Клад

Глава 1 Странная монета

Сорокалетний мужчина, высокий голубоглазый брюнет, нажав на автомобильном брелке кнопку сигнализации, кивнул одобрительно пискнувшему черному стальному коню, словно поблагодарив его за прекрасную поездку, неторопливо пошел в сторону подъезда.

Сегодня вечером он проводил многочисленное семейство в гости к теще. Жена и пятеро дочерей оставили его холостиковать на две недели. Именно столько, по подсчетам Маруси, его супруги, понадобиться на излечение мамы, Зои Федоровны, от тяжелейшего недуга, а именно придуманной мигрени, слабости ног, и подозрения на скоропостижный инфаркт, обострившийся на фоне хандры, отягощенной невыносимым характером, и сдобренных скукой одиночества, и брюзжанием по поводу неудачного замужества дочери, достойной как минимум олигарха, а как максимум принца заморского, или даже короля.

Иван Иванович Иванов звали мужчину, вернувшегося в этот момент домой из аэропорта. Характер он имел спокойный, можно сказать флегматичный. Жил безбедно, да и не мог бедствовать заместитель генерального директора по финансовой части, не маленькой фирмы по производству туалетной бумаги, с весьма образным названием «Поптеришка». Все было бы у него хорошо, если бы не вредная теща, и заветная мечта родить сына.

Если с первой проблемой он справился, купив Зое Федоровне двухкомнатную квартиру на берегу моря, и отселив ее туда, поправлять здоровье на курортном солнышке и морском бризе, то вот со второй справиться оказалось сложнее. Не желала жена рожать пацана, хоть волком вой, пять девчонок подряд. Проклятье какое-то. Сглазил видимо кто-то.

Фамилией своей Иванов гордился, именно Иванов, с ударением на первый слог, а не какой-то там пошлой» «Иванов», с ударением на последний, набивший оскомину многочисленностью, наравне с Петровыми и Сидоровыми. «Иванов», с ударением на переднем слоге звучит гордо.

В семье у него, всех первенцев мужского пола называли Иванами. Традиция такая зародилась в незапамятные времена, почему так произошло, ни кто уже не помнил, но она никогда не нарушалась, и теперь мужчина рисковал стать последним из династии Иванов Ивановичей Ивановых, если жена не родит ему все-таки долгожданного сына, продолжателя рода, носителя великой фамилии.

К теще Маруся уехала беременной в шестой раз, и не смотря на то, что срок давно уже позволял определить пол ребенка, папа с мамой не спешили узнавать, кто находиться в огромном животе, надеясь на лучшее, при чем у каждого, это лучшее представлялось по своему: Муж ждал наследника, а жена, возможность наконец прекратить на этом рожать.

Обычно Иван мало обращал внимание на то, что валяется у него под ногами, мусор его никогда не интересовал, так уж воспитан был этот мужчина, но в этот раз, словно кто-то подзатыльник дал, даже голова слегка закружилась, что бы мимо не проходил, заставив все-таки нагнуться к блестящему предмету.

Находка оказалась странной монетой, где на аверсе светило, выгравированное на позеленевшей в крапинку меди солнце, а на реверсе тусклая луна и три звезды в форме треугольника, но самое необычное в этой вещи, было то, что гурта как такового не было, а вместо него как сливочное масло между хлебом и сыром находился слой светло-зеленой плесени, которая однако держала половинки крепко, хлюпала и подрагивала при нажатии, но не пахла, ни капала и не вытекала.

Первым порывом Ивана, было естественное желание выкинуть, столь грязный, да еще и подозрительный предмет, но любопытство, поборовшись с брезгливостью, все же победило отвращение. Положить в карман монету он побрезговал, потому так и зашел в подъезд, а потом и в квартиру с зажатой в ладони странной вещью на вытянутой подальше от себя руке, что бы ненароком не запачкать дорогой костюм.

Скинув в коридоре обувь и обувшись в тапочки, он не снимая с себя верхней, уличной одежды, прошел в ванную комнату, где бросил монету в раковину, а сам тщательно помыл руки и только после этого вернулся, и переоделся в домашнее.

На кухне, в плите, в духовом шкафу, женой заботливо был оставлен остывший, к возвращению мужа пирог с яйцом и капустой. Иван, зажег газ, в естественном желании подогреть себе ужин (не любил он холодное), ну а между делом, в ожидании, отмыть и получше рассмотреть странную монету.

Отчистив под струей кипятка основную грязь мылом и щеткой, которые однако так и не справились с заплесневевшим гуртом, для большей безопасности, и во избежание подцепить заразу от каких-либо там бацилл, Иван поместил странную вещицу в стакан с довольно дорогой водкой, которую достал предварительно из бара, где та дожидалась своего звездного часа, по соседству с немецким ликером, шотландским виски и ямайским ромом.

Сделав все что было можно в данной ситуации, и не придумав ни чего более существенного для дезинфекции, он поставил стакан на стол в кухне, а сам пошел смотреть новости по телевизору, в ожидании разогреваемого ужина, в зал.

Не прошло и пяти минут, как не дав дослушать хозяину квартиры последние сводки с аукционных бирж, оттуда где дезинфицировалась монета, раздался стук падающего стакана и характерный хлопок закрываемой дверки духового шкафа.

Что там могло произойти непонятно? В квартире он один, если только форточку забыл закрыть, и сквозняк шалит в помещении? Но какой же силы должен быть ветер, что бы стакан перевернуть? А дверью в кухонной плите хлопнуть? Но что тут раздумывать, если можно просто пойти и посмотреть? Что может быть страшного в собственной квартире, где он знал каждый шов на обоях, каждый стык в паркете, каждую трещинку в мебели. Да и характер Иванов имел далеко не трусливый, а очень даже решительный.

Форточка действительно была открыта. Стакан лежал на боку в луже пролитой, залившей дорогую скатерть водке, а рядом лежала прикрытая легким, белесым туманом, монета. Странный туман, необычный, но всему можно найти объяснение, если захотеть. Но с этим позже, а что там с духовкой?

Дверка закрыта и сквозь стекло, виден в свете тусклой лампочки разогреваемый пирог с капустой. Но что-то там не так? Что-то, или вернее кто-то шевелится, кого Иван туда явно не клал.

— Кот что ли залез? — Усмехнулся сам себе Иванов. — Вот же блохастый, в форточку умудрился запрыгнуть, и как только сил хватило дверку в плите открыть?. Зажарится ведь дурень… Спасть надо — С этими словами он потянул на себя ручку, в попытке освободить пленника, но едва заглянул внутрь, как сел от неожиданности и изумления на пол, выпучив глаза, открыв рот и вытянув ноги.

Прямо посередине пирога, смачно чавкая капустой, сидел малюсенький, вусмерть пьяный, заросший по брови рыжей бородой мужичок, с кусочком яичного желтка, на огромном, усыпанном конопушками носу. Он поднял зеленые, осоловелые от плескающейся в них водки глаза, икнул и произнес голосом оперного баритона:

— Человек! Еще водки, и парку поддай! Холодно в твоей парной становится.

Сбив на одну сторону кроличий, потасканный треух, еще раз икнув, он неуверенно поднялся на ноги.

Малюсенький, в засаленном вывернутом наизнанку полушубке, с капустой на плечах и воротнике, в пропитанных жиром, лоснящихся, непонятного цвета, коротких, по щиколотку, портках, стоптанных лаптях на голых, вымазанных маслом и раздавленным яйцом ступнях, он топнул властно ногой и не удержав равновесия, рухнул в пирог, погрузившись в парящие ароматом внутренности.

— Чего сидишь? — Вновь икнул он. — Сказал же, водки подай! Закуски море, а выпить нечего. — Странное существо, вполне человеческого, пусть и крохотного роста, замолчало, и через мгновение раздалось его мерное посапывание, причмокивание и храп.

— Свариться же, — подумал Иван, сам себе удивляясь, что не смотря ни на испуг, ни на неожиданность от странного явления, не перестал мыслить ясно, и не свалился в обморок.

Кто это такой, его странный гость, выяснить можно и позже, но если не достать его немедленно из духовки, то непременно погибнет. Температура внутри сто восемьдесят градусов, такое не выдержит ни одно живое существо, созданное из костей, мяса и крови.

Иван торопливо поднялся с пола, выключил газ и достал противень с пирогом и незнакомцем, а тот даже не пошевелился, и безмятежно спал в выеденной им же нише, закопавшись в горячую капусту, и положив голову на желто-коричневую, аппетитно запекшуюся корочку, криво улыбаясь красным ртом, с торчащим с одной стороны, в уголке губ, коричневым клыком.

— Чудеса какие-то… — Прошептал Иван доставая гостя из капусты и ложа на бумажную салфетку.

Незнакомец недовольно поморщился и не открывая глаз буркнул:

— Парку поддай. Что у тебя за баня такая? Не баня, а холодильник, и про водку не забудь. — Буркнул он, сунул ладони под голову и засопел.

— Кто же ты такой? — Иванов сел рядом с ним на табурет и задумался. Страха он так и не испытал, все произошло как-то буднично, или на столько быстро, что он просто не успел испугаться.

Человеком Иван был скептически настроенным ко всем проявлениям мистики и чудес, считая их выдумками, или же еще не исследованными проявлениями природы. Все, что с ним сейчас произошло — это скорее всего и есть то, что еще не попалось ученым для исследований.

— И что мне с тобой делать? — Буркнул Иван, в сторону гостя

— Водку не забудь, — прошамкало во сне странное существо, и вновь засопело.

— Обтереть его надо от масла и капусты, да уложить отсыпаться. — Решил наконец, что следует предпринять в первую очередь, хозяин квартиры. — Потом позвонить в институт какой-нибудь, да специалиста вызвать, пусть там решают, что с этим чудом делать.

Через пятнадцать минут, вычищенный с помощью влажных полотенец и салфеток, маленький мужичок, посапывая, поджав ноги и засунув, как соску палец в рот, спал на детской пеленке, в кожаном кресле, а напротив него в таком же кресле, уткнувшись в стоящий на коленях ноутбук, и не замечая ничего вокруг, рылся в интернете хозяин квартиры, выбирая в какой из институтов звонить.

— Это где это я? Ты по что тать меня похитил? Выкупу хочешь? Так нету у меня выкупу. Бедные мы с бабкой. Клад не нашли еще. — Неожиданно раздался недовольный, хриплый голос, заставивший Ивана вздрогнуть от неожиданности. — Чего молчишь, да дергаешься? Али немой?

Иванов захлопнул крышку ноутбука и посмотрел на гостя.

— Делать мне больше нечего, как только красть непонятно кого. Ты лучше сам мне ответь: «Кто ты такой»? Первый раз такое вижу.

— Так ты что, не крал меня что ли? — Мужичок поднялся, и поправил на голове треух почесав затылок. — Ежели не крал, то попить дай. Все ссохлось внутрях, а во рту жаба нужду справила. — Он икнул. — Не дай помереть с похмела гостю.

— Не командуй. Я алкоголиков обихаживать не нанимался. Отвечай на вопрос: «Кто такой»? — А потом посмотрим, что тебе дать. — Усмехнулся Иван.

