Кладовщик душ.

Глава 1

Старый Новый год Маша встречала одна. Уходящий високосный принёс ей только боль и неприятности: сначала она провалила экзамены в ординатуру и внезапно закончилось её обучение в университете имени Пирогова, а потом Серёжа, с которым она встречалась три года, и за которого собиралась выйти замуж, неожиданно прислал видео… Да, да просто видео сообщение, где он на ходу, идя от метро, буднично произнёс: «Привет, Петрова! (Он обратился к ней по фамилии, чего раньше никогда не было). Я тут все ясно осознал и вышел на станции «Ясенево»… Так вот, Петрова, хорошо что тебя не взяли в ординатуру. Для меня хорошо. Я все не знал, как как с тобой расстаться, и встречался из жалости, по инерции. А теперь ты свободна и от учебы, и от меня. Да, да и не надо мне звонить – это абсолютно бесполезно, я всё давно решил. Можешь спокойно возвращаться в свой «Расчленинград». – буднично произнес Мордовцев, и сообщение оборвалось.» Именно Мордовцев, для которого Маша превратилась в Петрову, а не Серёжа, потому что Сергея она любила, и он не мог поступить с ней, как подонок, а Мордовцев смог…

«Расчленинградом» Северную столицу уничижительно называли многие «коренные» москвичи, приехавшие в Москву из Сланцев, Верхней Пышмы, Рыбинска и других, ещё более мелких населенных пунктов, название которых имело значение только для них самих. Именно в Санкт-Петербурге (бывшем Ленинграде) за последние лет десять произошло несколько случаев попытки сокрытия убийства именно путём расчленения тела жертвы. Особенно резонансным стал случай историка Соколова, который был не только преподавателем Санкт-Петербургского государственного университета, но и одним из ведущих специалистов в мире по военной истории. Сам того не осознавая, Соколов добавил Питеру неряшливое прозвище «Расчленинград». После этого случая только ленивый в России не шутил на тему: «Теперь понятно, почему культурная столица!». Люди, приехав покорять один город, всячески пытаются подчеркнуть правильность своего выбора или просто сойти за местных, поэтому никогда не уходят от противостояния двух столиц, да и намного проще побеждать, указывая на недостатки соперника, а не превосходить его своими достижениями…

Сам Сергей прибыл в Москву из деревни Красный Холм Тверской области, а маленькую квартиру снимал у станции метро «Битцевский парк». Маша когда-то в шутку поставила его вызовы трек «Я твой личный маньяк», но его сегодняшнее сообщение за минуту полоснуло по сердцу жестче любого вурдалака. Сколько она моталась к нему по вечерам на другой конец города? Даже курсовые работы ночами писала по его дурацкому менеджменту! А потом закрывала свои «хвосты» на дополнительных сессиях и лишалась стипендии.

Мария налила себе ещё бокал красного сухого вина и продолжила со слезами провожать проклятый 2024 год: осенью у неё друг за другом умерли дедушка Фёдор Васильевич и бабушка Таисия Петровна. Именно в их квартире она в одиночестве встречала Старый Новый год. Здесь все напоминало об умерших – мебель и телевизор были из прошлого века, а возле кресла на журнальном столике стоял старый дисковый телефон. Он, конечно, давно был отключён, но покойный дед не давал его выкинуть – будучи историком по образованию и краеведом в душе, Фёдор Васильевич питал особую любовь к старине. Не допив вина, девушка уснула на диване под монотонное мурлыканье праздничных концертов…

Проснулась она от шипения телевизора: новогодние передачи закончились, и на экране застыла серая рябь помех. Маша пошарила по дивану в поисках пульта, чтобы выключить противный звук и спать дальше, но тут за окном услышала что-то странное: шиирк-шиирк-хлоп, тишина и снова: шиирк-шиирк-хлоп-хлоп, потом два раза: хлоп, и опять тишина. Остатки сна улетучились, как будто кто-то резко нажал на кнопку выключателя. Чувство тревоги, которое всегда сопровождало девушку в квартиру бабушки, колючее шипение телевизора и чернота коридора за открытой дверью комнаты сделали свое дело: по Машиным рукам побежали мурашки и сердце с каждым ударом стучало все выше, подбираясь к горлу…

Звуки за окном повторялись: шиирк-шиирк-хлоп, хлоп-хлоп-шиирк.

«Четырежды два – восемь, семь минус два – пять, – Мария попыталась вернуть ход мыслей в рациональное русло и переключиться от бессознательного страха на логическое мышление. Я же всё-таки медик, терапевт, пусть и без специализации пока, в морге практику проходила, где видела трупы без кожи… Сорок минус девять – тридцать два, нет, тридцать один…». Но страх не проходил, а голос логики звучал всё тише.

