КиШ или Коллекция Избранных Шедевров

Ты садись, мой друг, у огня погрейся...

Под звёздным небом, среди густых деревьев, костер лениво выбрасывал искры в чёрную высь, и огненные всполохи, как маленькие духи, тянулись в неизвестность, ускользая вглубь ночи. Пламя неярко освещало лицо гитариста, склонённого над инструментом; его пальцы, изящно касаясь струн, выводили тихие и завораживающие аккорды, уходящие вглубь леса. На другой стороне огня мальчик с широко раскрытыми глазами увлечённо ловил звуки гитары. Свет от костра то скрывал, то вновь высвечивал черты его юного лица, и в этом танце теней чудилось что-то волшебное, что-то мистическое, что-то, что будоражило и заставляло сердце трепетать.

- Папа, а откуда ты знаешь эти истории? – его тонкий голос слился с мелодией.

Он не отрывал взгляда от огня, где красные угли светились на манер маленьких звёзд, выложенных на темной, искорёженной поверхности лесного поля.

Седой мужчина, державший гитару, чуть приподнял голову и взглянул на сына. Грустная улыбка скользнула по его лицу, а во взгляде отразилось что-то печальное, ностальгическое. Глаза задержались на мерцающих углях в попытках найти отблеск прошлого, а в молчании притаилась тягучая тоска, что бывает в те исключительные часы, когда ночь располагает к откровенности.

- Когда-то, сынок, я любил одну группу, - наконец, он заговорил. – Они рассказывали истории о мрачных и проклятых, о заблудших душах, которым не найти покоя. Они назывались «Король и Шут». Их песни… Знаешь, они были как ворота в другой мир, где ужас и красота жили бок о бок. Слушая их, я и сам в своем воображении заходил в тёмные леса, в древние руины, где по ночам шепчутся голоса, которых ты боишься услышать, но ещё больше боишься, что они замолкнут.

Замолчал и он, позволяя словам осесть в воздухе тонкой дымкой костра. Мужчина наклонился ближе, и свет огня заплясал на его лице, превращая обычного человека в нечто большее, словно истории, которые он собирается поведать, пробуждают что-то тайное и древнее в нём самом, меняя облик.

Спустя много лет он и сам превратился в старую легенду, в часть долгой цепочки, где аккорды звучали голосом чего-то далёкого, давно канувшего в лету, но не забытого.

- Хочешь узнать, как их истории оживали в моём воображении? - глухо спросил он, проводя пальцами по струнам. Мальчик кивнул, и в его юном взгляде промелькнул запал человека, который стоял на пороге увлекательного приключения, где тёмные вещи начнут обретать обличье, а загадки – ответы. – Тогда, мой друг, подсаживайся ближе к огню, погрейся, а я поделюсь своей коллекцией известных шедевров, переберу черепа, раз уж у нас подходящее настроение…

Лесник

Слушай же историю о Леснике, том, что душу свою лесу в дар отдал и именем своим его проклятие принял. Во тьме предрассветной, когда молчат звери и птицы, а туман клубится над землёй, подобно дыханию древнего великана, вышел Лесник на тропу, ведущую в глубь леса. Он был, как говорили, хранителем лесных секретов, что знал каждую тень, каждый вздох деревьев. Много зим и лет минуло, а Лесник не старел - он оставался столь свежим, как сам лес, неотделимый от его правил и мира, ибо таков был его долг.

И вот однажды, в предрассветные часы, что густы, как чернила, когда каждый корень, каждый лист ещё дремлет, а небо тяготеет над землей, увидел он, как меж деревьев проступила хижина. Не видел он прежде такого места в своих владениях, и от того его сердце насторожилось. Подошёл он к хижине, пристально глядя в тёмные ставни, и тихо, как только может страж леса, постучал.

Откликнулся ему старец, с бородой белой, как снег на вершине горной, и взглядом ясным, полным непостижимой мудрости. Открыл он двери широко и пригласил Лесника внутрь, как хозяин приглашает дорогого гостя, ожидая давний визит.

- Заходи, путник, я ни в чем не откажу, - сказал старец разливным голосом, походящим на шум ручья меж камней.

Вошёл Лесник, и чуден был ему запах в хижине: лесной настой трав, что исцеляет душу, сушёные цветы да слабый аромат дыма. Старец, как подобает доброму хозяину, налил ему чашу горячего чая и принялся говорить, поведав свои долгие годы. Рассказал он, что его зовут лесным демоном, что был он здесь задолго до того, как деревья пустили корни. Но устал он, и тяжка ему стала ноша - жаждал он передать свой долг, но не всякий мог бы принять столь великое бремя. И вот он глядел на Лесника, как на того, кто давно был избран, и, улыбнувшись лукаво, молвил:

- Лесу нужен новый страж, ибо меня тянет на покой. Ты прожил здесь, среди зверей, зная голоса ветров и мысли птиц. Видел ты страх людей перед темнотой, а лес принимал тебя, как своего. Прими же мою силу и защиту, слейся с лесом, стань им - и навеки будет твоё имя частью его корней и ветвей.

И услышал Лесник слова демона, и сердце его содрогнулось, ибо почувствовал он, что сам лес обращался к нему, сшибая колени к земле, склонив его к древнему обещанию.

- Я согласен, - молвил Лесник. - Пусть станет лес моим домом, пусть навеки буду я его хранителем. Приму я зверей в свою стаю, буду их братом, и буду охранять от всякого, кто явится сюда с дурными намерениями.

Тогда лицо демона просветлело, и на нем засветилась радость, что редко видишь у смертных. Он распростёр руки, и за окном ожили тени деревьев, склоняясь перед хижиной. Начал демон исчезать, как тает утренний туман под солнцем, превращаясь в поток света, что лился в Лесника, наполняя его тело и душу невиданной мощью. Связались жилы смертного с корнями деревьев, а его кровь с соками лесных стволов. Его глаза видели каждый уголок леса, как зоркое око, наблюдающее за всем, что дышит в его тени. Внешне он остался тем же, но в душе разразилось иное естество, древнее, как и сама Земля.

Дверь хижины с треском распахнулась, и звери один за другим вошли внутрь. Волки подошли к Леснику, положив свои морды на его ноги, а за ними встали совы с огромными глазами, лисицы и олени, склонившие головы в почтении.

С тех пор стал он новым стражем, новым лесным духом, неразделимым от всякого лесного существа, от всякого листа и ягоды.

Прошли дни и ночи, сливаясь в непрерывную ткань времени, бесконечную, как полог леса. Лесник больше не знал обычного сна и бодрствования; вместо этого он чувствовал себя частью ритма природы, неизменной и непоколебимой.

По утрам, когда туман ещё клубился над землёй, а деревья дышали прохладой, обходя владения, Лесник замирал на окраине. Невидимые лапы тянули его обратно вглубь, как только он пытался сделать шаг прочь, выйти к человеческим поселениям, откуда раздавался смех, крики и песни. Чем дальше он шёл к людям, тем гуще становился туман, заслоняя перед ним тропы. В душе поднималась дикая тревога, а сердце останавливало ход. Что-то удерживало старца, невидимые силы оплетали его, как корни древнего дуба, не позволяя отойти дальше, чем ему позволено.

Было это ужасом или зовом его новой сущности - он не знал.

Вскоре Лесник начал замечать, что звуки леса становились иными: там, где прежде был просто шелест листвы, теперь раздавались голоса. Старые дубы нашёптывали друг другу многовековые тайны, потоки воды пели, как зловещие сказания, и стоило ему прислушаться, как в любом звуке слышалась живая речь, неведомая людям. Он знал отныне мысли волков, что не были дикими для него; знал он и шорох лисьих лап, и даже тени сов, что скользили меж ветвей, не ускользали от его взора. Но людской говор становился для него чем-то далёким и чуждым, словно вещью, забытой на краю сознания.

Прошли месяцы, а может, годы, и Лесник заметил, что сам не меняется. Волосы его не седели, как у прочих смертных, кожа не старела и не покрывалась морщинами. Он оставался неподвижным, как дерево в густой чаще, не растущий, но и не увядающий, и с каждой ночью в нём росло странное чувство - словно бы его сердце, бившееся когда-то для мира людей, теперь стучало лишь в унисон с тёмным лесом. В нём не было прежней радости, был только долг, тяжкий, погружённый в камень.

Однажды, в безлунную ночь, когда тени становились чернее самой ночи, Лесник остановился в тишине, прислушиваясь к самому себе. Отражение его взгляда в ручейке казалось чужим, и вдруг ему открылась страшная истина: он уже не человек, а существо, впитавшее в себя все силы леса, его тьму, его вечную тоску. Его душа тесно связана с здешними обитателями, и питаться отныне придётся тем, что пошло от лесной почвы.

В этом заключалась его сила.

Так ведётся древняя история о Леснике, что долгом своим стал лесу и проклятием для всех, кто забредёт в его огромные владения. Сколько бы ни прошло времени, по туманным лесным тропам и ныне странствуют те, кто, сбившись с пути, ищет у лесного духа кров и теплоту у очага. Не ведают они, что лес, оберегаемый его внимательным взглядом, не прощает глупой смелости.

И вот, как-то ночью, когда ветер гулял меж старых стволов, принес лес нового гостя. Путник, замученный долгой дорогой, выбившийся из сил, пришёл в его обитель. Шёл он сквозь рощу, одинокий и потерянный, а на его плечах лежала тяжесть долгих дней странствий. Лесник знал, что ещё минута, и заблудший человек рванёт к его дому, и потому шагнул к двери, открывая её для нового гостя:

- Что ж, заходи, путник, - молвил он, как только тот замахнулся, чтобы постучать. – Ты пришёл в мои владения, и я рад предоставить тебе кров.

С добродушной улыбкой - но лишь той, что можно назвать добродушной при слабом свете очага - Лесник указал путнику на место у стола. Гость, не заметив странности в его глазах, опустился на скамью, и очаг заиграл перед ним тёплым светом, освещая простую комнату, где не было ни следа от прежнего хозяина, ни намека на обыденную жизнь.

- Садись, ужин тебя ждёт, - произнёс Лесник, жестом пригласив к столу. - Коль желаешь - расскажу множество историй, что я слышал от самого леса, от зверей и птиц, от других потерянных странников.

Путник, не ведая, что приглашённый он не на обычный ночлег, лишь благодарно улыбнулся, поднимая кружку с напитком, что подал ему Лесник.