— Чё это я алкоголик? Совсем я не алкоголик. Мне вообще пить нельзя, у меня печень, почки, селезенка и аритмия. Да и вообще я во хмелю буйный. — Гость поморщился. — Башка раскалывается. Аспирин есть?

— Если не алкоголик, то чего так нажрался? Да и вообще… Как ты в мою квартиру попал? — Вопросом на вопрос, ответил хозяин квартиры.

— Нажрался… — Недовольно пробурчал гость. — Ежели тебя в бассейн с хмельным посадить, ты не нажрешься? А для меня и стакан, как тот бассейн.

— Чего врешь! — Рыкнул Иванов. — Ты в стакан не поместишься.

— Сам дурак. — Обиделся незнакомец. — Оберег кто в водку кинул? Я едва не захлебнулся там. Пришлось отпить слегка, для придания сил и хорошего настроения, раскачать да уронить сосуд с грешным напитком набок, а тут как раз запах из амбара такой, что слюна потекла. Кто же мог подумать, что у тебя и амбар, и баня в одном помещении находятся. Закусил я там пирожком, да видать мало, вот и развезло на пару да с сорокаградусной вкупе, а тут еще и ты с вопросами глупыми. Я ведь тебя за полового принял.

— Так ты что, в той монете сидел? — Догадался откуда появился в его квартире незнакомец Иван.

— Не в монете, а в амулете, — поднял назидательно вверх указательный палец гость, и икнул. — И не сидел, а путешествовал. Меня ворон на дальнюю заимку, к бабке нес когда какой-то придурок из форточки, в него из рогатки пульнул. Испугалась птица, да и выронила амулет, вернулась бы и подобрала вещицу волшебную, да тут ты явился, выпрыгнул как черт из табакерки, из своего коня железного, и чужое присвоил. Кто ты после этого если не тать?

— Ну ты и наглец, — возмутился на обвинения в воровстве Иванов. — Вломился тайком ко мне в квартиру, напился до поросячьего визга, сожрал половину пирога, а вторую половину изгадил, да еще и обвиняет? У тебя совесть есть? Ты вообще кто такой?

— Никодим я, — буркнул недовольно гость. — Легче стало?

— Я не имя имел ввиду, — недовольно мотнул головой Иванов. — Кто ты по происхождению, по виду? Инопланетянин, или из параллельного мира?

— Начитаются дурни сказок на ночь, потом бредят на яву, — вздохнул незнакомец. — Нет никаких инопланетян, выдумки все это, местный я. Нет, может они конечно где-то и есть, и инопланетяне, и миры параллельные, вселенная огромная, но только не в этот раз, смирись с разочарованием.

Неожиданно заиграла музыка на мотив старой, бесконечной шуточной песенки: «У попа была собака». Гость достал из кармана тулупа отполированный до блеска сучок в виде исковерканной буквы «П», состроил недовольную рожу и посмотрев осуждающе на Ивана, сунул одну часть деревяшки прямо себе в ухо, а вторую поднес ко рту.:

— Сложности у меня! — Рявкнул он, предварительно сбив шапку на одну сторону. — Ваську сбили, а меня какой-то придурок подобрал, водкой опоил, теперь в плену держит… Нет, без меня не начинай, посмотри сериал кокой нибудь по тарелке, или концерт… Я же сказал не начинай. Время есть, успею. Сказал успею, значит успею. Сама дура. — Он замолчал, зло стрельнув по хозяину квартиры глазами и сунул сучек обратно в карман. — Вот теперь, по твоей милости, пропущу зрелище, как цветок распуститься. И чего тебе от меня надо было? Шел домой, так и шел бы дальше. На кой-ляд тебе амулет понадобился?

— Откуда мне было знать, что это амулет, — непонятно почему смутился Иван. — Думал монета редкая, вот и подобрал. А это у тебя что? Телефон?

— Ну телефон. Ты чего телефонов никогда не видел? — Никодим, задумался.

— Таких нет, — мотнул головой Иванов. — Так все же? Кто ты такой?

— Ладно, чего уж теперь, — буркнул гость куда-то в сторону, обращаясь явно не к хозяину квартиры, а к самому себе, убеждая опять же самого себя в правильности совершаемого поступка. — Тут такое дело… — Перевел он взгляд на Ивана. — Ты виноват в прерывании моего путешествия, тебе и исправлять содеянное. Отнесешь меня в лес. Доедешь на своем стальном коне до перекрестка, а далее по грунтовой дороге, что ведет в деревню «Бабья чаща», там через шесть километров оставишь автомобиль, потом по лесу еще пять верст, еще чуток по болоту, и мы на месте. Должны до полуночи успеть, если нет, то еще полвека ждать, когда полнолуние с Иваном Купалой совпадет. За труды твои, цветочек клад покажет, такой, какой не видывал никто.

— Во первых, ты не ответил мне, кто ты все-таки такой? Во вторых, я в авантюры не лезу, зарабатываю прилично, и в кладах не нуждаюсь. В третьих, а не тот ли это Ивана Купала, что у Гоголя описан, когда папоротник расцветает?

— Не знаю, что там ваш Гоголь описал, не читывал, вот только папоротник цвести не может, тебя недоумка, видимо в школе плохо учили, папоротник размножается спорами, как грибы, ему цветки без надобности. — Усмехнулся Никодим. — Верите вы люди в сказки. Ну а на счет того, кто я таков. — Он встал во весь рост на сиденье кресла, обтер лапти от остатков масла о черную кожу обивки, снял шапку, оголив круглую лысину на макушке, и картинно поклонился. — Леший. Никодим Нафанаилович Кузькин. Волею рока заброшенный в ваш воняющий потом и бензином город, и в следствии этого опаздывающий на важный ритуал. Молящий в данный момент придурка помочь, и не просто так, а за богатое вознаграждение, за клад, который появляется два раза в столетие. И вот еще что хочу сказать, этот придурок, лупает сейчас на меня глазами, и не понимает, какая удача ему свалилась на голову, с пролетающего над домом ворона Васьки.

— Не поеду я никуда на ночь глядя. Мне на работу завтра. А на счет удачи, ты прав. Ученые мне за тебя хорошо заплатят. — Усмехнулся Иван. — Так что сиди спокойно и жди утра, а потом в институт отправимся, опыты над тобой проводить будут.

— Ну что же, раз по хорошему не хочешь, то по плохому говорить будем. — Разозлился Никодим. — Первак, поди сюда, дело есть. Важное. Исполнишь, я тебе кедровых орешков мешок подарю.

— Два. — Из угла вышел еще один коротышка, в заштопанном волочащемся по полу, синем махровом халате, седой, с давно потерявшейся заколкой жены, в аккуратно зачесанных назад, длинных волосах, заплетенной в косу бородой и в старых домашних, то же потерянных, тапочках Ивана.

— Даже три подгоню, только за это, житья своему соседу не дашь. Гадить будешь так, что бы через два дня взвыл, а на третий повесился. — Стрельнул на Ивана хитрыми глазами Никодим. — Знакомься Ванечка, это сосед твой-домовой, Перваком кличут, до сего момента присматривал за порядком в квартире, а сейчас может лютым врагом тебе стать. Про Барабашку слыхал? Так вот, Барабашка это только цветочки, ягодки пробовать не советую. Последний шанс даю, или в лес меня везешь, или все семейство твое многочисленное изведу. У меня знакомых на кромке много, ко всем подход имею, и все они, вам людишкам отомстить за обиды рады будут. Не ошибись пацан.

Глава 2 Дорога

Всю дорогу Иванов улыбался, поглядывая в зеркало заднего вида, на сидевшего в позе лотоса на пассажирском сиденье, смотревшего в окно, и напевавшего песенку, гнусавым голосом Никодима. Тот подражая знаменитому в последнее время певцу, фамилию которого Иван не помнил, выдавливал слова популярного хита, сквозь сжатые в спазме зубы, словно стучался в туалет, но там было занято, и едва сдерживался, что бы не оконфузиться, неприятно при этом глотая окончания фраз, и создавая впечатление, что в момент исполнения, несчастного певца бьют ногами по пузу, сбивая дыхание.

Для того, что бы спуститься к автомобилю, пришлось применить ряд мер для конспирации. Леший не желал огласки своего существования, и не безосновательно боялся вездесущих блогеров-фотографов, которые непременно его сфотографируют и выложат в сеть ради популярности, а кромочному сообществу потом отдувайся за неаккуратного сородича, попавшего на камеру телефона. Придется прятаться еще тщательнее от людского внимания, объявившего на них охоту. Не любит нежить огласки.

Пришлось Никодиму ради конспирации вновь лезть в амулет. Нелицеприятное действие это сопровождалось кряхтением, жалобами на старость, а так же отборным матом, которому позавидовали бы грузчики в порту, коим приписывают, и не безосновательно, виртуозное владение подобным языком. Но как, если не матом выразить всю глубину клокочущих в душе чувств. Не придумало человечество пока другого способа.

Дело в том, что трансформация в состояние желеподобной плесени, смутно напоминающей прежний облик Никодима, тому не нравилась, и сопровождалось треском костей, хлюпаньем жидкости и чваканьем меняющихся мягких тканей, но по другому изменяться не получалось.

Выглядело это со стороны отвратительно. Наблюдавший за происходящим домовой, не выдержал и сморщившись, грязно выругался. Сплюнув на пол мгновенно испарившийся слюной, он растворился в стенке между телевизором и трюмо, прошипев на прощание, что он не намерен присутствовать на добровольной пытке, пусть и друга, но откровенного мазохиста. Такое представление не для его и без того расшатанных нервов.

Иванову деваться было некуда из собственной квартиры, и он наблюдал всю эту мерзость от начала и до самого конца, сдерживая естественные порывы желудка выплеснуть содержимое на пол, и переживая лишь о чистоте скатерти, после того, как все это закончиться, и которую не успел вовремя убрать. Почему-то именно эта, единственная мысль не давала ему покоя, во время всего действия превращения странного существа, в не мение странную массу.

Растекшийся на столе в зеленоватую лужицу плесени леший, с хлюпаньем сломанного вакуумного насоса, втянулся тоненькой струйкой в смачно чавкнувший в конце поглощения массы амулет, и уже оттуда рявкнул, ставшим писклявым голосом обиженного комара:

— Бегом неси меня в машину, и поехали. На заднее сиденье аккуратно положишь, а за городом я вылезу. И не вздумай уронить, или бросить, хватит с меня приключений на сегодня.

Освещенные фонарями, ровные городские дороги быстро закончились колдобинами и ямами, давно не ремонтированной проселочной, а автомобиль нырнул в свет полной луны, огромным бледным шаром, заполнившей половину черного, без звезд, ночного неба.

Тени от деревьев потянулись уродливыми лапами-щупальцами, к несущейся на полной скорости машине, а плечи Ивана непроизвольно дергались ознобом. Назойливые как вши мурашки бегали вдоль спины неприятным холодком, оставляя за собой мокрые дорожки пота. Не ожидал Иванов, что будет так страшно, а ведь трусом никогда не был. Раньше он не верил в мистику, и всякие там чудеса, но все это было раньше, а сегодня он познакомился сразу с двумя, как он недавно думал, выдуманными существами.