Сделав бессознательно шаг в сторону окна, девушка заметила странность в очертании потолка, обычно белым ровным квадратом нависавшего над меблировкой начала 20 века. Он выгнулся вверх! Не вниз, как это бывает, если соседи сверху решили вдруг тебя затопить, а именно вверх, изуродовав резные тени серванта, кресел, стола, и пытался, как воздушный шар, наполниться воздухом и унести комнату ввысь, за зелёную стену окружавшего дом лесопарка.

На секунду страх ушел, и она протянула руку вверх в попытке сдержать надувающийся парус потолка, как вдруг из чёрного прямоугольника коридора подул ледяной ветер и хриплый голос зашептал: «Ииидиии к нааам».

«Зря я, наверное, купила вчера вино по акции в «Красном&Белом!» – громко в пустоту коридора попыталась пошутить Мария. И правда, зовущий шёпот стих, но непонятные звуки за окном продолжались: хлоп-хлоп-шиирк, шиирк-шиирк-хлоп. Не выдержав неведения, Петрова сделала ещё один шаг к окну. Паркет скрипнул, но не так, как скрипит дерево, а как будто кто-то сломал в темноте старую кость. Мурашки суматошно заплясали на Машиной коже.

«Тихо, это просто старый паркет. Он всегда скрипел. – попыталась успокоиться девушка. Здесь никого нет!» – прокричала она на всю квартиру.

«А звуки за окном и шёпот из тёмного коридора – это тоже как обычно? А потолок?» – с сарказмом заметил внутренний голос.

Маша ещё раз посмотрела вверх: тени и очертания мебели на потолке казались более ужасными, чем раньше. Они складывались в непонятные фигуры с огромными длинными пальцами и двигались на неё. Чем длиннее становились эти шупальца, тем ничтожнее девушка чувствовала себя. Не выдержав, Мария потеряла сознание.

Из черноты, в которую она провалилась, постепенно проявился сероватый бревенчатый дом, чуть наклонившееся крыльцо и тускло блестящие окна веранды. Маша была как во сне, но даже сейчас узнала семейную дачу в деревне Гомонтово. Дачу она любила: здесь собирали маслята и пили чай с вареньем… Вот только название деревни было очень уж неприятным. Гомонты – населявшие в Машином воображении Гомонтово – голодные и серые, выползали из деревенских подвалов с наступлением темноты, и часто становились причиной её ночных кошмаров в детстве: дедушка Федя говорил, что если Маруся (так любила называть её бабушка) не будет слушаться, придут гомонты, утащат в лес и съедят! Маша вспомнила и удушающий ужас того дня, когда она, ещё в начальной школе, отстала от деда в лесу. Начинало темнеть. Тени становились всё длиннее и, как щупальца на потолке комнаты сейчас, смыкались в жутковатые фигуры. Сгущались сумерки, а в сумерках, как известно, полно гомонтов – они поджидали за каждой сосной! И они всегда не прочь съесть маленькую вкусную девочку. Маленькая Машенька так боялась, что гомонты подкрадутся к ней сзади, что вертелась на месте волчком, пока голова не закружилась и она не упала, потеряв сознание.

Очнулась девочка на чьём-то огромном плече её держали за ноги и несли, вокруг был всё тот же страшный лес, начало темнеть, а от куртки со спины того, кто её нёс, поднимался пар и пахло костром.

«Гомонты, поймали!» – запаниковала она и начала реветь. Потом почувствовала, как тепло стало стекать по ногам, и опять отключилась.

Маша очнулась посреди квартиры – она была без сознания всего несколько секунд – но воспоминания о Гомонтово были ничуть не лучше ужасного потолка с нависающими тенями.

Она закрыла глаза и, чтобы успокоиться, начала считать: один, два, три… Решила, раз наступил две тысячи двадцать пятый год, то досчитает до двадцати пяти и посмотрит на потолок. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Тут из-за окна опять донеслось: шиирк-шиирк-хлоп, хлоп-хлоп-шиирк. Девятнадцать, двадцать продолжала считать Мария, стараясь не обращать внимание, но с той стороны окна не сдавались: хлоп-хлоп-шиирк, шиирк-шиирк-хлоп. Двадцать пять выкрикнула она, пытаясь заглушить непонятные звуки, вскинула голову распахнула глаза и ей стало ещё страшнее. Всего минуту назад самым страшным казалось увидеть неестественно-выгнутый вверх натяжной потолок, который бросает вызов закону всемирного тяготения и идёт с логикой параллельно, совершенно не пересекаясь, но то, что она увидела испугало её ещё больше: потолка не было совсем, на его месте была абсолютная тьма, бездонная чернота туннелем висела над комнатой, точнее ощущалось, что эта комната перевернулась и вот-вот провалится целиком в непроницаемую, бесконечную чёрную бездну. Маша с ужасом всматривалась в тьму, пытаясь увидеть в ней хоть какой-нибудь силуэт, отблеск, очертание, но потолок, точнее то, что развезлось на его месте, как чёрная космическая дыра поглощал отблески мерцающего телевизора, они тонули в нём безвозвратно – это так пугало и одновременно завораживало, что даже повторяющееся за окном: шиирк-шиирк-хлоп, хлоп-хлоп-шиирк, не могли отвлечь от созерцания тьмы, тут ей показалось, что это не она сморит в черноту, а тьма разглядывает её. Внезапно стало холодно, как при первом погружении в воду на крещение и снова из темноты послышался шёпот: «Ииидиии к нааам». Голова закружилась, как в детстве в лесу, и она опять провалилась в беспамятство.