- Будь как дома, путник, - прошептал он, и заговорщицкая улыбка разорвала губы. - Я ни в чём не откажу тебе…

На улице тьма стояла крепкая, как стены старинной крепости, и ночь вступила на территорию владений старца, скрывая её от постороннего взгляда. Мрак разгонял лишь проблеск старого очага в хижине, в котором шипели поленья. Старый Лесник сидел напротив путника, уставшего, измождённого дорогой, и молчаливого. Тот смотрел на него с интересом и тревогой, не ведая, что на сердце у хозяина. В лицо ему Лесник глядел пристально, со взглядом безумца, как глубины лесных омутов, где водится нечисть. Пламя отражалось на его лице, высвечивая что-то неясное, тайное, неуловимое.

- Нет у меня врагов среди зверей, - молвил Лесник после долгого молчания, что тянулось, как сама ночь. Голос его звучал тихо, будто не он сам говорил, но лес шептал его устами. - Кто уважает силу леса и чтит его законы, с тем мне вражды не знать. Волков я кормлю, когда того требует их голод; леса ведь они дети, как и все существа здешние. Звери лесные чуют моё присутствие и знают меня - не чужак я им, как и не чужды они мне.

Путник сжал пальцы на деревянной чаше, поставленной перед ним, и взгляд его был тревожен, но и зачарован, как у всякого, кто поддался силе лесного очарования, не осознавая, сколь глубока эта сила.

- И нет ли средь них таких, что могут обернуться против тебя, коли они дики и вольны? - с опасением спросил он.

Лесник улыбнулся и покачал головой:

- Лес мне верен, ибо он – не друг и не враг, и все, кто здесь живет, служат его воле. Нельзя дружить с лесом, как нельзя его покорить; но я один из его сынов, и нет среди детей его тех, кто предал бы мне верность. Кто осмелится враждовать с самим лесом? Только неразумный да безумец.

Лесник смотрел в глаза путнику, и тот невольно отводил взгляд.

- Ты отдыхай, путник, ночуй под моей крышей. Будь как дома. Я ни в чем тебе не откажу, ни в чем…

Когда беседа их угасла, и очаг догорал, бросая последний свет на стены хижины, Лесник показал путнику место для отдыха. Гость, отяжелённый дорогой, опустился на грубую постель, и веки его быстро сомкнулись, как если бы сон давно дожидался его на этом самом месте. Лесник же смотрел на него задумчиво, видя не самого человека, а свежее мясо. Не знал заблудший, чем душа его исполнена, и не ведал, чего искать он может в глубинах леса.

Не желая разбудить человека, Лесник отошёл к столу и занялся готовкой: ломал хлеб, молол зерно, хотя в душе росла неведомая тоска, что бывает у того, кто вечен и безмолвен.

И вот, когда ночь вошла в свою самую чёрную пору, завыл волк за окном, поднимая голос, что пробирал до самых костей. Один за другим, по лесному закону, подняли вой остальные, и шум этот был не просто зовом, но призывом к встрече, к сбору под покровом темноты. И Лесник, отвечая им, улыбнулся в предвкушении долгожданной встречи.

Он встал, направился к двери и, шагнув за порог, скрылся в темноте, обернувшись тенью, растворившейся в лесном пологе. Лишь спустя несколько мгновений возвратился он в хижину, с ружьём наперевес, натруженным, как и сам его хозяин; оружие, что в его руках напоминало об одном - человек и зверь всегда следуют законам леса, но право охоты принадлежит лишь тому, кто знает, что станет добычей.

Путник очнулся, услышав шаги, и Лесник, встречая его пробудившийся взгляд, молвил:

- Друзья хотят покушать. Пойдём, приятель, в лес!

Сгустилась тишина, впитав в себя дыхание зверей, поджидающих добычу за стенами.

- Неужто охота не может подождать до утра? - пробормотал человек.

Старый Лесник, опустив голову, разразился раскатистым смехом, что разлетелся по углам хижины.

- Охота уже началась! Нас ждут под сенью деревьев, нетерпеливо облизываясь!

Пальцы путника сжались. Он сделал неуверенный вдох, пытаясь улыбнуться:

- Разве не смогут они найти себе пищу без нас?

Поднялось в ответ ружьё:

- Ты и есть их пища, путник!

Мгновением вечности пронзил взгляд Лесника душу заблудшего гостя, и страх, дикий, неистовый, толкнул его прочь, к двери, что вела не к спасению, не к свету, а к бездне, в лапы смерти. Застучала обувь по деревянному полу, сбивая всё на своём пути. Порванная скатерть, осколки посуды рассыпались вокруг, но он бежал, не осознавая, что лес ночной принимал беглеца не ради спасения - каждый куст, каждый корень были не помехой для того, кто бежал, а подсказкой Леснику, указывая путь. Он шёл неспешно, не торопясь за тем, кто, как заяц в капкане, обречён был петлять по лесным тропам, пока судьба не сомкнётся вокруг него.

Свист срывался с губ Лесника, спокойный и протяжный, и от того в ночи звенела жуткая музыка. Волки за спиной шли молчаливо, лапы их ступали мягко, но глаза светились жёлтыми алмазами.

- Ну что, братцы, - проговорил Лесник, не оглядываясь, но чутко слыша дыхание зверей позади. - Недолго вам осталось ждать. Станет вам утолить голод этой ночью. Скоро будет вам пища.

Он вглядывался в темноту, улавливая знаки - треск, полуслышный шорох, то тут, то там промелькнувший лист, прогнувшаяся ветвь. Лес говорил с ним, подсказывал направление.

Запахло кровью, пряно и отчётливо. Лесник остановился, точно по сигналу, глубоко вдохнув воздух и наслаждаясь металлической горечью.

- Вот и верно, - промолвил он, склонив голову. - Проронил кровь наш гость. Теперь недолго ему маяться.

Ночные птицы, что кружили меж верхушек деревьев, пронеслись, шурша крыльями, и раздался их шёпот, выдавая путника, сидящего у ручья. Выдали они и ту тайну, что кровь его стекает по побитым коленям и раненым пальцам.

Ласково погладил старый страж волка по голове, и тот доверчиво поднял на него глаза, предчувствуя, что конец ночной охоты уже близок.

- Потерпите, не ровен час. Далеко уходить нам не придётся.

Лес сомкнулся над беглецом. Он, израненный и обессиленный, скользил по тропе, спотыкаясь о корни, что лезли под ноги, как кривые руки из-под земли. И в этой немой темени казался ему путь мучительной язвой, что никак не заживала и растягивала боль. Споткнулся он, ухватившись за ствол сырого дерева, и снизошло на него озарение: нет пути далее, загнанный он в угол, и никак ему не вырваться. Колено, пробитое острым камнем, неустанно кровоточило и капли, падающие на мшистую землю, впитывались в неё, и сам лес пил его, глотая живой дар, как вино.

Сквозь черноту вынырнул шум, шорох крадущихся зверей сквозь листву. Пробирались тяжёлые лапы, касаясь коры деревьев, а носы чаяли запах крови, и светились глаза волчьи, приближаясь к беглецу, которому не суждено было ускользнуть от лона лесного.

Он вжал спину в дерево, пятясь назад. Липкая влага сползла по затылку. Окаменело от страха тело, поддалось оцепенению.

Лесник вышел из зарослей и предстал перед беглецом, оглядев его долгим взглядом. Скрестив руки на груди, стоял он, немой и строгий, и за ним виднелись волки - его спутники верные, что хищно подбирались, окружая добычу, вожделеющие её страх и кровь.

- Ну что, братушки, ужин подан.

Не дожидаясь иных знаков, волки бросились вперёд. Воздух разорвался от их рычания, хриплого и голодного, от скрежета зубов, что впивались в живую плоть, от крика, что разносился меж деревьев, умирая в их черноте, как последний предсмертный вздох.

Вопль путника затих, растворившись в ночной глуши, где не было ни жалости, ни ответа на его страдания. Лесник, недвижно стоя, взирал на пир своих лесных братцев, что жадно рвали добычу. Кровь, багровая, струилась из разорванной одежды, стекая на траву, насыщая лес последним даром.

Наевшись вдоволь, волки вылизали алые морды, и, завидев, что их черёд прошёл, уступили место тому, кто вершил древний обряд, выполняя данную клятву. Лесник опустился на корточки, осторожно протянул руку, прикоснулся к куску ещё тёплой плоти, снятой с груди обречённого. Поднял он добытое и поднёс к ледяной воде ручья, омывая то, что станет частью будущего стола.

Вынул он из-за пояса старую кожаную сумку, давно потрескавшуюся, и положил свежее мясо туда:

- Ну, и вам, братушки, достанется немного, коли заглянете на мой порог, - пробормотал он, глядя на волков. – Приберегу пару смачных кусочков.

Закинув сумку на плечо, Лесник бросил прощальный взгляд на зверей и растворился в тени, которая приняла его в свои объятия.

Подойдя к порогу, что встречал его столько же раз, сколько видел он луну на своем пути, Лесник замер, уловив в безмолвной тьме звук шагов – едва различимый, как шорох лисьего хвоста среди густых трав, но всё же ясный, чуждый его владениям. Он обернулся, и глаза его упали на запыханную фигуру нового путника, стоящего с опущенной головой. Руки его опирались на согнутые колени, а на побледневшем лице застыло отчаяние:

- Доброй ночи, - просипел он, тяжело дыша. – Заблудился. Не подскажете дорогу?

Лесник посмотрел на него с добродушной улыбкой и жестом указал на дверь своей хижины:

- Заходи, путник. Здесь тебе радость да мир, покой да ночлег. Будь как дома, я ни в чём не откажу…

Мёртвый анархист

Слушай же повесть о Мёртвом Анархисте, что дух свой чёрному мраку отдал и местью себя погубил. Сей бунтарь, молод и дерзок был, страсть его к свободе жгла сердца, но страх пред ним прорастал в душах властителей, что оные годы держали землю в узде железной, а в разумах людских - страх, удушающий и тошнотворный.

И вот однажды, в зале каменном, хладном, как подземелье, собрались они, старцы и главы, что силы и страха своего надёжны были. Тени падали вокруг них, хищные, косые, продолговатые, и шёпот их утопал в пространстве. Решили они, что не стерпеть им того бунта, что зажёгся в речах молодого смутьяна, и произнесли приговор - избавиться от того, кто мир их нарушил, и скрыть в земле, где стать ему пищей червей.

Ночью чёрной, под покровом тьмы, когда часы пробили полночь, и духи мёртвые бродили меж деревьев, собрались они в тиши, свершить свой коварный замысел. Отвели анархиста на кладбище забытое, где, как говорили старцы, покоились только те, кого и мёртвым не принять в покой. Там, меж кривых крестов и тёмных корней, что словно руки из могил торчали, сбросили они его в яму. И кричал анархист в бессилии, но глас его глухим эхом отзывался от земли, а взор его - яростный и непримиримый - проникал во тьму, словно бы видели те глаза саму тварь, что обитала во мраке. И тогда произнёс он слова: поклялся, что каждый из них услышит его вновь, когда час демонов и нечисти придёт, и страх поселится в домах их.

