойным голосом, который звучал как хорошо отлаженный механизм. — Тема: продуктовая корзина. Что это такое, из чего состоит, как собирается и как покупается. Открываем тетради, записываем число и тему.

По классу пронёсся шелест страниц. Кто-то доставал тетради быстро, кто-то медленно, Артём-белка уронил пенал, и карандаши раскатились по полу, вызвав короткий смешок у Лизы, но Вера Викторовна одним взглядом прекратила веселье. Девочка с пальцем во рту продолжала бормотать, не открывая тетради, пока Вера Викторовна не подошла к ней, не положила руку на плечо и не сказала тихо: «Настя, тетрадь». Настя вздрогнула, вынула палец изо рта — мокрый, красный — и медленно полезла в рюкзак.

Даша сидела и смотрела. Урок шёл своим чередом. Вера Викторовна объясняла, что такое потребительская корзина, какие продукты в неё входят, как планировать покупки на неделю, как читать ценники и считать сдачу. Она рисовала на доске таблицу, задавала вопросы, вызывала к доске. Дети отвечали — кто-то бойко, как Лиза или девятиклассники, кто-то с запинками, как Максим с большой головой, кто-то невпопад, как Ваня с ушами, который на вопрос «Сколько стоит литр молока?» ответил: «Красное». Вера Викторовна терпеливо поправляла, объясняла снова, не повышая голоса.

Но Даша считала странности.

Первая случилась, когда Вера Викторовна вызвала к доске Василия, чтобы он записал список продуктов. Василий подошёл, щурясь, почти вплотную к доске, взял мел и начал писать. Почерк у него был корявый, но разборчивый. Он написал «хлеб», «молоко», «яйца» и остановился. Потом медленно повернул голову к зеркальной стене, посмотрел на своё отражение и замер. Прошло секунд пять. Вера Викторовна спокойно сказала: «Василий, продолжай». Он вздрогнул, словно очнулся, и дописал «масло». Но Даша готова была поклясться, что в зеркале его отражение не шевелило губами, когда он говорил «масло». Она моргнула — и всё снова стало нормальным.

Вторая странность произошла с Максимом. Он сидел, медленно водя ручкой по тетради, и вдруг его рука замерла на полуслове. Глаза остекленели, голова слегка наклонилась, и он начал раскачиваться вперёд-назад, едва заметно, но ритмично. Это продолжалось около минуты, пока Вера Викторовна, проходя мимо, не коснулась его плеча. Максим моргнул и продолжил писать, как ни в чём не бывало.

Третья — Настя. В середине урока, когда все писали в тетрадях, она вдруг перестала бормотать и подняла голову. Её глаза, до этого смотревшие в сторону и под лоб, внезапно сфокусировались. Она посмотрела прямо на Дашу — впервые за урок — и улыбнулась. Улыбка была точь-в-точь как у Семёна: широкая, пустая, с кривыми зубами. И в этот момент крест на груди Даши стал горячим снова — уже не просто тёплым, а ощутимо горячим, так что она чуть не вскрикнула. Настя отвернулась и снова забормотала, уставившись в тетрадь. Жар спал.

Четвёртая странность была коллективной. В какой-то момент Вера Викторовна сказала: «А теперь посмотрите на доску и повторите за мной». Она произнесла фразу: «Продуктовая корзина — это набор необходимых продуктов на неделю». Класс хором повторил. Но Даша услышала — или ей показалось? — что от зеркальной стены эхо пришло с задержкой в долю секунды и чуть искажённым, словно там кто-то повторял те же слова, но не в унисон. Она посмотрела на зеркала. В них отражался класс, Вера Викторовна, доска. Всё как обычно. Но мурашки по спине всё равно пробежали.

Пятая странность случилась под конец урока. Вера Викторовна вызвала к доске одного из девятиклассников, высокого для этого класса парня по имени Игорь, чтобы он решил задачу на сдачу. Игорь вышел, взял мел и начал писать. Он написал «100 – 37 = 63» и остановился. Потом стёр «63» и написал «64». Потом снова стёр и написал «62». Вера Викторовна спросила:

— Игорь, ты уверен?

Игорь посмотрел на неё растерянно и сказал:

— Я не знаю. Оно… оно меняется.

— Что меняется? — спросила Вера Викторовна.

— Цифра, — ответил Игорь, глядя на доску. — Она то одна, то другая.

Вера Викторовна подошла, посмотрела на доску, потом на Игоря, потом на класс.

— Игорь, сто минус тридцать семь будет шестьдесят три. Запомни. Садись.

Игорь послушно сел, но Даша видела, что он продолжает смотреть на доску с сомнением.

Урок закончился. Вера Викторовна подвела итоги, выдала люлей особо ретивым — Лизе за болтовню, Артёму за то, что вертелся, — напомнила про сменную обувь и отпустила детей. Они выходили из класса, и Даша снова смотрела на них. Настя, проходя мимо, на секунду задержалась у её парты и, не глядя на Дашу, прошептала:

— Ты тоже видишь?

И, не дожидаясь ответа, пошла дальше, сунув палец в рот.

Когда класс опустел, Вера Викторовна подошла к Даше. Та сидела, прижимая руку к груди, где всё ещё ощущалось остаточное тепло от креста.

— Ну, — сказала Вера Викторовна, — вопросы есть?

Даша открыла рот, закрыла, потом выдавила:

— Их много. Очень много.

— Запомни их. Сейчас мы идём в кабинет логопеда. Таня написала, что чай поставила. Там и поговорим.

Даша встала на негнущихся ногах, взяла свой пуховичок и пошла за Верой Викторовной. Проходя мимо зеркальной стены, она не удержалась и бросила взгляд на своё отражение. На этот раз всё было нормально. Отражение послушно повторяло её движения.

Почти нормально.

Потому что, когда она уже взялась за ручку двери, ей показалось, что отражение задержалось на секунду дольше, провожая её взглядом, полным холодного, безразличного любопытства.

Она вышла в коридор, где пахло сыростью и хлоркой, и поспешила за Верой Викторовной, которая уже удалялась в сторону главного здания. Крест на груди остыл, но ощущение чужого присутствия, словно кто-то дышал в затылок, не проходило ещё долго.

Глава 4

Дверь кабинета логопеда закрылась за Дашей с тихим, но каким-то окончательным щелчком, словно отсекая её от остального мира, оставляя в этом странном, пропахшем кофе и курагой убежище, которое за один день превратилось из обычного школьного помещения в нечто, чему она пока не могла подобрать названия. Вера Викторовна прошла к своему месту за последней партой, туда, где у них была организована чайная зона, и села с прямой спиной, аккуратно поправив блюдце с курагой. Татьяна уже стояла у шкафа, где на специальной полочке, прикрытой от посторонних глаз папкой с надписью «Мониторинг УУД», прятался её личный кофейный арсенал: электрический чайник, банка с водой, кружки и коробка с дрип-пакетами.

Даша же остановилась посреди кабинета, всё ещё сжимая в руках свой бирюзовый пуховичок, который так и не успела повесить. Её лицо выражало полный спектр эмоций, от растерянности до почти истерического недоумения, а большие доверчивые глаза, ещё вчера светившиеся желанием спасать детей, сейчас напоминали глаза загнанного в угол зверька, который внезапно обнаружил, что лес, в который он так стремился, населён не только милыми белочками, но и чем-то, чему нет названия в учебниках зоологии.

— Что это вообще сегодня было?! — выпалила она, наконец справившись с голосом, который поначалу отказывался ей подчиняться. — Что это за дерьмо?! О таком мне в институте не рассказывали! И я сейчас не про ссаки!

Татьяна, которая как раз аккуратно вскрывала дрип-пакет и устанавливала его на кружку с лисами и спичками, даже не обернулась. Она медленно, с видом человека, совершающего священнодействие, начала лить горячую воду из чайника тонкой струйкой, наблюдая, как кофе проходит через фильтр и наполняет кружку тёмной, ароматной жидкостью.

— Ага, — сказала она, не оборачиваясь. — И тебе привет. Садись, чай будешь или кофе? У меня дрипы, нормальные, не растворимая бурда.

— Я не хочу чай! — Даша почти крикнула, но тут же осеклась, вспомнив, что они в школе, и перешла на громкий шёпот: — Я хочу понять, что происходит! Что это за дети?! Что это за зеркала?! Почему крест греется?! Почему Настя сказала мне: «Ты тоже видишь?» Что я, блин, вижу?!

Татьяна наконец повернулась, держа в руке дымящуюся кружку, и посмотрела на Дашу с тем же выражением, с каким смотрела на ученика, когда тот утверждал, что месяц называется «суббота». Не с раздражением, не с насмешкой — с усталым, почти философским спокойствием человека, который давно перестал удивляться.

— Да мы в душе не ебём, что это, — сказала она просто, проходя к столу и садясь на своё место напротив Веры Викторовны. — Оно просто есть. Я вот вообще материалистка и в это говно не верю. Проблема разве что в том, что это говно верит в меня.

Она сделала глоток кофе и удовлетворённо прикрыла глаза, словно только что решила все мировые проблемы одним этим действием.

Вера Викторовна, которая за это время успела налить себе чай из термоса и подвинуть Даше пустую чистую кружку, спокойно спросила:

— Таня, ты таблетки свои сегодня пила?

Татьяна замерла с кружкой у губ, потом хлопнула себя по лбу свободной рукой и воскликнула:

— О! Точно! Спасибо, Викторовна! Чуть не забыла.

Она поставила кружку, наклонилась к своему рюкзаку — яркому, с нашивками в виде панд, единорогов и парой брелоков в форме маленьких черепов с бантиками, — расстегнула молнию и извлекла оттуда не менее яркую таблетницу: пластиковую, с разноцветными секциями, на крышке которой красовалась надпись «На позитиве». Отщёлкнув крышку секции с надписью «Утро», она высыпала на ладонь несколько таблеток разного цвета и размера, закинула их в рот и запила водой из стоявшей рядом бутылки.

Вера Викторовна, наблюдая за этой процедурой с видом человека, который видел её тысячи раз, заметила, отпивая чай:

— Таблетки надо вовремя принимать, Тань. А не удивляться потом, что у кого-то лица в окне третьего этажа.

Татьяна только отмахнулась, прожёвывая, видимо, одну из таблеток, которая застряла во рту:

— Ой, ну не начинай, Викторовна. Это не так работает. Препарат в тканях присутствует, у меня не шизофрения вообще-то, чтобы голоса слышать. И лица в окне я видела ещё до того, как таблетки забыла. Так что мимо.

Даша переводила взгляд с одной женщины на другую, и её глаза становились всё более квадратными. Она стояла, как вкопанная, сжимая пуховичок, и не могла выдавить ни слова. В голове у неё носились обрывки фраз: «лица в окне», «галлюцинации», «биполярное», «препарат в тканях». Они не укладывались в единую картину, они взрывали мозг.

Вера Викторовна, заметив её состояние, сочла нужным пояснить, причём сделала это тем же тоном, каким объясняла пятиклассникам, что такое продуктовая корзина:

— Биполярное аффективное расстройство у Татьяны. Второй тип, без выраженных маний, в основном депрессивные эпизоды. А когда она сюда работать вышла, года через полтора, начались ещё и зрительные феномены. Или галлюцинации, или не галлюцинации — тут мы точно не знаем. Но таблетки надо пить в любом случае, режим есть режим.

Татьяна кивнула, соглашаясь, и снова взялась за кружку, как ни в чём не бывало.

Даша медленно, словно во сне, подошла к столу, повесила наконец пуховичок на спинку свободного стула и села. Вера Викторовна налила ей в кружку чай. Даша взяла её обеими руками, чувствуя, как тепло передаётся через керамику, но не помогая унять внутреннюю дрожь.

В этот момент её внимание привлекло движение у окна. Галина Петровна, о существовании которой Даша начисто забыла, пока была в малом здании, стояла у подоконника и что-то ласково говорила, наклонившись к горшку с растением. Это был не цветок в привычном понимании, а скорее комнатный куст с мелкими, бледно-зелёными листочками, который раньше, кажется, стоял на шкафу, а теперь перекочевал на подоконник, поближе к свету.

— Анна Геннадиевна, — ворковала Галина Петровна, поправляя землю в горшке пальцем, — вы сегодня такая свежая! Вам, наверное, солнышка не хватает, но ничего, я вас поближе к окну поставила, вот здесь вам будет хорошо. Василий Иванович говорит, что в октябре растениям нужен особый уход, я вас полью чуть позже, хорошо?

Даша уставилась на неё, потом на растение, потом снова на Галину Петровну.

— Почему… Анна Геннадиевна? — только и смогла выдавить она.

Галина Петровна, услышав вопрос, обернулась и радостно пояснила, приставив ладонь к уху, чтобы лучше слышать:

— А это Вера Викторовна так её назвала! Говорит, что у растения характер, как у их бывшей завуча по воспитательной работе, царствие ей небесное. Та тоже была с виду невзрачная, а попробуй не полей вовремя — сразу листья опускала! Ой, я не в смысле завуч, я в смысле растение! А завуч была хорошая женщина, строгая, но справедливая.

Вера Викторовна, услышав это, чуть заметно улыбнулась одними уголками губ и пояснила для Даши:

— Это Анна Геннадиевна, наш фикус. Или не фикус, я в ботанике не сильна. Но на бывшую завуча похожа, факт.

Татьяна хрюкнула в свою кружку, но сдержалась и не заржала, видимо, из уважения к серьёзности момента.

Даша сделала глоток чая, обожгла язык, даже не заметила этого, и снова уставилась на женщин.

— Подождите, — сказала она медленно, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Вы мне сейчас хотите сказать, что всё это — и дети, и зеркала, и крест, который греется, и то, что я видела в том классе, — это… норма? Что вы с этим живёте и просто… работаете?

Вера Викторовна поставила кружку на стол, сложила руки перед собой и посмотрела на Дашу серьёзно, без тени иронии.

— Даша, — начала она спокойно, — иногда, а в последние лет десять особенно часто, у нас бывают очень странные дети. Не норма, не обычные школьники, а именно наши. С ними творится что-то, что не укладывается ни в один диагноз, ни в одну методичку. Может, потому что у них мозги изначально свёрнуты не так, как у всех, и это делает их… восприимчивыми. Может, ещё почему. Мы не знаем. Но мы не экзорцисты, не специалисты по паранормальному и не охотники за привидениями. Нам по большому счёту насрать. У нас другая задача — детей учить. Читать, писать, считать, жить в социуме. А вот эта неведомая срань, — она процитировала Татьяну без малейшего изменения интонации, — это министерство не наших собачьих дел. И нам по большому счёту на это говно плевать. Надо просто слегка притерпеться, потому что и без него куча проблем.

Татьяна, доливавшая себе остатки кипятка в дрип-пакет, чтобы выжать из него максимум, кивнула, подтверждая слова коллеги.

— Почему-то никто, кроме нас, этого говна не замечает, — продолжила Вера Викторовна. — Или замечать не хочет. Директор, Елизавета Романовна, если ей сказать, что у Семёна глаза иногда светятся в темноте, вызовет тебя на ковёр и посоветует меньше пить на выходных. Другие учителя, которые с нормой работают, с нашими детьми пересекаются редко, а если и видят что-то странное, списывают на особенности развития. Родители… родителям либо пофиг, либо они сами такие же, либо они просто не хотят видеть. А мы научились с этим жить. Главное — не паниковать.

Даша переваривала услышанное. Чай в её кружке остывал, но она не делала ни глотка. В голове крутилась мысль, которая казалась единственной рациональной в этом безумном разговоре.

— Но… если всё так, как вы говорите, — медленно произнесла она, — то почему вы мне об этом рассказываете? Вот так, прямо, в первый же день? Не боитесь, что я… ну, кому-то расскажу? Что я решу, что вы тут все сумасшедшие, и уйду?

Татьяна, которая как раз сняла дрип-пакет, выбросила его в маленькое мусорное ведёрко под столом и взяла свою кружку, усмехнулась. Не зло, а как-то по-доброму, словно взрослая собака смотрит на щенка, который пытается укусить её за хвост.

— Даш, — сказала она, отхлёбывая кофе. — А кто тебе поверит? Ты — практикантка. Молодая, без опыта, первый раз в школе. Начнёшь рассказывать, что тут учителя с шизами работают, что дети странные, что кресты греются и зеркала живут своей жизнью? Да любой, кому ты это скажешь — методист в институте, директор, завуч, другие студенты, — решит, что девка или ебу дала от страха, или работать не хочет, вот и сочиняет небылицы, чтобы её от практики освободили. И вся недолга. Тебя просто тихо-мирно от практики уберут или отправят в другую школу, а про нас подумают: «Ну, в шестой школе опять дефектологи кукухой поехали, ничего нового».

Она сделала ещё глоток и добавила:

— А если серьёзно — мы никому и не рассказываем. Потому что зачем? Кому от этого легче станет? Детям? Нам? Тебе? Мы просто делаем свою работу. А ты теперь часть этой работы. Так что привыкай. И да, крест не снимай. На всякий случай.

Даша сидела молча, глядя в свою кружку. Там, на дне, плавала чаинка, медленно кружась в маленьком водовороте. Ей казалось, что весь её мир только что перевернулся и теперь так же медленно кружится, не в силах остановиться. Она пришла в эту школу с желанием помогать детям, а попала в какой-то абсурдный театр, где декорации двигаются сами по себе, актёры играют без сценария, а режиссёр, кажется, уволился много лет назад, оставив труппу разбираться самостоятельно.

Галина Петровна тем временем закончила беседовать с Анной Геннадиевной, поправила занавеску, чтобы солнце (которого всё равно не было) не обожгло листья, и повернулась к столу.

— Ой, девочки, а я и не слышала, о чём вы говорили! — сообщила она громко и радостно. — У меня батарейка в аппарате садится, надо будет Василию Ивановичу сказать, чтобы купил новые. А вы про практику говорили? Дашенька, не переживайте, у нас коллектив хороший, работа тяжёлая, но вы справитесь. Я в вас верю! Хотите ещё чаю?

Даша посмотрела на неё — на эту глухую, суетливую, ничего не понимающую женщину, которая разговаривала с фикусом по имени Анна Геннадиевна и искренне верила, что всё в этом мире устроено просто и понятно. И вдруг почувствовала что-то вроде зависти. Галина Петровна не видела ни странных отражений, ни греющихся крестов, ни пустых улыбок Семёна и Насти. Она жила в своём мире, где были муж Василий Иванович, герань, зимние шины по скидке и разговоры с растениями. И была в этом мире счастлива.

— Спасибо, Галина Петровна, — тихо сказала Даша. — Не надо. Я уже напилась.

— Ну, как знаете! — библиотекарь засуетилась, собирая свои пакеты. — Мне пора, Василий Иванович сегодня обещал котлеты пожарить, а у него котлеты, знаете, такие вкусные, с луком и чесночком! Вы заходите ко мне в библиотеку, Дашенька, я вам «Колобка» покажу, очень хорошая книжка, с картинками!

