Кладбище для живых

Глава 1

— И вот так я воскрес и излечился от всякой хандры, страха и печалей, зажил счастливую жизнь и стал президентом Крутеляндии!

В ветхом двухэтажном доме сегодня было непривычно шумно. Высокий мужчина лет восьмидесяти сидел в окружении толпы крошек-ребятишек, которые жадно вслушивались в каждое его слово. Месье Сквозняк, надев старинный сюртук, вальяжно разгуливал по комнате, трепля домочадцев зыбкой прохладой за бледные щёчки.

Он подошёл к вазе с яркими цветками ириса и замер. Непослушными пальцами пробежался от цветка к цветку и осторожно побрёл дальше, всё поглядывая на буйство цвета. Бывает ли погода лучше для тёплой встречи и задушевной беседы? Также подумал и мужчина, усаживая каждого непоседу на его крошечный стульчик.

— Врёшь ты всё, дед! Никакой ты не президент! — обличительно закричал мальчишка с заплаткой на штанах.

— Деда Саса, нинься насинать историю с конса! — возмущалась девчушка с задорным плюшевым ёжиком в руках.

— Не провести вас, маленькие хулиганы. — Дед Саша поднёс указательный палец к губам и издал протяжный свист. Двое мальчишек, что уже от скуки готовы были превратить зал в бойцовский ринг, тут же глянули на него... — Так, значит, хотите знать, как всё было?

— А что было-то, если всё, что вы сказали — враки? — очаровательная белокурая крошка недовольно насупилась и демонстративно надвинула на глаза круглые серебристые очки.

— Я расскажу вам, как попал на кладбище для живых.

Шушуканье смолкло. Дети уставились на рассказчика, приоткрыв рты от предвкушения. Мужчина пододвинул стул поближе, развалился на нём поудобнее, подкурил свою комически большую деревянную трубку. Раскуривал он её медленно, так, что у одного мальчугана коленки так дёргались от нетерпения, что он вскочил и начал прыгать вокруг своего стула. Тяжёлые взгляды друзей быстро его усадили на место. Сделав пару затяжек и выпустив несколько колечек дыма, Александр начал свой сказ.

Это было тогда… Не знаю, когда, но был я тем же Саньком, что и сейчас, только без морщин, бороды и больного колена. Мир тогда казался ярче, чем сейчас. Да что уж там: он и был ярче. В те времена я уж очень хотел узнать, в чём смысл жизни. Так сильно мне не давала эта загадка покоя, что я весь мозг себе истёр и нервы истрепал в попытках найти разгадку. Родных и близких тоже достал своими поисками, что однажды не выдержали они, да и отправили меня в большой мир, искать смысл. Сказали: пока не найду или не научусь меньше грузить остальных, не пустят обратно.

— Сашенька, сходи, родимый, мир глянь, авось и найдёшь, что ищешь, — улыбаясь, говорила мне мама, на вид вся как румяное яблочко. Руки её пахли мёдом, а волосы свежим хлебом, как вспоминаю, так слёзы наворачиваются.

— Да, Сань, сходи, а то от твоего нытинга хочется прям к Аиду спуститься, ну или к Одину, — кривлялся дурачина брат, — да хоть по раскалённым углям пойти. Всё, абы тебя не слушать дурака, — говорил настоящий дурень, королевич дураков, президент компании Дурак энд компани.

Вот я и пошёл, детишки, в этот самый мир. Первым встретил я мудрого мужика. Он стоял величаво и гордо, смотрел на меня свысока, да только цокал. Круглый, как шар на тоненьких ножках, от него несло вчерашним праздником и будто бы рутой, чем-то горьким и пряным. Присмотрелся, и действительно! На лацкане потрёпанного пиджака увидел небрежно свисающий прямо с корнями тусклый цветок руты. Когда я спросил у него, в чём же смысл жизни, он вдруг оживился и затряс большим животом от хохота.

— За проезд не заплатил, а про смыслы спрашивает, паршивец! Ленка, ну ты видала таких нахальчиков? — он говорил будто сквозь меня, а от того я чувствовал себя таким малюсеньким, ничтожным даже, ведь незнакомец, мнение которого я так жаждал, предпочёл говорить с голосами в голове, а не с таким хорошим парнем. Однако я быстро сменил печаль на радость. — Смысл я тебе не раскумекаю, но вот пнуть под зад в нужном направлении могу. Прыгай в лодку, я подвезу тебя туда, где таких, как ты, много.