Один из них домовой, нагло ворующий хозяйские вещи, носящий их и следящий зачем-то за порядком в и без того идеальной квартире. Одним словом приспособленец и тунеядец. Другой — леший, личность наглая, темная, злобная, еще и алкоголик ко всему прочему. Как только выехали из города вытек из амулета зеленой жижей, склеился с хрустом и чваканьем в коротышку и тут же скомандовал:

— Ехай прямо, километров через пятнадцать отворотку увидишь, она заметная. Я ежели что предупрежу, что проскочил, а там и рукой подать.

Сидит эта нежить за спиной, гнусавит песенку сквозь зубы, и вообще ведет себя, как будто ничего не происходит.

— У попа была собака, — неожиданно запел карман в тулупе лешего голосом сучка-телефона.

— Чего тебе? — Засунул Никодим трубку себе в ухо.- Не ори! Будем уже скоро. Где, где… К отворотке подъезжаем. А раньше ты о чем думала, ведьма старая? Что значит понадеялась? Вот как была дурой, так и осталась. Не лечат года хронический тупизм. Ладно, что теперь делать, так и быть, заедем, заберем. — Леший раздраженно швырнул на сиденье рядом с собой телефон-сучок. — В деревню едем, к Саврасу зайдешь, заберешь у него порошок. Скажешь от Яги, он знает, что нужно. Но перед этим на огород, к Глафире заскочим, чесноку головок пять надерешь, думаю хватит.

— Что значит: «Надерешь»? Своруешь что ли? Я не вор, — возмутился Иван. — Постучимся, попросим и купим, как честные люди.

— То же мне честный. — Захохотал леший. — Без чеснока в такой день, к любому жителю той деревеньки и не вздумай сунуться, если не хочешь, конечно, что бы твои дочки сиротинушками бедствовали, а жена вдовой в подушку выла. Сказал надерешь, вот и надерешь.

— Это что же за деревня такая? Не поеду я туда. — Водитель резко вдавил педаль тормоза в пол.

Не ожидавший такой подлости, не пристегнутый Никодим, по инерции, не думая останавливаться, продолжил движение. Сорвавшись с места, он вопя от ужаса, перелетел через спинку переднего сиденья, зацепившись за ухо Ивана ногой, кувыркнулся в воздухе, и врезался спиной в лобовое стекло, как нерасторопная муха на пути автомобиля. Плюхнувшись тем, что пониже спины на торпеду, леший замотал контуженной головой.

— Это чего такое было? В кого врезались? Лось призрачный? — Он попытался вскочить на ноги, но головокружение вновь усадило его на то место, на котором он до этого сидел. — Не было лося! — Заорал он. — Ты что гад творишь? Убить меня решил?

— Я просто от неожиданности на тормоз резко нажал, — сконфузился Иванов, понимая, что был не прав. — Вообще-то в автомобиле пристегиваться надо. — Попытался он перевести стрелки, на не соблюдающего правила пассажира.

— Вообще-то, нормальные водители, не делают резких движений, и рулят аккуратно, — Никодим потер ушибленный затылок, и пополз назад, на свое место. — Ехай давай, некогда мне на тебя обижаться. Времени совсем ничего осталось, а нам еще в огород к Глафире за чесноком.

Деревня казалось мертвой. Нет, не вымершей, а именно мертвой. Осознание этого факта, пробило ознобом Иванова, и поселилось в мечтающей спрятаться в пятках душе. Не лаяли собаки, не стрекотали сверчки, даже ветер с испугу сбежал из этого гиблого места. Ни единого звука, ни единого скрипа, ни единого шороха. Могильная тишина, и неестественный для лета холод. Жуткое место, которого не могло быть в реальности, но оно было, и даже навигатор показывал сюда дорогу.

На окраине, у одного из черного на фоне огромной луны дома, с пустыми глазами мертвых окон с белыми зрачками тюлевых занавесок, леший приказал остановиться.

— Приехали, тут нужное нам место. Там две грядки с чесноком, надергаешь с любой пять штук и бегом назад. — Начал давать указания Никодим, и вдруг перешел на заговорщический шепот. — Тут еще такое дело. Идти надо обязательно спиной вперед, ни в коем случае не оборачиваться. Таковы правила, и нарушать их не следует, иначе такое случиться, что: «АХ». — Что это такое за «АХ», он пояснять не стал, а только подтолкнул Ивана на выход. — Поспешай, времени совсем не осталось. Цветок раскроется скоро.

Идти спиной вперед, да еще в темноте, по незнакомой местности, не оборачиваясь оказалось очень сложно. Иван несколько раз упал, а один раз особенно обидно, поскользнувшись на коровьей лепешке, сел в нее, испачкав дорогие брюки и измазав ладони вонючей субстанцией отходов пищеварительного тракта.

Ничего не видя, в очередной раз запнулся уже за жердь низкой огородки и спиной грохнулся на что-то мягкое, оказавшееся нужной ему грядкой. Быстро надергав чеснока, уже было решил возвращаться, но задумался, как это делать? Так же идти задом на перед, пятясь на манер рака, или как положено человеку, лицом на дорогу. Надо было сначала узнать у лешего, как поступить, а уж потом идти поручение выполнять, но умная мысля, как обычно приходит опосля.

— Ты чего там мнешься? — Раздался зловещий шепот Никодима.

— А возвращаться как? — Прошипел в ответ Иван. — То же спиной вперед?

— Как хочешь, так и возвращайся, — заржал леший. — Пошутил я на счет спины, а ты и поверил, дурень.

— Удавлю! Гад! — вскипел Иванов.

— Чего удавлю-то сразу? Смешно же получилось. — Не переставал смеялся Никодим. — Возвращайся уже, времени у нас действительно нет на пустую болтовню.

Обида глодала Ивана, но он сдержал естественное желание врезать по возвращении коротышку в морду, решив что таким действием может просто того раздавить. Силы у мужчины много, злости еще больше, а соперник чуть больше мыши. Маленький, хлипкий и вонючий. Он вел машину, сжав от злости до хруста зубы, к указанному подлым пассажиром дому, а тот на заднем сиденье, выдернув из собственной штанины нитку, подергав ее, попробовав на прочность и удовлетворенно крякнув, начал нанизывать дольки чеснока и что-то бормотать про себя.

Дом был таким же черным и таким же мертвым, как и предыдущий, как впрочем и вся деревня.

— Вот, держи, протянул леший своеобразные, характерно пахнущие бусы Ивану. — На шею одевай. Как войдешь, ничему не удивляйся, словно все тебе давно знакомо. Веди себя вежливо, хозяина не зли. Не забудь сказать что от Яги за порошком пришел. Как получишь нужную нам вещь, так беги оттуда со всех ног, не задерживайся, а уж тем более чай садиться пить не вздумай.

В то, что Никодим на этот раз не шутит, Иванов понял сразу, слишком уж серьезным и напуганным был взгляд у лешего. Идти было страшно, но раз уж взялся помогать, то отступать не в правилах настоящего мужчины.

Он поднялся на грубое крыльцо, и несколько раз стукнув в массивные деревянные двери, застыл в ожидании.

— Кто там еще в такое время? Иду, — скрипнули по нервам не смазанные петли.

Через миг, огромный, небритый минимум неделю, похожий на паука мужчин, а вопросительно посмотрел на ночного гостя, странными, налитыми то ли с похмелья, то ли с недосыпа кровью глазами, с неестественно малюсенькими поблескивающими в свете луны зрачками, откинув назад длинную, мешающую черную челку.

— Человек? Ночью? Ко мне? Сам? По доброй воле? Ты что, дурак? — Рыкнул он звериным смешком, от чего у Ивана холодный пот выступил между лопаток.

— Я от Яги, за порошком, — пролепетал он заплетающимся языком.

— От Яги? — Переспросил жуткий хозяин дома. — Она что, совсем с катушек съехала, в полнолуние человека ко мне посылать. Вот всегда у нее перед ритуалом крышу сносит. Ну да это не мое дело. Заходи, ко-ли пришел. Чайку попьем, поболтаем.

— Спешу я. Яга сказала, что быстро все надо сделать. — Соврал Иван, помня, что леший строго-настрого запретил пить с хозяином чай.

— Спешит он, — передразнил Саврас.- На тот свет всегда успеешь, а вот мне скучно и жрать охота. Вот чего приперся, аппетит только разыгрался. Ладно, порошок бабке я так и быть сам отнесу, заодно и за угощение поблагодарю.

Он вдруг схватил Ивана за плечи в стальные клещи неестественно сильных рук, притянул к себе и склонился к шее ошарашенного происходящим, потерявшего от неожиданности и ужаса рассудок гостя, быстро при этом меняя облик.

Длинные волосы Савраса встали дыбом, приобретя жесткость проволоки, зрачки вытянулись на манер кошачьих, а в глазах блеснули кровавые слезы. Совсем еще недавно человеческий рот, превратился в змеиную пасть с двумя парами острейших игл-клыков.

— Еда… — Прошипел изменившийся до неузнаваемости хозяин дома и впился зубами в шею Ивана.

Спасибо чесноку. Едва змеиные зубы прокусили дольки, как едкий сок обжег клокотавшую желанием крови пасть. Саврас резко оттолкнул от себя Ивана, от чего тот больно врезался спиной и затылком в стену, крутанулся юлой, взвыл, меняясь в обратную сторону, вновь превращаясь в человека, зашипел, и бросившись в угол, склонился над стоящим там ведром с водой, жадно глотая жидкость и остервенело полоская пасть, пуская пузыри слюней и протирая пальцами язык и зубы.

— Гаденыш, — шипел он обожженной пастью. — Не мог предупредить, что специями по уши упакован, я бы и не дернулся. Припомню я этот случай ведьме. Ох припомню. Бери на полке горшок с порошком и проваливай отсюда. Глаза бы мои тебя не видели. Отравитель. Чего глазами хлопаешь, тать. Сказал же на полке. — Он мотнул головой, и на стене как-то сама собой подсветилась грубая деревянная полка со стоящем на ней керамическим горшком.

Второго приглашения Иван ждать не стал. Схватив нужную вещь, бросился вон из жуткого дома людоеда, и сам не понял как оказался за рулем автомобиля, судорожно крутя ключ зажигания не в ту сторону.

— Кто это был? — Простучал он зубами. — Оборотень?

— Почему оборотень, — пожал плечами Никодим. — Упырь он. Тут вся деревня кровососущими заселена. Он тут староста. Основатель. Когда-то давно, пришел, в поисках жратвы, начал кровь у сельчан пить, да так потихоньку всю деревню и обратил. Сейчас они смирные, кроликов да коров разводят, кровушку у них пьют, а к людям не лезут. Звериная кровушка конечно не то что человеческая, вкус в ней не тот и не такая питательная, но жизнь дороже. А ну как прознают люди про упырей. Спалят деревню, а против огня, что упырь, что другая нечисть бессильны. Смерть для нас огонь. Ты порошок-то взять не забыл?