Она попрощалась и вышла из кабинета, оставив после себя шлейф духов «Красная Москва» и ощущение лёгкого абсурда, который, впрочем, на фоне всего остального казался почти уютным.

В кабинете повисла тишина. Татьяна допивала кофе, Вера Викторовна методично доедала курагу, раскладывая сушеные плоды на блюдце ровным рядком. Даша сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в окно, за которым серое небо продолжало сочиться мелкой водяной пылью.

— Есть ли такое в других школах? — спросила она вдруг, не поворачивая головы. — Ну, то, что вы тут видите. Это только у вас или везде?

Вера Викторовна и Татьяна переглянулись.

— А хрен его знает, — честно ответила Татьяна. — Не та это тема, которую обсуждаешь на методическом объединении. «Коллеги, а у вас в классах дети смотрят в стену и улыбаются так, что у практиканток кресты греются? Поделитесь опытом, пожалуйста». Нет, такие вопросы не задают. Но с нормой, с обычными детьми, такого вроде не происходит. По крайней мере, мы не замечали. Может, потому что у обычных детей мозги ровные и не пропускают всякую хтонь. А у наших — как решето. Что влетает, то и вылетает, а что застревает — то остаётся.

— Или, — добавила Вера Викторовна, аккуратно вытирая пальцы салфеткой, — обычные дети просто не обращают внимания. У них свои заботы: оценки, кто с кем дружит, кто у кого что в телефоне. А наши дети живут в другом ритме, они замечают то, что мы, взрослые, разучились видеть. Или научились не видеть, чтобы не сойти с ума.

Даша наконец повернулась к ним.

— А вы не боитесь? — спросила она тихо. — Ну вот этого всего? Что однажды что-то случится? Что эти странности перестанут быть просто странностями и станут… опасными?

Татьяна допила кофе, поставила кружку на стол и посмотрела на Дашу своими яркими голубыми глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни усталости — только что-то древнее, почти звериное, выработанное годами жизни в условиях, которые нормальными не назовёшь.

— Даша, — сказала она медленно, — я в уголовке с юности крутилась. Я видела бомжей, которые ели собственные экскременты и утверждали, что это манна небесная. Я видела наркоманов, которые пытались выцарапать себе глаза, потому что им казалось, что там черви. Я видела шизофреников, которые разговаривали с пустотой, и пустота им отвечала. После этого, знаешь ли, странные дети с кривыми улыбками и зеркала, которые иногда показывают не то, что надо, — это так, лёгкая разминка. Я не боюсь. Я устаю, раздражаюсь, матерюсь, но не боюсь. Страх — это роскошь, которую я не могу себе позволить. У меня сын, муж, ипотека и биполярка. Мне некогда бояться.

Вера Викторовна молча кивнула, соглашаясь. Она не добавила ни слова, но в её спокойном, чуть отстранённом взгляде читалось то же самое: тридцать лет в этой системе выжгли из неё способность к страху, оставив только профессиональную въедливость и усталую мудрость.

Даша вздохнула. Глубоко, всей грудью, словно пытаясь выдохнуть из себя весь этот безумный день. Потом поставила кружку на стол, поправила крест под свитером — он снова был холодным, — и посмотрела на женщин.

— Ладно, — сказала она. — Я пока ничего не понимаю, но, наверное, это нормально. Я… я попробую. Просто смотреть и учиться. А там видно будет.

Татьяна улыбнулась — на этот раз без сарказма, почти по-доброму.

— Вот и молодец. А теперь давай-ка ещё по чаю-кофе, и расскажи мне, что ты там у Веры Викторовны на уроке видела. Мне интересно, совпадают ли наши наблюдения. Викторовна, тебе чай обновить?

Вера Викторовна кивнула, и Татьяна, кряхтя, поднялась, чтобы снова включить чайник. За окном по-прежнему моросил дождь, в кабинете пахло кофе и курагой, а на подоконнике Анна Геннадиевна, кажется, чуть повернула листья к свету, которого всё равно не было. Или Даше это просто показалось. Или не показалось. Но сейчас, после всего, что она услышала, это уже не имело значения. Она была здесь, она была частью этого странного, абсурдного, пугающего мира, и выбора у неё, кажется, не оставалось.

Она взяла предложенную кружку со свежим чаем и приготовилась слушать. И рассказывать. И жить дальше.

Потому что завтра снова на работу. К восьми утра. В кабинет, где на стене висит детский вечный календарь, а за партами сидят дети, которые улыбаются стене. И это, как выяснилось, ещё не самое странное, что может случиться.

Глава 5

Утро следующего дня выдалось именно таким, каким и должно быть утро в северном городе в середине октября — серым, промозглым и абсолютно лишённым каких-либо намёков на то, что где-то за толщей туч всё ещё существует солнце. Даша пришла в кабинет логопеда за пятнадцать минут до начала, уже наученная горьким опытом вчерашнего дня, и застала Татьяну в состоянии, которое можно было бы назвать «утренней боевой готовностью», если бы не выражение лица дефектолога, больше подходящее человеку, которому предстоит не урок вести, а лезть в берлогу к медведю.

Татьяна стояла у окна с кружкой кофе и смотрела на малое здание с таким видом, будто оно лично было виновато во всех её бедах. Наушники висели на шее, из них едва слышно доносился какой-то тягучий блюз — видимо, даже музыка сегодня требовалась соответствующая, не агрессивная, а устало-философская.

— Чайник только что вскипел, — сказала она, не оборачиваясь. — Делай себе что хочешь. Сегодня день, Даша, будет особенный. Не в хорошем смысле, а в смысле «держитесь там, блядь».

Даша, вешая свой бирюзовый пуховичок, который за два дня приобрёл какой-то особенно нелепый вид на фоне общей серости, насторожилась.

— Что случилось?

Татьяна повернулась, сделала большой глоток кофе, словно это был не напиток, а жидкая храбрость, и сказала:

— Последним уроком мы втроём — я, Вера Викторовна и ты, наше юное дарование, — ведём класс ОВЗ в местную церковь. На экскурсию. Разнарядка сверху упала от управления образования. Церковные праздники, православие, духовно-нравственное воспитание, вот это всё. Сходить, сделать фото, отчитаться. Бюрократия, мать её.

Даша, которая за два дня уже начала привыкать к тому, что в этой школе всё не то, чем кажется, спросила осторожно:

— А в чём проблема? Ну, церковь и церковь. Батюшка же, вы говорили, нормальный мужик?

— Батюшка-то нормальный, — Татьяна вздохнула и села на своё место за учительским столом. — Отец Николай — мужик адекватный, кресты нам освящал, помнишь? Проблема в том, что может и обойдётся всё, а может и не обойдётся нихера. Это вообще как гранату времён Второй мировой без чеки в руке держать. Никогда не знаешь, рванёт или нет. А если рванёт, то в какой момент и с какими последствиями.

Она допила кофе и добавила мрачно:

— Так что готовься. И крест проверь. Сегодня он тебе, возможно, пригодится больше, чем вчера.

Первые три урока у малышей прошли в привычном уже ритме. Колясик снова забыл домашку и получил очередную записку матери, Денис старательно выводил буквы, высунув язык, Олеженька радостно сообщил, что у него дома «мамка с дядей Борей поругались, и дядя Боря ушёл, а мамка плакала, но потом пришёл дядя Серёжа, и мамка перестала плакать», на что Татьяна только кивнула и сказала: «Олежа, это всё, конечно, интересно, но ты мне лучше скажи, сколько будет сорок три плюс двадцать два». Семён, как обычно, сидел за первой партой, улыбался стене и время от времени замирал, но сегодня к его обычному поведению добавилось кое-что новое.

Когда Татьяна раздала карточки для обводки букв, Семён взял синий фломастер, открыл тетрадь и вместо того, чтобы обводить пунктирные линии, начал рисовать. Даша, сидевшая сбоку, сначала не придала этому значения, но потом присмотрелась. Это были не детские каракули, не бессмысленные загогулины, какие обычно рисуют дети, когда им скучно. Семён выводил символы — странные, угловатые, не похожие ни на буквы, ни на цифры. Линии переплетались, образуя что-то, что Даше отдалённо напомнило то ли руны, то ли какие-то алхимические знаки, виденные ею когда-то в интернете. При этом мальчик делал это очень аккуратно, не вылезая за поля, соблюдая строчку, словно выполнял важное и ответственное задание.

Даша хотела уже что-то сказать, но Татьяна, проходя мимо, лишь мельком глянула в тетрадь Семёна, ласково погладила его по голове и сказала:

— Молодец, Сёмочка. Очень аккуратно получается. Даже за поля ни разу не вылез и строчку держишь. Умница.

И пошла дальше, к Денису, который никак не мог понять, в какую сторону пишется буква «З».

Даша открыла рот, закрыла и решила, что, наверное, спрашивать сейчас не время. Но взгляд её ещё долго возвращался к тетради Семёна, где множились странные, непонятные символы, а сам Семён улыбался стене своей пустой улыбкой, и губы его беззвучно шевелились.

После уроков, когда дети ушли в свои обычные классы, Татьяна повела Дашу в столовую. Сегодня в меню значился рассольник ленинградский со сметаной, гуляш из говядины с гречневой кашей и компот из сухофруктов. Повариха Зинаида, как обычно, щедро наложила полные тарелки, подмигнула Татьяне и спросила: «Опять практикантку натаскиваешь? Смотри, не запугай совсем, а то сбежит». Татьяна хмыкнула: «Если после вчерашнего не сбежала, то уже не сбежит».

Они сели за столик у окна. Даша ела рассольник — действительно вкусный, наваристый, с перловкой и солёными огурцами, — и думала о том, что за последние два дня её представление о нормальности сдвинулось куда-то в область, которую она раньше считала исключительно принадлежностью фантастических романов.

— Татьяна Сергеевна, — начала она, откладывая ложку. — А можно вопрос?

— Валяй.

— Настя. Та девочка из класса Веры Викторовны, которая молится и закатывает глаза. Почему она в классе для лёгкой умственной отсталости, а не у умеренников? Она же… ну, вы сами видели.

Татьяна отправила в рот кусок гуляша, прожевала, запила компотом и только потом ответила:

— Понимаешь, Даша, когда эту бесноватую не кроет, она просто обычное дурко. Лупит всех в классе, жалуется родителям, что её травят — никто её не травит, от неё самой бежать надо, — и в целом с программой для лёгкой умственной отсталости худо-бедно справляется. Пишет, читает, считает. Родители у неё — потомственные алкаши, мать родительских прав лишали, зачали, выносили и родили Настю исключительно в пьяном угаре. Им пофиг, что с ней, лишь бы в школе кормили. А вот когда её кроет… — Татьяна сделала паузу. — Ну, это ты вчера видела. И сегодня, возможно, увидишь снова.

Она вздохнула и добавила, глядя в окно:

— Вот бы, конечно, Матрёну Ильиничну с собой в церковь взять. С ней как-то спокойнее.

— Кто это? — спросила Даша.

— Матрёна Ильинична — техничка наша, в малом здании. Работает там всегда. Вера Викторовна ещё при ней тридцать лет назад в школу устраивалась, и тогда она уже была. И вот что интересно: даже самые странненькие дети Матрёну Ильиничну боятся и при ней ничего такого не исполняют. Как шёлковые становятся. Потому что Матрёна Ильинична и сама… странненькая.

— В каком смысле?

Татьяна отодвинула пустую тарелку и сложила руки на столе.

— В прямом. Крест на неё греется, если близко подойти. Но при этом бабка нормальная, безобидная. С одной стороны, по всем признакам неведомая хуйня в ней тоже есть. А с другой — сами-то мы как будто лучше?

Она усмехнулась и встала.

— Ладно, пошли. Пора собирать наших архаровцев и вести на экскурсию. Молись, Даша, чтобы всё прошло тихо. Хотя можешь не молиться — всё равно не поможет.

Церковь стояла на окраине города, недалеко от школы, — небольшая, белокаменная, с золотым куполом, который в сером октябрьском небе выглядел как единственное яркое пятно. Отец Николай, седой, бородатый мужчина с усталыми, но добрыми глазами, встретил их у входа, поздоровался с Верой Викторовной и Татьяной как со старыми знакомыми, а Даше кивнул с понимающей улыбкой.

— Проходите, проходите, — сказал он, распахивая дверь. — Только тихо, пожалуйста. У нас службы нет, так что можете посмотреть, я потом расскажу немного.

Дети, построенные в неровную колонну, начали заходить внутрь. Василий щурился, пытаясь разглядеть иконы, Лиза крутила головой по сторонам, Максим двигался медленно, как всегда, Ваня с огромными ушами испуганно жался к стене, девятиклассники держались уверенно, восьмиклассники — всё так же ОЧЕНЬ спокойно. Артём, семиклассник-белка, дёргался и крутился, но пока вёл себя относительно прилично. Настя шла, сунув палец в рот, и что-то бормотала, но тоже не выкидывала никаких фортелей.

Даша уже начала было надеяться, что обойдётся.

А потом они вошли в основной зал.

Настя остановилась. Палец выпал изо рта, мокрый, красный. Глаза, до этого смотревшие в сторону и под лоб, вдруг сфокусировались, расширились, и она начала заваливаться назад, издавая странный, булькающий звук. Тело её выгнулось дугой, руки и ноги задёргались, изо рта пошла пена.

И почти одновременно с ней Артём, который до этого просто вертелся, вдруг замер, уставился на одну из икон — Богородицу с младенцем, — и закричал. Не закричал даже, а завыл, тонко, пронзительно, совершенно не по-детски.

— Мама! Мама! Не надо! Не жги! Мама!

Он упал на колени, закрывая лицо руками, и продолжал выть, раскачиваясь вперёд-назад.

Вера Викторовна и Татьяна среагировали мгновенно. Вера Викторовна подхватила бьющуюся в конвульсиях Настю, Татьяна — Артёма, и обе, не сговариваясь, потащили их к выходу. Даша, оцепеневшая на секунду, бросилась за ними.

На улице, под моросящим дождём, Настю и Артёма усадили на скамейку у церковной ограды. Настя постепенно затихала, конвульсии сменялись мелкой дрожью, глаза снова ушли в сторону и под лоб, палец вернулся в рот. Артём перестал выть, но продолжал всхлипывать, уткнувшись лицом в колени.

Татьяна стояла рядом, тяжело дыша, и смотрела на них с выражением усталой обречённости. Даша подошла к ней и тихо спросила:

— Татьяна Сергеевна… а что с Артёмом? Почему его так закорежило? Он же вроде обычный овэзэшник, только с СДВГ. Типичная же картина.

Татьяна вытерла мокрое от дождя лицо рукавом свитшота, достала айкос, зарядила стик, затянулась, вздохнула и так же тихо ответила:

— Пару лет назад сожитель его матери сжёг эту самую мать у него на глазах. Заживо. Облил бензином и поджёг. Пацан видел всё от начала до конца. Его потом к себе тётка забрала, родная сестра матери. И знаешь, это, наверное, лучшее, что с ним случалось в жизни, включая смерть матери. Тётка возрастная, строгая, кормит его плотно, одевает нормально, регулярно выдаёт воспитательных пиздюлей, но пацана любит. А мать его родная пиздила как сидорову козу, водку жрала как лошадь, и жил он в таких условиях, что вспоминать страшно.

Она помолчала, глядя на всхлипывающего Артёма.

— Но смерть матери, видимо, что-то в нём сломала. Или, наоборот, открыла. Не знаю. Теперь он иногда тоже исполняет. Не часто, но регулярно. Хотя и не так жутко, как Настя. Просто начинает с зеркалами разговаривать, как с матерью. Ну и вот… в церкви его накрыло.

Даша смотрела на сжавшегося в комок пацана с дикими глазами и дёргаными движениями, и внутри у неё всё холодело. Она представила, каково это — видеть, как горит заживо твоя собственная мать. И подумала, что после такого, наверное, любые галлюцинации или не-галлюцинации — это не самое страшное, что может случиться с человеком.

Из церкви вышел отец Николай, подошёл к ним, посмотрел на Настю и Артёма, перекрестил обоих — без пафоса, буднично, как делают то, что привыкли делать тысячи раз, — и сказал, обращаясь к Вере Викторовне:

— Вы их лучше домой отведите. Я Светлане Аркадьевне позвоню, предупрежу, что детей отпустили по состоянию здоровья. А вы, Татьяна Сергеевна, заходите, если что и сколько раз вас уже просил, не курите у церкви. И практикантку вашу приводите, когда всё уляжется.

Татьяна кивнула, взяла за руку всё ещё дрожащую Настю и помогла ей подняться, тихо радуясь тому, что их бесноватая не обоссалась во время припадка. Даша подхватила Артёма, и они медленно двинулись в сторону школы. Вера Викторовна вернулась к остальным детям в церковь.

Даша шла , смотрела на серое небо, на мокрый асфальт, на сгорбленные фигурки детей, которых вели обратно, и думала о том, что мир, в который она попала, гораздо сложнее и страшнее, чем она могла себе представить. И что учебники по олигофренопедагогике, при всём уважении к их авторам, не рассказывают о самом главном — о том, что делать, когда крест на груди греется, а дети начинают видеть то, чего не видят взрослые.

Или не хотят видеть.

Она поправила крест под свитером. Он был тёплым.

Глава 6

В кабинет логопеда они вернулись уже после того, как Настю и Артёма передали с рук на руки родителям, предварительно обзвонив их и в красках описав, что дети почувствовали себя плохо в церкви и им лучше отлежаться дома. Светлана Аркадьевна, классная руководительница умеренников, которую Татьяна называла исключительно «Аркадьевна-не-дай-бог», попыталась было устроить допрос с пристрастием на тему «почему детей не уберегли», но Вера Викторовна, к тому времени уже вернувшаяся, таким тоном, каким, наверное, разговаривают с особо надоедливыми мухами перед тем, как прихлопнуть, сказала: «Светлана Аркадьевна, у детей припадок случился, не до разбирательств сейчас, завтра поговорим». И Аркадьевна, что-то пробурчав себе под нос про ответственность и докладную директору, удалилась в свой кабинет.

Теперь же они сидели втроём — Татьяна, Вера Викторовна и Даша — за последней партой, на своих привычных местах. Татьяна, вскрыв очередной дрип-пакет и заварив себе кофе, с наслаждением вдыхала аромат, словно пыталась перебить им запах церковного ладана, который, казалось, въелся в одежду. Вера Викторовна методично поедала курагу. Даша сидела, обхватив обеими руками кружку с уже остывшим чаем, и смотрела в одну точку, пытаясь переварить всё, что случилось за последние несколько часов.

Галина Петровна заглянула минут через пять. Она встала у подоконника, где обитала Анна Геннадиевна, и завела с растением оживлённую беседу, которая со стороны выглядела как монолог глуховатой женщины, обращённый к фикусу, но Даша уже не была уверена, что это просто монолог.

— Анна Геннадиевна, вы сегодня какая-то взволнованная, — говорила Галина Петровна, поправляя горшок. — Листочки у вас дрожат, я же вижу. Это, наверное, от перемены погоды. Василий Иванович говорит, что когда давление скачет, растения тоже чувствуют. Вы не переживайте, я вас сейчас полью, и всё пройдёт.