Так и канул он в землю, но неведомо было старшинам, что зло, покоившееся в той земле, не знало покоя.

Много лет прошло, и в час, когда темь ночная пролегла над лесом, когда Лесник закончил обход владений своих, заплутал меж деревьев безумный маг, чьи глаза давно не видели света, обойдя стороной хижину зловещую. Шёл он, опираясь на кривую палку по пути, ведомому лишь ему. Под рубищем трепал ветер старую склянку, что висела у него на поясе - эликсир древний, в котором заключена тайна, что в силах поднимать мёртвых.

Скрипел маг костями, едва дыша, когда приближался к заброшенному кладбищу, что на краю леса гнездилось, запущенное и проклятое, где над могилами звенела тишина, а земля под ними была, как говорят, неспокойна. И волей случая, а, быть может, руками демонов, запечатанных в могилах безымянных, сорвался флакон драгоценный, ударился о камни, и эликсир, зелёный и вязкий, пролился на гнилую землю, запитав её магией мрачной, зловещей.

Маг шагнул было назад, но поздно было - слова проклятия сорвались с его уст, словно кто-то вложил их в его старческий рот.

- Что ж я, старый, натворил… - прошептал он в ужасе.

От речей дивных содроглась земля, и в шевелении этом раздались слова, не нуждавшиеся в голосе. Земля разверзлась, и оттуда, из глубин, потянулись мёртвые руки, точно демоны проклятые, и первыми выбрались костлявые, сухие воины, давно погребённые. За ними, ведомый тем же зовом, поднялся анархист, тот, кто смерть свою перенёс в гневе, и глаза его были черны и свирепы, как если бы сам ад смотрел ими на мир живых. Он воскликнул, выкрикивая слова страшные и нечестивые:

- Челюсть долой! - и от его крика земля вздрогнула волнами, а мёртвые за ним откликнулись рёвом, как ревут воды пред потопом, поднимаясь из своих могил, разрывая плотную землю и становясь перед ним верной армией ночного мрака.

В кожаном плаще, с кулаком, стиснутым в яростном призыве, стоял Анархист перед толпой своих тёмных соратников, как чёрное знамя, взывающее к непокорности. Из кармана его, порванного, как и его мир, что оставил его подыхать в мучениях, виднелся пиратский флаг, что развевался под дыханием ветра. Позади, из развёрзнутой земли, выползали мертвецы, оскалившие губы в нечеловеческой усмешке. Лица их исказились, тела же были разорваны, а в глазах горели огни нездешние, как светилища древних проклятий.

Мертвецы с рычанием поднимались из могил, своими когтями цепляясь за рыхлую землю, вырываясь на волю. С криком, походящим на смех, они драли свою плоть, разрывая её, точно готовились исполнить неведомое им возмездие. В руках у некоторых красовались старые, разбитые бутылки, в которых плескалась мутная, испорченная водка, являясь последним тостом за живых. И не было среди них ни одного, кто бы был в покое - каждый рвал глотки, бестолково и слепо нанося себе раны, ища в ударах память о земных страданиях.

Раздавались звуки, подобные громовым раскатам: трупы ломали всё на пути, срывая сухие ветви, крушили кресты, что врезались в их мёртвую плоть. Они шли, простирая руки к миру, который отверг их, ведомые своим предводителем, проклятым бунтарём, чей призыв к разрушению теперь звучал, как рок, дарующий покой лишь в хаосе и страданиях.

Восстала нечисть да демоны, разрывая темень, как зверь под чёрным покрывалом в поисках просвета. В глухой тишине, сквозь которую не проскользнуть ни дыханию, ни шороху, донеслись тяжёлые мерные шаги. Сама смерть явилась селению, и прокатился её грубый, зловещий смех. У каждого дома, где некогда прятались заговорщики, слышался стук в окно, как если бы старые руки скреблись по стеклу, напоминая об обещанном возмездии.

Селяне, охваченные паникой, поднимались со своих постелей. За стенами домов их танцевали ожившие трупы, что шли по улицам с искажёнными, обветренными лицами, изрыгая крики мести. В глазах их тлели огни, как угли в проклятых печах, а рты тянулись в мрачных усмешках, и во всяком из них звучал напев:

- Мы, анархисты, народ не злой!

Громогласно скандировали они лозунг свой, который отдавался в ночи, как глас самой преисподней. Взявшись за руки, застывшие в посмертных судорогах, мертвецы рвали всё, что вставало у них на пути, круша деревья, ломая стены и выворачивая двери из косяков. Село содрогалось, в тишине ночи звучали вопли и стоны, которые разносились по всем углам, и сами звёзды меркли над кровожадной картиной.

Селяне, осенённые ужасом, сбивались в толпы, хватаясь за вилы, за ржавые топоры, крепко сжимая рукояти, будто бы те могли даровать защиту от ночного морока. Окружали мёртвые демоны живых со всех сторон; их углов, из подворотен, доносились возбуждённые рыки да смех безумный, невесть откуда берущийся, но чёрной злобой наполняющий селение.

И в отчаянии, полном бессилия, люди бросались на мертвецов, из последних сил пронзая железом их гнилую плоть. Да вот только не знали те боли и не дрогнули, лишь падали на краткий час, но тут же, вставая, выпрямлялись и, не замедляясь, продолжали свой поход. А тех, кто осмелился схватить их за кости мёртвые, встречали насмешкой да ржанием, что звенело по всей округе, как эхо древней анафемы. И страх поселился в сердцах людских, ибо демоны, восставшие из царства погибели, лишь смеялись над негодованием живых, а ненависть их была столь сильна, что ничего не могло её остудить.

Анархист, чьё лицо горело торжеством, шествовал меж хаоса, и плащ его кожаный развевался в ночи, а рука с застывшим факом сияла в лунном свете, указывала путь его неуспокоенным душам. Шёл он к самому сердцу селения, и взор его скользнул на юного отрока, что, трепеща, прижался к стене, пытаясь скрыться от безумных глаз мертвецов. Те окружили его, подобно стае хищных зверей, усмехаясь да выкрикивая:

- А ну, танцуй для нас, живой! - скрежетал один из восставших, хватая отрока за плечи, и другие, хохоча, толкали его вперёд, заставляя плясать.

Руки демонов нечистых, холодные, как ледяной январский ветер, касались его, швыряли, снова ставили на ноги, и танцевал отрок, крича и плача, а они, толкая его, смеялись и хохотали, устрашая его так, что лицо юноши побледнело, как если бы сам свет ушёл из его души.

Старики и женщины, что стояли поодаль, едва удерживались на ногах, дрожа от ужаса. Двигались их губы в безмолвной молитве, пока сражённые мертвецы вновь и вновь поднимались на свои дряхлые ноги, не обращая внимания на железные острия в их телах. Ни один не был побеждён, пустые глаза в мгновение ока находили того, кто дерзнул нарушить тёмный пир.

Настала последняя ночь для главы сельского совета, та самая ночь, что казалась смертным вечной, тяжкой, как каменные стены их домов. Изнурённый кошмарами, он зажёг свечи по углам, надеясь, что свет удержит демонов, явившихся из забытого прошлого. Но слаб был этот свет, и дрожало пламя, как дрожит сердце, ведомое к последнему часу.

Из безмолвия мрака раздались шаги, медленные, тяжёлые, как звон древнего колокола. Остановилось сердце старого совета, и воздух стал затхлым. Приблизился он к двери, чтобы прислушаться, да замер, боясь взглянуть в лицо тому, кто стоял по ту сторону.

Лицо Анархиста было бледно, сожрано червями, а на устах играла кривая усмешка:

- Пробил твой час, тиран, - закричал он в замочную скважину, привнося в комнатушку смертного зловонное дыхание.

Глава совета, вздрогнув, отступил, но шаг назад оказался началом его конца. Со всех сторон, как ночные твари, тени мёртвых заполнили окна, покорёженные лица проступали в стёклах, их взгляды пронизывали душу, напоминая о забытых клятвах, что он нарушил. Тусклый свет свечей рябил, чувствуя смертный страх в доме.

Заметался по дому человек, как заяц, загнанный волками, и, куда бы он ни бросился, перед ним возникал Анархист – с кривой усмешкой и глазами, полными бездонной черноты. Покидали силы человека, дыхание прерывалось, будто бы сердце его сковывала ледяная рука демона.

И вот, в последний миг, когда силы окончательно оставили его, мертвецы сомкнули круг, лишая мучителя последней надежды. Глаза, источающие древнюю злобу, впились в него, будто сама земля забытого кладбища требовала расплаты, звала в свою утробу. Они шагнули ближе, шепчась между собой, наполняя воздух предсмертными стонами.

Анархист, сжав кулак с застывшим факом, указал на главу, как судья, выносящий приговор:

- Время твоё истекло. Почувствуй же, каково это, подыхать в мучениях, встречать смерть, коли ты ещё жив!

Бросились мертвецы на главу, и каждый из них впивался в него с яростью тех, кого лишили покоя, кого не отпели, кого позабыли. Пальцы их скрюченные пробивали плоть, оставляя глубокие раны, а зубы, обнажённые, пожелтевшие, подобно клыкам зверей, рвали кожу, не зная жалости. Демоны толкали его, бросали, кружили в неистовом танце, пока его душа, измученная, не покинула старое тело, оставив его бездыханным.

Они смеялись, ржали, отплясывали вокруг, как на жертвенном ритуале, а Анархист, глядя на это, усмехался, ибо месть его свершилась.

Когда утро, подобно светлому клинку, рассекло ночную тьму, по обугленным улицам деревни пролетела тишина. Первые лучи, небесное пламя, спустились на истерзанную землю, и солнце, очистительное жертвоприношение, опалило мертвецов, поносивших жизнь. Искорёженные фигуры застигнуты были врасплох: под солнечным светом вылетал дым из их уст, превращая демонов в пепел, хрупкий, как зола отработанных костров. Каждый их шаг под солнцем оборачивался треском и шелестом, пока пламя прожигало изнутри, и так, один за другим, пали они, исчадия тьмы, отвергнутые светом.

Живые, в страхе наблюдая за деянием света, отступали, дабы не мешать очищению, принимая помощь. Измученные ночным кошмаром, стояли они в стороне и глядели, как распадаются их страхи, как сгорают жители мёртвого города, принося последнюю жертву долгожданному рассвету. В тот миг, когда последние усопшие стали серым прахом, смоляным, как сама ночь, что их породила, и ветер разнёс остатки былого ужаса по деревне, лишь отголосок их стонов растворился меж стен.