— Не то чтобы я не доверял первым встречным свою жизнь... Но куда вы меня всё-таки отвезёте и что за плату хотите? А ещё кто такая Ленка? Вы не обижайтесь только, но тут же только мы, — как на духу выпалил я.

Мужчина аккуратно осмотрелся, достал из кармана большую картонку с оранжево-жёлтой, почти окончательно выгоревшей фотографией. Тонкие черты юной красавицы, большие грустные глаза и какая-то отталкивающая нездоровая худоба заставили моё нутро сжаться как от почечной колики.

— Да, такая красотка, что аж под дых бьёт. Елена Вячедоровна моя, — мужик погладил краешек фотографии толстыми пальцами, чуть подогнул картон у самого уголка и приложил к фото увядший рутовый цветок, будто подарив его ей, да запрятал фото обратно в карман. — Две оранжевые монеты и погнали. Вопросы и претензии уже как доедем. Ты давай решайся, я тут не нанимался весь день тебя ждать.

Делать мне всё равно не было чего, детишки, вот я и решился. Взял с земли палку, пока мужик отвернулся, да за спину спрятал, ну так, на всякий случай. Залез в лодку его да сел. Медленно лодочка качнулась и будто по волшебству сама поплыла, а дядька тот лишь грустно улыбался, наглаживая свой карман с фотографией Вячедоровны.

Плыли мы недолго, да и видно было немного: туман, прямо как из трубки моей, сходящий с горных склонов, и серая водица, в которой ни бликов не было, ни жизни, как кисель крутой. Как доплыли, капитан вытащил мои монетки и по-ребячески приложил их к глазам. Покрутил в руках, сунул в карманы и меня пинком из лодочки на мрачный островок.

Пока шёл я по деревянному подмостку, всё внутри будто затихало. Вот живёшь когда, всё внутри бурлит и искрится, а тут с каждым шагом я слышал, как жизнь засыпает, и как спустился, так и всё. Заснула жизнь во мне.

Сначала я, детишки, испугался, стал прыгать и бегать кругами, думал, так её разбужу, но только устал и вспотел. Сел на большой камешек, да голову поднял, чтобы дух перевести, а передо мной табличка: «Кладбище для живых». Я репу почесал, глаза пару раз потёр и подумал сперва, что потёк мой чердачок, да нет: крыша на месте, и я на месте. Непонятно, правда, на каком.

— Новая душонка в плывучей коробчёнке прибыла, — возле уха резко раздался приятный девичий голос, от которого я дёрнулся и упал с камушка, больно брякнувшись на хлебобулочные места.

Передо мной стояла ну барышня: роскошные густые жёлтые волосы мягко спускались по острым плечам и доплывали аж до поясницы. Большие глаза прикрывали веки с густыми, чёрными, как кусок отборного антрацита, ресницы. Погода стояла пакостная, злополучная, а она стоит в хлопчатом сарафане и совсем будто не мёрзнет, только свечка в руках и наталкивает на мысль, что мёрзнет дева, вот и носит с собой кусочек Прометеева дара.

— Дева прекрасная, а куда меня нелёгкая занесла? Что за название города такое…

— Пугающее? — на нитку улыбки нанизались жемчужные бусинки, сверкающие в свете свечи, — Не бойся, Санька, это место — то, что тебе нужно. Тут ты найдёшь смыслов столько, сколько хватит сил унести на себе.

— А откуда ты…

— Мы всё про всех знаем. Ты тоже научишься знать. Пока ты не умеешь. Думаешь, что знаешь что-то, но на деле же знаешь только то, что ничего не знаешь. Хотя... Даже этого ты не знаешь.

Её абсолютно очаровательный рот издавал звук за звуком, которые я абсолютно не понимал, но общество такой прелестницы располагало просто согласиться с истинной, которую леди не хотела так бесцеремонно и грубо резюмировать: дурачина я, и нужно мне уму-разуму поднабраться, а то совсем как дуб-берёза.