Даша перевела взгляд на растение. Окна в кабинете были закрыты наглухо — осень, север, никто не проветривает без крайней необходимости. Сквозняков не было, батареи грели ровно, воздух стоял неподвижно. Но листья Анны Геннадиевны действительно шевелились. Мелко, едва заметно, но ритмично, словно растение пританцовывало под какую-то неслышную музыку или, что больше походило на правду в контексте этого места, с кем-то беззвучно разговаривало.

Даша смотрела на это, и где-то глубоко внутри неё уже не было того первобытного ужаса, который она испытала вчера. Вместо него появилось что-то новое — тупое, почти философское принятие. Ну шевелится фикус. Ну назван в честь покойной завуча. Ну разговаривает с глухой библиотекаршей. А что, в этой школе есть что-то, что не делает чего-то подобного? Она сама, кажется, за два дня стала частью этого безумного хоровода, и теперь её удивляло только то, как быстро она к этому привыкла.

Татьяна тем временем, отхлебнув кофе, мечтательно произнесла, глядя в потолок:

— Вот было бы здорово, если бы у Семёна тоже мать дубу всекла. Как у Артёмки. Вообще было бы шоколадно.

Даша поперхнулась чаем. Она закашлялась, вытирая губы рукавом, и уставилась на Татьяну, ожидая, что та сейчас скажет, что пошутила. Но Татьяна не шутила. Её лицо было серьёзным, даже каким-то устало-задумчивым, словно она обсуждала не смерть человека, а, скажем, прогноз погоды на завтра.

Вера Викторовна, не меняя выражения лица, спокойно поддакнула:

— Ага. Повезло же Колпаковым в прошлом году. У них вообще мать без вести пропала. Вот это я понимаю, удача.

Даша переводила взгляд с одной женщины на другую, пытаясь понять, не разыгрывают ли её. Но нет — обе говорили абсолютно буднично, без тени сарказма или чёрного юмора, к которому она уже начала привыкать. Они действительно считали, что смерть или исчезновение матери — это «повезло» и «шоколадно».

— Чего? — выдавила она наконец, чувствуя, что её голос звучит как-то жалко и тонко. — В смысле, хорошо бы было? Вы сейчас серьёзно? Вы желаете смерти матери Семёна?

Татьяна перевела на неё взгляд, и в её ярких голубых глазах читалось не злорадство, а что-то другое — глубокое, выстраданное понимание, замешанное на многолетнем опыте наблюдения за тем, как система и жизнь ломают детей.

— Даша, — сказала она спокойно. — Ты видела Семёна. Ты видела, в какой он одежде, чем от него пахнет, как он себя ведёт. Его мать — алкоголичка в третьем поколении. Она не бьёт его, нет, ей просто похуй. Он для неё — обуза, лишний рот, который надо кормить, и то не всегда. Она его не моет, не лечит, не водит к врачам, не занимается его развитием. Всё, что у Семёна есть — это школа. Здесь его кормят, здесь его хоть как-то пытаются научить читать и писать, здесь на него не орут и не забывают о его существовании. Дома — пустота, грязь и равнодушие. Если его мать умрёт, его заберут в приют или в детский дом. И там ему будет лучше. Понимаешь? Лучше. В приюте его будут мыть каждый день, переодевать в чистое, кормить три раза в день горячей едой, с ним будут заниматься специалисты. У него появится шанс. Сейчас у него шанса нет.

Даша молчала. В горле у неё стоял ком, а перед глазами встала картинка: маленький, скрюченный Семён в растянутой футболке и разномастных кроссовках, с кривой улыбкой и пустыми глазами, рисующий странные символы в тетради. И она вдруг поняла, что Татьяна не желает зла его матери. Она просто констатирует факт: смерть этой женщины — единственный реальный выход для ребёнка.

Вера Викторовна, видя состояние Даши, добавила, своим ровным, бесстрастным голосом, каким читала лекции о продуктовой корзине:

— Мать Колпаковых, о которой мы говорили, алкоголичкой не была. Женщина вполне приличная, даже ухоженная по меркам маргиналов. Сидела на какой-то наркоте, мы не уточняли на какой именно, но, судя по состоянию детей, на тяжёлой. При этом для органов опеки всё было отлично. Дети одеты? Одеты. В школу ходят? Ходят. Значит, мать справляется. А то, что дети живут в частном доме, где зимой температура как на улице, потому что печь не топлена, и то, что они просят есть, а мать даёт им сигареты — «на, покури, и есть не захочется, а в школе покормят», — это никого не волновало. Прокуратура только руками разводила: ну а что мы сделаем? Формально состав преступления отсутствует. Дети не избиты, не заперты в подвале, не прикованы к батарее. То, что они голодные и грязные — так это не доказательство. Может, они сами не хотят мыться и есть.

Она сделала глоток чая и продолжила:

— В школе мы их мыли раз в неделю. У нас в спортзале есть душевая, Ирина Павловна, завхоз, притащила туда бойлер, и мы по пятницам устраивали банный день. Одежду им приносили сотрудники — у кого что осталось от своих детей. Мать Колпаковых, когда её вызывали в школу, приходила приличная, трезвая, пахла духами, разводила руками: «Ах, я не знаю, почему они такие грязные, я им говорю мыться, а они не слушаются». И люди ей верили. Потому что она умела говорить, умела выглядеть, умела врать. А дети не умели. Они просто молчали и смотрели в пол.

Татьяна хмыкнула и добавила:

— А потом она пропала. Просто ушла из дома и не вернулась. То ли передоз где-то в подворотне, то ли уехала с очередным хахалем, то ли ещё что. Детей обнаружили соседи — услышали плач и вызвали полицию. Их забрали в приют. И знаешь, Даша, когда я приехала их навестить через месяц — а я ездила, потому что мы все переживали, как они там, — я их не узнала. Чистые, одетые в нормальную одежду по размеру, накормленные. Старший, Максим впервые за много месяцев улыбнулся. Не той пустой улыбкой, как у Семёна или Насти, а нормальной, детской. Они там впервые в жизни увидели новую одежду. Увидели туалет, в котором тепло и есть бумага. Увидели чистые простыни. Для них приют стал раем. Понимаешь? Раем.

Даша сидела, вцепившись в кружку побелевшими пальцами. Ей казалось, что мир вокруг неё сжимается до размеров этого кабинета, где две уставшие женщины спокойно, без надрыва, рассказывают ей о том, что для некоторых детей смерть матери — это спасение. И самое страшное было в том, что она не могла с ними не согласиться.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только приглушённым бормотанием Галины Петровны, которая перешла к обсуждению с Анной Геннадиевной рецепта засолки огурцов, которым с ней поделился Василий Иванович. Листья фикуса продолжали мелко подрагивать, и теперь Даше казалось, что растение согласно кивает в такт словам библиотекарши.

Татьяна допила кофе, поставила кружку и вдруг сказала, глядя прямо на Дашу:

— Слушай, Даш. Я тебе по-дружески, по-матерински даже, советую: когда домой сегодня придёшь, зеркала завесь. Все. И окна зашторивай поплотнее. И спать ложись со светом. На всякий случай.

Даша моргнула:

— В смысле — зеркала завесить? Зачем?

— А затем, — Татьяна пожала плечами, — что мало ли. У нас с Верой Викторовной дома зеркал давно нет. Только косметические, и те в ванной, да и то мы их тряпочкой прикрываем, когда не пользуемся. Окна — плотные шторы, ночники в каждой комнате. Привыкаешь со временем. Даже удобно — никто не пялится из отражений, спишь спокойно.

Вера Викторовна кивнула, подтверждая:

— Я, когда только начинала работать, тоже не верила. А потом пару раз увидела в зеркале то, чего там быть не должно, и как-то быстро переобулась. Сейчас даже в гостях стараюсь на зеркала не смотреть. И тебе советую.

Даша открыла рот, чтобы возразить, сказать, что это какое-то мракобесие, что она взрослый, рациональный человек, студентка педагогического института, в конце концов, но потом вспомнила вчерашний день. Вспомнила зеркальную стену в танцклассе, в которой отражения жили своей жизнью. Вспомнила, как крест на груди нагревался, когда Настя смотрела сквозь неё. Вспомнила Семёна, рисующего символы, и Артёма, воющего в церкви. И закрыла рот.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я… я подумаю.

— Думай, — разрешила Татьяна. — Только недолго. А то потом поздно будет.

Галина Петровна, которая наконец закончила беседу с Анной Геннадиевной и повернулась к столу, радостно сообщила:

— Ой, девочки, а я и не знала, что у вас такой интересный разговор! Про зеркала? А я вот зеркала люблю, у нас в прихожей большое висит, Василий Иванович его ещё в восемьдесят пятом привёз из Ленинграда! Хотите, я вам расскажу, как мы его везли? Это целая история!

Татьяна и Вера Викторовна переглянулись, и на их лицах мелькнуло одинаковое выражение: «Ну вот, опять». Но Даша вдруг поняла, что ей хочется послушать про зеркало из Ленинграда. Потому что это была нормальная, простая, человеческая история, в которой не было ни греющихся крестов, ни детей, рисующих странную хрень, ни матерей, дающих детям покурить вместо еды. Это была история из того мира, в котором она жила ещё три дня назад. И она отчаянно, до боли, хотела в него вернуться.

— Расскажите, Галина Петровна, — попросила она.

И Галина Петровна, просияв, начала рассказывать про то, как они с Василием Ивановичем везли зеркало в поезде, как боялись разбить, как их чуть не оштрафовали за провоз негабаритного багажа, и как потом это зеркало висело у них в прихожей тридцать лет и ни разу не треснуло. И пока она говорила, Даша смотрела на неё, на Татьяну, которая устало прикрыла глаза, на Веру Викторовну, которая методично доедала последнюю курагу, на фикус Анну Геннадиевну, чьи листья наконец замерли, и думала о том, что завтра она снова придёт в эту школу. Снова наденет крест. Снова сядет за последнюю парту. И будет смотреть. Слушать. Учиться.

Потому что выбора у неё, кажется, не было. Или был, но она его уже сделала.

За окнами третьего этажа серое небо продолжало сеять мелкий дождь. В кабинете логопеда горел тёплый свет, пахло кофе и курагой, и Галина Петровна, перекрикивая шум дождя, рассказывала про зеркало, которое они с мужем везли через полстраны и не разбили.

И это было, наверное, самым нормальным, что случилось с Дашей за последние два дня.

Глава 7

Утро четверга началось для Даши с того, что она, не просыпаясь окончательно, нащупала на груди крест, проверила, на месте ли он, и только потом открыла глаза. Этот жест, ещё три дня назад показавшийся бы ей абсурдным и отдающим средневековым мракобесием, теперь стал таким же естественным, как проверка будильника или чистка зубов. Она даже не заметила, как это произошло — просто в какой-то момент её мозг, перегруженный событиями последних дней, принял новые правила игры и перестал задавать вопросы, на которые всё равно не было ответов.

За окнами её съёмной квартиры, расположенной в хрущёвке на окраине города, висела всё та же серая, промозглая мгла, которая, казалось, была единственной постоянной величиной в этом северном октябре. Даша умылась, оделась и вышла на остановку.

В кабинете логопеда её встретила привычная картина: Татьяна, уже с наушниками на голове, из которых сочился какой-то тяжёлый гитарный рифф, стояла у окна с кружкой свежезаваренного кофе и смотрела на малое здание с выражением лица человека, который ведёт мысленный диалог с неодушевлённым предметом и пока проигрывает. На столе, на своём законном месте, высилась кружка с лисами и спичками, рядом лежала початая пачка печенья «Мария», а на блюдце сиротливо желтела курага — видимо, Вера Викторовна ещё не подошла, и Татьяна не стала её трогать из уважения к чужой собственности.

— Кофе хочешь? — спросила Татьяна, не оборачиваясь. — Или чай? Вода горячая есть.

— Чай, — ответила Даша, вешая пуховичок. — Спасибо.

Она уже знала, где лежат чистые кружки, где сахар, где заварка, и двигалась по кабинету почти как своя. Это пугало её гораздо меньше, чем должно было.

Уроки у малышей прошли в штатном режиме, насколько это слово вообще применимо к классу, где один ребёнок рисует в тетради символы, отдалённо напоминающие то ли руны, то ли схемы каких-то запрещённых знаний, а другой, жизнерадостно пахнущий ссаками и прокуренными тряпками, на вопрос «сколько будет пять минус два» отвечает «зелёный». Колясик снова забыл домашку и получил очередную записку матери, Денис старательно выводил буквы, а Семён, закончив с рунами, переключился на обводку пунктирных линий, и Татьяна, проходя мимо, одобрительно погладила его по голове со словами: «Молодец, Сёмочка, сегодня прямо прогресс». Даша уже не вздрагивала.

После третьего урока Татьяна, закрыв электронный журнал на планшете, сказала:

— Всё, котятки, свободны. Топайте в малое здание, на труды-музыки. Даша, ты со мной в столовую или сразу к Вере Викторовне?

— К Вере Викторовне, — ответила Даша, подумав, что лучше прийти пораньше и занять своё место за последней партой, чем потом пробираться через класс, полный детей, которые смотрят не туда, куда надо, и улыбаются не так, как положено.

В столовой сегодня, как она узнала позже от Татьяны, давали гороховый суп с копчёностями, картофельную запеканку с мясом и кисель, но это было потом, а пока она шла через школьный двор, затянутый мелкой водяной взвесью, в сторону приземистого одноэтажного корпуса, где её уже ждала Вера Викторовна.

Урок чтения проходил в том самом бывшем танцклассе с зеркальной стеной. Даша села за свою парту в третьем ряду, положила перед собой руки и приготовилась смотреть. Крест на груди был холодным — пока.

Дети заходили, рассаживались. Вера Викторовна стояла у доски, прямая, как струна, и ждала, пока все успокоятся. Даша скользила взглядом по лицам, уже начиная различать их, запоминать имена и особенности. Василий, бурят, щурился, глядя на доску. Лиза, живая и вертлявая, крутилась на стуле и что-то шептала соседке. Максим с большой головой двигался медленно, как под водой. Ваня с ушами испуганно озирался. Три нормальные на вид шестиклассницы сидели вместе, крепко сбитая будущая скандальная тётка смотрела на всех с вызовом, плюгавый пацан жался с краю. Артём, белка на спидах, дёргался и подпрыгивал, но хотя бы не выл. Трое ОЧЕНЬ спокойных восьмиклассников сидели, как статуи. Девятиклассники держались уверенно и почти нормально.

И Настя.

Сегодня Настя вела себя именно так, как описывала Татьяна. Не молилась, не закатывала глаза, не улыбалась пустой улыбкой в зеркало. Она сидела, сунув палец в рот, но периодически вынимала его и начинала залупаться.

— А чё мы сегодня читаем? — громко спросила она, перебивая Веру Викторовну, которая объясняла задание. — Опять какую-нибудь фигню? Я не буду читать, мне неинтересно.

Вера Викторовна, не меняя выражения лица, спокойно ответила:

— Настя, мы читаем рассказ Пришвина «Золотой луг». Открой учебник на странице сорок два.

— Не хочу Пришвина, — заявила Настя, вынимая палец изо рта и вытирая его о кофту. — Он скучный. Давайте лучше про войну.

— Настя, — голос Веры Викторовны стал на полтона ниже, — открой учебник на странице сорок два. Или ты хочешь выйти в коридор и подумать над своим поведением?

Настя насупилась, но учебник открыла. Правда, тут же повернулась к сидящему перед ней Максиму и ткнула его в спину ручкой.

— Максим, а ты чё такой тупой? Ты вообще читать умеешь?

Максим медленно, как всегда, повернулся и посмотрел на неё. Его глаза на секунду остекленели — Даша уже научилась замечать эти моменты, — а потом он так же медленно отвернулся.

— Настя, — Вера Викторовна подошла к её парте, — ещё одно слово не по теме, и ты пойдёшь к директору. Поняла?

— Поняла, поняла, — буркнула Настя, снова сунула палец в рот и уставилась в учебник.

Крест на груди Даши слегка потеплел. Не обжёг, не стал горячим, а просто нагрелся на пару градусов, словно напоминая о себе. Даша машинально прижала руку к груди и продолжила смотреть.

Урок шёл. Дети по очереди читали вслух, запинаясь, путая буквы, но стараясь. У каждого класса был свой текст. Вера Викторовна, сидя за учительским столом и пятью раскрытыми учебниками чтения, поправляла, объясняла, хвалила. Когда очередь дошла до Насти, та прочитала абзац довольно бойко, но с выражением лица человека, которого заставляют есть нелюбимую кашу, и, закончив, тут же снова начала залупаться.

— А я всё равно не поняла, зачем этот луг золотой, — заявила она. — Трава зелёная, а он врёт, что золотая. Писатель — врун.

— Настя, — Вера Викторовна вздохнула, — это называется образ. Мы проходили в прошлой четверти. Луг кажется золотым, потому что на нём много жёлтых цветов.

— А, ну тогда ладно, — неожиданно мирно согласилась Настя и снова сунула палец в рот.

Даша перевела взгляд на зеркальную стену. В отражении класс выглядел точно так же, как в реальности, но что-то было не так. Она не сразу поняла, что именно, а потом заметила: отражение Насти не сосало палец. Оно сидело, сложив руки на парте, и смотрело прямо перед собой. А когда Даша перевела взгляд на реальную Настю, та снова держала палец во рту и что-то бормотала себе под нос.

Даша моргнула. Отражение снова стало нормальным. Или ей показалось. Или не показалось. Она уже не была уверена ни в чём.

Урок закончился без особых происшествий. Дети сдали тетради, собрали вещи и потянулись к выходу. Настя, проходя мимо Даши, на секунду задержалась и, не глядя на неё, прошептала: «Ты сегодня другая». И пошла дальше, сунув палец в рот.

Даша осталась сидеть, переваривая услышанное. Что значит «другая»? Она же та же самая. Или нет?

Вера Викторовна, закрыв электронный журнал, подошла к ней и сказала, глядя в окно:

— Сегодня Серёжа из девятого не пришёл. Надо матери позвонить, выяснить, в чём дело. Семья там по нашим меркам почти благополучная, так что, наверное, приболел. Но позвонить всё равно надо, порядок есть порядок.

Даша нахмурилась. Она прокрутила в голове урок, пытаясь вспомнить лица девятиклассников. И вдруг поняла, что она их помнит. Всех. Шестерых. Три пацана, три девчонки. Они сидели на своих местах, отвечали на вопросы, читали текст. Серёжа — высокий для этого класса парень с короткой стрижкой и веснушками — был. Она точно помнила, как он читал третий абзац и споткнулся на слове «одуванчик», а Вера Викторовна поправила его.

— Как не пришёл? — спросила она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Серёжа был. Он читал про одуванчик. Вы его поправляли.

Вера Викторовна медленно повернулась и посмотрела на Дашу. Взгляд у неё был долгий, внимательный, как будто она сканировала её на предмет скрытых дефектов.