Трясущимися руками Иван приподнял над головой и показал Никодиму горшок, и вдруг рассмеялся. Нервы не выдержали и истерика пришла к когда-то считавшему себя смелым, уверенным в себе, не верящим в мистику и чудеса мужчине. Он смеялся и не мог остановиться, пока не получил болезненный подзатыльник, маленькой, но твердой как камень ладонью лешего.

— Уймись дурень, в другой раз посмеешься, а сейчас заводи свой драндулет, нас бабка заждалась. Время поджимает. Вот-вот цветок распустится. Да не в ту сторону ты ключ зажигания крутишь, балда. Вот же тебя накрыло, так накрыло. Нам еще тут истерики только не хватало. Никогда не думал, что человек на столько слаб. Соберисьслюнтяй, все кончилось уже, а впереди дорога. Ехать надо.

Смех у Ивана закончился слезами. Они сами текли из глаз. Он этого не хотел, а они текли. Мужчина сидел, вцепившись мертвой хваткой, побелевшими от напряжениями пальцами в руль автомобиля, плакал и выл, а сзади, нахмурившись сидел леший и не мешал.

Не надо мешать тому, кто заново переосмысливает жизнь. Оказывается смерть всегда так близко, и ей плевать на желания, у нее свои планы и сроки, она спрашивать не будет.

Возвращались они молча. Никодим, не смотря на свой ехидный характер, в этом случае не знал, что сказать, а Иванову было стыдно за слабость, так стыдно, что он готов был сбежать. Он наконец осознал во что влез, и что его ожидает впереди. Они только в начале дороги, а его уже едва не сожрали, и это в деревне, пусть и населенной упырями, но цивилизованными, адаптированными к проживанию с человеком, а впереди еще дикий лес.

Иван Иванович Иванов, больше не сомневался, что мир не так прост как кажется, и что есть в нем место и чудесам, и мистике. Какие уж тут сомнения, когда по уши влез в эту кашу.

— Хочешь анекдот расскажу? — Внезапно заговорил леший, и не дожидаясь одобрения продолжил. — Хвастается одна женщина другой:

— Мой муж изгоняет духов, контактирует с призраками и покойниками.

— Он что? Экстрасенс? Колдун? Черный маг? — Округляет рот в ужасе другая.

— Нет, он дипломированный нарколог, дура.

И тут словно пружина лопнула у Ивана внутри. Слезы мгновенно высохли, вой прекратился, и он засмеялся, но уже обычным смехом человека, которому просто весело, а леший удовлетворенно крякнул и задумчиво произнес:

— Ты это… — Он осекся. — Ты извини, не подумал я. Давно с людьми не общался, навык потерял. Забыл, на сколько вы слабы. — Он вдруг ободряюще улыбнулся. — А ты молодец. Не ожидал. Справился. Слушай еще анекдот…

Глава 3 Лес

— Приехали, дальше пешком. — Зевнул наигранно-безразлично леший.

От деревни упырей до перекрестка с второстепенной, грунтовой дорогой они добрались быстро. Затем еще совсем немного погрохотали подвеской автомобиля, по неровностям лесного пути, где ямы чередовались с выступающими из земли корнями деревьев, замшелыми камнями, прочим лесным мусором и наконец остановились у раздвоения дороги.

Дальнейшее движение прямо преграждал торчащий из земли бетонный обломок стены какого-то здания, непонятно как здесь оказавшегося, где неизвестным строителем-гастарбайтером, красной краской было написано: «Ты туды не хады, ты в зад хады, прораба злая как сабак, тябе загрызет, мене премия лишает».

Две стрелки, одна перечеркнутая красной краской, указывающая влево, а другая не зачеркнутая вправо, показывали возможные варианты направления движения, поясняя надпись на плите, доходчивыми символами.

Тут Никодим велел оставить автомобиль, и двигаться влево. Иван было пошутил, на счет зубастого прораба, который их непременно загрызет, но леший рыкнул в ответ:

— Авось пронесет. С этим прорабом лучше не встречаться. Сволочь редкостная.

И на столько это серьезно было произнесено, что шутить сразу расхотелось.

Оставив автомобиль прямо по центру раздвоившейся дороги, поверив коротышке, что тут ни кто не ездит, и что она тут никому не помешает. Иванов последовал за посеменившим влево Никодимом. Огромная, висящая прямо над головой луна, прекрасно освещала дорогу, бледным светом небесного прожектора, подсвечивая все неровности. Но это только дорогу, а вот лес наоборот прятался в тени, словно ночное светило игнорировало его присутствие.

Неподалеку, изредка подвывал голодный волк, а ночная птица — неясыть смеялась жутким хохотом, над страдающим недоеданием хищником, и на всю округу, потусторонним голосом нежити, сообщала о своем желании сожрать душу человека. Одинокий филин соглашался с ней в естественном для злобной твари желанием, полакомиться дармовым угощением в виде неосмотрительного путешественника, глухим уханьем добавляя еще жути в концерт ночного леса, а тут еще и ветер шептал сольную арию безнадежности, по темным силуэтам крон.

Иван не был трусом, но сейчас из последних сил боролся с нестерпимым желанием удрать, причем это желание быстро побеждало недавнее обещание помочь лешему.

До машины рукой подать, и там каких-то полчаса, и вот уже спокойная, теплая квартира, телевизор и пирог с капустой на ужин.

«Угораздило же подобрать монетку, будь она проклята. Прошел бы мимо, не заметил, или не заинтересовался бы и не наклонился, ничего бы этого не случилась, и не знал бы ни о каких леших, домовых и упырях. Одни „Бы“, а в итоге ночной лес, леденящий душу страх, и коротышка впереди, ведущий куда-то, к какой-то бабке, где должен распуститься какой-то там цветок, и не отвертишься теперь, раз согласился. Пищи, но тащи». — Иван вздохнул, и Никодим тут же повернулся к нему.

— Чего страдаешь, дурень? Тебе счастье привалило. Ни кто еще из смертных не видел, как цветок распускается. Одно это, уже чудо, так еще и даров насыпят столько, что не унесешь. Гордись. — Он ехидно хмыкнул, развернулся и как ни в чем не бывало пошел дальше.

Дорога оборвалась у огромного дерева, которое и пятеро мужчин, взявшись за руки не обхватят. Иванов не сразу рассмотрел в темноте, что это дуб. Леший подошел к стволу и постучал кулаком по коре:

— Открывай, Желудь. Принимай гостей.

— Моих гостей в овраге волки доедают, — раздался смешок, и часть ствола отползла в сторону, открыв дупло такого размера, что в него можно было въехать на велосипеде. — Что, уже нагулялся по человеческому миру Никодим? Домой потянуло? Никак ностальгия замучила?

Из дупла высунулось лицо размером с обычное человеческое, но какое! Щеки покрыты корой, из-под которой проступает окровавленное мясо. Вместо носа тонкий, загнутый вверх, не аккуратно обломленный сучек, а вместо волос шевелящиеся, белесые с зеленью, нити плесени. Тонкие, синие губы вытянуты как для поцелуя в трубочку, а малюсенькие глаза светятся в темноте тлеющими углями, хищно бегая из стороны в сторону, ища добычу.

Иван вздрогнул, едва не бросившись на утек. Идти дальше сразу расхотелось. Сомненья взвыли в голове истеричным воплем ужаса. Что если он поспешил принять предложение незнакомого коротышки? Кто знает, куда он его привел? Может рассказ про цветок, это вранье, а человека просто заманили, как барана на убой. Зарежут и сожрут как скотину?

Холодок пробежал между лопаток, а на лбу выступили капельки пота:

Бежать! Срочно бежать, пока еще не поздно. Как только Иван шагнет в дупло, назад хода не будет. Что там его ждет, непонятно, но явно не привычный, добрый к человеку мир, что бы кто о нем не думал. Там что-то потустороннее, зловещее и опасное для гостя.

— Ты зачем человека-то привел? — Лицо недовольно сморщилось, сощурив хитрые огненные глазки. — Ты же знаешь, что я не люблю человечину, меня с нее пучит и изжога.

Ивана вновь прошиб холодный пот. Это что же значит, что его догадки были верными? Его действительно на убой сюда привели? Как барана, а он дурак поверил. Бежать, срочно бежать, дорогу назад он знает. Заскочит в автомобиль, надавит на газ, и поминай как звали…

— Дурак ты желудь, и шутки у тебя дурацкие, — Никодим вскипел от гнева, и причем на столько правдоподобно, что от шапки пошел пар. — По что, пародия ты смешная на заготовку дуба, юношу пугаешь? Ты ведь, навоз старый, только червей есть можешь, да и то прожевать толком не получается. Посмотри как Ванька побледнел? Вот, вот в обморок грохнется. Ты что ли вместо него Яге порошок потащишь? Мне такая ноша не по плечу.

— Уж и пошутить нельзя. Злые вы, недобрые. Не буду с вами разговаривать. — Обиделась голова в дупле.

— Вот молча, в сторону и отодвинься, не мешай нам важными делами заниматься. — Буркнул недовольно Никодим и повернулся к Иванову. — Пошли молодец. Этого растения бояться не стоит. Кто-то из древних колдунов, пошутил. Желудю морду человеческую сляпал, говорить научил, а тела не дал. Вот это недоразумение тут уж не один век и мается от скуки. Да не пугайся. Мужик ты или девица красная?

— А ты меня Никодим на слабо не бери. Ты когда меня помочь просил, про упырей и головы говорящие не предупреждал, — отступил в сторону от дупла с недовольным лицом Иван. — Чего еще ожидать? Что там внутри? Где гарантия, что я оттуда живым вернусь, у меня семья, дети, я не только за себя переживаю.

— Лес там, — смутился леший. — Обычный лес, почти такой же как тут. Ничего страшного нет. Я же хожу туда, и жив-здоров как видишь. Бывают конечно неприятности, ну а где их не бывает, кирпич и в твоем мире с крыши падает иногда, ну да чего тебе бояться в моей-то компании? Меня же там все знают и уважают. Ну чего ты Ванюша испугался-то? Мне без твоей помощи никак. Горшок-то смотри какой здоровый. Не донести мне, а ритуал уже скоро. Да и неужели тебе самому не интересно посмотреть, как цветок раскроется? Другого случая не представиться. Пойдем Ванечка, а то ведь я и домового попросить могу. Помнишь ведь о чем у тебя дома говорили? Ну пожалуйста. — Едва не заплакал Никодим. — Без тебя никак. Помоги, а…

— Шантажист, — вздохнул Иван, понимая, что злить нежить не стоит. Затаит злобу, жизни потом не даст. Был бы Иванов один, а у него жена беременная и дочерей пятеро. Нечего делать, идти надо, да и обещал, а от своих слов отказываться, значит самого себя не уважать. — Ладно, веди, что с тобой делать, — еще раз вздохнул он.

— Вот и умница, — растянул рот в улыбке Никодим. — Давай за мной, и не бойся ничего. — С этими словами Никодим ловко запрыгнул в дупло, не преминув при этом оттолкнуть в сторону, возмутившуюся голову.