Она дала мне прелестную ручку, но я сделал вместо этого сальто назад! Да-да, вот так раньше дед умел. Дед и не такое умел, но это история не по вашим годкам.

Пошли мы по сырой серой тропке вглубь этого загадочного места и нашли… город. Детки, я бы если сам такое не увидал, честное слово, подумал бы, расскажи мне кто, что тот бедолага сбрендил.

Люди, серые, как моль, не ходили — плыли по улочкам туда-сюда в лучших своих нарядах. Мужчины поголовно в костюмах новёхоньких и налакированных туфлях, дамы при макияжах, в нарядных платьях, с причёсками. Один Санёк как был в джинсе да в кожанке, так и прибыл на бал. Увидели меня и давай одобрительно кивать. Я бы сказал, что они оживились, но скорее наоборот. Как наоборот? А вот и я не знаю, но ощущение было, будто они если порадуются, разозлятся или просто какую-то эмоцию из себя выдавят, то рассыпятся, обратятся в комки серой пыли.

— Ты, видимо, очень любил такой чудной стиль? Редко таких тут встретишь.

— Каких таких? Стильных?

— Таких, кого родные не нарядили по-человечески, — тяжёлые веки никак не поднимались, делая взгляд девы особенно мечтательно-трагичным.

— Я не карапуз краснощёкий, чтобы мамка меня одевала. Сам образ стилёвый подобрал и пошёл дела делать, как нормальный мужик. Смысл жизни пошёл искать. А тут милейший на лодке, и…

— Так ты из гостей! — Дети, ей богу, одно веко красавицы задорно дёрнулось аж на целую секундочку. — То-то у тебя и наряд чудной, и румянец болезненный. Так ты смысл жизни ищешь, значит… Ну у нас тут и философы есть, и просто умы мудрёные. Ты не первый такой, к нам частенько приходят гости, даже не знаю, почему приняла тебя за нашинского.

Она обняла меня и замерла. Наклонилась медленно и приложила ухо к грудине. Недолго послушала, выпрямилась и снова обняла меня, но на этот раз крепче, и её грустные-грустные глаза стали ещё грустнее.

— Так, значит, ты совсем не боишься умереть. Ты даже ищешь смерти. Таких к нам тоже приходило с лихвой и почти все оставались с нами. Может, и ты останешься, если понравится. Останешься же? — с едва уловимой мольбой спросила она.

— Мамка будет скучать, но я же смогу к ней возвращаться иногда? Или у вас какой-то закрытый городок, как секта?

— Потом поговорим. Пойдём заселим тебя во временное место силы.

Мы подошли к небольшому то ли шалашу, то ли клетке — в общем, жилью, что мне не внушало доверие. Но куда уже давать заднюю, ещё и при красавице! Она отворила подобие двери, и я натурально опешил, если не сказать по-взрослому да про уху. Там в центре комнаты стоял гроб с мой росток и под мой локоток, так сказать.

— Какое новоселье без цветка? — красавица протянула мне кустик физалиса в треснутом сером горшке. — Сейчас у него цветки зелёные, но когда ты решишь... — она поперхнулась и сделала паузу, — если ты решишься остаться с нами, то он станет стильного чёрного цвета! Поставь на полочку у кровати, чтобы любоваться.

— Боюсь спросить, а кровать — это…

— Глупый, — громко прошептала она, скорее просто обычно сказала даже, но для неё это будто экспрессия была. — Это просто декор, кровать там прям у стеночки с ковром. Поспи часок-другой, я свожу тебя познакомиться с местными, смысл свой поищешь.

Дверь захлопнулась. Свеча, что она любезно оставила, потухла, как и я. Сел на диван, посмотрел на гроб, да и выключился на час, а то и на два. Проснулся от мысли, что совершенно не хочу есть, а ещё, что даже не спросил, как же её зовут.

Выполз из хостела склепного вида и поплыл по улицам — разыскивать прелестное создание. За один угол завернул, затем за другой, встал посредине перекрёстка, и мне в ухо как засвистят, что я пригнулся и голову руками закрыл. Уже знакомый смех меня успокоил. За спиной стояла дева, хитро поглядывая на раскоряченного меня во всей красе.