— Серёжа сегодня в школе не появлялся, — сказала она раздельно. — Я отметила его отсутствие в электронном журнале ещё до урока. В списках для столовой, которые мне с утра прислала Ирина Павловна, на одного ребёнка меньше. Понимаешь?

Даша сглотнула. В горле пересохло.

— Но я его видела, — тихо сказала она. — Он был.

Вера Викторовна ещё несколько секунд смотрела на неё, потом кивнула, взяла свой планшет и сказала:

— Идём в кабинет логопеда. Таня должна быть уже там.

В кабинете логопеда Татьяна, как и предполагалось, уже сидела за последней партой и допивала кофе, заедая его печеньем «Мария». Увидев выражения лиц вошедших, она отставила кружку и спросила:

— Чё случилось? У кого-то опять лицо в окне? Или Насте экзорцист потребовался?

— Хуже, — коротко ответила Вера Викторовна, садясь на своё место. — Даша видела сегодня на уроке Серёжу из девятого. Которого в школе не было.

Татьяна перевела взгляд на Дашу. Потом на Веру Викторовну. Потом снова на Дашу.

— Та-а-ак, — протянула она. — Пу-пу-пу. Интересно девки пляшут.

Даша села на свободный стул, чувствуя, как колени подгибаются. Она всё ещё держалась, но внутри у неё разрасталась холодная, липкая пустота.

— Я его правда видела, — сказала она. — Он сидел на третьей парте второго ряда. Читал текст про луг. Споткнулся на слове «одуванчик». Вы его поправили, Вера Викторовна. Я не могла это придумать.

Татьяна постучала пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Даша, — сказала она наконец, — а у тебя с башкой как? Ну, в смысле наследственности. Родители не пили? Дед, может, шизофреник? Тётка какая-нибудь выпилилась на почве белой горячки? Ну мало ли. Вдруг всё-таки всё хорошо и у тебя просто крыша поехала, а не новые проблемы начались.

Даша даже не обиделась. Она понимала, что Татьяна не издевается, а искренне пытается найти рациональное объяснение, которое позволило бы списать случившееся на «индивидуальные особенности» практикантки и не расширять список странностей, с которыми им и без того приходилось жить.

— Нет, — ответила она тихо. — Родители не пили. Дед умер от инфаркта, бабушка — от старости. Тёток нет, есть дядя, живёт в Краснодаре, торгует запчастями. Никто не выпиливался, никто не лежал в психиатрии. У меня обычная семья. Я самая странная в ней, потому что пошла на дефектолога.

Татьяна вздохнула и произнесла с искренним сожалением:

— Жаль-жаль.

Вера Викторовна, которая за это время налила себе чаю, заметила:

— У Татьяны вон беды с башкой. И что это изменило? Ровным счётом ничего. Она так же работает, так же видит всякое, так же носит крест и пьёт таблетки. Наличие или отсутствие диагноза не меняет того факта, что Даша видела ребёнка, которого сегодня в школе не было.

Татьяна хмыкнула, признавая правоту коллеги.

— Ладно, — сказала она. — Давайте по порядку. Даша, опиши, что именно ты видела. Как он выглядел, что делал, как себя вёл.

Даша, запинаясь, описала Серёжу. Высокий — по меркам класса, конечно, — худой, с короткой стрижкой, веснушками на носу. Одет в тёмно-синюю толстовку и джинсы. Читал, запинаясь, но старался. Отвечал на вопросы Веры Викторовны. Вёл себя как обычный ребёнок.

— А на зеркала он смотрел? — спросила Татьяна.

Даша задумалась.

— Не помню. Кажется, нет. Но я не следила за ним специально. Он просто был. Как все.

Вера Викторовна открыла электронный журнал на планшете, полистала, потом показала Татьяне.

— Вот. Отметка об отсутствии. И в списках столовой его нет. Я лично вычёркивала.

Татьяна посмотрела на экран, потом на Дашу, потом на Веру Викторовну.

— Ну что, коллеги, — сказала она, откидываясь на спинку стула. — Походу, у нас тут какая-то серьёзная дичь начинается. Раньше мы такого не видели. Новых детей никто не встречал. А тут — на тебе. Практикантка у нас три дня, и уже лишнего пассажира углядела.

Она помолчала и добавила:

— И знаете, что самое хреновое? Мы даже не знаем, кого она видела. Серёжу, но не Серёжу. И главное — зачем? Чего оно хотело?

В кабинете повисла тишина. Даша сидела, сжимая кружку с остывшим чаем, и чувствовала, как где-то на границе сознания бьётся мысль, которую она боялась додумать до конца. Она видела то, чего не видели другие. Снова. Но на этот раз это был не просто странный ребёнок из существующего класса. Это был кто-то, кто не должен был там находиться. И она не знала, что с этим делать.

За окнами третьего этажа серое небо продолжало сеять мелкий дождь. В кабинете логопеда горел свет, пахло кофе и курагой, и три женщины сидели за последней партой, пытаясь осмыслить то, что осмыслению не поддавалось. А где-то в малом здании, в пустом танцклассе с зеркальной стеной, возможно, всё ещё сидел за партой мальчик с веснушками, которого никто, кроме практикантки, не видел. И ждал. Чего — неизвестно.

Глава 8

Вечером того же дня Даша вернулась в свою съёмную квартиру на окраине города, чувствуя себя так, словно её пропустили через промышленную стиральную машину, причём на режиме интенсивной стирки с дополнительным полосканием в ледяной воде. Она скинула бирюзовый пуховичок, который уже начал ассоциироваться у неё не с ярким пятном в серой действительности, а с опознавательным знаком человека, добровольно шагнувшего в параллельное измерение, и повесила его на крючок в прихожей. Стянула свитер, джинсы, носки — всё, что впитало в себя запахи школьной столовой, мела, пыли из малого здания и того особого, неуловимого духа, который, казалось, преследовал её теперь повсюду. Бросила вещи в корзину для грязного белья, натянула старые домашние штаны с вытянутыми коленками и растянутую футболку, в которой обычно спала или валялась по выходным.

Крест она сняла. Просто взяла и сняла, положив его на тумбочку в прихожей, рядом с ключами и кошельком. Психанула, наверное. В конце концов, она была у себя дома, в своей собственной, пусть и съёмной, квартире, где не было ни зеркальной стены, ни детей с пустыми улыбками, ни странных отражений, живущих своей жизнью. Здесь был только её маленький мирок, состоящий из продавленного дивана, старого телевизора, подключённого к ноутбуку, и стопки учебников по олигофренопедагогике, которые она теперь воспринимала как милые сказки на ночь, не имеющие никакого отношения к реальности. И ей захотелось доказать себе, что ничего страшного дома с ней произойти не может и не произойдет.

На ужин она разогрела вчерашние макароны с сосисками, щедро полила их кетчупом и, устроившись на диване с тарелкой на коленях, включила сериал. Какой-то глупый, лёгкий ситком про молодых людей, которые живут в большом городе, ходят на свидания, ссорятся из-за ерунды и никогда, никогда не видят в зеркалах того, чего там быть не должно. Даша смотрела на экран, механически жевала макароны и чувствовала, как напряжение дня понемногу отпускает её, словно она погружалась в тёплую ванну после долгой прогулки под ледяным дождём. На экране кто-то неудачно пошутил, за кадром засмеялись, и она даже улыбнулась — впервые за последние несколько часов.

Зеркало в прихожей так и не завесила. Просто не подумала об этом. Вернее, подумала, но отмахнулась. Дома-то чего бояться? Дома всё нормально. Дома — её территория, её убежище, её маленькая крепость, куда не проникает школьная хтонь. Крест остался лежать на тумбочке, и Даша, ложась спать, даже не вспомнила о нём.

Она заснула быстро, почти мгновенно, как засыпают люди, вымотанные до предела и физически, и морально. Ей снилось что-то смутное, невнятное — то ли школьный коридор, то ли церковь, то ли зеркальная стена, в которой отражалось что-то, чего она не хотела видеть, — но сон был некрепким, поверхностным, и поэтому, когда среди ночи она почувствовала, как кто-то трогает её нос, то проснулась не сразу, а словно вынырнула из мутной воды на поверхность, всё ещё не понимая, где реальность, а где остатки сновидения.

Кто-то сидел у неё на груди.

В комнате было темно, только узкая полоска жёлтого света от уличного фонаря пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на потолке и стенах размытые тени. Этого света хватило, чтобы разглядеть: на ней, прямо на грудной клетке, сидел пацан. Тот самый. Рыжий, с веснушками, в тёмно-синей толстовке. Серёжа. Или тот, кто выглядел как Серёжа.

Странность первая, которую зафиксировал ещё не до конца проснувшийся, но уже начавший паниковать мозг Даши: она совершенно не ощущала его веса. Он сидел на ней, но не давил, не прижимал к кровати, словно был сделан из воздуха или из того же материала, из какого состоят отражения в зеркалах. Он просто был там, и его присутствие ощущалось не физически, а как-то иначе — как ощущается взгляд в спину или чужое дыхание в пустой комнате.

Странность вторая: он улыбался. Не той пустой, жуткой улыбкой, как у Семёна или Насти в их «особые» моменты, а вполне обычной, даже немного смущённой, как у ребёнка, который хочет произвести хорошее впечатление, но немного стесняется. И при этом он что-то жевал. Челюсти его двигались ритмично, с характерным влажным чавканьем, и во рту у него что-то хрустело, словно он ел чипсы или сухарики.

— А я вот, — сказал он с набитым ртом, и голос его звучал так, будто доносился откуда-то издалека, приглушённо, но разборчиво, — прочитал эту, как её… гоголевскую панночку. Ну, «Вий». И я теперь знаю, кто главный герой. Это Хома Брут. Он философ. И он читал молитвы над панночкой, а она ведьма была и его замучила. А потом пришёл Вий, и все умерли. Правда, интересно?

Он говорил это тем же тоном, каким отвечают на уроке литературы, когда учительница вызывает к доске и просит пересказать содержание прочитанного. Старательно, с запинками, но в целом верно. И при этом продолжал жевать, и крошки чего-то тёмного падали с его губ на Дашину футболку.

Даша хотела закричать, но голос пропал. Она лежала, парализованная ужасом, и смотрела на пацана, сидящего у неё на груди, и не могла пошевелиться. А потом, пацан пошевелился, свет фонаря упал на него под другим углом, и она увидела то, от чего её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая доступ воздуха.

Он был в дырках. В натуральных, настоящих дырках, которые зияли на его теле, как будто кто-то проделал их чем-то острым, а потом края затянулись, но не до конца. Одна дыра была на щеке, другая — на шее, третья — на руке, выглядывающей из рукава толстовки. И в этих дырках что-то шевелилось. Что-то мелкое, копошащееся, словно черви или личинки, которые жили внутри него и теперь лениво выползали наружу, чтобы вдохнуть ночного воздуха.

Даша зажмурилась, надеясь, что это сон, что сейчас она откроет глаза — и ничего не будет. Она досчитала до пяти, потом до десяти, потом до пятнадцати, а когда открыла глаза, пацан всё ещё сидел на ней и, более того, теперь смотрел прямо на неё с каким-то детским, почти невинным любопытством.

— А хотите? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сунул руку в рот.

Раздался хруст. Не тот хруст, с каким откусывают яблоко или морковку, а влажный, с чавканьем, хруст ломающейся кости и разрываемой плоти. Пацан с аппетитом откусил собственный указательный палец — Даша видела, как его зубы сомкнулись на суставе, как брызнула тёмная, почти чёрная в этом освещении кровь, — и начал жевать, смачно, с удовольствием, закатывая глаза от наслаждения, словно ел самое вкусное лакомство в своей жизни.

Потом он вынул изо рта руку и сунул её прямо к лицу Даши. Культя была окровавленной, с неровными краями, и на ней оставался только мизинец — остальные пальцы отсутствовали, и из ран сочилось что-то густое и тёмное. В дырке на месте указательного пальца копошились те самые белые личинки, выползая наружу и падая Даше на футболку.

— Будете? — вежливо спросил пацан, протягивая ей свою изуродованную руку. — Очень вкусно. Я уже три съел. И ещё хочу. Вы попробуйте, не пожалеете.

Вот тут Даша заорала.

Она заорала так, как не орала никогда в жизни, — дико, истошно, на одной ноте, перекрывая все возможные децибелы, разрешённые в жилом доме после одиннадцати вечера. Тело наконец подчинилось ей, и она рывком сбросила с себя пацана — он соскользнул, как невесомый, даже не удержался, — и кубарем скатилась с кровати, запутавшись в одеяле. Не помня себя, она рванула в прихожую, спотыкаясь о собственные тапки, врезаясь плечом в косяк двери, но не чувствуя боли, потому что адреналин заливал её с головой, отключая всё, кроме инстинкта самосохранения.

В прихожей, на тумбочке, рядом с ключами и кошельком, лежал крест. Тот самый — дешёвый металл, тёмное покрытие, грубая цепочка. Даша схватила его, сжала в кулаке так, что края впились в ладонь, и забилась в угол между входной дверью и стеной, поджав под себя ноги и прижимая крест к груди обеими руками.

Из комнаты не доносилось ни звука. Ни шарканья, ни чавканья, ни голоса. Только тишина, нарушаемая её собственным сбившимся, хриплым дыханием и стуком сердца, которое, казалось, пыталось проломить рёбра изнутри.

Она сидела так, в углу, с крестом в руках, и не могла заставить себя пошевелиться. Ноги затекли, спина заныла от неудобной позы, но она боялась даже сменить положение, словно малейшее движение могло привлечь внимание того, кто, возможно, всё ещё был в комнате. Или не был. Или был, но не в том смысле, в каком бывают живые люди.

Время тянулось бесконечно. Минуты складывались в часы, а она всё сидела, глядя в темноту коридора, туда, где находилась дверь в комнату, и прислушивалась. Тишина была абсолютной, но не успокаивающей, а какой-то напряжённой, словно за ней что-то пряталось и ждало, когда она расслабится, чтобы снова появиться.

Где-то на границе сознания мелькнула мысль: «Надо было зеркала завесить. И крест не снимать. Они же предупреждали. И Татьяна, и Вера Викторовна. Предупреждали, а я не послушалась». Но эта мысль была вялой, отстранённой, как будто принадлежала не ей, а кому-то другому, кто наблюдал за происходящим со стороны и делал пометки в блокноте на будущее.

Постепенно за окном начало светать. Серый, разбавленный молоком рассвет прокрался сквозь шторы, размывая тени, делая их менее густыми и пугающими. Где-то на улице затарахтел первый утренний автобус, хлопнула дверь подъезда, послышались шаги раннего прохожего. Мир возвращался к своей обычной, дневной жизни, и вместе с ним к Даше возвращалась способность мыслить рационально.

Она осторожно, миллиметр за миллиметром, разжала закоченевшие пальцы и посмотрела на крест. Металл был тёплым — нагрелся от её ладони, — но не горячим, как в те моменты, когда рядом творилось что-то, чему не было названия. Просто тёплым. Человеческим теплом.

Даша медленно, опираясь на стену, поднялась на ноги. Ноги не слушались, затекли так, что пришлось постоять, держась за косяк и пережидая, пока пройдут мурашки. Потом, всё ещё сжимая крест в руке, она на негнущихся ногах прошла в комнату.

В комнате всё было так же, как вечером. Кровать смята, одеяло сбито в комок на полу, куда она его сбросила, когда убегала. На подушке — небольшое тёмное пятно, которое при ближайшем рассмотрении оказалось не кровью, а всего лишь слюной — она, видимо, пускала слюни во сне. Никаких следов присутствия кого-либо ещё. Ни крошек, ни капель, ни шевелящихся личинок. Только её собственная футболка, на которой тоже не было ничего, кроме обычных бытовых загрязнений.

Даша стояла посреди комнаты, смотрела на свою развороченную постель и думала о том, что теперь она понимает Татьяну. Не ту Татьяну, которая пьёт кофе из кружки с лисами и матерится на детей, а ту, которая спокойно говорит: «Я в это говно не верю, проблема в том, что это говно верит в меня». Потому что вот оно, это говно, только что поверило в неё. Лично. Пришло к ней домой, село на грудь и предложило отведать собственных пальцев.

Она надела крест. Прямо поверх футболки, не пряча под одежду. Пусть висит. Пусть будет на виду. Потом подошла к окну, задёрнула шторы поплотнее, хотя уже рассвело и в этом не было необходимости. Потом подошла к зеркалу в прихожей — старому, в облупившейся раме, оставшемуся от прежних жильцов, — и, недолго думая, сняла с вешалки свой бирюзовый пуховичок и накинула его на зеркало, полностью закрыв отражающую поверхность.

Завтракать она не стала. Есть не хотелось совершенно, а при мысли о еде и особенно о чём-то хрустящем к горлу подступала тошнота. Она просто умылась ледяной водой, долго тёрла лицо, пытаясь стереть с него воспоминание о том, как близко от неё была окровавленная культя с шевелящимися личинками, почистила зубы, оделась в чистое, проверила, на месте ли крест, и вышла из квартиры.

На автобусной остановке, стоя под моросящим дождём в своём бирюзовом пуховичке, который теперь пах не свежестью, а пылью прихожей, она думала о том, что скажет Татьяне и Вере Викторовне. Что расскажет про ночного гостя. Про то, как он ел свои пальцы. Про то, что она, кажется, теперь тоже видит то, чего не видят другие. Или видела. Один раз. Но, как показывает опыт её новых коллег, один раз — это только начало.

А ещё она думала о том, что вчерашний Серёжа, тот, который сидел на уроке и читал про одуванчик, был одет в ту самую тёмно-синюю толстовку. И что, возможно, то, что она видела в классе, и то, что пришло к ней ночью, было одним и тем же. Или разными проявлениями одного и того же. Или вообще ничем из этого, а чем-то третьим, чему у неё пока не было названия.

Автобус подошёл, она зашла, села у окна и всю дорогу до школы смотрела на серый, размытый дождём пейзаж, сжимая тёплый от её руки висевший на груди крест. На душе было пусто и холодно, но где-то на самом дне этой пустоты уже зарождалось что-то новое — не страх, не ужас, а злое, упрямое: «Ну уж нет. Я сюда пришла не для того, чтобы какая-то хтонь меня из моей же квартиры выживала».

В школу она вошла ровно в семь сорок пять, как всегда. Поднялась на третий этаж, постучала в дверь кабинета логопеда и, услышав знакомое «Заходи», шагнула внутрь. Татьяна, как обычно, сидела за учительским столом с кружкой кофе и наушниками на голове. Увидев Дашу, она сняла наушники, внимательно посмотрела на её лицо и сказала только одно:

— Ну, рассказывай.

И Даша рассказала.

Глава 9

Татьяна выслушала сбивчивый, местами откровенно путаный рассказ Даши до конца — не перебивая, не останавливая, только иногда тихо хмыкая в тех местах, где происходящее окончательно съезжало в сторону какой-то уже не бытовой, а почти фольклорной дичи, и будто бы что-то для себя отмечая, складывая услышанное в свой внутренний архив странностей, к которому, судя по всему, она обращалась не впервые и точно не от хорошей жизни, а потому что иначе здесь просто нельзя.