— Чтоб тебя волколаки сожрали, что бы тебя одними мухоморами Яга кормила, что бы тебе с кромки веками не вылазить и в реке Смородине гореть огнем лютым, что бы тебе… — Плевался словами желудь, но ни кто не обращал на него внимания. Иван уже запрыгнул в дупло следом за лешим, да так и замер от удивления.

Он попал в другой мир, который вроде бы ни чем и не отличался от прежнего. Здесь то же была ночь, тут так же плыла по черному, бездонному небу без звезд, огромная луна, и шумели на ветру, с первого взгляда, обычные деревья, но все же это был другой лес.

Не было дороги, не было дупла, убежать некуда. Черные, слегка посеребренные ночным светилом в жуткую краску, огромные ели цепляются, похожими очертаниями на пики гор верхушками, за мерцающий бриллиантовой крошкой туман, еле заметных перьевых облаков, подсвеченных мертвым светом зловещей луны. Запах прелой хвои, грибов и болота. Кругом толстая, подсвеченная мертвым светом паутина и красные глазки огромных, затаившихся пауков, посередине жуткого плетения.

Иван затравленно оглянулся, и вздрогнул. Лешего так же не было, как и прежнего, привычного мира. Проклятый коротышка исчез. Затащил человека не пойми куда и удрал. Что теперь делать непонятно. Вернуться не получиться, а куда идти неизвестно.

— Никодим! — Тихонечко прошептал Иван. — Никоди-им! — Чуть громче повторил он, и едва не заорал от ужаса.

То, что он принял, на первый взгляд за кочку, не предав этому факту значения. (Мало ли таких кочек в лесу? Да их больше чем в Бразилии обезьян, и прыгать они не умеют), пошевелилась, и как показали дальнейшие события, оказалась совсем не тем, за что себя выдавала.

Бывшая кочка подняла голову и посмотрела красными глазами, в которых отражались стразу, недоумение, луна, Иван, и смерть. Окровавленная морда, огромного, черного волка, сплюнула зажатую между жутких клыков берцовую, человеческую кость, и улыбнулась. Если вы когда-нибудь увидите, что вам улыбается волк, то знайте, что тут всего два, нет, вернее три варианта: Или вы поехали крышей (с ума сошли, что скорее всего), или пришла белочка (последствия длительного, самозабвенного запоя, что тоже не следует исключать), или же вы все-таки действительно, как и Иван, попали в… (не буду некультурно выражаться куда, но явно не в детскую, добрую сказку).

Черный нос зверя, как мощный пылесос втянул воздух, от чего волосы на голове будущего обеда зашевелились:

— Штоб я так жил! — Рыкнула довольная морда. — Когда эта клуша Яга, сказала, што мне сегодня подвалит удача, я не поверил старой карге, в чем дико извинюсь при встречи. Сначала свежий труп, а теперь еще и живое мясо. Вот что я вам скажу молодой человек: «Макрух непременно сегодня обожрется парного, и заработает завороток кишок, тут не надо быть и провидцем, шобы этого не увидеть», — Макрух, это ежели что я. — Пояснил поднимающийся во весь свой огромный рост волк, пятящемуся, едва не теряющему от страха сознание Ивану. — Куда же вы, молодой человек, нельзя заставлять бегать старого, больного волколака, Макрух этого не любит, Макрух давно уже устает, когда приходиться бегать. У Макруха болит спина и ноют лапы.

Иван слушал и пятился с каждым шагом понимая, что от этой, прикидывающейся больной машины смерти сбежать не получится. Принять бой? Это даже не смешно, тут даже вооруженным автоматом сопротивляться бессмысленно, палец не успеет нажать на спусковой крючок, как оторвут голову. Что же делать? Как же жить-то хочется. У не го жена, дети, и на работе отчет квартальный не готов…

Как волк прыгнул, Иван не видел. Вот только что стоял неподалеку и улыбался довольной улыбкой поймавшего мышь кота, как растекся черным туманом в воздухе, вытянулся стелющейся дымкой над прелой хвоей, и сбив по дороге мешающий атаке мухомор, свалил беднягу на землю. Мощные лапы надавили на грудь, но ярко-красная, смердящая трупной вонью пасть, с капающей с клыков кровью и слюной, готовая уже вцепиться Иванову в кадык, вдруг остановилась в миллиметре от кожи.

Почему так произошло, зажмурившийся и приготовившийся умирать будущий обед не понял. Шли секунды, но так ничего и не происходило, и только чье-то натужное кряхтение рядом доносилось до слуха, и что-то теплое капало на лицо. Иван даже знал что именно капало, и это его не радовало.

Иванов приоткрыл один глаз, и тут же закрыл, едва не получив сердечный приступ, однако успев рассмотреть причину сбоя важного органа кровообращения. Инфаркт он такой, никогда не знаешь когда наступит, а в такой момент самое ему время посетить пациента.

В огромной раскрытой пасти зверя, в миллиметрах от горла жертвы, раскорячился Никодим, упершись ногами в нижние клыки, а руками в верхние и не давая сомкнуться на горле Ивана.

— Угомонись Макрух, — в сантиметре от лица Ивана прозвучал голос постанывающего и пыхтящего от натуги лешего. — Не надо жрать все подряд, без разбору, тем более жрать то, что добровольно приходит в наш лес. Этот человек мой друг, и мы идем к бабке, несем порошок для ритуала. Угомонись говорю, сил уже держать тебя нет. Не успокоишься, Яге нажалуюсь, пошепчет старая и мухоморы вместо мяса жрать будешь!

— Чего сразу мухоморы-то! — Давление лап на грудь Ивана сразу прекратилось, и никто уже больше не пытался перегрызть ему горло. — Зачем пугаете старого больного Макруха, господин леший. Макрух просто пошутил. Макрух не хотел никого обижать, он же не знал что гости не понимают шуток. Не надо бабке ничего говорить, зачем тревожить старушку?

Иванов решился наконец открыть глаза и не поворачивая головы скосил их в сторону голосов, ведущих разговор на повышенных тонах. Огромный волк сидел с видом нашалившего щенка который только что получил от хозяина тапочкой по носу, повесив как спаниель уши, и опустив виновато глаза, а напротив него, как хозяйка мышь перед набедокурившим слоном, стоял подбоченившись красный от злости, потерявший где-то шапку Никодим, сверкая под луной мокрой лысиной.

— Ты Макрух совсем сдурел? — Выговаривал леший волку претензии, словно прокурор зачитывал приговор. — Думать надо, прежде чем жрать. Тебя же за то, что без разбора грызешь всех подряд, в мир людей и не пускают. Помнишь ту бабку, что вместе с коровой съел в последний раз? Тот случай и стал последней точкой в нашем терпении. Там же одни кожа да кости были, а корова вообще больная, ее к ветеринару вели. Вот скажи, дурень? На что позарился? Мяса на полушку, а проблем на воз. Тогда нас всех едва не спалили вместе с лесом разозлившиеся жители деревни. Бери пример с упырей, сами живут и другим не мешают.

— Не смешите мои лапы, Никодим, они и так смешные. Разве это жизнь, кровью кроликов питаться, и слюни пускать, когда вокруг столько жратвы? — Вздохнул волколак.

— Поговори мне еще, — Рыкнул злобно леший. — Нажалуюсь бабке, так для тебя и кролики за счастье будут.

— Вот шо за суета, Макрух же принес вам уже свои извинения за шутку, которую ви совсем не поняли. Откуда Макруху было знать, что ви, такие серьезные люди, но совсем не понимаете юмора? И шо ви такие нервные? Нельзя же быть такими нервными. Нервные клетки не восстанавливаются, поверьте мне как опытному хирургу-патологоанатому. Мне совсем не интересно было вас пугать. — Затараторил нагловато, но с извиняющимися нотками волк. — Я даже готов вас проводить к Яге за плату малую. Как горшок с порошком донесете, позволите мне немножко человечком перекусить. Согласитесь, господин леший, что плата смешная, по сравнению с оказанной Макрухом, огромной услугой?

— Не нужны нам провожатые, — буркнул Никодим.

— Это ви не подумав отказываетесь, — возмущенно фыркнул волколак и мотнул куда-то в сторону мордой, превратившейся вмиг из извиняющейся в наглую. — Там, на болоте, кикимора с русалками свежего, симпатичного утопленника делят. Кикимора орет, что он в ее трясине утоп, а русалки утверждают, что это они мужичка себе, в озеро заманивали, а костлявая уродина их добычу перехватила. Там такой ор стоит, готовый вот-вот перерасти в добрую драку, что даже водяной спрятался под корягой в омуте и не показывается. Я его понимаю, он нежить умный, и как тут те понять. Когда бабы дерутся, то вмешивающиеся в драку мужики очень быстро лысеют, и заметьте, господин леший, не в силу возрастных изменений они волосы теряют, а очень даже от воздействия нежных женских ручек. Так что ви подумайте сто с лишнем раз, прежде чем отказываться от столь выгодного предложения.

— Сказал же, что проваливай, — разозлился Никодим. — Не будет договора, а не свалишь немедленно, Яге нажалуюсь.

— Ладно, ладно. Совсем даже не надо клеветать на доброго Макруха бабушке. Макрух только хотел облегчить путь столь славным путешественникам. Но Макрух гордый и навязывать свои выгодные услуги лишний раз не будет, что бы не злить дяденьку Никодима. Макрух уходит, но если передумает господин леший, то стоит только свистнуть, и Макрух тут же объявится, забыв про обидные слова и несправедливое гонение.

Волк растекся направленным в сторону ближайшей ели туманом и исчез.

— Вставай, — вздохнул Никодим подходя к Ивану. — Тебе больше ничего не угрожает.

Остается только удивляться, на сколько в стрессовых ситуациях, быстро меняется настроение человека. Только что дрожащий от ужаса Иванов, мгновенно вскочил на ноги, и набросился с обвинениями на опешившего от неожиданности лешего:

— Урод! Где ты был? Меня чуть не сожрали! — Орал он брызгая слюной, а леший, вместо того, что бы орать в ответ, стушевался, и водя ножкой на манер выполняющей па балерины, покраснел.

— Тут такое дело, — мямлил он. — Я создан был, что бы людей пугать, дороги им в лесу путать. В общем, как в родной лес попал, так крышу сорвало. Не удержался я. Тебя шугануть хотел, пошалить. Прости дедушку. Виноват

-А кто-то еще меня обвиняет, — раздался из-за ели ехидный смешок волколака.

— Сгинь, — рявкнул в ту сторону леший, и повернулся к Ивану. — Извини Ванюша, больше такого не повторится. Что бы мне век леса не видать! Пойдем, а?..

Глава 4 Похотливое болото

Болото, это отдельная, ни с чем не сравнимая среда обитания живых существ. Ходить по болоту, для непривычного к таким прогулкам человека, стрессовое испытание для психики. Наступаешь на зыбкую почву, и ожидаешь, что вот-вот, и она уйдет из-под ног, а ты погрузишься в коричневую, воняющую торфом жижу, и вопя от ужаса, глотая пузырящуюся разложением массу, захлебнешься и утонешь.