— А я за тобой попятам ходила, ждала, когда заметишь. Ишь какой ты невнимательный, Сашка, — она говорила так нежно, будто мамулетта моя, но светлая грусть в её голосе не давала мне покоя. Не говорят так люди, только оплакивают.

— Ух и напугала ты меня! Чего крадёшься? — с напускной обидой спросил я, демонстративно засунув руки в карманы. — Я тебя как раз и искал… А звать-то тебя как вообще?

— Мара, но меня тут всякими именами кличут: Хельга, Тана… Сколько людей, столько мне и имён.

— Мара... Маруся, значит? Хорошее имя, да и с моим хорошо сочетается. Санёк и Маруся! — думал я, смутится дева, а нет, так смотрела своими печальными глазами. — Где тут философы твои? Веди, чтобы время не терять, а то мамка расстроится, если я на месяц пропаду.

Показалось, я увидел в глазах её что-то лихое: то ли блеск нездоровый, то ли беся́т, что жили где-то глубоко в черепушке и показывали хвосты только избранным гостям.

Она молча кивнула и пошла, я пошаркал за ней. На улицах едва уловимо пахло чем-то сладким, таким, что вы, детки, надеюсь, никогда не учуете. Этот запах знают только ветераны самых дремучих и новых войн. Мы проходили мимо парка, где резвилось так много зверей, что я в жизни не видел: собаки, коты, хомячки, игуаны, а рядом с ними местные жители. Они казались единственными живыми в этом месте. Серые люди задумчиво улыбались, глядя на них, но на фоне таких счастливых питомцев они выглядели особенно серо, серее обычного.

Мы зашли в небольшое здание, похожее на церковь, но ни крестов, ни икон я там не увидел. Мужчина лет сорока стоял, уставившись в нечто вроде колодца. Когда я подошёл поближе, увидел чудо, не меньше: миллионы огоньков от свечей заливали бездонную яму.

— Когда кто-то молится о душе усопшего впервые, тут загорается крошечный огонёк. Когда кто-то повторят молитву за его имя, огонёк разгорается сильнее, — не отрываясь от своего наблюдения, объяснял статный мужчина, облачённый в чёрный костюм.

— А если кто-то будет каждый день да по многу раз молиться? Пожароопасненько будет.

— Такие случаи редкость, но бывают. Чаще люди так утопают в своих мирских делах, что огонёк их почивших родных не выходит за огниво от скрутки пары-тройки свечей. Если же есть упорствующие, то огонь проникает в душу умершего и воскрешает его понемногу. Когда душа наполняется до предела, человек снова рождается, — пояснил он.

— А сколько нужно душе, чтобы заполниться до отвала?

— Бесконечность... — мечтательно протянул мужчина.

Мара дёрнула меня за рукав, и мы вышли. Про себя я подумал: «Пусть этот мужик тоже получит своё перерождение». Украдкой обернулся и увидел, как печальная улыбка сменилась сосредоточенным блаженством: лицо его стало безэмоциональным, но глаза горели, будто бы его душа получила ещё один блаженный огонёк.

Следующая остановка — бар, но в нём, детки, никаких спиртных напитков и любимых дедовых табаков не было. Мужики и дамы сидели с пустыми бокалами, иногда поднося их к губам, как куклы на верёвочках. Мы подошли к одной даме, что держала во рту пустой мундштук и томно выдыхала воздух вверх.

— Что есть жизнь? Лишь долгие проводы перед смертью. Что есть мы на этом пиру в центре колеса Сансары? Часть его али камешек, что пролетает сквозь колесо по дороге бытия? Мы держимся за жизнь, так как не знаем, что после неё, ведь если бы знали, у нас был бы выбор и от того не было бы поэтической трагичности в нашем последнем танго при свете одной угасающей свечи.

— Ну, не знаю. Я вот за жизнь не сильно держусь, но помирать мне не охота. Тут родные мои, еда вкусная, табак дымный, друзья верные, возлюбленные, — размышлял я.

— Когда приходит час, что растягивается в вечность, твоё тело и разум само подсказывает, что в угасании нет ничего страшного. Это естественно. Это случится с тобой, хочешь ты того или нет. Я не ждала, пока роковая барышня заберёт меня, не ждала её и не чаяла, — тонкий шарф небрежно соскользнул на плечи, и я уставился на шею леди, которую искусно украшала розово-багровое колье, впечатанное прямо в кожу.