Когда Даша наконец выдохлась и замолчала, продолжая по инерции сжимать в руках кружку с давно остывшим чаем, Татьяна медленно откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и уставилась куда-то перед собой — не в Дашу, не в стену, а будто бы внутрь происходящего, перебирая варианты, отбрасывая совсем уж бредовые и пытаясь вычленить хоть какую-то, пусть кривую, но всё же закономерность, за которую можно было бы зацепиться.

В кабинете повисла тишина — не пустая, а плотная, напряжённая, как перед грозой, когда воздух уже набух от электричества, но молния ещё не ударила, и от этого становится только хуже.

— Значит, так, — сказала она наконец, и голос её прозвучал неожиданно серьёзно, без привычных саркастических ноток. — Вот именно такой херни ни со мной, ни с Верой Викторовной не происходило. Не подумай, у нас тут тоже не курорт. И лица в окнах были, и отражения жили своей жизнью, и кресты грелись так, что хоть яичницу жарь. Но чтобы вот так — пришло к тебе домой, село на грудь и предложило пальцев собственных отведать, — такого не припомню. Вообще.

Она ненадолго замолчала, сделала глоток кофе — судя по лицу, уже холодного, — и чуть наклонилась вперёд.

— Но мы не ты, Даша. Мы с Верой Викторовной, знаешь ли, лучше голой жопой на ежа сядем, чем крест с себя снимем или в зеркало будем пялиться просто так, без производственной необходимости. Нахуй-нахуй. Бережёного, сам знаешь кто, бережёт, а мы, хоть и материалистки, предпочитаем перебдеть, чем потом вот так вот сидеть до рассвета и думать, не придёт ли оно ещё раз.

Она пожала плечами, будто окончательно приняла решение.

— Так что сегодня ты от меня никуда не отходишь. В малое здание не идёшь. Вообще. Посидишь в библиотеке, документы поперебираешь. Вон папки архивные посмотри.

План был идеален. Простой, логичный, почти успокаивающий в своей приземлённости — настолько, что Даша даже не стала его обдумывать, просто кивнула, с той благодарной готовностью соглашаться на что угодно, лишь бы не переступать сегодня порог малого здания с его зеркальной стеной и детьми, которые видят больше, чем положено.

Она уже почти представляла, как спокойно просидит несколько часов в библиотеке, копаясь в документах, потом тихо-мирно отправится домой, где завесит все зеркала, задёрнет шторы и ляжет спать — пусть даже со светом и с крестом на груди, чёрт с ним.

План провалился ровно в тот момент, когда дверь кабинета распахнулась без стука.

На пороге стояла Светлана Аркадьевна.

Даша раньше видела её издалека, мельком, как одну из многих, но сейчас, вблизи, наконец поняла, почему Татьяна называла её «Аркадьевна-не-дай-бог» и, не стесняясь, добавляла про «бабу ебанутую».

Внешне — ничего особенного. Невысокая, чуть полноватая, аккуратная стрижка, строгий, но явно недорогой костюм из тех, что носят учительницы, пытаясь выглядеть солидно без лишних затрат. Обычное лицо, обычные руки, обычная манера держаться.

Если бы не глаза.

Глаза у Светланы Аркадьевны были как у куклы — пустые, с неестественным блеском, в котором не было ни мысли, ни сомнения, ни даже простого человеческого интереса. Она смотрела на мир так, словно вокруг декорации, а она — единственный живой человек, и происходящее вызывает у неё максимум лёгкое раздражение.

— Татьяна Сергеевна, — начала она с порога голосом, в котором не было ни злобы, ни раздражения, а только тупая, непробиваемая уверенность. — Я к вам по поводу практикантки. Почему она до сих пор не была на моём классе? У меня, между прочим, дети с умеренной умственной отсталостью, им тоже нужен индивидуальный подход и внимание молодых специалистов. Я буду жаловаться Елизавете Романовне.

Татьяна за те несколько секунд, что длился этот монолог, успела спокойно допить кофе и устроиться поудобнее, всем своим видом показывая, что происходящее волнует её примерно так же, как прошлогодний снег.

— Светлана Аркадьевна, — ответила она спокойно. — У практикантки распределение только на классы с лёгкой умственной отсталостью. На умеренную её никто не ставил, и в приказе по школе об этом ни слова. Если хотите, можете подойти к Елизавете Романовне и попросить внести изменения, но, боюсь, это займёт время, а практика у Даши не бесконечная. Но чтобы вам было спокойнее, я сегодня возьму её к себе на коррекционные занятия. Как раз с вашими подопечными и познакомится. Все довольны, все при деле, и вам не придётся писать докладные.

Аркадьевна на секунду замерла, явно собираясь возразить, но, похоже, логика в словах Татьяны присутствовала, а спорить с логикой она не умела — только давить, а здесь давить было не на кого. Поэтому она ограничилась сухим кивком, пробормотала что-то вроде «посмотрим, как вы справитесь» и вышла, оставив после себя лёгкий запах дешёвых духов и странное ощущение, будто в кабинет заглянул не человек, а аккуратно оформленная пустота.

— Вот так вот, — хмыкнула Татьяна, когда дверь закрылась. — Глаза — как у дохлой рыбы, а туда же, жаловаться. Ладно, проехали. Готовься, сейчас умеренники придут.

Со звонком — на удивление мелодичным для этого здания — в кабинет начали заходить дети. Их было пятеро: четверо пацанов и одна девчонка.

Даша смотрела на них и ловила себя на странной мысли: она всё ещё удивляется, но как-то вяло, будто через толстое стекло, отделяющее её прежнюю жизнь от новой, в которой всё вроде бы узнаваемо, но при этом не совсем то, чем кажется.

— Здравствуйте, ребята, — сказала Татьяна.

Из пятерых ответили только двое. Остальные либо проигнорировали, либо отреагировали так, что это трудно было назвать ответом: кто-то молча прошёл к парте, кто-то начал раскачиваться, кто-то замер, уставившись в одну точку.

Первым был Иван — очень худой и очень высокий подросток лет пятнадцати, с длинными, как у пианиста, пальцами и странной, постоянно меняющейся мимикой: его лицо всё время двигалось, брови то взлетали вверх, то опускались, губы кривились, словно он вёл беззвучный диалог с кем-то невидимым. Но при всём этом он производил впечатление человека, который всё же здесь, в этой реальности, просто с ней разговаривает как-то по-своему. Крест на груди Даши никак на него не реагировал.

Второй была Люся — девочка примерно того же возраста, с тусклыми, давно не мытыми волосами, собранными в неопрятный хвост, и лицом, на котором застыло выражение вязкой, тягучей медлительности. Она двигалась так, словно находилась под водой, каждое движение давалось ей с усилием, но при этом было видно, что она пытается соответствовать: на щеках следы румян, на губах бледный блеск, размазанный далеко за контур. Она села за парту, сложила руки и уставилась в окно с таким видом, будто за ним происходит что-то бесконечно важное, хотя там был только серый дождь.

Остальные трое были куда более специфическими.

Первый, на вид лет двенадцати, сидел за партой, раскачиваясь вперёд-назад с ритмичностью метронома, и тихо, на одной ноте, выл. Звук был негромким, почти убаюкивающим, но от него у Даши по спине почему-то побежали мурашки.

— Это Егор, — тихо пояснила Татьяна. — Тяжёлая форма аутизма. Связь с реальностью у него потеряна чуть более чем полностью. В этом домике свет не горит, и гадать, что там внутри, — дело бесполезное. Может кинуться, причём внезапно и без видимых причин. Так что к нему лучше не подходить и резких движений не делать.

Второй пацан, с характерными чертами лица, указывающими на синдром Дауна, улыбался во весь рот и в этот момент совершенно спокойно чесал собственную задницу, не испытывая ни малейшего смущения.

— А это Ванюша, — представила его Татьяна, и в голосе её неожиданно прозвучала мягкость. — Дауненочек мой любимый. Пацан умный, как собака, честное слово. Понимает почти всё, что ему говорят, выполняет простые инструкции, даже говорить немного умеет. Но сильный, зараза, и руки у него вечно в том, о чём лучше не думать. Так что если он к тебе потянется обниматься — аккуратно уклоняйся.

Ванюша, словно уловив, что речь о нём, улыбнулся ещё шире и помахал Даше рукой. Она осторожно помахала в ответ, стараясь не думать о том, где эта рука только что была.

Третий пацан, Саша, выглядел чуть постарше Егора, лет четырнадцати, и на первый взгляд казался абсолютно нормальным подростком. Чистый, аккуратно подстриженный, в опрятной одежде, без видимых отклонений. Он сел за парту, достал пенал, раскрыл его и начал методично раскладывать карандаши по цветам, не глядя на остальных.

— А с ним что не так? — тихо спросила Даша.

Татьяна вздохнула.

— Аутизм. Не такой тяжёлый, как у Егора, но тоже не подарок. Во-первых, может кинуться, как Егор, причём тоже внезапно. Во-вторых, и это главное, на него греется крест. И он исполняет.

— Что значит «исполняет»?

— Сейчас увидишь. Сиди тихо и не отсвечивай.

Татьяна раздала детям задания. Ванюша получил пазл с котиком из четырех крупных деталей и с увлечением принялся его собирать, высунув язык от усердия и периодически радостно гыкая. Егору высыпали на парту фишки с буквами, и он, не переставая раскачиваться и выть, начал ловко выхватывать нужные и выкладывать их в ряд. Через минуту перед ним лежало слово «ГЛОБАЛИЗАЦИЯ».

— Вот так у него мозги свёрнуты, — тихо пояснила Татьяна. — Если слово где-то увидел — запомнил, как выглядит, но прочитать или понять не может. А выложить — запросто.

С Иваном и Люсей она занялась закладками: кленовые листья, картон, клей, спокойные объяснения и методичная работа.

А Саша раскрашивал мандалу. Очень аккуратно. Почти педантично. И в какой-то момент Даша начала расслабляться.

А потом Саша заговорил.

Не поднимая головы, не отрываясь от раскраски, ровным, монотонным голосом, как будто читая текст, который не имеет к нему никакого отношения:

— И наступит день, когда небо свернётся, как свиток…

Крест на груди Даши сначала едва заметно потеплел.

— …и звёзды упадут на землю…

Тепло стало ощутимым.

— …и море станет кровью…

Жжение.

Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как металл становится горячим, и не могла отвести взгляд от Саши, который продолжал раскрашивать, не сбиваясь, не ускоряясь, не меняя интонации.

— …и не будет спасения ни в горах, ни в пещерах…

Слова звучали буднично. Спокойно. И от этого становилось только хуже.

Татьяна подошла к нему, положила руку на плечо — сама чуть поморщилась — и сказала ровно:

— Саша, спасибо за интересный рассказ. А теперь давай сосредоточимся на мандале. Какой цвет у тебя следующий по плану?

Пауза.

Саша моргнул, посмотрел на неё и улыбнулся — обычной, детской улыбкой, от которой у Даши почему-то мурашки побежали по спине ещё сильнее, чем от его монотонного голоса, — и сказал:

— Зелёный.

— Вот и отлично. Работай.

Она вернулась к своему столу, села и посмотрела на Дашу. В её взгляде читалось: «Ну что, я же говорила».

Даша посмотрела на Егора, который продолжал раскачиваться и выть, но теперь перед ним на парте лежало выложенное из фишек слово «АПОКАЛИПСИС». Она не была уверена, было ли оно там раньше, или Егор выложил его, пока Саша говорил. Но проверять не хотелось.

Урок продолжался, и Татьяна, как ни в чём не бывало, занималась с Иваном и Люсей, спокойно объясняя, поправляя, иногда хваля, Ванюша радостно гыкал над очередным пазлом, Егор всё так же раскачивался и выл, не прекращая при этом механически складывать из букв новые слова, а Саша сидел, аккуратно, почти педантично раскрашивая мандалу, словно ничего и не произошло, словно эти чужие, не его слова остались где-то за пределами этого кабинета, хотя на самом деле они никуда не делись и продолжали звучать у Даши в голове, накладываясь на обычные звуки занятия — шорох бумаги, тихие указания Татьяны, глухое подвывание.

И в этой обыденности было что-то особенно тяжёлое, потому что всё выглядело нормальным — настолько, насколько вообще может выглядеть нормальной подобная сцена, — и от этого происходящее казалось не менее, а, пожалуй, даже более неправильным, чем если бы всё вокруг сразу развалилось в откровенный кошмар.

Крест на груди уже остыл, но ощущение, что она только что прикоснулась к чему-то, чего касаться не следовало, никуда не исчезло, оставшись внутри тихим, упрямым знанием.

Она смотрела на детей — на каждого по очереди — и вдруг поймала себя на мысли, что утренний страх куда-то ушёл, уступив место чему-то другому, более тихому и от этого более тяжёлому.

Ей стало не страшно. Ей стало грустно.

Потому что эти дети — они не виноваты. Они просто такие. И, возможно, именно это было самым страшным из всего, что с ней происходило за последние сутки.

Глава 10

Вера Викторовна вошла в кабинет логопеда ровно в тот момент, когда Татьяна, закончив коррекционное занятие с умеренниками, выпроваживала последнего из них — Ванюшу, который всё пытался обнять её на прощание и норовил почесать жопу прямо посреди класса. Татьяна мягко, но настойчиво уворачивалась, приговаривая: «Ванюша, золотце, давай без обнимашек, у меня спина болит, а у тебя руки в чём-то липком, иди уже, там тебя Аркадьевна ждёт». Ванюша, широко улыбаясь и гыкая, наконец удалился, и в кабинете стало относительно тихо, если не считать привычного шума дождя за окном и едва слышного гудения ламп дневного света.

Вера Викторовна, как всегда, выглядела безупречно собранной — серый свитер, чёрные брюки, ни единой лишней складки, — но Даша, уже научившаяся читать едва заметные знаки на лицах этих женщин, уловила в её взгляде что-то новое. Не тревогу, нет, скорее глубокую, усталую задумчивость человека, которому сообщили, что привычный, хоть и не самый приятный маршрут до работы теперь проходит через минное поле, и надо как-то решать, что с этим делать.

— Я слышала, у нас новости, — сказала Вера Викторовна, садясь на своё законное место за последней партой, туда, где уже стояли кружки и блюдце с курагой. — Таня мне вкратце описала по телефону, но хочу услышать от тебя, Даша. Рассказывай.

Даша, всё ещё не отошедшая до конца ни от ночного визита, ни от монотонных пророчеств Саши про падающие звёзды и море крови, взяла кружку с остывшим чаем, сделала глоток и, стараясь, чтобы голос не дрожал, повторила свой рассказ. Про рыжего пацана в синей толстовке, про его невесомое тело, про дырки, в которых шевелились личинки, про то, как он с аппетитом откусил собственный палец и вежливо предложил ей присоединиться. Про то, как она просидела в углу прихожей до рассвета, сжимая крест, и как теперь боится засыпать в собственной квартире.

Вера Викторовна слушала, не перебивая, только пальцы её методично перебирали курагу на блюдце, раскладывая ягоды ровными рядами. Когда Даша закончила, в кабинете повисла пауза, наполненная только шелестом дождя и тихим бормотанием Галины Петровны, которая, как обычно, стояла у подоконника и беседовала с Анной Геннадиевной о преимуществах компостной ямы перед покупными удобрениями.

— Я в целом с Татьяной согласна, — сказала наконец Вера Викторовна, и голос её звучал ровно, без эмоций, словно она обсуждала не вторжение потусторонней хтони в жизнь практикантки, а, скажем, задержку зарплаты. — Раньше у нас такого точно не было. Лица в окнах, отражения, кресты грелись — да, было. Но чтобы оно пришло домой и село на грудь — такого не припомню. И чёрт его знает, что теперь делать и куда бежать. Но делать что-то нужно, потому что это какая-то совершенно точно нездоровая хрень.

Татьяна, которая за время рассказа Даши успела заварить себе свежий дрип-пакет и теперь с наслаждением вдыхала кофейный аромат, хмыкнула и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Я вот что думаю. Может, тебе, Даша, в монастырь уйти? Ну, туда эта неведомая херня точно не сунется. Там иконы, ладан, молитвы круглосуточно, святая вода в свободном доступе. Поживёшь в келье, будешь гречку на воде жрать, спать на досках, зато никакой пацан с откушенными пальцами к тебе ночью не придёт. Красота же.

Даша представила себе эту картину: ледяная келья, жёсткая постель, запах ладана и сырости, бесконечные службы, на которых надо стоять часами, и гречка. Гречка без масла, без соли, просто серая, разваренная масса, которую едят деревянной ложкой из алюминиевой миски. И хотя перспектива каждую ночь просыпаться от того, что у тебя на груди сидит мертвый (или не мертвый? или вообще не пойми кто) мальчик и жрёт собственные пальцы, пугала её до дрожи, монастырь пугал не меньше.

— Я, наверное, откажусь, — тихо сказала она. — Монастырь — это как-то слишком радикально. Может, есть вариант попроще?

— Ну, как знаешь, — пожала плечами Татьяна, без тени обиды. — Я предложила, ты отказалась. Значит, будем думать дальше.

Вера Викторовна, которая за это время успела налить себе чаю и теперь аккуратно, маленькими глотками его пила, заметила:

— Монастырь, конечно, вариант крайний, но что-то делать надо. Потому что если эта тварь — или кто оно там — повадилась к тебе домой ходить, то сегодня пальцы, а завтра, может, и не пальцы. Игнорировать нельзя.

В этот момент Галина Петровна, которая, казалось, была полностью поглощена беседой с фикусом, вдруг повернулась к столу и громко, перекрывая шум дождя, объявила:

— Девочки! Анна Геннадиевна говорит, что вам надо к Матрёне Ильиничне обратиться! Она точно поможет, она в таких делах понимает!

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как на первом этаже хлопнула дверь и кто-то из техничек покатил ведро по коридору. Татьяна замерла с кружкой у губ. Вера Викторовна перестала жевать курагу и медленно, очень медленно повернула голову в сторону Галины Петровны. Даша просто сидела, чувствуя, как по спине бегут мурашки — уже не от страха, а от осознания, что мир, в который она попала, только что сделал ещё один поворот винта, и теперь даже растения дают советы по борьбе с нечистью.

— Что? — переспросила Татьяна, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на искреннее изумление. — Галя, ты сейчас серьёзно? Анна Геннадиевна тебе это сказала?

— Ну да! — радостно подтвердила Галина Петровна, совершенно не замечая эффекта, который произвели её слова. — Я ей рассказываю про то, как Василий Иванович вчера картошку копал, а она мне вдруг говорит: «Галя, а ты передай девочкам, чтобы они к Матрёне Ильиничне сходили. Она в таких делах понимает». Я и передаю! А что такого?

Вера Викторовна поставила кружку на стол, аккуратно, словно боялась разбить, и произнесла ровным, но каким-то неестественно спокойным голосом:

— Мне кажется, совершенно точно нужно выпить коньяка. Прямо сейчас.