Не важно, что тут, до тебя прошли уже многие тысячи ног, и ни кто из их обладателей не утонул, как доказать не поддающейся уговорам голове, что путь абсолютно безопасен и что можно смело собирать клюкву, и морошку не замочив ног. Ни что тебя не успокаивает, даже голос разума бессилен. Не возможно объяснить это упрямым внутренностям вопящим от ужаса? Ни кто не сможет успокоить страх кроме как время и собственная наработанная привычка.

Иван Иванович Иванов, по сути своей, был человек городской, привыкший к комфорту и уюту цивилизации. Лес для него был местом комфортного препровождения свободного времени в момент поедания шашлыка, да и то только в отведенных для этого, оборудованных местах, со стационарными мангалами, кострищами обложенными камнями, удобными лавочками, чистыми столами, огнетушителями для противопожарной безопасности, домиками для отдыха с непременными отпугивателями насекомых, и обязательно с вай-фаем, так как даже во время отдыха Иван работал, и ему нужен был интернет.

Выезд на пикник — это уже грандиозное событие для городской, избалованной плодами цивилизации семьи.

В силу отсутствия привычки, само по себе путешествие по дикой местности было для Иванова стрессом. Всегда с иголочки одетый в строгий, выглаженный, идеально чистый костюм, отполированные туфли, белую рубашку и галстук в тон, сейчас он сам себе был противен.

Галстука, как атрибута статуса, больше не было на Иване, он снял его через десять минут пути. Проклятая удавка не давала дышать, сдавливая мертвой петлей горло, давя безжалостно на кадык, и к тому же, напитавшись потом, натирала и так опухшую шею, которой еще и доставалось от назойливых комаров, облаком кружащих над страдающим человеком.

Мокрые от пота рубашка и пиджак, воняли, и к тому же покрылись спереди запекшейся, похрустывающей в движении коркой смеси слюны и крови с клыков волколака, пытавшегося сожрать Иванова, и вывалившего его, и его многострадальную одежду в хвое, смоле и лесном мусоре.

Брюки вынужденного путешественника порвались в нескольких местах, не выдержав захватов цепких лап коряг и веток, а сквозь прорехи, когда-то белоснежная, с легким загаром кожа, теперь проглядывала кровавыми ссадинами и прилипшей к ней грязью, переполненной вирусами и бактериями.

Иван проклинал себя за непредусмотрительность. Мысль о том, что он не взял йод или зеленку, назойливой мухой сверлила мозг. Он был уверен, что по возвращении домой, непременно заболеет бешенством, если до этого ему повезет и он не умрет от заражения крови.

Подошва на статусных, когда-то лакированных, а теперь рваных поцарапанных туфлях, хлопала как пасть обиженного жизнью крокодила, и уже готова была полностью оставить Ивана в одних только, рваных, не переживших трудностей пути носках.

Несчастный путешественник страдал от поганого чувства состояния собственной ничтожности, от того, что стал похож на опустившегося, спившегося бомжа и даже поселившейся в душе ужас от опасного путешествия, не мог перебить этого навязчивого, зудящего в голове чувства.

По лесу-то идти для Ивана, это уже подвиг, а по болоту, застланному как покрывалом плотным, стелющемся по поверхности серым туманом, скрывающим хлюпающую, колыхающуюся под ногами почву, где каждый шаг как прыжок в неизвестность, это уже героический подвиг, достойный награды звезды героя.

Никодим бодро топал впереди, практически полностью погруженный в туман, и только его голова, плыла над поверхностью, и говорила о том, что леший не сбежал, вновь бросив своего подопечного на съедение невидимым лягушкам, которых тут были миллионы, и которые голосили противным хором квакающих голосов, нудную песню прославляющую воняющую торфом трясину и мерзкую грязь.

Несколько раз по голени Ивана, неожиданно хлестал чей-то холодный хвост. Сердце в этот момент давало инфарктный сбой, а душа сбегала в пятки, да еще и ледяной пот мурашками пробегая по спине, выдавливал дрожью отвращения из глотки, не сдерживаемый истеричный вопль ужаса.

Никодим в такой момент останавливался, мгновенно оборачивался и недовольно шипел, предупреждая, что орать в таком месте не следует, если конечно дурень не хочет встретиться с русалками, а что еще хуже того, с кикиморой, и что такая встреча ничего хорошего не принесет идиоту, мама которого погорячилась, явив на свет трусливого недоумка.

Они шли вперед и вперед, все дальше уходя от темного леса. Комары и мошка окончательно озверели, облепив лицо плотной шевелящейся, кусающейся маской, слепив из Ивана страдающего Фантомаса, не интересующегося ни чем, кроме собственной боли.

Над головой черное небо с огромной луной, под ногами серая пелена колыхающегося тумана и зыбкая, готовая провалиться в трясину почва.Звучит хор лягушек, бульканье болотного газа и пустота усталости в душе. Он сейчас все бы отдал за возможность вернуться назад, домой. Завалиться в горячую ванну наполненную ароматной пеной, поливая себя шампунем, отмыть жесткой мочалкой болотную грязь, а затем откупорить бутылку коньяка, плеснуть на лед янтарный напиток, сесть в кресло, включить телевизор, и маленькими глоточками, наслаждаясь, потягивать густую жгучую жидкость, запивая ее свежезаваренным кофе…

Размечтавшийся Иванов, неожиданно оступился, попав в наполненную грязью яму, и едва не сломав ногу, рухнул в болотный торф, окончательно испортив костюм. На этом неудачи его не закончились. В попытке подняться, он оперся рукой на мох, покрывающий мягкую, колыхающуюся кочку, и наткнулся на что-то длинное, холодное, извивающееся и мерзкое, цапнувшее его за указательный палец.

Дикая боль, похожая на разряд электричества, побила тело от пальца до пятки, и запульсировала где-то в глубине мяса около фаланги, недалеко от ногтя.

Орал и до этого Иван неплохо, но так как сейчас, у него еще не получалось. Вываливающимися из орбит от ужаса глазами, он смотрел на две кровоточащие точки, оставленные неизвестным кем-то, но явно ядовитым, и понимал, что на этом путешествие последнего из рода Ивановых, как и жизнь закончились. Он умрет в этом проклятом болте от яда, корчась в муках, и ни кто не придет ему на помощь. Здесь нет врачей, нет скорой помощи, да и телефон не работает. Будь проклят этот леший с его бабкой, цветком и порошком для ритуала.

«Как же хочется жить! Как не хочется умирать! Прощайте дети, прощай любимая жена! Прощайте мечты о наследнике фамилии! Прощайте работа и карьера! Прощайте друзья! Прощай вредная теща, теперь ты поймешь с кем жила твоя дочь и кого вы потеряли. Поймешь и пожалеешь! Как же себя жалко-то. За что!»

— Ты чего орешь, дебил! — Подлетел к нему Никодим. — Русалки рядом, я слышу как они с кикиморой ругаются. Хочешь тут на веки остаться? Эти твари до мужиков охочие.

Иван ничего не отвечал, ему не было дела ни до лешего, ни до русалок, ни до кикиморы, он смотрел на палец и орал. Он умирал.

— Чего у тебя там? — Никодим подпрыгнул, ловко ухватился за грязный и мокрый манжет порванной рубахи, и вскарабкавшись на запястье, уставился на прокушенный палец. — Молодая змея была, не глубоко цапнула, — состроил он серьезное лицо. — Напугал ты ее знатно, теперь шугаться полгода будет, жаль беднягу, не опытная еще, глупая.

— Змею жаль? — Выдохнул возмущение вместе со слезами Иван. — А меня значит не жаль? Я умираю, а тебе все равно? Это ты сволочь меня сюда на смерть заманил.

— Чего это ты помирать собрался? Подорожник приложим на пальчик, раз ты такой нежный, и все дела. Ни кто еще от царапин не помирал. — Пожал плечами леший.

— Яд отсосать надо, я в книжке читал, надрез сделать выше раны и отсосать, иначе смерть в муках, — вспомнил метод избавления от яда, вычитанный в романе у Фенимора Купера Иванов. — У тебя нож есть, Никодим?

— Ты чего, совсем дурак? — Заржал леший. — Какой яд у ужа? Да и палец у тебя не соска, и я не младенец, что бы его сосать.

— Так это что? Уж был? — Выдохнул с облегчением Иванов.

— Конечно уж, — перестал смеяться Никодим, — он тут на лягушек охотился, а ты его за хвост схватил, вот он с испугу и тяпнул. Но ты не о том думаешь. Ор твой, по моему, нам неприятности принес. Русалки ругаться с кикиморой перестали. Услышали дамы твои вопли. Жди гостей теперь дурень. Предупреждал же не шуметь на болоте.

И тут же, словно в ответ ему прозвучал задорный женский голос:

— Девки, сюда! Нашла я голосистого нашего! Высокий!.. Симпатичныыыый!.. Вкусный!..

— Все, суши весла, приплыли, — вздохнул Никодим. — Теперь трудно отбиться будет.

Раздалось чмоканье множества ног, чавкающих в болотном мху и жиже, и через миг вокруг путников закружился хоровод обнаженных, хохочущих женских тел. Тут и блондинки, и брюнетки, и шатенки, все как одна с длинными распущенными волосами сошедшие с экрана топ модели конкурса «Мисс вселенная».

Никаких дельфиньих хвостов, женщины как женщины, все на своих местах, только от талии и ниже, рыбьей чешуей кожа покрыта, словно трико серебристое и обтягивающее одето.

От столь откровенного зрелища Иван покраснел.

— Красавчик, — раздавался хохот со всех сторон. — Крепенький такой, живенький, не то, что тот, что у кикиморы остался, мешок с жиром, а не мужик, и чего мы дуры на него позарились когда тут такой клад отыскался. Вы гляньте какой застенчивый!

— Уймитесь, девки, — выступил вперед леший. — Не по вашу честь парень. Мы с ним по важному делу к Яге идем.

— Стара для него Яга, — хохотали русалки. — Куда ей с ревматизмом, да с артритом такую красоту. Не потянет бабка такого мужчину. Оставайся парень с нами, любую выберешь себе по душе, у нас даже черненькая есть, новенькая с Африки. Утопиться в своем Нилу недавно захотела, с горя, с любви неразделенной, да дуреха крокодилу на зуб попалась. Она так-то ничего, только нога одна погрызена да глаз выпал, но да с лица-то воду не пить, а так девка справная, фигуристая да горячая. Выбирай парень любую, можешь даже не одну, не тушуйся, или тебе по душе мужская любовь? Если так, то не туда ты пришел, не приветствуем мы таких, в болоте топим. Слышал пузыри булькают, так вот это извращены на жизнь жалуются. Да что же ты все молчишь-то? Скажи хоть как тебя зовут-то, красавчик?

Иван Иванович растерялся не зная как вести себя в обществе обнаженной нежити, откровенно и нагло с ним заигрывающей, а еще его очень смущал собственный потрепанный вид. Вот вроде и чего смущаться, в присутствии не пойми кого, а нет же, щеки покраснели, дыхание участилось, и захотелось зарыться с головой в мох:

— Иван я, — прохрипел он не узнавая собственный голос.