— Не жалейся и не жалей, мальчик. В час, что пробьёт по тебе, не канючь и не торгуйся. Уходи гордо, ведь ты прожил жизнь, а это дано далеко не каждому.

Мара снова дёрнула меня за рукав, и мы вышли раньше, чем я успел опомниться. Я хотел было что-то спросить, уточнить, но побоялся: жёлтые тёплые волосы моей спутницы стали будто бы темнее, да и лицо как постарело, что ли. Пока я кумекал что-куда, мы пришли в новое место.

— Это последний Дом смысла. Тут каждый может задать один единственный вопрос. Хочешь, спроси про смысл жизни, про самые большие тайны вселенной. Ограничений нет. Но есть плата. Спросишь — значит, остаёшься с нами. Плата за знания бесценна, — лицо моей красавицы высохло, было похоже на злой изюм или чернослив с глазами. Она вытащила из почерневшего сарафана маленький букетик ирисов с одуванчиками и всунула мне в руку.

— Но что будет дальше? — растерянно спросил я.

— Этого не знаю даже я, — она улыбнулась, обнажив беззубый рот, подошла поближе, приложила ухо к грудине, выпрямилась, приложила щёку к моей щеке и втолкнула меня в открытую дверь «Дома смыслов».

Детишки, я ожидал чего-угодно, но кривую табуретку и добродушную старушку с вплетёнными в седые косы цветками хризотамнуса я даже нафантазировать бы не смог. Она сидела, сгорбившись над вышивкой метрового гобелена. Я рассмотрел на нём и священника, и даму из бара. Моя желтоволоска тоже была. В самом верху. Как я понял, её детское лицо, юношеское и уже морщинистое. Бабуля махнула рукой и сказала:

— Ну чавой ты застыл в дверях, Санька? Скромником заделался?

— А вот и не заделался. Стрёмно мне. Мне сказали, задам вопрос и тут же прописку у вас тут в серограде получу. Вы бы не замешкали? — я обмяк. Вопрос. Я задал проклятущий вопрос. Бабуля заметила, как я позеленел и рассмеялась. Из всех она казалась самой живой.

— Да то Мара пугать любит по чём зря. Задавай столько вопросов, сколько захочешь. Ты проделал большой путь, чтобы прийти ко мне. Я таких отчаянных глупцов люблю, — она вытащила будто из-за пазухи второй табурет и поставила напротив.

— А чо вы вышиваете? — пытался как можно вежливее спросить я.

— Последний опыт. Это перепись нашего городка. Ты же и сам нашёл на нём уже знакомые лица.

— Вы мысли читаете?

— Это лишнее, — беззаботно парировала она. — Просто знаю всё наперёд. Ты же уже понял, кто Мара?

— Смерть, — мрачно буркнул я и потупил взгляд.

— Верно. А кто я, понял или подсказать? — бабушка подмигнула и указала морщинистым пальцем на вышитое облако.

— Быть не может. Разве бог — не мужчина?

— Кто сказал такую глупость? Как бог может иметь пол? Это ему зачем? С кем ему соревноваться и что доказывать? Я — просто я. Не женщина, но и мужчиной меня не назвать. Бог и бог. Прямо как ты Саня, который просто Саня.

— Ну не скажите, я вот мальчик Саня и никак иначе!

— А будь ты девочкой Саней, ты бы перестал быть Саней? Изменилась бы от того твоя душа?

— Обижаете! Да будь я девочкой, нашёл бы себе богача и жил бы в шоколаде. Не пришлось бы мне потеть и развиваться, крутиться там и всё такое.

— Что тебе мешает провернуть такой план сейчас? — хитро спросила бабка-богиха.

— Ну я же мальчик, вы совсем что ли? — сурово и немножко обиженно ответил я. — И вообще, я тут про смысл жизни хотел спросить…

— Так спрашивай.

— В чём смысл?

— А тебе зачем? — не унималась она. — Вот я тебе скажу, и что ты планируешь делать дальше со столь ценной информацией?

— Ну как... — и тут, детки, я задумался, да крепко. — Ну, буду знать и всё тут. Может, что-то сделаю осмысленное тогда.