Девушка пришла в себя от яркого январского солнца, которое через щель в занавеске слепило ей глаза.

"Как обещало, не обманывая, Проникло солнце утром рано Косою полосой шафрановою От занавеси до дивана."

Неожиданно всплыли в памяти строки из Пастернака… Солнце, которое её разбудило, светило именно по-пастернаковски: честно, лаконично и без лишней суеты. Телевизор уже не шипел, а транслировал шаблонную экранную кухню, где пекли блины, причём создавалось ощущение, что запах от этих блинов наполняет квартиру. Мария посмотрела на потолок, который теперь был просто потолком, а не чёрной бездной или отклонением в гравитации. Она было хотела списать всё на суррогат, который ей продали по акции под видом красного сухого вина, но за окном опять раздалось: хлоп-хлоп-шиирк, шиирк-шиирк-хлоп. Как это часто бывает, солнечный свет если и не гарантировал безопасность, то уверенности точно придал: Маша отдёрнула штору, боязливо посмотрела в окно и… рассмеялась.

«Да как я могла забыть!» – вырвалось у неё.

Дело в том, что в этом доме располагалась администрация муниципального образования Ржевка, а по бокам от центрального входа висело два флага: один – Российской Федерации, а второй – Санкт-Петербурга. Именно они, развеваясь на ветру, делали «хлоп», а если ветер дул посильнее и ткань касалась шершавой стены здания, то «шиирк».

Полностью успокоившись и окончательно решив, что ночные страхи и потеря сознания – это всё следствия употребления некачественного алкоголя и только, Маша вдруг почувствовала, что сильно проголодалось. Запах блинов усиливался. По телевизору тем временем начался блок новостей.

«При чём тут телевизор? Запах явно идет с кухни!» – подумала Маша, и ей опять стало страшно: в квартире она была одна!

Постояв несколько секунд в оцепенении, она решила взять что-нибудь потяжелее на случай самообороны, и потихоньку пробираться к входной двери, чтобы выйти из квартиры и позвать на помощь. Её взгляд метался по комнате в поисках подходящего предмета, и тут она вспомнила, что в нижнем ящике комода к жестяной коробке из-под печенья бабушка Тая хранила всё для рукоделия: пуговицы, нитки, иголки, шило, но самое главное – старые, острые портновские ножницы. Комод довольно удачно стоял у окна – стоило только протянуть руку. «Хоть бы ножницы оказались на месте!» – подумала Маша и выдвинула нижний ящик.

В нём, в окружении льняных полотенец и вышитых салфеток стояла та самая коробка. Крышка была плотно закрыта, и девушке пришлось применить силу. Крышка резко оторвалась от жестяного цилиндра и предательски ударилась о деревянную стенку комода, издав глухой, но довольно громкий звук. Маша от страха задержала дыхание, и прислушалась, ожидая реакции. К счастью, кто бы ни был на кухне, был занят блинами и разговором, поэтому звук либо не слышали, либо не обратили на него внимания. Ножницы оказались на месте – большие советские портновские ножницы с небольшими крупинками ржавчины на серебристой поверхности металла и кольцами, покрытыми толстым слоем зелёной краски. Осторожно, чтобы не издавать больше ненужных звуков, выдающих её присутствие, девушка достала ножницы и собиралась уже задвигать ящик комода обратно, но вдруг увидела рядом в коробке с инструментами увесистый дедовский молоток.

«Ножницы или молоток? Молоток или ножницы?» – носились мысли в голове. Зайдя в тупик в этом мозговом штурме с самой собой, Маша решила взять и то, и другое. Она была левшой, поэтому молоток крепко зажала в левой руке, а ножницы, схватив как кинжал, в правой. Медленно, обходя неуместно скрипучий паркет, девушка начала двигаться по комнате в сторону коридора, надеясь, что самообороняться не все-таки не придется. Очень хотелось незаметно и тихо выбраться из квартиры. За последние сутки Мария плакала здесь от несправедливости жизни и пугалась до потери сознания, а теперь вообще стала жертвой странных «домушников», решивших перекусить, видимо, празднуя удачное ограбление!