— Забудь, — тут же отреагировала Татьяна, хотя сама всё ещё смотрела на фикус с выражением, в котором смешивались уважение, опаска и лёгкое офигение. — Сегодня четверг. До пятницы, Викторовна, тебе всяко стоит потерпеть. С похмелья уроки вести — ну такое себе, ты сама знаешь. В прошлый раз, когда ты с бодуна пришла, тебя дети боялись больше, чем Настю в её плохие дни.

Вера Викторовна вздохнула, признавая правоту коллеги, но от кружки с чаем отодвинулась, словно та могла каким-то образом превратиться в коньяк, если очень сильно захотеть.

Татьяна тем временем полезла в свой яркий рюкзак, извлекла оттуда таблетницу с надписью «На позитиве», открыла секцию с пометкой «День» и высыпала на ладонь несколько таблеток. Но прежде чем закинуть их в рот, она вдруг повернулась к подоконнику, где стоял фикус, и с совершенно серьёзным, даже немного торжественным выражением лица произнесла:

— Анна Геннадиевна, вы это… простите меня, пожалуйста. За то, что я в вас остатки кофе выливала. Я больше так никогда не буду. Честное слово.

Она склонила голову в лёгком поклоне, потом закинула таблетки в рот, запила водой из бутылки и снова посмотрела на фикус. Листья Анны Геннадиевны едва заметно шевельнулись, хотя окна были закрыты, а сквозняков в кабинете не наблюдалось.

— Принято, — констатировала Татьяна и повернулась к Даше. — Ну что, практикантка, похоже, у нас появился план. Не самый очевидный, но других всё равно нет.

Даша переводила взгляд с Татьяны на Веру Викторовну, с Веры Викторовны на Галину Петровну, которая уже снова отвернулась к фикусу и что-то ему нашёптывала, и пыталась осознать, что только что произошло. Ей предложили обратиться за помощью к школьной техничке по рекомендации комнатного растения, названного в честь покойной завуча. И это, кажется, было самым логичным развитием событий за последние несколько дней.

— А кто такая эта Матрёна Ильинична? — спросила она тихо. — Вы о ней упоминали, но я так и не поняла, чем она может помочь.

Татьяна и Вера Викторовна переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между «ну как тебе объяснить» и «сама увидишь».

— Матрёна Ильинична — наша техничка в малом здании, — начала Татьяна, отхлёбывая кофе. — Работает здесь всегда. Буквально. Вера Викторовна тридцать лет назад пришла — Матрёна Ильинична уже была. И выглядела примерно так же, как сейчас. Сухонькая, маленькая, в платочке, с ведром и тряпкой. Дети её боятся. Даже самые странненькие при ней ничего такого не исполняют. Как шёлковые становятся. И крест на неё греется, если близко подойти. Но при этом бабка нормальная. Вредная только, если не по делу отвлекать.

— А почему вы сразу к ней не пошли? — спросила Даша. — Если она такая… особенная?

Вера Викторовна пожала плечами:

— Потому что мы привыкли справляться сами. Кресты носим, зеркала не вешаем, таблетки пьём. А тут случай, видимо, из ряда вон. Раз Анна Геннадиевна советует — значит, дело серьёзное. Она зря болтать не будет.

Даша посмотрела на фикус. Тот стоял на подоконнике, ничем не выдавая своей потусторонней сущности, и лишь едва заметно покачивал листьями в такт неслышной музыке. Или беседе. Или чему-то ещё, чему у Даши не было названия.

— Ладно, — сказала она наконец. — К Матрёне Ильиничне так к Матрёне Ильиничне. Когда идём?

— Завтра, — решила Татьяна. — Сегодня уже поздно, она в три часа уходит. А завтра с утра заглянем в малое здание перед уроками. Она как раз полы моет в коридоре. Заодно и познакомишься. А сегодня наверное тебе лучше у меня переночевать. У меня никакой потусторонней херни дома замечено не было, да и свет я не гашу и все завешано.

За окнами третьего этажа серое небо начало понемногу темнеть, приближая ранние северные сумерки. В кабинете логопеда горел тёплый свет, пахло кофе и курагой, и три женщины — нет, четыре, если считать Галину Петровну, которая уже перешла к обсуждению с фикусом рецепта засолки рыжиков, — сидели за последней партой, пытаясь найти выход из ситуации, в которую их завела неведомая хтонь. И впервые за последние дни у Даши появилось что-то похожее на надежду. Не на то, что всё станет как прежде — она уже понимала, что «как прежде» не будет никогда, — а на то, что, возможно, есть способ если не победить, то хотя бы договориться. Или защититься. Или просто выжить.

Она допила остывший чай, поправила крест на груди и приготовилась к завтрашнему дню. Который, как она уже начинала подозревать, снова будет совсем не похож на то, чему учили в институте. Но к этому она, кажется, уже почти привыкла.

Глава 11

Квартира Татьяны располагалась на пятом этаже панельной девятиэтажки в том районе города, который риелторы в объявлениях называли «спальным», а местные жители — «муравейником», потому что дома стояли так плотно, что из окна одной квартиры можно было разглядеть, что едят на ужин соседи в доме напротив. Впрочем, Татьяну это не смущало, а даже устраивало — по её собственным словам, в муравейнике меньше шансов, что к тебе ночью в окно постучится какая-нибудь хтонь, потому что хтони тоже нужно личное пространство, а здесь его нет.

Даша впервые оказалась в гостях у своей наставницы и, честно говоря, ожидала увидеть нечто вроде логова рок-звезды на пенсии: тёмные стены, плакаты с металлистами, разбросанные повсюду диски и, возможно, пару черепов на полках. Реальность оказалась куда прозаичнее, но не менее интересной. Трёхкомнатная квартира была обставлена добротной, хоть и не новой мебелью, повсюду царил идеальный порядок — ни пылинки, ни разбросанных вещей, — и пахло чем-то вкусным: кажется, тушёной картошкой с мясом.

— Муж на вахте, — пояснила Татьяна, впуская Дашу в прихожую и тут же отпихивая ногой двух собак, которые с радостным лаем бросились к гостье. — Раньше зимы не явится, у них там график суровый, северные надбавки, всё такое. Сын в техникуме в соседнем городе, пиздюку квартиру снимаем, чтобы не мотался каждый день по три часа в одну сторону. Так что я тут в трёх комнатах тусуюсь абсолютно одна и точно так же абсолютно счастлива сложившейся ситуации. Тишина, покой, никто не орёт, что ужин не готов, и не разбрасывает носки по всей квартире. Красота.

Она наклонилась и потрепала по загривку одну из собак — небольшого, но крепко сбитого цвергшнауцера с суровыми усами, бородой и кустистыми бровями, придававшими собаке вид старого, умудрённого жизнью профессора, которого только что оторвали от чтения важного научного труда.

— Это Валентина Иосифовна, — представила Татьяна. — Усы и борода обязывают к обращению строго по имени-отчеству. Она дама серьёзная, с характером, но если понравишься — будет спать у тебя под боком и охранять сон.

Вторая собака, белый бультерьер с характерной яйцевидной головой и маленькими, хитрыми глазками, уже вовсю виляла хвостом, пытаясь лизнуть Дашу в лицо. Татьяна перехватила её за ошейник и оттащила.

— А это Жужа. Существо жизнерадостное, любвеобильное и совершенно безмозглое. Если ты её погладишь хотя бы раз, она будет считать тебя лучшим другом до конца жизни и ходить за тобой хвостом, в прямом смысле. Не обращай внимания, она не кусается, только слюни пускает.

Даша, всё ещё немного не в своей тарелке после событий прошлой ночи, присела на корточки и осторожно погладила Жужу по широкому лбу. Бультерьер зажмурилась от удовольствия, издала звук, похожий на хрюканье, и тут же плюхнулась на пол, подставляя живот для чесания. Валентина Иосифовна наблюдала за этим с выражением глубокого скепсиса на усатой морде, но хвостом всё же вильнула — видимо, предварительный осмотр гостьи был пройден успешно.

Ужинали на кухне. Татьяна, как выяснилось, готовила отлично — тушёная картошка с мясом была именно такой, какой её представляешь, когда слышишь словосочетание «домашняя еда»: сытной, ароматной, с плавающими в густом соусе кусочками говядины и лука. Даша ела, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отступает, вытесняемое простыми, земными вещами — вкусной едой, теплом чужого, но уютного дома, присутствием двух мохнатых существ, которые не видели в зеркалах ничего, кроме собственного отражения, и не интересовались библейскими пророчествами.

После ужина Татьяна выдала Даше чистую футболку — судя по размеру, сын у неё был парнем крупным и плечистым, потому что футболка болталась на Даше, как на вешалке, — и отвела в комнату сына. Комната была по-спартански простой: кровать, стол, стул, шкаф, на стене — плакат с футбольной командой, на полке — несколько комиксов. Татьяна перестелила постель, взбила подушку, включила небольшой ночник в виде пиксельного кубика из игры «Майнкрафт» — видимо, сын увлекался, — и спросила, уже стоя в дверях:

— Крест на месте?

Даша кивнула, коснувшись груди, где под чужой футболкой висел знакомый холодный металл.

— Ну и отлично. Если что — я в соседней комнате, собаки будут тут, они чужих за версту чуют. Спокойной ночи.

Она вышла, прикрыв дверь, и через пару минут в комнату, цокая когтями по ламинату, нарисовались обе «шерстяные скотины». Жужа, недолго думая, запрыгнула на кровать, покрутилась, утаптывая одеяло, и уверенно заклубочилась у Даши в ногах, прижавшись тёплым, гладким боком. Валентина Иосифовна, проявив больше достоинства, сначала обошла комнату по периметру, обнюхала углы, проверила, нет ли угрозы, и только потом, с видом королевы, снизошедшей до общения с простолюдинкой, запрыгнула на кровать и залезла Даше под бок, уткнувшись холодным носом в ладонь.

Прогонять собак Даша не стала. С ними было спокойнее. Их тепло, размеренное дыхание, едва уловимый запах псины и чего-то ещё, живого и настоящего, создавали кокон безопасности, в котором даже мысли о ночном госте с откушенными пальцами казались далёкими и нестрашными. Она закрыла глаза, поглаживая Валентину Иосифовну по жёсткой шерсти на загривке, и сама не заметила, как провалилась в сон — глубокий, без сновидений, словно кто-то выключил рубильник.

Утром её разбудила не трель будильника и не бормотание ночного гостя, а мокрый нос Жужи, который настойчиво тыкался в щёку, и требовательное повизгивание, означавшее, что пора вставать, потому что завтрак сам себя не съест и гулять они сами себя не выведут. Даша открыла глаза, увидела перед собой яйцеобразную морду бультерьера с преданными глазами и улыбнулась. Ночь прошла спокойно. Никто не сидел на груди, никто не жевал собственные пальцы и не предлагал присоединиться. Только собаки, тёплые, живые, настоящие.

На кухне уже гремела посудой Татьяна. На завтрак была яичница с колбасой, тосты с маслом и крепкий кофе — себе и Даше, потому что, как выразилась Татьяна, «после такого дерьма, что с тобой приключилось, чай — это неуважение к ситуации». Ели молча, быстро, поглядывая на часы. Нужно было выйти пораньше, чтобы успеть застать в малом здании ту самую загадочную Матрёну Ильиничну, о которой говорили и Вера Викторовна, и, что самое невероятное, фикус Анна Геннадиевна.

В школу они приехали в семь двадцать, когда коридоры ещё были пусты, а из-за дверей кабинетов доносились только редкие звуки — где-то гремело ведро, где-то гудел пылесос. Татьяна, не заходя в главное здание, сразу направилась к малому корпусу, и Даша пошла за ней, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение — не страх, а скорее предчувствие чего-то важного, что должно было вот-вот случиться.

Малое здание встретило их привычным запахом сырости, хлорки и старого дерева. В коридоре, у входа в бывший танцкласс, стояла женщина с ведром и шваброй. Она была именно такой, какой её описывала Татьяна: сухонькая, маленькая, в выцветшем синем халате и тёмном платочке, повязанном под подбородком, как носили старухи в деревнях ещё в прошлом веке. Лицо у неё было узкое, с глубокими морщинами, глаза — светлые, почти прозрачные, смотревшие на мир с выражением человека, который видел столько дерьма, что удивить его уже невозможно. Она мыла полы — медленно, методично, без лишней суеты, — и от каждого движения веяло какой-то древней, почти ритуальной основательностью.

Как только Даша её увидела, крест на груди начал греться. Не обжигал, не становился горячим до боли, как в церкви или рядом с Сашей, но ощутимо теплел, словно напоминая: «Эта — тоже не простая».

Татьяна остановилась у самого края вымытого участка пола, не рискуя ступить на мокрый линолеум, и бодро, почти весело, как ни в чём не бывало, поздоровалась:

— Добренького утречка, Ильинична! Разговор есть.

Матрёна Ильинична, не поднимая головы и не прерывая движения швабры, ответила скрипучим, но неожиданно сильным голосом:

— Только сунься по помытому без сменки, я с тобой так поговорю, что на всю жизнь запомнишь. Стой, где стоишь.

Татьяна послушно замерла, даже не пытаясь возражать. Даша встала рядом, тоже не рискуя пошевелиться. В этой маленькой, сухонькой старухе было что-то такое, что заставляло подчиняться без раздумий — не страх, а скорее инстинктивное уважение к силе, природу которой Даша не могла определить, но ощущала кожей.

— Баб Матрен, — продолжила Татьяна, переминаясь с ноги на ногу, но не пересекая невидимую границу, — разговор есть серьёзный. У нас тут… ну, это самое, сама знаешь, обстановка специфическая. Но мы не жалуемся, мы люди привычные.

— А и нехуй жаловаться, — отрезала Матрёна Ильинична, окуная швабру в ведро и снова принимаясь тереть пол. — За уши вас сюда никто не тащил. Сами пришли, сами работаете. Чего теперь ныть?

— Да кто ж спорит, — легко согласилась Татьяна. — Мы в целом-то без претензий. Кресты носим, зеркала не вешаем, таблетки пьём. Но вот давеча с практиканткой нашей, Дашей, что-то уж совсем не то произошло. Из ряда вон.

И она вкратце, без лишних подробностей, но ёмко пересказала то, что случилось с Дашей ночью. Матрёна Ильинична слушала, не перебивая, и только швабра продолжала своё размеренное движение по линолеуму. Когда Татьяна закончила, старуха остановилась, выпрямилась — с трудом, видно было, что спина болит, — и внимательно, долгим, изучающим взглядом посмотрела на Дашу. Крест на груди у той потеплел сильнее.

— О как, — произнесла Матрёна Ильинична задумчиво. И замолчала, продолжая разглядывать Дашу, словно видела в ней что-то, скрытое от обычного взгляда.

Татьяна, не выдержав паузы, спросила — уже серьёзно, без обычного ёрничанья:

— Баб Матрен, а почему так?

Матрёна Ильинична перевела взгляд с Даши на Татьяну и спросила с едва заметной усмешкой:

— Почему так что? Дети странные? Или мальчики мёртвые по ночам в гости шастают?

Татьяна подумала пару секунд и честно ответила:

— И то, и то. И вообще всё.

Старуха пожала плечами — движение вышло каким-то очень обыденным, почти будничным, словно она не о потустороннем говорила, а о том, почему в столовой опять каша подгорела.

— А чё вы хотели? Школа на старом кладбище стоит. Раньше тут погост был, ещё до революции. Потом его закрыли, снесли, землю разровняли и школу построили. Правда, щас куда не плюнь — везде старое кладбище можно найти. Иногда целые районы на могилах стоят, и ничего, живут люди, детей растят, в магазин ходят. А тут, видимо, так совпало. Место такое. Дети ваши, они, — она окинула взглядом кабинет, где занимался класс ОВЗ, — как антенны. Мозги у них по-другому свёрнуты, вот и ловят то, что нормальные не видят. А эта, — она снова посмотрела на Дашу, — она такая же, как те дети. Потому к ней и приходят.

Татьяна и Даша переглянулись. В воздухе повисло недоумение, смешанное с желанием немедленно получить разъяснения, но при этом с отчётливым пониманием, что разъяснения, скорее всего, будут ещё более безумными, чем сама ситуация.

— В смысле — такая же? — осторожно спросила Татьяна, на всякий случай уточняя: — Умственно отсталая, что ли?

Матрёна Ильинична выпрямилась, упёрла швабру в пол, как посох, и посмотрела на Татьяну с выражением, в котором читалось что-то среднее между жалостью и раздражением.

— Это ты, Танька, умственно отсталая, хоть и с двумя высшими, — сказала она беззлобно, но веско. — Я не про диагнозы говорю. Я про то, как человек устроен. Дашка ваша видит то же, что и дети ваши. Потому что у неё внутри что-то так же повёрнуто. Не в смысле болезни, а в смысле… устройства души, что ли. Не знаю, как объяснить, я не поп, не психолог. Но она ихняя. Из того же теста слеплена, что и эти. Потому и приходят к ней. Им с ней… поговорить хочется, что ли.

Она замолчала, словно сказала всё, что считала нужным, и снова взялась за швабру.

— А теперь пиздуйте отсюдова, — добавила она, не глядя на них. — Уроки скоро начнутся, а у меня ещё коридор не домыт. И нехер тут лясы точить. Что надо — сказала, дальше сами думайте.

Татьяна открыла было рот, чтобы задать ещё какой-то вопрос, но Матрёна Ильинична так выразительно глянула на неё исподлобья, что дефектолог передумала и, схватив Дашу за рукав, потянула её к выходу из малого здания.

Они шли через двор к главному корпусу, и утренний октябрьский дождь моросил им в лицо, а Даша думала о том, что только что услышала. «Такая же, как те дети». Что это значит? Она не чувствовала себя «такой же». Она была обычной студенткой, из обычной семьи, с обычными проблемами и обычными мечтами. До того, как пришла в эту школу. А теперь она видит то, чего не видят другие, и к ней по ночам приходят мертвецы, чтобы поговорить о литературе. И это, оказывается, потому, что она «такая же».

В кабинете логопеда их уже ждала Вера Викторовна, которая, судя по её спокойному, даже чуть скучающему виду, пришла пораньше специально, чтобы узнать результат разговора. Татьяна, не снимая пуховика, плюхнулась на свой стул, достала из рюкзака таблетницу, высыпала на ладонь утреннюю порцию, закинула в рот, запила водой из бутылки и только потом выдохнула:

— Ну что, коллеги. Кажется, у нас тут не просто школа, а филиал Хогвартса для детей с ОВЗ. Только вместо магии — старая кладбищенская земля и мертвецы, которые хотят поговорить о Гоголе.

Вера Викторовна, не меняясь в лице, подвинула Даше кружку с чаем и спросила:

— Рассказывайте. Что сказала Матрёна Ильинична?

И Татьяна, переглянувшись с Дашей, начала рассказывать. О старом кладбище под фундаментом школы. О детях, которые ловят то, что не видят нормальные. И о том, что Даша, сама того не зная, оказалась «такой же».

В кабинете логопеда пахло кофе. Галина Петровна ещё не пришла, и Анна Геннадиевна стояла на подоконнике молча, не шевеля листьями. Уроки должны были начаться через пятнадцать минут.