— Или уйдёшь из жизни на десятки лет раньше, ведь уже получил то, до чего должен был дойти значительно позже. Саня, смысл — он на то и смысл, что не должен так легко достигаться. Удел человека — искать его каждый день и дни свои им же и наполнять.

— А он вообще есть? А то там по телику разное говорят… И теория Дарвина эта ещё, что макаки мы случайно эволюционировавшие…

— Ничего в бескрайней, бесконечной вселенной не возникает без цели и не исчезает без следа. А на Дарвина не сердись. Он подарил человечеству опору, ценнейший ресурс — знание. Он подарил смысл для миллионов, а то и миллиардов людей, взявших его теорию за основу. Верная она или нет — разве важно? Если ты — потомок обезьяны, делает ли это твои мысли, поступки и чувства обезьяньими? Станешь ли ты макакой, если кто-то тебя ею обзовёт?

— Но ведь эта теория…, — я смутился, мне прям стало не по себе, будто в голове что-то перещёлкнуло.

— Абсолютно не отрицает духовное начало, невозможность человека заглянуть за горизонт событий собственного бессознательного. Люди ограничены границами и не случайно, уж извини за тавтологию.

— А если человек тупой. Вот вообще дуб-берёза. Он может не понять смысл жизни? И в чём смысл делать людей тупыми?

— Нет и вопрос не по адресу, — она отвечала быстрее выстрелов из дробовика, я едва успевал за собственными мыслями.

— А кому мне вопрос тогда адресовать?

— Матушке-природе. Или, думаешь, мне настолько делать нечего, чтобы выбирать: вот Санька сделаю бедным, а Юрца слабоумным, а вот Катьку лишу-ка я зрения, во потеха будет?

И я завис. Это было поражение: я просто не знал, что ещё могу спросить. Старуха мягко улыбнулась и вытащила из волос один цветок. Она вложила его мне в ладонь, встала и велела идти за ней. Узкий коридор привёл нас к большому стеклянному окну. Через это окно я увидел себя, лежащего на больничной койке в армейской санчасти. Бабка положила мне руку на плечо и дала последнее напутствие.

— Это не последняя наша встреча, Санька, так что ты ещё успеешь мне надоесть за вечность своими вопросами, но сейчас тебе пора. Когда цветок, что я дала, станет бессмертником, мы снова увидимся.

И я открыл глаза.

В комнате стояла тишина. Дети заворожённо смотрели на дедушку, их родители, что находились в соседней комнате и тоже слушали рассказ, тихонько всхлипывали. Санька, если быть точнее, Александр Александрович, довольно осмотрел зал и снова начал медленно раскуривать трубку.

— Деда, если это не враки, то покажи цветок! — недоверчиво настаивала крошка в круглых очках.

— А мы все встретимся с богихой? А когда? Когда старыми будем или завтра? А это больно? — засыпал вопросами мальчик с заплатками на штанах.

— Это не больно, — улыбаясь, ответил Александр. — Я был там и точно это знаю. Точнее, я был в середине, между жизнью и смертью, но бог или богиня на долю секунды показала мне мир, что ждёт нас после жизни. Его не нужно бояться, потому что там мы все будем вместе и счастливы.

— Так, а цветок? — не унималась белокурая девочка.

Саша достал из кармана крошечный цветок и большой серебряный кулон, вложил его, защёлкнул и передал малышке, в это время в комнату зашли взрослые, которым мужчина как-то особенно печально и рассеянно подмигнул. Он закрыл глаза и откинул голову назад. В голове промелькнул огонёк мысли: «Надеюсь, Мара, ты будешь в красивом летнем платье. Не люблю траурные цвета и чтоб в лоб ото целовали, холодный ведь будет…». Крошечные пальчики сбивчиво пытались отворить заветную застёжку, дети обступили девочку со всех сторон, подсказывая, как и куда нужно нажимать. Заветный щелчок.

— Деда, бессмертник! Я точно знаю, это бессмертник! — кричала счастливая малышка. Ей показалось, что плотно сомкнутые веки дедушки чуть дрогнули. Она подбежала, тронула его холодеющую руку и убрала из неё дымящуюся трубку.

— Мы обязательно увидимся, дедушка. Не скучай, — прошептала она, глядя на застывшую на лице дедушки Саньки улыбку.