— Ванечка! — Подхватили русалки хором. — Пойдем Ванечка с нами, нам так мужского внимания не хватает. Мы тебя любить будем. Сильно любить.

— Угомонитесь девки, — вновь встрял леший. — Говорю же, что к Яге мы идем. Дело у нас.

— Тебя коротышка ни кто не спрашивает, — вдруг изменились в злобных тварей с выступающими острыми иглами-клыками из-под пухлых губ русалки, и зашипели. — Иди свей дорогой, а этот мужчина наш. Нет у него пути назад, только с нами на озеро.

— Это что же, меня обмануть надумали, — раздался вдруг скрипучий голос пенопласта по стеклу. — Мне значит хряка подсунули, а себе мяско отборное.

То, что появилось в след за голосом из темноты, трудно описать простыми словами.

Смесь пожилой женщины и жабы, прошлепало по мокрому мху ластами заменяющими ступни на кривых, тощих ногах, с выпирающими коленками. Длинные, толстые зеленые волосы, больше похожие на водоросли, опускались по плечам до талии, едва прикрывая обвислые груди. Руки опускались ниже колен, и жили своей собственной жизнью, заламываясь хаотично и бессистемно в разные стороны, заканчивались изящными, длинными пальчиками с ухоженными, покрытыми красным лаком ноготками. Едко зеленая кожа твари, с жабьими бородавками по всему телу, блестела от зловонного пота разлагающейся плоти, от которого слезились глаза.

— Девки, давайте меняться, — проскрипела тварь. — Себе прежнего забирайте, мне жирного все равно нельзя, мне леший сказал, что у меня печень больная, а мне этого отдайте.

— Это когда я тебе про печень говорил? — Выскочил из круга русалок возмущенный Никодим. — Не ври кикимора, не говорил я такого.

— И ты тут, — смутилась хозяйка болота, и кожа ее стала более насыщенного практически изумрудного цвета, видимо так она покраснела. — А когда посетовал, что у моего лица вид нездоровый, зеленый. Ты сказал, что это видимо печень барахлит. Или соврал девушке, что бы отвязаться? Когда ты пришел, мухоморовки с упырями, до поросячьего визга нажравшись, так такие ласковые слова говорил, так ухаживал охальник, что сдалась я, а утром значит цвет лица не тот? — Она медленно пошла на встречу отступающему и затравленно оглядывающемуся, искавшему куда сбежать лешему. — Ты куда гаденыш тогда удрал? Обещал вернуться через час, а сам пропал на полгода! Я как дура ждала, а от тебя ни слуху ни духу, ни весточки со встречником попутным. Соблазнил девушку и в кусты?

— Ты неправильно все поняла, кикимурушка, я за цветочками тебе пошел, да тут в такие неприятности в людском мире вляпался, что вот только что и освободился. Ну а как откинулся, так сразу на болото, а ты тут с русалками нового ухажера делишь. Изменьщица ты, кикимора, змеюка подлая, а я ведь почти поверил тебе, семью хотел, детишек, верность как дурак хранил, а меня там Лихушкой соблазняли. — В свою очередь пошел твари на встречу Никодим, а та смутившись, под напором попятилась. — Нет отныне ничего между нами общего. Не мила ты мне отныне! Не прощу измену.

— Ах тыж гад. — Засмеялась кикимора. — Выкрутился, да еще и меня виноватой сделал. — Глаза бы мои тебя не видели, сгинь.

— Ни не минуту не останусь, — рявкнул злобно Никодим, и схватил Ивана за руку. — Пойдем отсюда Ванюша. Не место тут для честной нежити.

— Куда это ты моего мужчину потянул. — Ухватила Ивана за рукав другой руки кикимора. — Один иди, а этого красавчика аппетитного, мне оставь. Люб он мне. Вкусный наверно.

— Как это тебе? — Тут же возмутились русалки, с интересом слушавшие до этого перепалку бывших любовников. — Он наша добыча и с нами на озеро пойдет. Тебе все равно что жрать, мясо или сало, а нам для утех на долго хватит.

— Нате, выкусите, — загнул замысловатый кукиш леший и так ловко ткнул его под нос одновременно, сразу всем присутствующим, что Иван даже не понял, как это у него получилось. — Он со мной пойдет, к Яге. Дело у нас. Идем Иван. — Он потянул Иванова в сторону, но ухватившаяся с другой стороны кикимора и не думала отступать.

— Никуда он не пойдет. Тут останется. — Потянула она за рукав и тот не выдержав оторвался, бросив не удержавшуюся на ногах тварь в туман.

— Бежим Ванька! — Заорал леший, потянув за собой спутника и бросился на утек, но одна из русалок успела подставить ногу и споткнувшийся Никодим, покатился по мху выпучив от удивления и страха глаза, разбрызгивая коричневую жижу.

— Девки, держите лешего и кикимору, не дайте им помешать мне с мужичком совладать, — скомандовала сообразительная и ловкая, уронившая Никодима нелюдь, и ласково погладила опешившего Ивана по щеке. — Идем Ванюша со мной, — голос ее стал ласковым и певучим. — Там на озере ждет тебя счастье, сладкий мой. Там, на озере, ты забудешь все свои беды и невзгоды, ни что не побеспокоит твою голову.

Иван понимал, что его сейчас гипнотизируют, но сопротивляться этому не мог. Он не потерял возможности думать, но ноги не слушались команд и сами собой шли следом за ведущей его под руку, улыбающейся русалкой. Он не хотел этого, но тварь подавила волю тела и повела с болота, где ее подруги, навалились на воющую от злобы кикимору, и держали за руки матерящегося лешего.

— Ты будешь счастлив Ванечка, — ворковала бархатным голоском русалка, прижимаясь грудью к его руке.

«Это конец», — понял Иван, что ему не вырваться из плена волшебного голоса, и заплакал от отчаяния.

Глава 5 Берег озера

Изумрудное озеро, как называли его русалки, оправдало свое название, и при других обстоятельствах Иван непременно восхищался бы его красотой. Но сейчас…

Его привели на пляж крупного белого песка, усадили и оставили в покое, сидеть, наблюдать и ждать.

Наблюдать позволяла огромная луна, разгоняющая мертвым светом мрак ночи лучше любого прожектора, отражаясь в колдовской воде, а вот что именно пленнику предстояло ждать тот не знал, но явно ни чего хорошего. В этом сказочном, до дрожи в коленках мире, Иванов уже смирился с тем, что кроме страданий тут ему больше ничего не светит и надеяться на лучшее не стоит. Он сидел, вздыхал, вытирал мысленно кулаком слезы, и угрюмо рассматривал место своего заточения.

Зеленая, идеальной чистоты вода позволяла рассмотреть золотых рыбок, лениво, с чувством собственного достоинства, дефилирующих около извивающихся загадочными змеями длинных водорослей, демонстрируя отливающие золотом хвосты и плавники. Два рака на дне, около колоритной коряги, отвоевывали территорию в забавной схватке задом на перед, выясняя, кто из них сильнее и достоин на клешню, и сердце обитающей тут же самки.

Немного сбоку, как мираж в пустыне, журчащий ручей, с полоскающей в хрустальной заводи ветви, плакучей ивы на берегу. К сказочному дереву выстроилась, за запланированными страданиями очередь, задумчивых Васнецовских, только голых Аленушек. Девушки шли туда немножко посидеть над водой, на расположенном тут же камушке, расчесать гребнем длинные волосы, и пролить слезы. Одна из них уже страдала, другая терпеливо ожидала в очереди на страдания, а за ней и третья, а там и четвертая русалка готовилась прикоснуться к грусти.

На долго Ивана одного не оставили. Через несколько минут, все понимающее, но безвольное тело обступили хохочущим кольцом, и ловко раздели до состояния Адама, не особо заботясь ни об одежде, ни о коже пленника, которую постоянно щипали, срывая рубашку, штаны и трусы.

Одежда загадочно исчезла, растворившись где-то за спинами русалок, а Ивана подхватили множество маленьких, но сильных рук и как безвольный мешок с картошкой, или еще с каким более неприятным содержимым, отнесли в озеро.

Его мыли, надраивая мочалкой, больше похожей на крупнозернистую наждачную бумагу, состоящую из водорослей и речного песка, намыливали корнем какого-то растения, дающего обильную, едкую пену, разъедающую глаза щелочью, затем смывали грязь и снова драили, намыливая и ополаскивая, под веселую песню, описывающую похождения какого-то ловеласа, окончившего жизнь, от рук разъяренных, обманутых женщин, порвавших его на части. Что в ней было смешного, непонятно, но русалки даже из смерти могли сделать водевиль. Видимо смех для них был естественным выходом любых эмоций, от веселья до страха.

Когда издевательские, банные процедуры закончились, то его поставили на берегу, по стойке смирно, как оловянного солдатика, и уже под другую песню, на мотив марша Мендельсона, с совершенно не подходящими под темп словами, начали облачать в чистую одеждудревнего покроя:

— Снятся мне милые глазки твои,

Чудный твой стан, твоя красота.

Вся создана ты для знойной любви,

Вся ты любовь, вся — мечта.

Сколько счастья, сколько муки

Ты, любовь, несёшь с собой!

Час свиданья, час разлуки,

Дышит всё тобой одной.

Под эти слова, белая, из странной ткани, чем-то напоминающей шелк, короткой, на много выше колен рубаха, вышитой зеленым, плотным орнаментом, изображающим раков, рыбок и прочую речную живность, вплоть до головастиков и пиявок, легла Ивану на плечи. Лапти из ивовой коры, обутые на голые ноги, это вам не туфли из элитного бутика, комфорта в них мало, да еще и оказались они на полтора размера больше.

— Усохнут по ноге, — хохотали девушки наблюдая за его поморщившимся лицом, единственной, доступной естественной, реакцией онемевшего организма на новое, неудобное облачение. Хохотали не забывая при этом обсуждать, нагло, без тени смущения показывая пальцами на все достоинства и недостатки, вплоть до интимных подробностей, сравнивая Ивана с предыдущим бедолагой-пленником, которому уже видимо никогда не вернуться домой, с берегов изумрудного озера.

Ни штанов, ни трусов на него не надели, видимо их и не подразумевалось изначально, не входили они в планы по дальнейшему использованию послушного чужой воле тела невольника. Стыдно было до такой степени, что Иван готов сию минуту провалиться в песок под ногами, и не показываться оттуда до скончания века. Стыдно и страшно, особенно если представить, что ждало его впереди.

На него смотрели сейчас как на забавную, дешевую, но желанную игрушку, купленную по акции в отделе уцененных товаров, которой поиграют в охотку, пока не надоест, порвут, поломают, а затем выкинут за ненадобностью. Он больше себе не принадлежит. Он раб похотливых созданий кромки, завладевшим сладкой плотью человека.

И тут случилось то, чего Иван ни как не ожидал. Твари в образе девушек, не поделив очередность пользования новой куклой, затеяли ссору быстро перереросшую в женские бои без правил, только не постановочные, а реальные. Каждая русалка хотела быть первой в обладании свежим, не потасканным телом, и ни в какую не уступала соперницам своего желания, это и спасло Ивана, от надругательства, и дальнейшей жуткой смерти.