Глава 12

Вера Викторовна, выслушав сбивчивый пересказ разговора с Матрёной Ильиничной, не стала тратить время на долгие обсуждения и выражение удивления — она вообще была не из тех, кто тратит слова впустую. Вместо этого она допила чай, аккуратно поставила кружку на блюдце, поправила и без того идеально лежащую курагу и сказала, глядя на Дашу своим обычным, спокойным, как вода в колодце, взглядом:

— Значит, так. Сейчас у меня урок, поэтому думать и анализировать будем позже. А ты пока иди в библиотеку, садись там в уголке и звони матери. Выясняй, чего там в твоём детстве было эдакого. Если сама не помнишь — это не значит, что ничего не было. Дети часто не помнят то, что с ними происходило до трёх-четырёх лет, а родители помнят. Особенно если происходило что-то из ряда вон.

Татьяна, которая в этот момент как раз заваривала себе очередной дрип-пакет, даже не обернувшись, подтвердила:

— Давай, Даш. Там тихо, Галина Петровна тебе компанию составит, а я пока с малышами посижу. Всё равно ты сегодня по расписанию у меня, а не у Веры Викторовны, так что ничего не пропустишь. Иди, звони. И не тяни кота за хвост, спрашивай прямо. Мать — она мать, она поймёт.

Даша подумала, что вариантов у неё действительно нет. Если уж Матрёна Ильинична, существо, судя по всему, гораздо более осведомлённое о потусторонних делах, чем любой дипломированный специалист, сказала, что она «такая же», как эти дети, значит, в её прошлом должно быть что-то, что это объясняет. Или хотя бы намекает. А мать — единственный человек, который может знать.

Библиотека в школе №6 располагалась на втором этаже главного здания и представляла собой помещение, которое когда-то, судя по всему, было обычным классом, но потом его перегородили стеллажами, заставленными книгами, и превратили в книгохранилище. Пахло здесь старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым — наверное, духами Галины Петровны, которые та щедро наносила на себя каждое утро, не жалея флакона. У окна стоял массивный деревянный стол, за которым библиотекарь обычно пила чай и заполняла формуляры, вдоль стен высились стеллажи с потрёпанными томами русской и зарубежной классики, а в углу, рядом с батареей, примостилось старое кресло с продавленным сиденьем, на котором любили сидеть старшеклассники, когда приходили готовиться к экзаменам.

Галина Петровна, увидев Дашу, просияла так, будто к ней явился по меньшей мере министр просвещения с внеплановой проверкой и медалью «За заслуги перед библиотечным делом».

— Ой, Дашенька! — всплеснула она руками, едва не уронив стопку формуляров. — Проходите, проходите! А я как раз собиралась чай пить! Вы со мной? У меня есть печенье, Василий Иванович вчера купил, с орешками, очень вкусное! И конфеты есть, «Коровка», помните такие? Раньше их в каждом магазине продавали, а теперь днём с огнём не сыщешь, но Василий Иванович умеет находить!

Даша вежливо отказалась от чая, сославшись на то, что ей нужно срочно позвонить матери, и попросила разрешения присесть в уголке, за дальним стеллажом, где было потише и где её разговор не будет никому мешать. Галина Петровна, разумеется, разрешила и даже предложила выйти в коридор, чтобы не подслушивать, хотя, учитывая её глухоту, подслушать она всё равно ничего не могла бы. Даша заверила её, что в этом нет необходимости, и, устроившись на жёстком деревянном стуле в углу между стеллажом с русской классикой и шкафом со старыми подшивками журнала «Юный натуралист», достала телефон.

Номер матери был забит в контактах как «Мама», с эмодзи в виде цветочка, который Даша поставила когда-то давно, ещё в школе, и с тех пор не меняла. Она нажала на вызов и приложила телефон к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается от непонятного волнения. Гудок. Второй. После второго гудка в трубке раздался родной, слегка встревоженный голос:

— Даша? Доченька, что случилось? Ты почему так рано звонишь? Всё в порядке?

— Всё в порядке, мам, — ответила Даша, стараясь, чтобы голос звучал как можно более обыденно. — Просто появилась свободная минутка между уроками, вот решила позвонить. Не волнуйся.

— Ну, слава богу, — выдохнула мать, но тревожные нотки в голосе не исчезли до конца. — А то я уж испугалась. Думаю, чего это она в рабочее время звонит, не случилось ли чего. Как у тебя дела? Как практика? Носишь шапку? А то я смотрела прогноз, у вас там дожди и холодно, простудишься. Денег хватает? Может, прислать немного?

Даша невольно улыбнулась. Мать оставалась матерью, где бы ты ни находился и сколько бы лет тебе ни было. Шапка, деньги, прогноз погоды — этот набор вопросов не менялся с тех пор, как она поступила в институт и уехала из родного города.

— Практика отлично, мам. Коллектив хороший, дети интересные. Шапку ношу, не простужаюсь. Деньги есть. Ты не переживай.

— Ну, смотри у меня, — строго сказала мать, но в голосе её слышалось облегчение. — А то знаю я тебя: вечно без шапки бегаешь, а потом горло болит. Ладно, раз всё хорошо, рассказывай, что там у тебя за практика такая? Что за дети? Учителя не обижают?

Даша на секунду задумалась, как бы так описать свою практику, чтобы, с одной стороны, не соврать, а с другой — не вызвать у матери сердечный приступ. Рассказывать про детей, которые рисуют руны и пророчат апокалипсис, про зеркала, живущие своей жизнью, про мертвого мальчика, который приходит по ночам и жрёт собственные пальцы, — это явно не то, что хотела бы услышать мать, беспокоящаяся о шапке и деньгах.

— Да всё нормально, мам. Школа обычная, дети с особенностями развития, я тебе говорила. Учителя опытные, помогают, объясняют. Я уже многому научилась. Но у меня, собственно, вопрос есть. Не совсем по практике.

— Какой вопрос? — насторожилась мать.

— Мам, а ты не помнишь, в моём детстве не было чего-то… эдакого? Ну, странного. Необычного. Такого, что врачи не могли объяснить, или что вас с папой удивляло.

В трубке повисла пауза. Даша слышала, как мать дышит — ровно, спокойно, но в этом молчании чувствовалась какая-то внутренняя работа, словно она перебирала в памяти события почти двадцатилетней давности, пытаясь найти то, о чём её спрашивали.

— Странного, говоришь, — произнесла она наконец задумчиво. — Не знаю, Даш. Ты росла обычным ребёнком. Ну, болела иногда, как все дети. В садик ходила, потом в школу. А что именно тебя интересует?

— Всё, что кажется необычным, — ответила Даша. — Даже если ты сама считаешь это совпадением или ерундой. Просто расскажи, а я уже сама решу.

Мать снова замолчала, на этот раз надолго. Даша уже начала думать, что связь прервалась, когда в трубке раздался осторожный, словно пробующий слова на вкус, голос:

— Ну… было кое-что. Ты до трёх лет не говорила. Вообще. От слова совсем.

Даша замерла. Она не помнила этого. Впрочем, кто помнит себя до трёх лет?

— Как это — не говорила? — спросила она. — Совсем-совсем?

— Совсем-совсем, — подтвердила мать, и в её голосе послышались нотки давней, уже пережитой, но не забытой тревоги. — Ни «мама», ни «папа», ни «дай». Только мычала и пальцем показывала. Понимала всё, что тебе говорили, выполняла просьбы, играла, смеялась, плакала — всё как у обычных детей. Но не говорила. Ни слова. А вот ночью... Иногда мы просыпались, а ты сидишь в своей постели и бормочешь. Как будто разговариваешь с кем-то.

— И что вы делали?

— А что мы только не делали, дочка. По врачам водили, по специалистам — логопедам, психологам. В областной центр возили, в Москву даже ездили, к какому-то светилу. Все только руками разводили: физически ребёнок здоров, слух в норме, интеллект в норме, развитие по возрасту, а речь отсутствует. Загадка природы. Прописывали ноотропы — кололи, пили курсами. На иппотерапию водили. Сами с тобой занимались: карточки показывали, книжки читали, пальчиковую гимнастику делали. А ты молчала, не считая ночных бормотаний.

Она вздохнула, и Даша услышала в этом вздохе эхо тех лет — лет, когда её мать, молодая женщина, моталась по врачам, тратила деньги, силы и нервы, пытаясь помочь своему единственному ребёнку заговорить.

— А потом? — тихо спросила Даша. — Что случилось потом? Как я заговорила?

— А потом, — мать снова помолчала, словно решая, стоит ли рассказывать дальше, — потом вмешалась бабушка. Моя мама, царствие ей небесное. Она у нас была женщина старой закалки, в деревне выросла, во всё это… ну, ты понимаешь, верила. В сглаз, в порчу, в бабок-шептух. Мы с отцом над ней посмеивались, считали пережитками. А она в один прекрасный день взяла тебя, ничего нам не сказала, и увезла в свою деревню. К какой-то местной бабке.

Даша слушала, затаив дыхание. Крест на груди, который она не снимала, был холодным, но внутри у неё разрасталось странное, тянущее чувство — не страх, а скорее предчувствие того, что сейчас она услышит что-то, что объяснит очень многое.

— И что та бабка? — спросила она.

— А та бабка, — мать хмыкнула, и в голосе её прозвучала смесь скепсиса и невольного уважения, — тебя на воск отшептала. Посадила перед собой, водила над головой яйцом, что-то бормотала, потом воск топила и в воду выливала. Я подробностей не знаю, меня там не было, бабушка твоя рассказывала. Говорила, что воск в воде такие фигуры принимал, что бабка сама удивилась. Сказала, что к тебе гости повадились ходить по ночам. Но больше никто не придет. Она отвадит. И что характерно, — мать сделала паузу, — к четырём годам ты заговорила. Сначала отдельные слова, потом простые предложения, а к пяти уже болтала без умолку, как обычный ребёнок.

Даша молчала, переваривая услышанное. Печать молчания. Бабка-шептуха. Воск, принимающий странные формы. И она сама, маленькая, трёхлетняя, которую возят по врачам и колют ноотропами, а потом везут в деревню к какой-то старухе, и та что-то делает — и немота отступает.

— Мам, — осторожно спросила она, — а ты сама в это веришь? Ну, что это бабка помогла, а не просто совпадение?

Мать вздохнула, и в этом вздохе Даша услышала двадцать лет борьбы между рациональным мышлением городской женщины и памятью о том, что её дочь заговорила именно после визита к деревенской знахарке.

— Я не знаю, дочка, — честно ответила она. — Я по образованию инженер, я в чудеса не верю. Скорее всего, просто совпало: и возраст подошёл, и лечение, которое мы до этого проводили, накопительный эффект дало, и твоя собственная психика созрела. А бабка — так, для успокоения бабушки. Но, — она снова помолчала, — но иногда я думаю: а вдруг? Вдруг и правда что-то в этом есть? Не зря же люди веками к таким бабкам ходили. Может, мы просто чего-то не понимаем.

Даша кивнула, хотя мать её не видела. Да, подумала она, мы просто чего-то не понимаем. А некоторые — она теперь точно это знала — понимают. И видят. И живут с этим. Как Татьяна. Как Вера Викторовна. И, видимо, как она сама.

— Спасибо, мам, — сказала она вслух. — Ты мне очень помогла. Правда.

— Да не за что, дочка, — в голосе матери снова появились тёплые, заботливые нотки. — Ты только это… ты не бери в голову. Мало ли что в детстве было. Главное, что сейчас всё хорошо. Ты здорова, учишься, работаешь. А остальное — ерунда.

— Ага, — согласилась Даша, думая о том, что мать даже не представляет, насколько «ерунда» в её случае не ерунда. — Ладно, мам, мне пора на урок. Созвонимся вечером, хорошо?

— Конечно, доченька. Ты там шапку не забывай. И ешь нормально, а то знаю я ваше студенческое питание — чай с бутербродом и весь обед.

— Хорошо, мам. Целую.

Она нажала отбой и ещё несколько секунд сидела, глядя на погасший экран телефона. В голове крутились обрывки разговора: «ночные гости», «воск принимал странные формы», «к четырём годам заговорила». И фраза Матрёны Ильиничны: «Она такая же, как те дети». Значит, это не началось в школе. Это было с ней всегда. Просто спало до поры до времени, а теперь проснулось. Или его разбудили. Или оно само решило, что пора.

— Дашенька! — раздался громкий, радостный голос Галины Петровны, которая, оказывается, всё это время стояла неподалёку, деликатно отвернувшись к стеллажу, и делала вид, что перебирает книги. — Вы уже поговорили? А я тут как раз вспомнила, хотела вам рассказать! Мы с Василием Ивановичем в прошлые выходные ездили в городской парк, это просто чудо что такое! Вы не представляете!

Даша подняла голову и посмотрела на библиотекаршу. Та сияла от счастья, как начищенный самовар, и явно жаждала поделиться своими впечатлениями с благодарным слушателем. А Даша была единственным доступным слушателем в радиусе десяти метров.

— Вы только представьте, — продолжала Галина Петровна, присаживаясь на соседний стул и даже не думая понижать голос, — аллеи все в золоте! Листья кленовые, жёлтые, красные — ну такая красота, ну такое загляденье! Мы с Василием Ивановичем шли, а они под ногами шуршат. И воздух такой свежий, осенний, с дымком откуда-то — наверное, листья жгли где-то вдалеке. И белочки! Вы не поверите, белочки прямо к людям выходят, с рук едят! Василий Иванович им орешков припас, они у него прямо с ладони брали, такие смешные, пушистые! А потом мы в кафе зашли, взяли по чашке горячего шоколада и по пирожному «картошка». Вы помните «картошку»? Её сейчас почти нигде не делают, а там делают, и очень вкусную! Мы сидели у окна, смотрели, как листья падают, и так хорошо было, так спокойно на душе…

Даша слушала её щебетание, и постепенно напряжение, сковавшее её после разговора с матерью, начало отпускать. В этом потоке простых, незамысловатых слов про осенние листья, белочек и пирожные «картошка» было что-то успокаивающее, почти терапевтическое. Галина Петровна жила в своём мире — мире, где были муж Василий Иванович, прогулки в парке, горячий шоколад и вечно цветущая герань на подоконнике. И в этом мире не было ни старых кладбищ под фундаментом школы, ни детей, рисующих руны, ни мертвецов, приходящих по ночам. И Даша вдруг почувствовала острую, почти болезненную зависть к этой глуховатой, немного суетливой, бесконечно далёкой от всей школьной хтони женщине.

— Ага, — сказала она, когда Галина Петровна сделала паузу, чтобы перевести дух. — Невероятная красота. Я представляю.

— Ой, вы даже не представляете! — тут же подхватила библиотекарь, воодушевлённая тем, что её слушают. — Это надо видеть своими глазами! Вы обязательно сходите, Дашенька, пока погода ещё позволяет. Возьмите кого-нибудь с собой — друга, подругу, — и сходите. Такая красота, такое загляденье! И для нервов полезно, честное слово. Василий Иванович говорит, что прогулки на свежем воздухе лучше всяких таблеток успокаивают. А он у меня знаете какой? Он в интернете прочитал, что в Японии даже специальный термин есть — «лесные ванны», когда люди гуляют по лесу и лечатся природой. Представляете?

— Представляю, — кивнула Даша, думая о том, что ей, пожалуй, сейчас пригодились бы не столько «лесные ванны», сколько ванны из святой воды, пара сеансов экзорцизма и пожизненный запас освящённых крестов. Но вслух она этого, разумеется, не сказала.

Галина Петровна, обрадованная тем, что нашла благодарного слушателя, продолжала рассказывать — теперь уже о том, как они с Василием Ивановичем планируют на следующие выходные поехать за город, в лес, за грибами, потому что «в этом году говорят, опят видимо-невидимо, только успевай собирать». Даша слушала её вполуха, кивала, вставляла односложные «ага» и «надо же», а сама думала о том, что теперь ей предстоит как-то жить с этим знанием. С тем, что она «такая же». Что она видит то, чего не видят другие. Что к ней приходят мертвецы. И что, возможно, это не проклятие, а просто… особенность. Как у тех детей. С которыми она теперь работает.

В библиотеке пахло пылью и старыми книгами. За окном моросил дождь. Галина Петровна рассказывала про опята. Крест на груди Даши был холодным.

Глава 13

Коридоры малого здания в дневные часы, когда уроки были в самом разгаре, представляли собой особое, почти сакральное пространство, куда не долетал шум из классов, где не толпились дети и не сновали учителя с озабоченными лицами. Здесь было тихо, пусто и как-то особенно серо — свет из окон, выходящих на внутренний двор, пробивался сквозь многолетний налёт пыли на стёклах и ложился на вымытый линолеум бледными, размытыми прямоугольниками. Пахло хлоркой, сыростью и ещё чем-то неуловимым — старым деревом, может быть, или временем, которое в этом одноэтажном корпусе текло по каким-то своим, особым законам.

Даша шла по этому коридору, и шаги её звучали неестественно громко в окружающей тишине, заставляя её то и дело оглядываться, хотя она прекрасно знала, что никого, кроме Матрёны Ильиничны, здесь быть не должно, дети - в классах на уроках. Крест на груди был холодным — пока. Но она уже научилась не доверять этому холоду, потому что в любой момент он мог смениться теплом, а тепло — жаром, и это означало бы, что где-то рядом творится то, чему не место в учебниках педагогики.

Она нашла Матрёну Ильиничну в дальнем конце коридора, у поворота к классу трудового обучения, где в небольшой нише, скрытой от посторонних глаз, располагался крошечный закуток для технического персонала. Там стоял старый, обшарпанный стол, на котором обычно лежали журналы учёта уборки, графики дежурств и прочая бюрократическая требуха, без которой не обходится ни одно образовательное учреждение, даже если оно стоит на старом кладбище. Рядом со столом притулилась этажерка с чистыми тряпками, вёдрами и моющими средствами, а в углу, прислонённая к стене, отдыхала верная швабра с намотанной на неё серой от времени ветошью.

Сама Матрёна Ильинична сидела за столом на колченогом стуле и, склонившись над раскрытым журналом, что-то в нём писала. Двигалась её рука медленно, но уверенно, и Даша, приблизившись на пару шагов, заметила, что почерк у старухи был на удивление красивым — крупным, каллиграфическим, с изящными завитушками и строгими вертикальными линиями, словно она не отчёт об уборке заполняла, а переписывала устав монастыря. Это несоответствие — убогая обстановка, старый журнал в потёртой обложке и почти музейного качества почерк — почему-то поразило Дашу больше, чем всё, что она видела и слышала за последние дни.

Она остановилась в двух шагах от стола, не решаясь заговорить первой, и просто стояла, переминаясь с ноги на ногу, пока Матрёна Ильинична не дописала очередную строчку и не подняла на неё свои светлые, почти прозрачные глаза. Взгляд у старухи был не злой, но какой-то слишком уж проницательный, словно она видела Дашу насквозь, со всеми её страхами, сомнениями и недавно обретённым знанием о собственной инаковости.