И вот, когда солнце завершило свой путь по окровавленной земле, вышел из леса древний маг, опираясь на суковатый посох, что гнулся, жаждая падения. Растянулись губы слепого в усмешке, полной безумия и злорадства, и смех его, как шелест сухих листьев, разнёсся по опустевшим улицам.

- Великий ужас свершился, - пробормотал он, - свершился и падёт снова, ибо таковы слова ночи и её заветы!

Селяне, что пережили ночь, с сердцами, всё ещё сжатыми страхом, принялись за труд тяжёлый и печальный - убирать прах, что осел в их дворах, на каждом пороге, оставив напоминание о ночи кошмара. Но как только солнце взошло выше, тень дома главы, того самого, где свершилась страшная казнь, легла длинным следом. И из подвала, где жадно жрали мертвецы остатки тела, раздался крик мёртвого Анархиста, несущий вечное возмездие:

- Хой!..

Невеста палача

Слушай же повесть о душе той, что была поглощена огнём во имя правосудия. Голос её вознёсся над пламенем костра, что поглотил бренное тело, но связал с вечностью силу любви.

Из заоблачного мрака, где нет света, раздался её шёпот, полный скорби и нежности, обращённый к тому, кто стал палачом её сердца. Звучали слова её, раскалывая душу на осколки, неся горечь и преданную любовь:

- Не вини меня за то, что я стала иною. Дорогой мой, прости… не могла я убежать от судьбы, как и ты не мог избежать своего долга.

В крошечной комнатушке, где царил лишь тусклый свет свечи, на коленях стоял Палач, осенённый невыразимой скорбью. Одетый в простое рубище, в сей отрезок времени, являлся он обычным человеком - не стражем закона, не грозным палачом, но душой измученной, что не знала ни сна, ни успокоения. Руки его, дрожащие, держали вцепившийся в пальцы подол платья, единственное, что осталось от той, кого любил, и кого, ведомый судьбой, сжёг на костре. Платок её, обугленный, дышал ароматом, когда-то знакомым, как дыхание весеннего сада, - её смех, её глаза, её голос… всё было в нём, как в тайне, утерянной навек.

- Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места, - сорвались слова, обращаясь к тени незримой, витавшей вокруг, недоступной, но желанной.

Слова, горькие, как старое вино, ударялись о стены комнатушки, и стены те, как старые хранители, впитывали исповедь его, что терзали душу разбитую. Марево да ореол света, исходящий от свечей шевелились, точно в ответ на боль его, а платок, тлеющий обрывок былого счастья, оживал в руках, ударяя прямиком в сердце. И видел Палач перед собой образ возлюбленной, словно стояла она здесь, в ночи, руку простёрши, как некогда, в прощении. Но лишь капли воска отвечали ему, будто сам мрак проникался клятвой некогда данной, что связала две души навек.

Слушай же теперь историю о том времени, когда свет солнца ещё был ясен да безобиден, а детские шаги поглощала мягкая земля, как перезвон колокольчиков, уводя двоих в леса и поля. Много лет назад, в самом начале пути, ходила она с мальчиком, другом своим единственным, что потом назовёт её невестой, а сам станет палачом. О, были те дни, когда детское их счастье, невероятное да волшебное, подобно первому снегу, освещало две души, томясь от зова неведомых сил, что манили девушку в ночи, заговаривая о том, чего живым знать не дано. Сидели они тогда под раскидистыми деревьями, и её детское сердце, ещё невинное, тянулось к нему, и слова были просты, и смех звонок.

Порой, когда свет дня меркнул и вечер опускался на селения, ощущала девушка, как взгляд её невольно устремлялся вглубь тенистого леса, и слышала она что-то, чего не мог понять никто - рокот ветхих сил, звавших дитя человеческое и обещавших ей то, что недоступно смертным. Скрывала она дар свой, как страшную тайну, надеясь, что хватит ей сил устоять, но чем старше становилась, тем громче зазывали нечистые, и тем мрачнее оборачивались помыслы.

И видел тогда он, палач её будущий, что лицо её, бывалое смеющееся, притемнялось тоскою, ему неведомой. И как бы он ни пытался разгадать её боль, улыбкой лишь отвечала она, скрывая от него свои тревоги. В сердце её теплилась любовь, однако тьма, что росла внутри, обжигала её, отдаляя от света.

Но настала пора, и, влекомая роковым зовом, начала она покидать их милые места, уходя, когда ночь вбирала в себя последние краски заката, чтобы бродить по тропам лесным, сквозь завесы старых дубов, где, как ей казалось, шептались невидимые создания. Чувствовала она, что силы те питаются её страхами и желаниями, вкладывая в руки юные знаки, полные колдовства потустороннего. А палач, будущий её, смотрел с болью да унынием, замечая, что незримое сердце доброе омрачает, и не знал он, какое мытарство разрывает душу девичью. Вспомнит он позже, стоя у огня, как скрывала она мучения жуткие, даруя лишь светлое, что смогла сохранить в сердце своём.

Так началась та дорога, что вела её от мира живых к миру Авадона, и любовь её к Палачу, пусть и крепкая, всё равно уступала голосу, что звал её дальше, за пределы, неизвестные смертным.

Шли годы, и тьма, что некогда манила её, обратилась в зов могучий, неотвратимый, разбивающей утёс, от чего покидала девица ночами деревню, сбегая в леса, полные загадок. Под кронами, где даже лунный свет был чужд, являлись ей образы - то верховные ведьмы, то создания потаённые, что говорили с нею языком змея да ворона мудрым. Сперва она лишь слышала голоса их, манящие в объятия свои, но с каждым днём становились те отчётливее, открывая чары, что сердцу людскому знать не положено.

Однажды под светом полной луны, в лесной чаще, появились пред ней очертания человеческие, блуждающие в куреве. Мерещились силуэты иных ведьм, тех, что сгорели за своё колдовство, но ныне обнажённые, с кожей обгоревшей, ходили хороводом, водя гостью долгожданную в танце эротическом. И, подчиняясь воле духам бесплотных, склонялась она, принимая дар, повторяя обряды тайные да заучивая заклинания, что плоть ослабляли, впиваясь в дух падший магией чёрной.

Плата за силу ношей тяжкой обернулась: лунным светом тело девичье сковывала дрожь, вынуждая кости неестественно выгибаться под ударами судороги, а по утрам лицо её бледнело, будто высыхала сама кровь в её жилах. Некогда бархатная кожа обращалась в цвет мела, а яблоки глазные темнели, оставляя лишь яркие зрачки, обратившиеся в угли давно погасшего костра. Глядя на отражение своё, видела она, как заостряются черты, и в каждой ночи её облик всё больше отдалялся от человеческого.

На заброшенных пустырях, что скрыты были за деревней, под покровом звёздного неба, собирались те, кого смертные боялись. В их круге новообращенная силу черпала, что кружила её, как ветер шквальный, и, вглядываясь в огонь, видела девушка образы далёких времен, лица тех, кто прежде знал заклинания стихийные.

И поняла она, что возврата нет.

Приняв тьму свою, впустила новообращенная её в сердце, и всякий последующий взмах руки, шепотки проклятия, делали её одной из ворожей, членом семьи, отвергнутой обществом. Жизнь убывала, да в груди пылал огонь силы, что не знал ни милости, ни жалости. А тайны свои и страхи, что разъедали изнутри, она скрывала, как кот заострённые клыки в руках хозяина. Живя меж людей, смеялась она с прежней лёгкостью, вот только сердце стало зеркалом ночи.

Палач, что другом являлся да избранником будущим, глядел на неё с тревогой, сдерживая страхи свои перед сущностью, что скрывала себя под личиной человеческого смеха, тая нечто жуткое, что сковывало сердце людское. Гонимый подозрениями, проследил он за невестой своей, да углядел, как в час полуночный та круг обводила из пепла и трав сушенных, что известны ей были от сестёр тёмных. Становилась та в центр, нашёптывая слова дивные, творя ритуалы, отнимающие плоть и дух: стоило устам девичьим произнести речь неясную, как сжимала мгла тело её, и падала она от жуткой боли, хватаясь за клетку грудную.

Но молчал Палач, скрывая тайну её, не говоря об увиденном даже с Ведьмой юной, и при встрече слегка пощипывал за щёки впалые, придавая мертвенной бледности долю румянца, скрывая в руке своей пальцы её исхудавшие, зацеловывая губы потускневшие, якоже высохшая роза, до красноты алой.

И всё же бывали мгновения, когда, глядя на возлюбленного своего, искала Ведьма юная путь назад, пытаясь отказаться от колдовства тайного, пытаясь оставить и ведьм, и обряды, мечтая обрести мирную жизнь с тем, кто собственной жизнью рисковал, дабы сохранить жизнь нечистой. Но дни мира приносили большую слабость: без тьмы, что наполняла жизнью, угасала Ведьмы, и сила, что однажды вошла в её сердце, не могла быть оставлена навсегда.

Снова и снова склонялась она пред ночной тьмой, возжигая костры из трав, чьё пламя было синеватым, и собирала в круг тех, кто знал заклинания древних духов. Под светом звёзд, что холодным блеском касались её кожи, она повторяла слова, возвращающие ей утраченную жизнь, и черты её вновь обретали форму, как пепел, что сходит с горящей бумаги. Она вбирала в себя силу, что давала ей облик прежней, но прощалась с той девушкой милой, что жила глубоко в её сердце. В отчаянии, зная, что сущность навек переменилась, смеялась Ведьма, скрывая за смехом истлевшую душу, и возлюбленный её, друг детства, смотрел со скорбью, видя в глазах родных безразличие, ему неведомое.

Как-то раз, когда тени лесов простирались к горизонту, встретила Ведьма на пути своём Палача - истощённого, с порванной одеждой и с запёкшейся кровью на виске. Вид у него был суров, и шрам багровой лентой пересекал плечо. Знала она, что не скажет возлюбленный о боли, а лишь молча продолжит смотреть на неё взглядом, полной немой тоски. И тогда, не раздумывая, коснулась она раны:

- Позволь, любимый, боль твою унять, да не гляди же ты на то, с кем водится невеста твоя.

Молча девушка вывела его к озеру, где трава была холодна да свежа, как зимний иней, и там, под луною полной, открыла ладони, обращаясь к сёстрам своим, забытым миром живых. Серебро окутало её пальцы, и звёздный свет сошёл с неба, проникая в плоть Палача, сливаясь с его кровью, даруя ему исцеление. Вглядывался он в невесту с благоговением и ужасом, видя, как лицо её обретало чуждое выражение, как глаза её вспыхивали, полные чёрного блеска. И она, испугавшись, отстранилась, осознав, что тайна её обречена быть раскрытой. Но Палач лишь взял её за руку:

- Жизнь - игра со смертью, где святость - там и грех... язык мой молчать будет, дабы слово не стало бедой, и лишь сердце одно понесёт бремя истины во имя любимой, дабы зло не коснулось того, кто милее жизни, и ради тебя останется лишь безмолвие, как обет вечный.