Шаг за шагом все ближе к цели – она крепко держала свое «оружие» и вот уже оказалась в дверном проёме, разделявшей комнату от коридора. Ещё немного, и можно было почти дотянуться до шкафа в прихожей… Маша пыталась отвлечься, считая шаги и двигаясь к заветной цели – уйти из квартиры живой и невредимой. Сделав ещё четыре шага, она оказалась прямо у спасительного выход из квартиры. Слева от неё была закрытая дверь на кухню. Через матовое стекло в двери можно было разглядеть два силуэта – на фоне яркого солнечного света из окна они были видны довольно чётко. Работающий телевизор остался позади, поэтому при желании можно было услышать, о чем переговариваются странные грабители.

«Беги, дура! – кричал внутренний голос, – метр до спасения, беги!» Но Маша замерла в оцепенении: с одной стороны, ей было очень страшно, с другой – жутко любопытно. Что это за люди, которые не только пробрались к ней в квартиру при свете дня, но ещё и жарят там блины и ведут непринужденную беседу? Может быть, они ошиблись квартирой? Стали жертвой мошенников? Девушке почему-то очень хотелось найти для необычных посетителей логичное оправдание.

«Нет, не делай этого, одумайся!» – вопил в мозгу инстинкт самосохранения. Но любопытство перевесило здравый смысл, и Маша сделала шаг в сторону кухонной двери.

Как на зло, разговор в ту же секунду прекратился.

«А что, если они заметили меня через стекло? Вдруг я не смогу ударить человека молотком? Вот я дура, надо было бежать!» – паниковала Мария, стоя под дверью. Если она теперь попытается открыть входную дверь, ее точно услышат.

Но силуэты так и остались на своих местах. Пауза в разговоре совпала с шагами случайно – с кухни теперь доносилось только шипение теста на сковороде. Запах блинов заполнял коридор – люди в кухне явно планировали плотный завтрак.

«Кто же это? – спрашивала сама себя Маша, оставаясь стоять под дверью. А может, это я не в своей квартире? И это всё новогодний розыгрыш, вдохновленный «Иронией судьбы»? Вопросов было много, а ответов, как безграмотно говорил Мордовцев: «не было от слова «совсем». Неизвестность пугала, томила, заставляя немного дрожать коленки. Нерешительность же мешала сделать хоть один шаг в ту или другую сторону.

Внезапно мужской голос в кухне произнёс как ни в чем не бывало: «Библиотека не умнее продовольственного магазина… только из-за того, что в ней книг больше».

«Только из-за того, что в ней книг больше.» – одновременно с голосом закончила фразу Маша. Побледневшая от испуга, она разжала ладонь, и молоток с грохотом упал на деревянный пол. Если бы в прихожей висело зеркало, девушка не узнала бы в нём себя сейчас – настолько бледной и испуганной она была. Этот голос и эту фразу она знала прекрасно – так любил говорить покойный дед, Фёдор Васильевич.

«Да что же это? Я сплю или сошла сума? Нет, это точно не сон: во сне не бывает так страшно, во сне не бывает таких ярких запахов! Но почему на кухне не реагируют на шум, ведь я с таким грохотом уронила молоток? Может, это всё галлюцинации? Нет, с меня хватит!» – подумала Мария и решительно рванула кухонную дверь на себя. За секунду она как будто перенеслась в недавнее прошлое.

На кухне за столом и правда сидел её дед. На столе перед ним стоял небольшая прозрачная миска со сметаной. «С сахаром, – промелькнуло тут же у Маши. – он всегда так делал». Дед с брал с тарелки блин, складывал треугольником, макал в сметану и с аппетитом ел. За плитой возилась бабушка Тая.

Раздался лязг – это упали на пол старые советские ножницы. Девушку трясло от ужаса, но старики не обращали на неё внимания и даже не обернулись на шум. Потом медленно начал свистеть на плите эмалированный чайник. Бабушка, или её очень правдоподобная галлюцинация, как ни в чём не бывало, взяла Федин стакан в подстаканнике и налила чай.

«Может быть, это бред? У меня лихорадка? – Маша пыталась вспомнить, в каком из предметов она могла про такое слышать. – Физиология? Патанатомия? Головной боли, потливости нет… Боже, я ничего не помню, теперь понятно, почему меня не взяли в ординатуру» – мысли одна за другой проносились в голове, но объяснение так и не находилось.