Со стороны леса, по пляжу, раскидывая жабьими лапами песок, прыгала на манер гигантской лягушки, разъяренная кикимора, и тащила за собой на поводке тело грузного мужчины, который пытался подняться, но у него ничего не получалось, и потому он волочился следом, оставляя за собой глубокую колею. Тварь скрипела противным голосом проклятья и быстро приближалась. Русалки, надо отдать им должное, не растерялись и выстроились своеобразной фалангой, прикрыв Иванова спинами, и приготовившись к драке.

Подлетев на расстояние последнего прыжка, кикимора резко затормозила, осыпав русалок вылетевшим из-под лап песком, рывком подтащила поближе пленного мужика, и встряхнув поставила жалобно пискнувшего бедолагу на ноги. Сверкнув красной ненавистью в глазах, тварь глухо рявкнула:

— Так, ведьмы, или меняемся немедленно, или война! — Она вытолкнула вперед пленника, одетого лишь в одни семейные трусы в розовый горошек, резинку которых скрывали жировые складки.

Полностью лысый мужчина, с тройным подбородком, животом-состарившимся арбузом, ляжками и грудью борца сумо, явно не страдающий всю жизнь недоеданием, но не дружащий со спортом, заскулил тоненьким голоском, в котором звучали жалостливые нотки мольбы:

— Отпустите меня, бабушка, я никому не расскажу, про вас. Пожалуйста… — Он с таким выражением глаз смотрел на мучительницу, что непременно растопил бы лед в любой самой черствой душе, но он ошибся с обращением.

— Бабушка?! — Кикимора пнула в мягкое место пониже спины, и не удержавшись пленник упал на колени, под дружный хохот русалок. — Какая я тебе бабушка? Мне всего триста двадцать пять лет. Я по нашим меркам, да будет тебе известно, невеста на выданье, вон даже леший сватался недавно, да отказала я, стар он больно.

— Простите, — захныкал жалобно мужчина. — Зрение у меня плохое, не рассмотрел, теперь-то вижу.

— Плевала я на тебя и на твое зрение, — хмыкнула тварь, и кивнула в сторону насторожившихся русалок. — Им рассказывать про зрение будешь, меняю я тебя вон на того красавчика, — она похотливо посмотрела на Ивана. — Он помоложе и повкуснее.

— А с чего это ты решила, что мы обменяем своего Ванечку на этого хряка, — одна из русалок вышла вперед, откинув мешающие длинные, распущенные волосы за спину и подперев бока руками. — Что хотела ты, то и получила, а воевать мы не боимся. Кого ты выставить-то можешь в качестве поединщиков? Извращенцев своих, в болоте пузыри пускающих? Уходи лучше, по добру по здорову.

— Обмануть меня ведьмы решили? Пока мне зубы на болоте заговаривали, торгуясь за ничтожество, сами вон какую драгоценность прихватили. Не бывать тому. Болото мое, и все что на нем находиться то же мое! Не отдам мужика! Отдавайте Ивана! — Она сжала аккуратные пальчики с красными ноготками в кулаки, превратившиеся в острые подобия наконечников копий.

— Здесь не болото, и власти твоей тут нет! — Не отступала русалка. Проваливай в свою грязь. От тебя воняет. — Она решительно шагнула на встречу кикиморе, улыбнувшись клыками разозленной кошки.

— Я по хорошему хотела, — злобно прошипела болотная тварь, и резко, высоко подпрыгнув, опустилась на плечи подошедшей слишком близко к ней русалке. Оседлав соперницу как лошадь, маленькими ручками, в которых оказалась скрыта богатырская сила, со скоростью газонокосилки начала выдирать волосы несчастной жертве, разбрасывая их в разные стороны, а та завывая от боли, попытавшись скинуть с себя кикимору, упала на спину и покатилась по речному песку в сторону опешивших от неожиданности подруг, молотя руками себе за спину, в надежде зацепить шипящую и квакающую агрессоршу.

Длилось выступление катающегося по пляжу, визжащего и матерящегося дуэта, не долго. Не прошло и пяти секунд как пришедшие в себя русалки, бросились на помощь подруге, сцепившись с кикиморой, которая и не собиралась отступать, в один воющий клубок рвущих друг другу волосы тел.

Про пленников все забыли, и самое время было бы им удрать под шумок, да вот только один стоял не владея собственным телом, в отчаянии хлопая глазами, а второй, поскуливая пускал слюни, полностью потеряв возможность что-либо соображать от страха.

Между тем драка разгорелась не на шутку. Ни кто не хотел отступать. Волосы, вместе с вырванными, окровавленными клочками кожи, летели в разные стороны, тела соперниц быстро покрывались царапинами и синяками, но они только громче матерились, и еще яростнее рвали друг-друга. Чем бы все это закончилось, непонятно, но тут под ногами Ивана, песчаная кочка материализовалась в раскрасневшегося, отплевывающегося и тяжело дышащего Никодима, злобно оглянувшегося на драку и рявкнувшего на округлившего от удивления и ужаса глаза второго пленника:

— Чего зенки выпучил? Непривычно мне песком прикидываться, я лесная нежить, мне кустики с травкой милее, вот и запыхался. — Он повернулся к Иванову. — А ты чего стоишь, словно корни пустил? Бежим отсюда, пока эти дуры заняты и себе космы выдергивают. Как выдерут, и облысеют, так непременно помирятся и договорятся. Так уже не раз бывало. Драпать нам надо, пока время есть, потом поздно будет. — Не переставая оглядываться шипел он скороговоркой, но тут его взгляд упал на Ивана и леший моментально все понял. — Эко тебя пришпилили! Русалочьи чары они такие, быстро из мужиков идиотов делают, ну да в твоем случае и стараться не пришлось. Тебя еще переодеть в исподнее успели, как в таком виде по лесу-то топать? Что же делать-то. Горшок с порошком мне одному не допереть. — Он с интересом оглянулся на мужика в трусах, который так и не придя в себя, сидел в песке, вытянув ноги и по щенячьи попискивал. — С этого проку точно не будет, из него идиота и делать не пришлось, он сразу таким родился. Вот же угораздило меня с людьми связаться. Права была моя покойная бабушка, чтоб ей пусто было, нет от человека толку, одни только проблемы, и заботы. Сами о себе позаботится не можете, какие уж из вас помощники. — Никодим нахмурился, задумавшись. — Есть одно средство, да только оно мне не нравиться, слишком уж противное, но что только не сделаешь, ради общего дела, нужного мне.

Он вздохнул, вложив в это действие всю глубину своего отвращения, и ловко подпрыгнул, ухватившись за рукав рубашки. Как жук, цепляясь за ткань, быстро вскарабкался на ворот, где замер состроив слопавшую одновременно десяток лимонов рожу, напротив лица Ивана. Сплюнул в сторону, вытер сжатым до хруста костей рот кулаком, еще раз сплюнул, пробубнил что-то матерное, и впился долгим поцелуем в губы готового взорваться от возмущения, не ожидавшего ни чего подобного пленника.

Ощутив в теле, а особенно в руках чувствительность, Иван вздрогнул, дернулся и врезал с разворота наглому коротышке, наотмашь, вложив в удар всю накопившуюся злость, с такой силой, что тот визгнув, улетел в сторону где врезался в голову мужика в трусах, сбив того на песок, и разбив ему при этом в кровь нос.

— Не надо, не бейте меня, — проскулил избитый.

— Идиот, — рыкнул на него сидящий и мотающий контуженной головой Никодим. — Кому ты нужен, боров?

— Сдурел извращенец? — Рявкнул на лешего Иван, но быстро пришел в себя от потрясения, сообразив наконец, что может двигаться.

— Очухался? — ХмыкнулНикодим. — Я ему помогаю, а он дерется. Хотя, чего еще от вас людей ожидать в награду за добрые дела. Благодарности в вас ровно столько, сколько в блохе к собаке. Не убил и то хорошо. — Он покачиваясь поднялся. — Крепко ты меня приложил, от души, видимо от большой любви.

— Извини, это все как-то само собой произошло. Не ожидал от тебя такой гадости, вот и не сдержался, — смутился Иван.

— Я и сам не ожидал, что на такое решусь, — Засмеялся леший. — Но получилось же. — Он вдруг стал серьезен. — Все, хватит болтать, драпать надо, бежим по берегу, до ручья, там через воду перебираемся и вдоль потока до леса. Лишь бы Фильку не встретить. Не в духе он последнее время.

— А с этим что? — Кивнул в сторону мужика в трусах Иван.

— Нам-то какое до него дело? — Буркнул недовольно леший. — Тут оставим. Девки его делить начнут, может и про нас не вспомнят.

— Я так не могу, — отрицательно мотнул головой Иванов. — Ему помочь надо. — Он склонился над пленником кикиморы. — Вас как зовут?

— Сеня я, — хлюпнул тот. — Не бросайте меня…

— Ты идти можешь? — Иван протянул руку.

— Могу, — вцепился мертвой хваткой в нее мужик. — Даже бежать могу, только не бросайте.

— Может ты его еще поцелуешь, как я тебя? Он сразу в норму и придет. Средство верное. — Нетерпеливо перебирая ногами, заржал Никодим. — Хватит тут в вопросы играть мальчики: «Можешь, не можешь?». Драпать надо, пока не поздно. Девочки ваши уже почти все волосы друг-дружке повыдергали, скоро мириться начнут, а там и о вас вспомнят, и про любовь свою великую. Времени нет. Бежим!

Иван дернул Сеню за руку, помогая подняться. Тот взвыл подскакивая и перебирая в воздухе ногами, а получив еще от лешего и пинка, рванул впереди всех вдоль озера. Никодим с Ивановым переглянулись, пожав недоуменно плечами (как быстро меняется человек, получив шанс выжить), и последовали за ним.

Занятые дракой кикимора и русалки, забыв о своих пленниках в порыве бешенства, так и остались мутузить друг друга, но это не на долго, как только придут в себя бросятся в погоню.

— Хорошо, когда эмоции мешают здраво мыслить, — подвел итог произошедшему Никодим, топая ногами по речному песку, изредка подпрыгивая, и пиная начинающего задыхаться и уставать Сеню, видимо вид подрагивающего жиром зада, одетого в смешные трусы, доставляли ему удовольствие. — Если бы эти дуры, небыли такими жадными, и бешеными в гневе, то использовали бы сейчас вас парни, по самому что ни есть мужскому назначению, а потом слопали бы без соли и специй. Мне одному их было бы не остановить. Вернетесь домой, непременно запомните этот день, он для вас отныне новый праздник: «День Рождения».

Иван бежал рядом, держа в руках глиняный горшок, улыбался и был счастлив, не взирая на то, что его обобрали, и едва не убили. Что может быть прекраснее, чем дернуть смерть за усы, показать ей язык и удрать безнаказанным. Он выжил, и теперь ничего не боится. Он герой жуткой, неизвестной сказки, в которую затащил еголеший. Он непременно вернется домой. Он обнимет жену и дочерей. У него родиться сын Иван, продолжатель рода. Он верит в это. Он это точно знает.