Он понимал, что свет и тьма сошлись в ней, и поклялся, что тайна её уйдёт с ним в могилу, ибо видел в ней не порок, но часть её, что ни один смертный не сумел бы понять. Она опустила глаза, и, приняв руку Палача, прошептала:

- Если путь мой отвергнет свет, и во тьме скроется мой лик, знай, что нет в мире мрака столь глубокого, что мог бы вытравить тебя из сердца моего. Где бы ни лежала моя дорога - в бездне или под звёздами, - ты навеки останешься пламенем, что согревает, и светом, что ведёт. Даже если мой путь приведёт к безмолвию и греху, душа моя, клянуся, будет хранить образ твой как чистый лик, как единственный оберег во мраке, что вьётся вокруг. Знай, что, если паду я в преисподнюю без возврата, навеки ты будешь тем, кто согреет мой последний вздох и память вечную, что ни время, ни смерть не смогут отнять.

Сжал Палач ладонь костлявую, обещая, что никакая сила дьявольская не вытравит возлюбленную из его памяти. И в ту ночь, под звёздами, клялись они друг другу в верности, хотя знали оба, что не суждено быть вместе Ведьме и служителю закона.

Недолго тянулось то молчаливое согласие.

Один из деревенских, что издали видел сцену у озера, заметил странный свет, исходящий от девушки, и пересуды о чарах пошли по деревне, как воронья стая, не зная преград. Гневом и страхом обернулись слова людские, и вскоре судьи, стражи деревенские, пришли к порогу Ведьмы.

Вывели обречённую на площадь, окружённую толпой, и слова обвинения зазвучали громче стальных кандалов. Горожане перекрещивались, искали в лице побледневшем доказательства греховного искусства, а судьи вокруг стояли, выдвигая Ведьме обвинения. Она вскинула взгляд, и в толпе лиц, застывших в суровом ожидании, увидела его.

Стоял он, белее полотна, и поняла Ведьма: сердце возлюбленного рвётся от бремени любви, скованной обязанностью.

Палач стоял, одоленный долгом и присягой, которую поклялся выполнять, но сердце его сжималось, как железо в огне, ибо судьба привела его к столбу, где была привязана его невеста. Толпа окружала их плотным кольцом, крики сливались в рёв одичалый, ударяя сильнее хлыста. Пуще в людских лицах злость распалялась, стоило кому-нибудь упомянуть её звание: «Ведьма!»

Обращало гнусное прозвище сердца человеческие в камень, оставляя место одной лишь жестокости. Но ему, Палачу, не было иного пути - глаза судейские знали его присягу, а во взорах толпы видел он ненависть, требование. И когда приказано было ему наказывать невесту свою, занёс он плеть рукой дрожащей, не в силах глядеть на взор её, полный гордости, что таилась в ней с рождения. И всё же по приказу, обрекая свою душу, нанёс он ей первый удар, который заглушил довольные крики наблюдателей.

И каждый последующий удар бил его самого, разрывал сердце в клочья. Но не дрогнула Ведьма, не взмолилась о пощаде, лишь взирала на него взглядом, в коем не было ни укоров, ни слёз, лишь след великодушного прощения.

Он бил её плетью, хотя и считал лучше всех.

Когда окончательный приговор был вынесен, и толпа стала роптать в ожидании конца, в последний раз их глаза встретились, и понял Палач, что обречён на вечные муки за то, что вынужден был предать её, невесту свою, во имя закона.

Пламя огня, сотканное из языков злобы и слёз, подбиралось к телу хрупкому, не зная пощады.

Ведьма стояла на костре, привязанная, не предаваясь страху. Дым, клубящийся вокруг, пропитанный запахом горящих дров, обволакивал её да обнимал, выжигая лёгкие до той поры, пока жизнь её не стала частью священного огня.

Толпа взирала жадными глазами, ожидая, когда она сдастся, когда её крик растворится в их собственном ропоте. Она же не сводила взгляда с Палача своего, что стоял там, на краю площади, безмолвный и сломленный. И видела она в нём не только боль собственную, но и вечное раскаяние, которое прожжёт его сердце сильнее, чем тот костёр, что поглощал её. Душа её, подобно ветру, рвалась к нему, к тому, кто принял сущность дьявольскую без осуждения, и слова, звучащие, как вечный обет, сорвались с её уст, обращённые к нему:

- Покоя не найду, и как тень за тобой последую, любимый, - за то, что стал палачом моей души и сердца. Буду с тобой до тех пор, пока сердце твоё не остановится.

В крошечной комнатушке, где царил лишь тусклый свет свечи, на коленях стоял Палач, осенённый невыразимой скорбью. Одетый в простое рубище, в сей отрезок времени, являлся он обычным человеком - не стражем закона, не грозным палачом, но душой измученной, что не знала ни сна, ни успокоения…

- Правосудию я верил, но теперь в нём нет мне места! – повторил он сквозь слёзы и поднял взгляд на икону. – Отрекаюсь от светлого во имя любви!

Дрожащей рукой дотянулся он до кинжала, что лежал на столе и, медля короткое мгновение, задержал дыхание, чувствуя присутствие возлюбленной рядом. Сердце его, разрывающееся от боли, знало – только так он сможет отыскать её и воссоединиться вновь.

- Жди меня, душа моя, - прошептал он, и свет свечи погас, оставив комнату в вечной тьме.

Фред

Под одинокой луной, что глядела в шатёр, зазвучала усталая речь графа:

- Люблю её, как тот Фред из деревни своей любил... неземную невесту, - он поднял бокал и вскинув взгляд. – Налей-ка, друг, ещё вина. Много где бывал я, в лихих боях и краях чужих, но ни мечи врагов, ни путь странствий не изгладят чувство любви. Всё, что между нами было, да и у бездны на краю вспомню, коли судьба приведёт…

Заиграл ветер, донёсся шорох сухих листьев, что катила ночь, и вдруг затихли в шатре все речи.

Так слушай же, как Фред нашёл свою невесту не в мире живых, но меж костей, что покоились под мутною водой.

Когда день клонился к закату, а тень дерев старых окутала двор, взялся Фред за труд тяжкий: чинить старинный колодец, полузабытый да мхом покрытый. Опустился он в его глубины, где вода темна была, и не глядело даже его отражение вслед, скрытое мутью, что наслоилась годами. Но сквозь темноту под самым дном, вздрогнул взор его, заметив там нечто белое, что светилось из мрака, как кость, что от времени не познала разложения. Наклонился Фред ближе, и рука его нащупала то, что белело на дне, да с усилием извлёк он кости женские, хрупкие и тонкие.

Не живое то было, да словно знак, посланный судьбой, и почудилось Фреду, что кости женские о страданиях молвят, долгих и нестерпимых. А в сердце его что-то шевельнулось, пробудилось влечением незримым, и почувствовал он, как тянется душа собственная к образу роковому. Не разумея, что за сила взяла верх над его разумом, затащил он останки в дом свой, не оставив девушку покоиться в земле, как надлежало бы, но поставил рядом, как нежилую куклу, что требует сбережения.

И едва только утренний свет коснулся земли, как почуял он странные муки, не знаемые им прежде. Встал он, желая ступить ногой, но ноги налились свинцом, словно камни речные, что веками лежат под водой, ни ветром, ни бурей не сдвигаемые. С усилием тяжким сделал Фред первый шаг, да отдался он болью такой, будто бы силы покинули тело, как лист жёлтый покидает деревья рыхлые осенью поздней. И с каждым рассветом ослабевал Фред, но тянулся к костям жутким всем сердцем, да так, что ни день, ни ночь не моли его удержать от необъяснимого влечения к окаменевшему взору.

Под полной луной, что лилась на скелет жемчужным светом, начинались ночи, когда останки обретали плоть, вдыхая неизречённое веяние мрака. Сначала лишь тонкий, полупрозрачный силуэт обрисовывал череп, как память давно ушедшей жизни, и всякий раз Фред, очарованный магическим превращением, с затаённым дыханием наблюдал, как сквозь лунный свет старые кости обретали материю. Ноги её, поначалу бледные, окрашивались в здоровый цвет, ткань мышц наливалась жизнью, и кожу, белую, как лепесток лилии, покрывал облик, делая мёртвую вновь живой. И нашёптывал Фред слова робкие, боясь, что голос его разрушит видение дивное:

- О, любовь моя, как чудно марево! Красота твоя не подвластна ни смерти, ни времени. Кто, кроме тебя, может так пленить меня?

И, откликаясь на его слова, скелет обретал большую явственность. Лицо принимало форму, черты оживали, и вот уже она смотрела на него из-под опущенных век, слушая речи лестные с улыбкой хищною. С губ её сорвался тихий, как шорох крыльев бабочки, ответ:

- Я здесь, мой милый Фред, и всегда буду с тобой. Не марево это, а явь, а красота моя – дар твой, питаемый любовью благою!

Склонялся Фред к ногами исхудалым, обожествляя тёмное подаяние судьбы, что соединило душу его одинокую с красавицей неживой. Говорил он с нею, не умолкая.

- Твоя красота неземная, выше всего, что может видеть мир людской, - повторял он из ночи в ночь, и сердце его стучало, как молот, пробивая клетку грудную. - Ты - моё спасение, моя жизнь, мой конец и начало.

Она слушала его с глазами сияющими, как свет того же лунного мерцания, а рука, прозрачная, едва касалась лица огрубелого, но Фред чувствовал касания ласковые всем естеством своим, что одновременно приносил и жуть, и безмятежность.

- Быть хочу всегда с тобой, - выдыхал он в волосы её запутанные, - представлять тебя живой…

И всякий раз, когда говорил он речи сладкие, облик становился более живым, точно сама ночь благословляла любовные клятвы. Целовала мёртвая Фреда, впиваясь губами синими в плоть его человеческую, и отступала она, глядя на него с голодной жаждой:

- Мне нужны твои силы, Фред… жизненные соки твои - лишь они оживят меня.

Слова страшные отзывались в сознании человека, да охватывала душу лишь преданность безмерная, столь великая, что заглушала тревогу смертельную, и, к губам женским склоняясь, отвечал он:

- Пей, пей, любовь моя… что ни возьмёшь ты у меня - дарю тебе всё! Да будем мы с тобой, как единое целое, и пусть моя жизнь течёт в тебя!

И, подчиняясь его словам, цеплялась мёртвая зубами, кусая да отрывая плоть нежную, и становились объятия жгучие жертвой обоюдной, что свела их в единое существование меж мирами живых и мёртвых.