«Да нет, ну какой же это бред! Вот они: Федя доедает блин и запивает чаем, Тая моет кастрюлю, – продолжала она рассуждать про себя. Но почему они не обращают на меня внимания? До них же можно рукой дотянуться!»

«А что, если, и вправду дотянуться и прикоснуться?»

При жизни она больше любила деда, но сейчас решила обнять бабушку. Мария осторожно сделала шаг, затем второй, и попыталась обнять Таю, но её руки, не ощутив препятствия, коснулись друг друга, а бабушка продолжала мыть посуду. Федя, который оказался теперь у Маши за спиной, спокойно пил чай и смотрел в окно, не замечая её!

«Интересно, как там наша Марусечка?» – неожиданно спросил Фёдор Васильевич.

Бабушка Тая, видимо не услышав вопроса из-за журчания воды в раковине, ничего не ответила. Вопрос повис в воздухе… «Марусечка» повторила его ещё раз про себя. «И правда, как там я? Доктор, что с мной?» – не выдержала она и выбежала из кухни.

«Они призраки!» – пронеслось в голове. Не включая свет, она схватила куртку, шапку, сапоги и выскочила на лестничную клетку. Трясущимися от страха руками сначала закрыла дверь на оба замка – как будто замки защитят ее от призраков – затем босиком спустилась на этаж ниже и только там кое-как натянула сапоги и куртку. Шапку надела уже на улице.

«Что же мне теперь делать? Как успокоиться? Есть не хочется совсем… Пить? Только не это! Сходить в церковь! – Маша ухватилась за новую и, как ей показалось, спасительную мысль. – Да, поставлю свечку за упокоение раба божьего Фёдора и рабы божьей Таисии».

Марию хоть и крестили в детстве, но назвать её верующей было бы неверно. Она знала несколько основных церковных праздников, красила на Пасху яйца, каждый год покупала в булочной кулич, но постов не держала и в храм заходила редко. А на последних курсах медицинского и вовсе решила, что стала атеисткой. Идя по озаренному солнцем проспекту, девушка поняла, что в храме последний раз была тринадцать лет назад – на отпевании дальнего родственника. От этого факта ей стало немного не по себе.

Ноги будто сами вели в ближайшую церковь – там Машу когда-то и крестили. Платка у нее при себе не было, но была шапка. Мелочь – рублей 50 – осталась в кармане куртки после покупки какой-то безделушки у бабушки, сидящей рядом с метро.

Звон монет немного успокоил – деньги были холодными, гладкими, точно не призрачными. Она пересчитывала монеты пальцами и фиксировала их количество. Монет оказалось тринадцать – сдачу ей дали россыпью мелочи. «Не очень число, конечно. – решила девушка. – Посчитаю лучше этажи.» Как на зло в этой части улицы справа был лесопарк, а слева – несколько малоэтажных домов, считать особо нечего. Впереди показалась новая высотка, в которой, как казалось раньше, было не меньше шестнадцати этажей. Один, два, три….тринадцать. Пересчитав три раза, Мария поняла, что этажей действительно тринадцать. Пытаясь отогнать жутковатые мысли о преследующей её чертовщине, девушка свернула в сквер.

На пустых дорожках не было прогуливающихся пенсионеров, а на детской площадке – ни одной мамочки с детьми. Маша знала, что сквер окрыли буквально вчера, поэтому решила, что весть о новом благоустроенном пространстве ещё не разнеслась по району. Она даже была немного рада тому, что может выбрать любую понравившуюся скамейку и ни с кем не придется вести вежливый разговор о погоде или ценах на молоко – сейчас ей хотелось прежде всего успокоиться и побыть одной. Девушка выбрала деревянные качели в углу сквера и медленно качалась на скамье вперёд-назад, пытаясь успокоить неровно бьющееся сердце.

Вдали на аллее показался мужчина – на вид лет шестидесяти, крепкий, с волевым лицом и непокрытой головой с высоким лбом. Довольно быстро шёл в её сторону, но Маша надеялась, что он свернёт или сядет на другие качели. Когда стали понятно, что сворачивать он не будет, Мария сделала самое негодующее выражение лица и посмотрела на мужчину в надежде, что он поймёт «всё по глазам», а именно, её желание посидеть в одиночестве. Когда незнакомец поравнялся с качелями, появилась возможность разглядеть мужчину получше: он ей явно кого-то напоминал. Было ощущение, что она видела его раньше и даже не один раз, но вот только где – вспомнить не могла. Прохожий подошёл, остановился и хорошо поставленным голом произнес: «Здравствуйте, Мария! Почему Вы гуляете так далеко и совершенно одна?»

Девушка уже почти привыкла к несостыковкам и странностям сегодняшнего дня, но всё равно спросила чуть уставшим голосом: «Откуда Вы знаете моё имя? Я Вас впервые в жизни вижу!»