— Ну, чего встала, как неродная? — спросила Матрёна Ильинична, откладывая ручку и выпрямляясь на стуле. — Говори, раз пришла. Только быстро, у меня тут журнал, отвлекаться некогда.

Даша набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уважительно, начала рассказывать. Она пересказала свой разговор с матерью — про то, что до трёх лет не говорила ни слова, про бесконечных врачей, про ноотропы и иппотерапию, про то, как бабушка отвезла её в деревню к какой-то бабке, и та что-то сделала с воском, после чего Даша заговорила. И добавила то, о чём мать упомянула вскользь, словно не придавая этому значения, но что Дашу теперь, после всего случившегося, зацепило особенно сильно.

— Мама сказала, что я по ночам, ещё до того, как заговорила, иногда просыпалась и сидела в кроватке, что-то бормотала, — тихо произнесла она. — Не плакала, не звала никого, просто сидела и бормотала. Они думали, что я играю или сама с собой разговариваю, как дети иногда делают. Но теперь я думаю…

Она не договорила. Матрёна Ильинична усмехнулась — нехорошо так усмехнулась, криво, одними уголками губ, и в этой усмешке было что-то древнее, понимающее, почти сочувственное, но без капли слабости.

— С мертвенькими ты разговаривала, — сказала она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Или ещё с кем. Кто к тебе приходил, с тем и говорила. А потом бабка та тебя отшептала, дверку прикрыла. До поры до времени. А теперь, видать, дверка опять открылась.

Даша почувствовала, как внутри всё холодеет. Она пришла сюда за ответами, но каждый ответ, который она получала, только множил вопросы и делал картину мира всё более пугающей. Она хотела услышать, что всё это можно исправить, что есть какой-то способ закрыть эту «дверку» навсегда, запереть её на замок и выбросить ключ, чтобы никогда больше не видеть ни мертвецов с откушенными пальцами, ни странных отражений в зеркалах, ни детей, которые пророчат апокалипсис, раскрашивая мандалы.

— А можно это как-то остановить? — спросила она, и голос её прозвучал жалобно, почти по-детски. — Ну, вот это всё. Чтобы не видеть, чтобы не приходили. Я не хочу с ними разговаривать. С мертвенькими. Я вообще ни с кем не хочу разговаривать, кроме живых.

Матрёна Ильинична пожала плечами — движение было каким-то очень обыденным, почти скучающим, словно её спрашивали не о том, как закрыть портал в потустороннее, а о том, где купить хорошую тряпку для мытья полов.

— Может, и можно, — сказала она задумчиво. — А может, и нельзя. Кто ж его знает. Я не Господь Бог, я полы мою. Но ты, Дашка, меньше тряслась бы от страха, поняла? Будущий учитель ты или где? Ещё б педагоги детей боялись. Пускай и мёртвых. Дети — они и есть дети, что живые, что мёртвые. С ними разговаривать надо, а не шарахаться.

Она помолчала, постучала пальцем по раскрытому журналу, словно раздумывая, стоит ли продолжать, а потом добавила, глядя куда-то в сторону, в серое окно, за которым моросил бесконечный октябрьский дождь:

— Но есть один способ. Не то чтобы наверняка, но попробовать можно.

Даша подалась вперёд, ловя каждое слово. Крест на груди, до этого холодный, начал едва заметно теплеть, словно предупреждая, что то, что она сейчас услышит, будет не из области обычных человеческих знаний.

— Какой? — выдохнула она.

Матрёна Ильинична посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом, а потом, словно приняв какое-то внутреннее решение, заговорила. Голос её звучал ровно, без интонаций, как если бы она зачитывала инструкцию к стиральному порошку.

— Тебе, девонька, надо понять одну простую вещь. Ты не виновата, что ты такая. Ты не больна. Просто у тебя глаза открыты там, где у других закрыты. Это не проклятие и не дар — это просто есть, как цвет волос или рост. И бороться с этим — всё равно что с собственным ростом бороться. Не станешь ниже, как ни старайся.

Она взяла со стола тряпку, сложила её аккуратным квадратиком и продолжила:

— Способ, о котором я говорю, не в том, чтобы дверку запереть. Дверку запереть можно, да ненадолго. Рано или поздно опять откроется, и тогда уже хуже будет — всё, что копилось, разом хлынет. Способ в том, чтобы научиться с этим жить. Не бояться. Разговаривать с ними, когда приходят. Они, мертвенькие-то, не злые. Им просто одиноко. Или не высказали чего при жизни, вот и маются. А ты их слушай. Не впускай в себя, но слушай. И говори с ними, как с живыми. Они поймут и уйдут.

Даша слушала, и внутри у неё боролись два чувства: разочарование от того, что волшебной таблетки не существует, и странное, почти болезненное облегчение от того, что ей не нужно притворяться нормальной. Она «такая же». И это, оказывается, не лечится. С этим можно только жить.

— А если они не захотят уходить? — спросила она тихо. — Если останутся?

Матрёна Ильинична хмыкнула и взяла со стола ручку, словно давая понять, что разговор подходит к концу.

— Тогда гони. Но не страхом — страх они чуют и на него, как мотыльки на свет, летят. Гони спокойно, как надоевшего гостя. Мол, всё, поговорили, иди теперь, у меня дела. Они обидятся, может, но уйдут. Они живых боятся, которые их не боятся. Запомни это.

Она склонилась над журналом, давая понять, что аудиенция окончена, но прежде чем Даша успела развернуться и уйти, добавила, не поднимая головы:

— И крест не снимай. Не потому, что святой — святой он или нет, одному богу известно. А потому, что он тебе напоминает, кто ты и где ты. В нём — якорь. Поняла?

Даша кивнула, хотя Матрёна Ильинична не могла этого видеть, и на негнущихся ногах пошла прочь из коридора. Крест на груди, тёплый от её собственного тела, приятно грел кожу. За окнами малого здания по-прежнему моросил дождь, и в его монотонном шуме Даше вдруг почудились голоса — тихие, далёкие, но не страшные. Просто голоса. Дети, которым одиноко. Мёртвые дети, которые хотят, чтобы их выслушали.

И она вдруг поняла, что, наверное, сможет. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — сможет. Перестать бояться. И просто слушать. Как учитель. Как человек, который работает с детьми. Пусть даже эти дети уже не дышат.

Глава 14

Даша вернулась в кабинет логопеда, когда короткий осенний день уже начал сдавать позиции, уступая место ранним северным сумеркам. За окнами третьего этажа серое небо, весь день сочившееся мелкой водяной пылью, теперь налилось густой, почти чернильной синевой, и в этой синеве окна малого здания напротив светились тусклым, болезненным желтоватым светом, словно глаза какого-то древнего, затаившегося в земле существа. В кабинете, однако, было тепло, уютно и пахло кофе, и ещё чем-то едва уловимым — наверное, духами Галины Петровны, которая уже успела заглянуть на огонёк, побеседовать с Анной Геннадиевной и удалиться, сославшись на то, что Василий Иванович сегодня обещал приготовить утку с яблоками, а это блюдо требует её личного присутствия и контроля.

Татьяна сидела на своём обычном месте, за последней партой, и, водрузив ноги в массивных кроссовках на соседний стул, меланхолично потягивала кофе из кружки с лисами и спичками. Наушники висели на шее, из них едва слышно доносился какой-то тягучий, обволакивающий эмбиент — видимо, день вымотал даже её, и агрессивные риффы уступили место чему-то более медитативному. Вера Викторовна, как всегда, сидела с прямой спиной, аккуратно раскладывала документы, словно готовилась к инспекции. Обе посмотрели на вошедшую Дашу с тем особым, немного усталым, но цепким вниманием, которое вырабатывается у людей, привыкших за день перерабатывать огромное количество странного и не всегда объяснимого.

— Ну? — спросила Татьяна, не меняя позы и даже не вынимая наушники из ушей окончательно, а лишь сдвинув один амбушюр в сторону. — Рассказывай, чего бабка насоветовала. А то мы тут сидим, гадаем: то ли тебя сейчас в монастырь увозить, то ли, наоборот, шаманский бубен заказывать.

Даша села на свободный стул, взяла предложенную Верой Викторовной кружку с чаем, сделала глоток и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, пересказала свой разговор с Матрёной Ильиничной. Про то, что она «такая же», и это не лечится. Про то, что дверку можно закрыть, но ненадолго, а потом прорвёт сильнее. Про то, что единственный способ — перестать бояться и научиться разговаривать с теми, кто приходит, как с живыми, как с детьми, которым просто одиноко и нужно, чтобы их выслушали.

Когда она закончила, в кабинете на несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только шипением дождя за окном и едва слышным гудением ламп. А потом Татьяна вдруг просияла, словно ей только что сообщили, что зарплату повысили вне очереди и без бюрократической волокиты.

— О! — сказала она, убирая ноги со стула и подаваясь вперёд. — Так это же офигенно! Давай ты у нас насовсем останешься! Ну, после практики, в смысле. Распределение сюда возьмёшь. А то у меня, знаешь, иногда бывает — не пойму, то ли крыша едет неспеша, то ли чо-то не то реально творится. А ты теперь у нас официальный специалист по глюкам! Я к тебе сразу прихожу, ты смотришь своим особым зрением и говоришь: «Тань, это у тебя таблетки пора принимать» или «Тань, это опять хтонь, доставай крест». Красота же!

Даша невольно улыбнулась, хотя ситуация располагала скорее к нервному смеху. В устах любого другого человека это прозвучало бы как издевательство, но Татьяна говорила с такой искренней, почти детской радостью, что обижаться было невозможно. Она действительно видела в этом решение проблемы — не идеальное, но рабочее, а к рабочим решениям она относилась с уважением.

Вера Викторовна, которая за это время успела разложить все документы на несколько стопок, подумала и сказала своим обычным, спокойным, лишённым лишних эмоций голосом:

— В целом Матрёна права. Я, конечно, не специалист по загробной жизни, но логика в её словах есть. Если к тебе повадились ходить мёртвые дети, почему бы с ними не поговорить? В конце концов, тот пацан, рыжий, ничего плохого тебе не сделал. Ну, посидел на груди, ну, пальцы свои пожевал. Так это, — она сделала паузу и посмотрела на Татьяну, — вот Татьяна лакрицу жрёт, и ничего, никто не умер. А ведь тоже говно говном на вид и на вкус.

Татьяна аж подскочила на стуле, едва не расплескав кофе.

— Эй! — возмутилась она, но в голосе её слышалось больше наигранного негодования, чем настоящей обиды. — Кто бы говорил! Вы с Галиной Петровной вообще-то селёдкой не брезгуете, а это ж какая мерзость! Рыба, которая воняет так, что соседи думают, у тебя труп в квартире разлагается! И вы это едите! Да ещё и нахваливаете: «Ах, какая селёдочка, ах, какая нежная, с луком и маслицем!» Тьфу!

Вера Викторовна позволила себе едва заметную улыбку — ту самую, которую она обычно прятала за кружкой с надписью про чай, — и ничего не ответила, лишь пожала плечами с видом человека, которому нечего стыдиться своих гастрономических предпочтений.

Даша смотрела на них и думала о том, что разговор, начавшийся с обсуждения мёртвых детей и способов взаимодействия с потусторонним, плавно перетёк в кулинарные дебаты о достоинствах и недостатках лакрицы и селёдки, и это было настолько в духе её новых коллег, что она почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не страх — страх никуда не делся, он просто притих, затаился в дальнем углу сознания, — а то напряжение, которое сковывало её всё последнее время, заставляя каждую секунду ждать удара, подвоха, нового витка безумия. Здесь, в этом кабинете, за этой партой, с этими женщинами, безумие было нормой, и к нему относились соответственно — без паники, с чёрным юмором и здоровой долей пофигизма.

Она допила чай, поставила кружку на стол и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь, а скорее утверждая для самой себя:

— Я сегодня ночью попробую. С ним поговорить. Если он снова придёт. Или я его позову, не знаю. Но либо я встречусь с этим дерьмом лицом к лицу и попробую договориться, либо так и буду всю жизнь бегать. От себя, от мёртвых детей, от всего. А я не хочу бегать. Я устала.

Татьяна и Вера Викторовна переглянулись. В их взглядах читалось что-то среднее между уважением и беспокойством, но ни одна не попыталась отговорить Дашу или предложить более безопасный вариант. Они понимали: иногда единственный выход — идти навстречу тому, что тебя пугает, и пытаться сделать его частью своей жизни. У них у самих так было.

Ночь наступила быстро, как всегда на севере осенью, — словно кто-то выключил свет, не предупредив. Даша лежала в комнате сына Татьяны, на чужой кровати, укрывшись одеялом до подбородка, и смотрела в потолок, по которому скользили тени от уличного фонаря, пробивавшиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Крест был на ней — она не сняла его даже перед сном, памятуя о прошлом опыте. Валентина Иосифовна, цвергшнауцер с профессорскими усами, посапывала у неё под боком, прижавшись тёплым, мохнатым тельцем. Жужа, белый бультерьер, развалилась в ногах, раскинув лапы и тихонько похрапывая, и от её присутствия веяло такой безмятежной, животной уверенностью в безопасности этого мира, что Даша почти поверила: сегодня никто не придёт.

А потом она почувствовала это. Не вес — веса не было. Не холод — температура в комнате не изменилась. Просто ощущение чужого присутствия, как будто кто-то стоял рядом и смотрел. Собаки не проснулись, не зарычали, даже не пошевелились — и это было самым жутким, потому что со слов Татьяны они чуяли любого постороннего за версту. Значит, тот, кто пришёл, не был посторонним в том смысле, в каком его могли учуять живые существа. Он был из другого теста.

Даша открыла глаза.

На краю кровати, поджав под себя ноги, сидел рыжий мальчик в тёмно-синей толстовке. Тот самый. С веснушками, с короткой стрижкой, с глазами, которые в тусклом свете ночника казались почти чёрными. Он не улыбался, не жевал, не предлагал отведать собственных пальцев — просто сидел и смотрел на Дашу с каким-то тихим, терпеливым ожиданием, словно пришёл на приём к врачу и теперь ждал, когда его вызовут.

Крест на груди Даши нагрелся. Не обжёг, не стал горячим до боли — просто наполнился теплом, словно кто-то вложил в него маленький уголёк.

— Ты кто? — спросила Даша, и голос её прозвучал на удивление твёрдо, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ты не Серёжа из девятого класса. Я знаю. Ты кто?

Мальчик моргнул — медленно, как ящерица, — и ответил. Голос у него был тихий, глуховатый, словно доносился откуда-то издалека, но при этом каждое слово звучало отчётливо.

— Не помню, — сказал он. — Не помню, как зовут. Давно это было. Очень давно. Меня тут похоронили. На старом кладбище. А потом кладбище снесли, школу построили. И я остался. Один.

Даша сглотнула. В горле пересохло, но она заставила себя продолжать.

— Как ты умер?

Мальчик опустил голову, посмотрел на свои руки — те самые, с которых он в прошлый раз откусывал пальцы, но теперь они были целы, обычные детские руки с обкусанными ногтями и цыпками на костяшках.

— Холодно было, — сказал он тихо. — И есть хотелось. Очень. Мамка болела, лежала, не вставала. А потом перестала дышать. И я остался один. Зима была. Я не помню, сколько дней. Помню только, что холодно и есть хочется. А потом перестало хотеться. И холодно быть перестало. И всё.

Он замолчал, и в комнате повисла такая тишина, что Даша слышала только стук собственного сердца и далёкий шум дождя за окном. Она смотрела на этого мальчика — маленького, худого, в старой, застиранной толстовке, — и думала о том, что он умер от голода и холода много лет назад, ещё до того, как на месте старого кладбища построили школу, и с тех пор так и остался здесь, неприкаянный, одинокий, забытый всеми. И приходил к ней не для того, чтобы напугать или навредить. А просто потому, что она была единственной, кто мог его увидеть и услышать.

— Ты хочешь уйти? — спросила Даша, и голос её дрогнул, но она справилась. — Туда, где тепло и не страшно? Где твоя мама?

Мальчик поднял на неё глаза, и в них впервые за всё время мелькнуло что-то живое — не страх, не надежда даже, а какая-то робкая, почти забытая вера в то, что его, возможно, не прогонят, а помогут.

— Не знаю как, — сказал он. — Я пробовал. Не получается. Дверь закрыта.

Даша вспомнила слова Матрёны Ильиничны: «Разговаривай с ними, как с живыми. Слушай. Они поймут и уйдут». И она заговорила. Не молитву, не заклинание — просто слова, идущие откуда-то изнутри, из того самого места, которое, как оказалось, было у неё «так же повёрнуто», как у тех детей.

— Ты не один, — сказала она тихо. — Ты больше не один. Я тебя вижу, я тебя слышу. Ты можешь идти. Там тебя ждут. Там тепло, там еда, там мама. Открой глаза — по-настоящему открой, — и иди. Ты справишься.

Она говорила и говорила, не думая о смысле, просто позволяя словам литься, и с каждым словом воздух в комнате становился плотнее, тяжелее, словно наполнялся чем-то невидимым, но ощутимым. Мальчик слушал, не перебивая, и его фигура, до этого вполне чёткая, реальная, начала понемногу истончаться, терять плотность, словно рисунок, с которого медленно стирают краски.

— Я, кажется, вспомнил, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучало удивление. — Меня Лёней звали. Лёня. И мамка меня Лёнечкой звала. А фамилию не помню. Но это же не важно?

— Не важно, — подтвердила Даша, чувствуя, как по щекам текут слёзы, хотя она не плакала — просто глаза сами собой наполнились влагой. — Иди, Лёня. Тебя ждут.

Он улыбнулся — впервые за всё время по-настоящему, по-детски, светло и радостно, — и растаял. Не исчез резко, как выключенная лампочка, а именно растаял, как утренний туман под лучами солнца, оставив после себя только ощущение тепла и лёгкий запах чего-то сладковатого, напоминающего сушёные яблоки.

Даша ещё долго лежала, глядя в потолок, и слушала, как дождь стучит по подоконнику, как посапывает Валентина Иосифовна, как похрапывает Жужа. Крест на груди остыл и снова был просто куском металла. А она сама чувствовала себя так, словно пробежала марафон, но при этом странно лёгкой, почти невесомой.

На следующий день, когда она рассказала обо всём Татьяне и Вере Викторовне, те выслушали её молча, не перебивая. А потом Татьяна, отхлебнув кофе, резюмировала:

— Ну что, коллеги. Поздравляю. У нас теперь не просто практикантка, а полноценный специалист широкого профиля. Днём — живые дети с ОВЗ, ночью — мёртвые с того света. Две ставки, между прочим. Надо бы надбавку к зарплате просить.

Вера Викторовна кивнула и добавила:

— И крест не снимай. На всякий случай.

Даша улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без страха и без оглядки. Она поняла, что теперь у неё действительно две работы. Или одна, но очень специфическая. И что, наверное, она справится. С ними. С живыми и с мёртвыми. Потому что и те, и другие — просто дети. А она — учитель. Пусть и немного странный. Как и все в этой школе.