С того самого дня, как отдал Фред свою жизнь ради мёртвой, облик его переменился так, что прохожие пятились в ужасе! Лицо побледнело, а черты, некогда простые, деревенские, обрели странное измождение, и легло на них проклятие посмертное. Изредка он дом покидал свой, избегая глаз людских, и даже тех, кто по соседству обитал. Разглядывали Фреда да хижину его исподтишка, боясь чертовщины, происходящей в стенах шершавых. Сосед его, добрый мужик, что когда-то помогал с заботами домашними, посылал к Фреду жену с едой - беспокоился, дабы не остался тот голодным и одиноким. Вот так однажды, в сумрачный вечер, подошла женщина немолодая к дому распроклятому, с корзиной свежего хлеба, а подойдя к окну, невольно заглянула внутрь, желая позвать Фреда. Но что предстало её глазам, опалило сердце испугом неистовым.

Сидел сосед пред скелетом в платье, обнимая его, как существо живое, да глаголя в череп гнилой нежности неземные:

- Свет жизни моей, очей моих, душа моя… Быть нам вместе, доколи последняя капля крови не покинет тело моё!

Отпрянула женщина в ужасе, роняя корзину, да поспешила прочь, рассказать мужу о видении том страшном. Поползли слухи по деревни ветрами ледяными, и вскоре заговорили о безумце, что обрёл себе невесту в царстве мёртвых. А Фред, слыша злоязычие людское за окнами своими, стал прятать возлюбленную в шкаф платяной. Никто не ведал чувства искренние да клятву, что связала жизнями два существа. И хотя увядал Фред день за днём, тускнея на фоне мёртвой, оставался живым лишь с нею рядом, подкрепляя любовь грешную, как питается земля водами глубинными.

Под покровом тьмы ночной, когда ветер завывал меж дерев, что осеняли дом Фреда, подступили к порогу сосед и супруга его, решившие наконец разобраться, что же за безумие творится у Фреда под крышей. В бледном свете окна его дома казались чёрными провалами, из которых сама ночь смотрела на гостей. Постучал сосед, раздался почтительный стук, и шаги за дверью замедленно отозвались, будто тянулось к визитёрам нечто не от мира сего.

Отворил Фред дверь деревянную на щель малую, и перед соседями его предстал облик измождённый, что выказывал блеск лихорадочный, как пламя в очах того, кто потерял покой навеки.

- Как ты, приятель? - боязно молвил мужик добрый, исподлобья глядя на него, но Фред не слушал слова его, оглядываясь назад.

- Не жалуюсь, - хрипло ответил он, но глаза его блуждали, и, кажется, в тот же миг Фреда пронзил тайный зов, слышимый только ему одному. На лице проступила скупая улыбка, и, завидев, как возлюбленная тянет к нему руки, прошептал он, заворожённый: - Иду, милая… уж иду…

Не сказав больше ни слова, захлопнул он дверь с силой, что оглушила гостей, и исчез в мраке дома.

Внутри же припал он к останкам её, и любовный бред одолел сердце. С благоговением взял Фред гребень, гладя кости её, точно волосы живой. Причесал, поправил платье, покрытое седой пылью, и молвил тихо, как молитву:

- Живы будем, не помрём, славно смотримся вдвоём!

Под светом дрожащих свечей закружились они в танце, как пара, взятая из древних преданий, восставшая из царства подземного. Лунный свет, пробиваясь через узкие оконные проёмы, касался лиц, танцуя вместе с ними. Иссохший Фред держал мёртвую в руках своих, а она, прекрасная и элегантная, обвивала его, как стужа обвивает полёгшие листья.

Приблизились они к зеркалу треснувшему, и отразила гладкость образы их – его, угасшего, и её, ожившую, с кожей бледной и волосами чёрными.

- Неземную красоту вижу пред собой… - прохрипел Фред, теряя рассудок.

Образ её поглощал его естество, весь смысл существования, и он, перед ликом чудесного миража, готов был отдать душу заблудшую.

- Тобой дарована, - прошелестела она и, впиваясь в его губы, вобрала остатки жизни, протягиваясь пальцами в недра человеческой души, вытягивая тёплые капли, что струились в тело её, как река затопляющая, даруя ей плоть и красоту.

Отнимали объятия девичьи жизнь Фреда, впиваясь в плоть его руками костлявыми, и волосы тёмные рассыпались по плечам, обвивая шею мужскую хваткой крепкой. Она пила его, как сладкий нектар, и на губах её проступали капли крови человеческой – алой, как ягоды рябин. Облизывалась она, поглощая напиток чудодейственный, что связывал её с миром живых, и была в сем жесте жуткая красота, пленяющая Фреда. Не мог он не смотреть на возлюбленную свою, не любоваться обличьем её, что становилось совершенным, и вынуждало сердце его, умирающее, трепетать:

- Ты… неземная… Быть хочу я лишь с тобой…

И в тот самый миг, когда сорвались слова последние, жизнь исчезла из тела измождённого, а кости его, обескровленные, потускнели, обращая кожу в иссохшую ткань. Стояла перед ним мёртвая в блеске холодном, в красоте дивной, возвышаясь, как цветок ночной, раскрывающий лепестки в свете бледной луны.

Фред, ставший теперь скелетом пустым, сидел в поклонении перед нею, взирая на неё глазницами порожними, а она, не замечая его, как прекрасная богиня, поднимала руки к небу, купаясь в лунном свете, что омывал её ледяным сиянием, приветствуя возвращение к жизни…

Под просторным шатром, где отголоски лесных звуков затихали, уносимые ветром, граф сидел напротив верного друга, и тягучие речи скользили между ними. Бокалы наполнились вином, а там, за пределами шатра, завыли волки. Встала луна, огромная и грозная, над стылой землёй, погружая мир в безмолвие, слушая, о чём же рассказывает граф.

- Есть у нас в Париже предание, друг мой, - молвил он, покачивая кубок, - о несчастном Фреде, чья душа ни в жизни, ни в смерти не обрела покоя. Говорят, что каждую ночь Хэллоуина, восстаёт несчастный из своего забвения и ластится к ней - той, чьё мёртвое сердце затмило его душу. И эта ночь, друг мой, как раз та самая… ночь, когда мёртвые прячутся среди живых, ища воссоединения.

Слова его замерли под шатром, и друг его, что слушал рассказ, невольно подался к свету, укрываясь от страха. Но был среди слушателей человек иной – слепой колдун, давно прислушивавшийся к тому, что казалось обычной байкой. Узнал он в словах куклу свою – некогда зачарованную и брошенную в глухой колодец. Немедля ринулся старый прочь от шатра, исчезая в ночи Хэллоуинской, дабы отыскать дом Фреда и вернуть куклу свою.

Шагая по ночным тропам, что были ему знакомы, проходил он через старое кладбище, где в былые годы под луной разлил зелье, пробудившее мёртвых, и вновь отозвались их шепоты, жаждая вырваться на торжество. Тропа уводила его дальше, пока деревья склоняли перед ним кроны.

Достиг он холмов, где некогда, под солнцем утренним, истлели тела восставших мертвецов, предвкушая, какое же пиршество разразится в ночь Хэллоуина для орды мёртвой, и, подойдя к дому Фреда, остановился колдун, взирая на окно глазами слепыми.

Там, в кресле прогнившем, сидела кукла его, принявшая облик живой женщины, прекрасной и неземной. Поднял он руку, и время застыло. Губы прошептали истинное имя куклы, имя, данное ей, когда была она живой.

Услышав зов, обернулась девушка и ринулась к колдуну своему. В пылких объятиях ночь Хэллоуина раскрыла истинные облики, призвав былое к жизни. Кости колдуна, давно согбенного и слепого, облеклись силой, возвращая юность и зрение. И предстал он, как некогда, в мощи своей: вернулись острые черты лица, развились локоны чёрные на ветру, загорелся взгляд огнём, не терпящим преград. Она же - кукла его, ожившая – прильнула ближе к любви своей истинной, прячась в руках его крепких, и вновь забилось сердце женское, отражая преданность многовековую. Склонившись над ухом колдуна, прошептала ожившая:

- Я так ждала… Пусть суета ночи неспокойной хранит нас, любимый, ибо не нуждаюсь я ни в ком ином!

Восстал и Фред, выходя к тому, кто посмел забрать его сокровенное, да не было в лице колдуна злости иль ревности. Протянул колдун руки к несчастному и молвил:

- За любовь свою, что пересекла границы, унесу тебя в мир, где обретают покой. Там, где души вечны, да будешь ты покоиться в их объятиях.

И упал скелет Фреда на землю сырую, и потянулись руки скрюченные к останкам его, затягивая в холодное лоно грунта. Угасли силы несчастного, и всё, что видел он, прежде чем утонуть в грязи зыбкой, как стоит возлюбленная его в объятиях колдуна, прекрасная и величественная, как видение недоступное, и пал дух его, остывающий, прощаясь с миром.

В ночь Хэллоуина, воссоединились двое, некогда разлучённые воинами света, и доселе говорят, коль увидишь их, танцующих в лунном свете, потеряешь душу свою, очарованный невольницей идей колдуна, что обречена круглый год охотиться на людей, пока не снизойдет праздник мёртвых на землю вновь.

Кукла колдуна

Слушай же рассказ о брате, что, вернувшись из странствий долгих, обрёл не покой в стенах родного дома, но страх неистовый, что охватил жизнь его, как змей, опоясывающий дерево в саду Эдема.

Сестра его, девица светлая, была некогда златом сердца и утешением очей всех, кто взирал на неё. Волосы её, длинные и тёмные, спускались водопадом чёрного шёлка, что блестел под светом дня, а в локонах тех лилась сама ночь. Лик её был свеж, как весенний рассвет; щёки румяные, улыбка светлая и чарующая, а взор ясный да лазурно-голубой, как вода в горном источнике. Была она нежна да ласкова, как ветерок в жару испепеляющую, несла запах цветов и смеялась звонко, как ребёнок малый.

Но ныне стояла перед парнем та же фигура, но будто не было сестры его вовсе. Лицо прежде живое, бледностью покрылось, а кожа обрела оттенок мертвенной белизны, как если бы холод зимний укрыл её тонкой вуалью, коронуя в царстве ледяном. Свисали волосы засаленные, как нити жесткие, лишённые прежнего блеска, а в глазах дыры тёмные, засасывающие свет в недра свои. Глядела на брата девица, как существо далёкое от мира сего, которому чужды радости и людские заботы. Двигалась девица угловато и прерывисто, будто кукла, чьё тело оставили в неестественно застывшей позе. Вся она была, словно создана из пластмассы, и свет дневной вместо того, чтобы ласкать её, отступал прочь, обнажая хрупкие, лишённые жизни черты.