«Николай, очень приятно!» – с улыбкой ответил мужчина.

«Я на улице не знакомлюсь! – выпалила Маша, вскочила со скамейки и быстрым шагом устремилась к церкви. – Что я несу? Он же явно меня знает!» – одернула она сама себя.

Но оставаться в сквере было невозможно – хрупкое одиночество пустого парка уже сменилось нарастающим беспокойством. Мужчина определённо кого-то напоминал, и Маша обернулась в надежде решить хотя бы одну загадку этого дня, но на дорожке уже никого не было. Впереди было здание полиции, вокруг него стояло несколько патрульных машин, а у входа росла очередь из желающий поставить на учёт автомобиль. В обычный день уже само здание и мысль о сидевших в нём сотрудниках правопорядка успокоило бы, но сейчас микс из тревоги, непонимания, бессилия и беспомощности кружил голову лучше, чем вчерашнее вино. К счастью, из-за деревьев показалась церковная колокольня.

В Ильинской церкви было два входа: сразу под колокольней располагался зал, в котором проходили крестины, Машины в том числе. Там, в ёмкости из нержавейки всегда можно было набрать святой воды, а на стенах висели иконы, перед которыми можно было поставить свечи. Служба же проходила в ротонде, окружённой колоннадой. Колонн было шестнадцать, а капитель – ионической: в памяти автоматически проявилось то, что рассказывал Федя, когда водил гулять в парк.

Маше хотелось зайти в храм, почувствовать теплый запах воска и ладана, зажечь свечку и посмотреть на её тонкое пламя. Она уже подошла к калите в кованом заборе, как её внезапно схватила за руку бабка, какие часто сидят у входа. Вид у попрошайки был неряшливый, и в обычное время девушка не подала бы ей из брезгливости, но тут женщина буквально вцепилась в рукав и не давала пройти дальше. Более того, она не успокоилась, пока Мария не выгребла из кармана всю мелочь, всю «чертову дюжину» монет. На свечку уже не осталось, а сумка с телефоном и кошельком лежали в прихожей пугающей квартиры, поэтому она развернулась у кованного забора и пошла от церкви прочь.

Светило яркое январское солнце, Мария грустно шла в сторону дома, но зайти за деньгами и смартфоном побоялась. Здесь на улице, в окружении незнакомых людей, она чувствовала себя хотя бы немного спокойнее, чем дома, где на кухне пекла блины умершая Таисия Петровна. Дойдя до улицы Красина, девушка подумала, что если с церковью не вышло, то можно навестить бабушку с дедушкой на кладбище. Воображение нарисовало картину с могилами, покрытыми белым свежим снегом, переливающимся на морозном солнце, и эта картина показалась Маше необыкновенно привлекательной. Пороховское кладбище, где были похоронены дедушка с бабушкой, было не очень далеко. У Петровых там лежала мама дедушки Феди, а по соседству, на Берёзовой аллее, был похоронен генерал-лейтенант русской императорской армии, который покончил с собой в 1926 году – это всё рассказывал дед.

Рядом вдруг возник незнакомец из сквера. Он улыбнулся и взял Машу под руку. Теперь стало понятно, откуда она его знала. Сам Николай Иванович Пирогов – врач, в институте имени которого она провалила экзамены в ординатуру – вел её по Берёзовой аллее. Приходила, как и все студенты, к его памятнику на удачу перед каждой сессией, но не помогло.

«А вы тоже призрак?» – спросила девушка.

«Нет, конечно, – ответил он. – Я просто принял образ, который был бы тебе знаком и ассоциировался с чем-то важным».

Маша нахмурила брови и усмехнулась – конечно, важным, шесть лет она отдала медицине! Это если не считать двух лет подготовки к ЕГЭ. А сколько ночей она не спала и зубрила? Глаза как будто стали тяжелее, но девушка попыталась не расплакаться.

Мужчина заметил переменившееся выражение лица: «Ну, подожди, душенька, не нравится Пирогов, давай другое? Вот… памятник Пригожину стоит, хочешь, буду Пригожиным?»

«Давайте лучше Пригожиным, – всхлипнула Маша. – А то я начну плакать. Я уже и так схожу с ума. Если не призрак, то кто вы? Дьявол?»

Лицо собеседника немного изменилось – пропали усы, борода и волосы на затылке, он стал чуть ниже ростом и теперь действительно напоминал Евгения Пригожина с экранов телевизоров.

«Дьявол, Воланд, ты ещё скажи: «Сатана!» – засмеялся Пригожин. – Ну и самомнение у тебя, однако. Кто ты такая, чтобы на тебя тратил время сам Дьявол? Да за одну твою гордыню (первый смертный грех, между прочим) ты достойна ада. Я уже не говорю о том, что натворила!»