Следил парень за сестрой своей, точно вор ночной, ступая по тёмному мрачному коридору на цыпочках, якоже зверь на охоте. И в часы ночные, когда луна взбиралась на небеса, видел он, как сестра ложе покидает, обернувшись к окну, на котором стоит в ожидании зова из мира потустороннего. Бесплотной она казалась, а губы шевелились в речах непонятных.

В одно из таких мгновений, видя, как девица встала на подоконник и подняла руки к небесам, точно хотела она ускользнуть из мира сего, ворвался парень в комнату её и с криком по имени окликнул, да не отреагировала сестра, стоя на границе миров, откуда нет возврата. И схватила рука мужская за плечо её, удерживая от падения, и обернулась зачарованная, глядя на брата глазами, полного голода зверского.

- Сестрица моя, - прошептал он голосом дрожащим полного не то ужаса, не то жалости, - что ж это за сила ночная, что бесовским обликом затмила лик твой? Кто же посмел обмануть тебя, изменив черты до неузнаваемости? Отвечай мне, как брату своему!

Да теплясь в руках его, смотрела девушка, разглядывая его будто сквозь стекло мутное, и, только когда он дёрнул её, шевельнулись губы пересохшие:

- Братец мой… Пусто в сердце моём… и темно… Но больше всего - есть хочется, так, что сил нет терпеть!

- Что за жажда эта, неведомая, что за голод? Не бес ли, обманом тебя мучащий, питает пустоту в тебе?

- Не знаю, братец мой… Тянет что-то в лес, влечёт, а голод, как яма бездонная – ничто насытить не может. Ем, и ем, а все кажется, что не впрок.

- Да как же это так, милая моя? Не ты ли та девица была, что светом лица своего всех согревала? А ныне от тебя исходит лишь морок, и глаза твои чужие, как у той, что с нечистью связалась! Поведай мне, случилось что? Аль кто ведёт тебя по пути, от Бога далекого?

- Не помню я… - прошептала она, качая головой. – Лишь слышу в порыве бессоннице, как ночь зовет, как кроны шумят, и ныне жажду чего-то другого, как зверь дикий!

И, не сдержавшись, шагнула девица к брату, да замерла, заметив на руке его каплю крови. Потянулись руки худые к ране свежей:

- Как заполучил? Не больно ли тебе?

- Хлеб резал я, руки не уберёг, - ответил он, отступая назад, испуганный лицом исказившимся, взгляд которого к окровавленной повязке устремился. – Пустяки, заживёт, не беда!

Но едва успел он слова эти вымолвить, как сестрица его, не сказав ни слова, развернула бинты и прильнула к ране, жадно втягивая кровь. Испугался парень, ведь не сестра его стояла впереди, а существо иных миров, и руки его задрожали, пока он с силой грубой оттягивая пиявку противную.

- Что творишь ты, сестрица?!

Но лицо её, искажённое от наслаждения, не выражало ни капли раскаяния. Подняла она взгляд одурманенный, полный безумия неистового, и, не делая попытки жажду сокрыть, зашипела:

- Дай мне ещё… Ещё каплю, всего одну!

Схватил парень простынь с кровати деревянной да накинул на сестру, что тянулась к нему, жаждая растерзать плоть на куски. Крепко обмотал он тело её, запутав в пеленах, как в паутине, дабы ни шагу не могла ступить, ни руки поднять. Заключённая в оковах тряпичных, извивалась пленница чар тёмных, моля о крови, но брат подхватил её, плотно опутанную, и, сняв с себя ремень кожаный, обвил тело крепко, дабы больше не имела сил она высвободиться.

Преодолев сомнения, да поборов любовь братскую, пришлось юноше спустить самое сокровенное в подвал сырой. Запер он дверь, точно затворяя там саму тьму, зная, что отныне сестра его, любимая и дорогая, стала узницей сил неведомых. И проникся он испытанием великой братской любви, которой, быть может, суждено исчезнуть.

Минули дни, минули ночи, а сестра его, некогда светлая и родная, оставалась затворницей в подвале сыром. Брат, с мукой в сердце своём, спускался к ней каждый вечер, неся в руках кувшин с водой и ломоть хлеба чёрного, да только взор её, потускневший, не видал этих даров. Губы её, побледневшие и сухие, шептали одно:

- Плоти… Плоти человеческой хочу… Да кровью запить бы мясо жёсткое!

Не поддаваясь зловещей мольбе, брат оставлял пищу на каменном полу, а сам уходил, закрывая за собой тяжёлую дверь. И вот однажды, спустившись к ней, застал он сестру свою за деянием ужасным.

Поймав крысу, что шмыгнула под ноги, впилась девица в бедное животное зубами, и не стыдясь да не цураясь, пила кровь её, смеясь, как безумная, прямо брату своему в лицо. Не звук смеха, а визг противный врывался в самую душу, заставляя сердце замирать, и, не в силах вынести бесовщины дурной, бросился парень прочь, пока скорбь за сестрой милой разрывала его изнутри.

Дни шли за днями, и, измученный видением, что горело в его разуме, он начал искать ответы. Как одержимый, пока спала его сестра в час дневной, проводил он долгое время над книгами старыми, вчитываясь в строки, исписанные мудрецами. Ибо одна лишь мысль не давала ему покоя: что же это за проклятие, что терзает её, как зверь терзает пойманную добычу?

Сказывалось, что бывал он и в храмах, где советы святых отцов принимал с благоговением, но не ведал им, что сестра его - узница подземная, та, что потеряла свет. Боялся он, дабы не навлечь беду страшную на неё и не навлечь на родной дом свой тёмного проклятия. Но как-то раз, листая страницы пожелтевших книг, нашёл он упоминание о Леснике мудром, старце, что обитал в глубинах лесных, тех, что не любили путники. Лесник сей был, как говорилось, знатоком тайн тёмных и светлых, старше самих вулканов, что спали под небесами необъятными. Узнав о силе и знании его, решился брат наведаться к старцу, дабы выведать, что есть за силы, что окутали его сестру, и вернуть её к свету былому.

Снова спустился парень к сестре своей, и в руках его сверкал крест серебряный, что носил он с детства, как оберег от сил нечистых. Видя, как лежит сестра на полу каменном, безвольно, словно марионетка, вздохнул он тяжело и, опустившись рядом, стал молвить:

- Серебро чистое, свет небесный, изгони зло лукавое, что снедает её душу, - шептал он, обводя крестом лицо женское и очерчивая круг над её телом. Но, едва коснувшись крестом её лба, отпрянул он, будто бы сама тьма оттолкнула его от дитя своего.

Вскрикнула девица, руку протягивая.

- Уходи, братец, не изгоняешь ты зло, а лишь тревожишь его, - прохрипела она, и голос её был уже не человеческий, а полный рыка. Но когда солнечный свет проник в маленькое окно, блеск адский в её глазах исчез, лицо обрело прежние черты, и она, осознав намерение близкого человека, кинулась к его ногам, вновь став девицей, той, что он знал с детства. - О, брат мой, не оставляй меня! Если душа моя ещё жива, так спаси её, выведи из мрака! Обещай, что вернёшься, обещай, что не оставишь меня во тьме этой….

- Вернусь, сестрица, но если нет силы во мне, то найду того, кто сможет. Ухожу я в леса густые, искать того, кто знает тьму и свет, того, кого зовут Лесником.

И оставил он её в сыром подвале, словно душу свою на дне мрачного колодца, зная, что путь его непрост, что леса те сторожат тайны и не каждому открываются.

С рассветом отправился парень в чащу, и лес, покрытый росой, встретил его тишиной зловещей, и лишь ветер, играющий в кронах старых деревьев, приветствовал путника.

Лес становился всё гуще, тропы его петляли запутанные, и чудилось юноше, будто бы наблюдают сами птицы за шагами его, а земля дышит, уводя всё дальше, всё глубже. Он слушал шорохи, пока наконец не увидел хижину, скрытую под густыми ветвями.

Подошёл он к двери старой, и, переведя дыхание, постучал, ведь знал, что ныне перед ним жилище не простое, но пристанище хранителя сил могучих.

Дверь отворилась бесшумно, и предстал старец перед юношей:

- Чего ищешь ты, путник? - спросил он.

- Заблудился я, ища того, кто носит имя Лесника.

Старец улыбнулся.

- Нашёл ты меня, дитя. Что ж, входи в дом мой. Будь как дома, путник, я ни в чём откажу.

Беседовали они о том о сём, пока юноша не поведал старцу о беде своей.

- Вижу я, что сестру твою тьма поглотила, но тьма та чуждая, не по воле своей страдает, а куклой остается под рукой властной. Есть у нас тут один проклятущий, да одержимый - колдун, что ходит вокруг да около. Ходил слух, был он однажды дураком, пытался молнию поймать, что бушевала над лесом. Да, говорят, всё-таки поймал… Наградило его то испытание силами неземными, с тех пор бродит он, то мертвецов из могил поднимает, то жертв феям приносит, а те мухам скармливают души несчастные.

- Что ж такому от сестры моей надобно?!

- Куклы он собирает, души женские губит, ищет невесту себе, что будет с ним вечно. Ох, не одна уже попала в его сети…

- Скажи мне, Лесник, как сестре помочь? Как избавить её от дурного, что разум затмил?

- Да никак, юноша! Нет спасения. Обречена она на вечный мрак, и что ни ночь, так и будет облик нелюдимой меняться, ведь приятель её не таков, как все. Будет он управлять ею, волю подчинять себе.

- Да как же так, старец?! Разве нет ни одного пути?! Неужели мне теперь, брату родному, просто стоять и взирать на её муки?

Старец вздохнул и взглянул на лес, что горел в пламени заката:

- Одно лишь средство избавления есть - меч направить на неё, да освободить душу её бренную, но знай: и после того мраку конец не придёт. А тот, что её мучает, тот, кто её обратил, сам к смерти непричастен. Никакая рука смертного не уничтожит колдуна, и сам он смеётся, когда тьма делает его сильнее. Если ты решишься на это, то в день тот останешься одинок, обременённый тягой к праведности и клятвой по её спасению.

Завыли волки за оком, пронизывая сердце парня иглой страха. Прищурился Лесник и усмехнулся, глядя на юношу.

- Ну уж нет, - отозвался тот, - мною волкам твоим не лакомиться!

Достал он из сумки своей несколько туш овечьих и, бросив на стол их, произнес:

- Вот тебе благодарность моя за беседу долгую, чтобы волки твои сыты были.

Дрогнули уголки губ Лесника в добродушной улыбке, да закивал он:

- В добрый путь, путник. Пусть удача тебе сопутствует.