Спросить, что же именно она натворила, было страшно. Мысль о том, что рядом с ней ангел, была отметена сразу – слишком уж легко незнакомец менял образы и слишком с большим почтением говорил о Сатане.

«Вы ведёте меня в ад?» – не выдержала молчания Маша. Потом, вспомнив все, что ей в детстве рассказывала набожная бабушка, вдруг спросила с непосредственностью пятилетнего ребенка: «Там людей заживо варят в котлах?»

«Странный вопрос для студентки медицинского университета» – заметил с улыбкой Евгений. – Пусть и бывшей. Но спишем это на твое эмоциональное состояние. Ответ: и да, и нет. Прогресс в прямом смысле не стоит на месте и даже спустился к нам под землю. – Пригожин довольно улыбнулся собственному каламбуру.

Мы – за креативный подход. Зачем топить того, кто не боится воды, или варить в котле душу человека, который любил баню и мог часами сидеть в парилке? У нас индивидуальный подход – души сейчас сами персонально выстраивают модель своих мучений. И никакие случайности не случайны, запомни. Например, жил на свете один музыкант – переделал себя до неузнаваемости, даже цвет кожи сменил… К нам попал за … ну это в «жёлтой» прессе всё хорошо было расписано про частный парк развлечений, поэтому не буду повторяться. В общем, попал к нам и оказалось, что больше всего на свете он боялся, когда мама в детстве стригла ногти: с ужасом ждал, что она нечаянно отрежет кусочек пальца. И хотя такого никогда не случалось, этот страх был самым сильным. Теперь у него всегда очень быстро вырастают ногти, а сущности в облике его жертв приходят делать маникюр и педикюр. Музыкант всё ощущает, боится, но сопротивляться не может: маленькие детские ручки берут огромные портновские ножницы бабушки Таи и стригут грязные, длинные ногти вместе с кусочками пальцев. Кровь льётся ручьём, он визжит как недорезанная свинья, пока не потеряет сознание, а когда приходит в себя, то видит, как вновь отрастают его ногти! Потом слышит за спиной лязг ржавых, острых, советских ножниц и с ужасом понимает, что сейчас следующая его жертва придёт делать ему маникюр! Часик на «передохнуть», и только он начинает дремать, как все повторяется заново! Вот вам и индивидуальный план! Ну не прекрасно ли?

Или еще, например, историк Соколов, который подарил таким уродам, как твой Мордовцев, оскорбительное прозвище «Расчленинград». Я почти уверен, что ты уже догадалась: когда он умрёт, то его ни варить, ни жарить не будут. Он сам себе смоделировал филиал ада – мы только внесли несколько технических правок. Я лично получил за это премию.

«Так кто же Вы, наконец?» – громко спросила Маша.

«Я – проводник, товаровед и, можно сказать, кладовщик душ!» – ещё раз представился Пригожин. В мои обязанности всходит: принять душу, поставить её на баланс, проводить на вечные муки и обеспечить сохранность принятого духовного наследия.

«Кто-то ещё жалуется на бюрократию на земле. Настоящие бюрократы, получается, в аду?» – хмыкнула девушка.

«Почти: у них, – он показал рукой в сторону, где заканчивалась ограда кладбища. – У них – бюрократия, а у нас – четко выверенный порядок!» – ответил Евгений Викторович.

«Получается, что и Пригожина вы провожали?» – немного сменила тему Маша.

«Про врачебную тайну слышала, небось? – парировал Евгений. – Ну вот, а у нас есть кладбищенская тайна. Во-первых, я не говорил, жив Евгений Викторович или мёртв, во-вторых, у нас он или нет. Я просто принял образ памятника, который у нас впереди на Берёзовой аллее. Памятники вообще иногда и при жизни ставят. Мой настоящий вид, боюсь, что тебе точно не понравится.» – раздражённо закончил кладовщик душ.

«Меня… меня полностью устраивает образ Пригожина…» – пролепетала девушка.

«Замечательно! Тем более, что мы уже пришли. – сказал Евгений, – Помнишь, я говорил, что случайности не случайны? Так вот, пришло время вспомнить, задать вопросы, понять и проститься.

За разговорами они дошли до конца аллеи и остановились перед старой могилой. Мария видела её и раньше, на памятнике было высечено: «Генерал-лейтенант, Трофимов Василий Михайлович, 1865-1926», а под надписью красовались две скрещённые пушки. Это был тот самый генерал, который покончил с собой.

«Пригожин» наклонился к Машиному уху и тихонько произнес: «Случайности не случайны». От его холодного дыхания девушку как будто бросило в холодный пот и ударило током одновременно – Трофимов же покончил с собой! В голове вдруг возник образ её московской квартиры. Всё в гостиной стояло так, как она помнила, только угол зрения какой-то странный – сверху, почти с потолка. На диване лежит её тело. Глаза закрыты, левая рука беспомощно опущена вниз, на ковер. Рядом на журнальном столике – два пустых блистера от таблеток и какая-то записка. Через занавеску светит оранжевый солнечный луч.

«Косою полосой шафрановой...» – вспомнила Пастернака Мария.

За окном ветер немного расшевелили облака, луч на секунду пропал. Но почти сразу же вернулся и с новой силой засиял через прорезь в шторе. И вдруг все стало понятно: в тот августовский день, узнав о провале с аспирантурой, а потом получив сообщение от несостоявшегося жениха, Петрова решила, что жить ей больше незачем. Изображение комнат поблекло, и она опять увидела перед собой белый снег на могильных плитах. Так вот, что случилось на самом деле…Сначала немного полегчало – хотя бы одно теперь было точно: она мертва. Но вопросы остались.

Мария обратилась к кладовщику: «Но если я умерла в августе, то как могла быть на похоронах дедушки и бабушки, а вчера пить вино?».

Не пила ты вина. И на похоронах не была. – Евгений взял паузу. – Потому что не было никаких похорон, кроме твоих. Ты помнишь, как переключала каналы? Нет, ты помнишь, как искала пульт. Телевизор включил дедушка и забыл выключить. Ты роняла на пол ножницы и молоток – кто-нибудь вокруг реагировал на падение? Нет, это звуковые галлюцинации – ты была так взволнована, что «домыслила» эти звуки. И скрип паркета тоже. Ты ела что-нибудь с августа? А Федя и Тая – ты могла их обнять? Они видели тебя? Нет, нет и нет!

Ну, об очевидном – церковь для тебя теперь закрыта, поэтому зайти и не получилось, пусть для этого и пришлось добавить попрошайку. А, ещё из интересного – что бы ты теперь ни считала, всегда будет получаться 13. Этажей в доме, монет в кармане и даже «тринадцать лет назад». Между прочим, мне пришлось задним числом внести коррективы в проект дома, а люди, купившие квартиры на четырнадцатом этаже, до сих пор судятся с застройщиком! Владелец строительной компании не понимает, как можно было не достроить целый этаж, сдать дом и заселить в него людей!

«У меня остался только один вопрос. – тихо сказала Маша. – Почему я умерла в августе, а Вы пришли за мной только сегодня? У вас что, такая большая очередь в ад?»

«Очередей у нас нет. – четко ответил Евгений. – Работаем оперативно, без перерывов на обед, выходных и отпусков. Но сразу принять душу не спешим – раньше нам скидывали всех подряд, потом назад вернуть тяжело – если индус, например. А уж если врачебная ошибка, то там, чтобы перевести в рай, бумаг надо столько заполнить! Короче, мы ввели «период охлаждения». Для самоубийц он самый длинный, может быть больше сорока дней, особенно для атеистов, и проходит в полной темноте и неведении. Почти никто его не помнит. Зато ближе к моменту перехода в ад душа обычно возвращается в то место, где ей было легче всего при жизни. Как хороший ужин перед смертной казнью. Но немного показать, что тебя ожидает, мы тоже хотели – так скачать, провести экскурсию, но не надо путать туризм с эмиграцией – это были «цветочки». Отсюда и потолок, и тени, и вся жуть прошлой ночи. А почему именно сегодня? Сегодня – годовщина твоего крещения. Но зайти в церковь, где тебя крестили, ты уже не смогла. Твои мучения начинаются сейчас. Предупреждаю, что дальше легче не будет.»

Лицо Пригожина стало вытягиваться, руки расти, пальцы превратились в кривые щупальца. Ни на Евгения, ни на Пирогова, ни на хоть кого-нибудь живого кладовщик душ уже похож не был. Большой серой тенью он окутал девушку и подтолкнул вперёд. Противиться гомонту уже было невозможно.

За поворотом аллеи стоял свежий крест, на котором висела Машина фотография. На лавочке сидела и плакала бабушка Тая, рядом стоял Фёдор Васильевич.

«Как там наша Марусечка?» – неожиданно повторил утреннюю фразу дед.

У основания креста земля вдруг стала темнеть, пока не образовала круглый чёрный тоннель. Из него запахло осенним лесом – безнадёжным и беспросветно грустным. Снизу донеслось уже знакомое Маше: «Ииидиии к нааам».

Девушка обернулась к кладовщику душ и с надеждой спросила: «А когда Мордовцев попадёт к Вам, можно я составлю план его мучений?»

«Нужно!», – ответил кладовщик, – и толкнул девушку во тьму, на корм гомонтам…