Юноша поклонился низко, как надобно прощаться с духом леса, и, отвернувшись, вышел в тёмную чащу. Ветер поднялся внезапно, застонал, провожая парня на исход, неведомый и мрачный. Дул он с силой, рассказывал старые тайны деревьев и гонял листья, точно стаю ночных духов, пока шагал путник в сторону родного дома с мыслями тягостными, что терзали его. Истина, которую открыл ему Лесник, кровью обливала сердце, но, чем ближе он подходил к родному порогу, тем яснее звучал его внутренний зов: спасти сестру любой ценой.

Наконец, добравшись, замер он, окинув взглядом ставни распахнутые и двери, что ждали, пока он переступит порог. В груди его сжалось, сердце беду предчувствовало - вся обитель была пуста, тишина стояла, как в часовне заброшенной. Со всей скоростью бросился он вниз, в подвал сырой, и, влетев туда, замер, испугом поражённый: нет там сестры его, нет ни следа, что выдал бы её присутствие.

Поднял он глаза к маленькому оконцу и увидел: там, на краю поля, уже возле леса, колдун, молодой да дерзкий, вёл её за руку, куклу свою послушную, обратно в глубь чащи, в ту бездну, откуда не выбраться. Глаза его, налитые жаждой мщения, узнали во мгле облик знакомый - тот самый, что некогда приходил к ним в дом, к ногам её бросался, руки да сердца просил, но был отвергнут им, братом, как недостойный его сестры. Не предчувствовал тогда, что явится он за сестрою тайком, решив утащить её силою своей, коли не вышло по согласию.

Стиснув крест в руке, бросился парень в ночной мрак, и, настигнув колдуна, поднял атрибут святой, заслонив сестру собою:

- Не пущу её в бездну твою, исчадие! - выкрикнул он, тыкая крестом перед собой. - Ты, что соблазнил её к тьме, падёшь от света, ибо праведен я в намерениях своих!

Колдун лишь засмеялся да молвил:

- Падёшь скорее ты, воин света. Отвергнув меня однажды, не вернёшь сестру к дому.

Расправил плечи юноша, готовый к последнему бою, но поднял колдун руку, и вспыхнула молния яркая, озарившая селение на краткий миг. Заметались молнии, и гром пронзил воздух, раздирая пространство вокруг. Одна из них устремилась к парню, да не дрогнул он, а выставил крест перед собой, и, ударившись о него, молния рассыпалась искрами, не смея пробить защиту святую.

Взревел колдун, и, вновь вскинув руки, пробормотал заклинание древнее. Восстали мертвецы, потянулись руками хищными к телу человеческому, но и тут не испугался парень:

- Ради неё, - прошептал он, глядя ввысь, прямо к звёздам, - и самому не страшно пасть!

В ответ на слова искренние, зашелестели листья, и ожили силуэты славных предков, воинов света, что восстали позади юноши – фигуры, сотканные из сияния луны, великие защитники, некогда павшие в жестокой борьбе с тьмой. Заметив появление сил света, взревел яростно колдун, протянув руку к земле и в короткое мгновение из-под ног его зашевелилась большая орава трупов. Пальцы гнилые цеплялись за воздух, поднимаясь к луне, а лица, искорёженные, всматривались в живых, полные жажды разрушения. Они двигались медленно, направляясь к воинам света, но и те не дрогнули, не отступили ни на шаг. Оголив мечи, сверкающие, как само небесное пламя, обрушили они удары на мертвецов, разгоняя мрак нечистый.

Вспыхнули мёртвые, оборачиваясь в прах, но продолжали воины рубить исчадия восставшие, не зная пощады; освещало лезвие чащу лесную ярче молний колдуна, ведь соткано их оружие из чистого света, и пронзало оно неживых, возвращая обратно в землю.

В тот же миг звери лесные, преданные Леснику и парню, накормившего их на закате, подались вперёд. Волки, оскалив зубы, впились в ноги колдуна, валя его оземь, а лисы заметались вокруг, не давая ему найти дорогу к бегству, и рёв их был страшен, как крики самой природы, что пробудилась, дабы выгнать тьму со своей земли.

Колдун, исступлённый от боли и гнева, попытался взмахнуть руками, взметнуть молнии над головой, но свет воинов был ярок, как солнце, и слепота охватила его; заметался тот в панике среди деревьев, и взревел от боли острой, и раненный, в страхе, кинулся наугад вглубь чащи, заблудившись среди троп, что отныне стали чуждыми.

Битва, ожесточённая и героическая, продолжала бушевать. Воины света да звери лесные сражались с мертвецами, что без устали поднимались из глубин, окутанные злобой, желающие утолить голод. Угасали от боя долгого силы юноши, и мёртвые, ведомые магией зловещей, окружили его, раздирая плоть, как гончие, не знающие пощады. Падая в смертельном кругу, выкрикнул парень, обращаясь к свету:

- Не меня спасайте… её… её одну!

И пал несчастный смертью храбрых, а воины света, восприняв крик его как просьбу, двинулись к месту, где лежала сестра его, окружённая зверями. Встав вокруг, зачитали воины молитву сильную, от которой земля содрогалась, а огонь и реки расступались в стороны. Руки их, сложённые над ней, возносились к небесам, и свет, сходящий от них, рассеивал тьму, душу отравляющую. Под ударами свечения святого, взывающим к силам небесным, поднялась душа, покинув бренное тело, и устремилась ввысь подобно птице освобождённой, лишь плоть её, прикованная к чарам могущественным, обращалась в нечто ужасное, но прекрасное для тёмных.

Совещались воины светлые, что делать с порождением тьмы, и решили они, что единственный путь - бросить его в колодец старый, бездонный, дабы тьма не могла вновь обрести силу в теле её измученном. И бросили они остатки человеческие в бездну каменную, и поглотило эхо их без следа, и была душа несчастной куклы спасена, а колдун – повержен.

Старый колодец, безмолвный свидетель бед людских, принял тело девушки, что некогда была светом, а обратилась во тьму неведомую. И затихло всё вокруг, будто лес сам, услышав это, вздохнул, свершив правосудие над обманом и колдовством. Неведомо, сколько веков будет колодец хранить её останки - те, что больше не смогут ни вздохнуть, ни восстать, ни затащить другого в тень, быть может, только если одинокий мужчина канет в глубь беспросветную и отыщет там девицу в платье летнем.

Но с тех пор, говорят, если в полночь подойти к краю этого колодца и вслушаться в шёпот ветра, можно услышать печальные голоса. Считается, что это слёзы души спасённой, что шепчет молитву благодарности брату своему за дарованный покой. Иные же шепчут, будто видели в глубине колодца свет нездешний - отблеск пламени, последнего следа колдуна, что пал, но силу свою до конца не утратил.

Так и стоит колодец, как память о тех, кто любил, кто сражался, и кто в этот лес принёс свет, затмевающий тьму.

Оборотень

Слушайте же историю о таинственном отшельнике, что жил в заброшенных лесах, сторонился деревенского люда, да и сам лес молчал о нём, заключив с договор о неразглашении. Имени его никто уж не знал, словно его и не было вовсе, как если бы человек тот родился в кустах и рос меж корней деревьев. Лишь самые старые из селян помнили, что некогда был он таким же, как и они, да чары злые или злосчастная судьба увели его в чащу.

Много лет минуло с тех пор, а он обитал всё в том же месте, средь холмов и оврагов, средь вечнозелёной травы. И приходил к нему лишь свет лунный, что ложился серебряной гладью на поверхность ручья, ведь солнце опаляло уставшие очи. Говорят, раздаются оттуда крики страшные, больше похожие на вой зверя, терзаемого голодом.

"Я вынужден жить вдали от людей," - шептал человек сам себе, вглядываясь в звёздное небо, которое помнило больше, чем ему хотелось знать.

Сколько раз, сидя на холодном камне в своём убогом убежище, мечтал он вернуться к человеческому теплу, но звала его туда лишь боль воспоминаний. Тьма же, что окутывала лес, принимала его, а он, устав от борьбы, уже и не мог представить, что среди людей есть место тому, кто каждую ночь теряет облик свой и обретает звериную душу.

Так, скрываясь от чужих глаз и пытаясь заглушить в себе беспросветное одиночество, отшельник всё ждал, когда, быть может, настанет миг, что освободит его от тягостного проклятия.

Было время, когда жил человек тот среди людей, и сердце его, полное огня, знало сладость и горечь любви. Девушка была у него - кроткая, сильная духом, красивая. Полюбил её отшельник той горячей страстью, что оборачивается бедой, если ей не суждено стать явью. Носил он к её дому полевые цветы, шептал ей речи нежные у реки, любя под медным светом луны, где одни только звезды видели жар, исходящий от двух тел.

Но как бывает в старых сказаниях, не ему была она суждена, а другому - богачу деревенскому, чьи руки тянулись к ней вовсе не из любви. И случилось так, что в день её свадьбы, полупьяный и измученный, скитался брошенный парень по лесу, теряя себя меж деревьев, и, взглянув на луну, что сияла на небе полной и яркой, проклял её с гневом, что бил в сердце его. Слова, слетев с губ, смешались с хищным ветром, да разнеслись по лесу, пробуждая в нём силы, о коих даже древние не помнили. В тот самый миг лунный свет коснулся его кожи, и кровь закипела, а сердце затрепетало, точно зверь, пойманный в силки. Крик его разнёсся по полям, переходя в душераздирающий рёв, от которого деревья склонялись, вынуждая птиц покинуть свои гнёзда. Облик его, некогда человеческий, исказился, и вместо прежнего лица проступило волчье, волосатое, озлобленное.

С того времени суждено несчастному быть рабом своего собственного проклятия - зверем в ночи, что жаждал лишь крови и мести. С заходом солнца душа его наполнялась ненавистью, а в груди загорался гнев, смешанный с ревностью, неконтролируемый и неуёмный. Ни малейшего отблеска тепла не осталось в нём, и он, скитающийся среди деревьев, потерял всякий покой и всякое утешение, зная, что нет для него прощения…

В первую же ночь после своего превращения, почудилось ему, что насмешливый голос возлюбленной зовёт к торжеству, где ему не надобно бы присутствовать. Сила волчья, ещё не приручённая и неукротимая, увлекла обратно в деревню, где, под завывание ветра, собрались все для веселья. Но не то веселье ждало их, ибо тьма вырвалась из царства своего, приведя зверя, в которого обратился человек при свете полной луны.

Затаив дыхание, крадучись, как вор, приблизился он к месту пиршества, и янтарные глаза сверкнули, выдавая в человеке зверя. Мерцал во дворе костёр, отбрасывая искорки на собравшихся вокруг гостей, что кружили в хороводе. Жених, остановившись на долю секунды, обернулся, услышав шаги неуклюжие, но поздно было что-либо говорить – ни одно слово не сорвалось с уст, только взгляд застыл от ужаса. Зверь прыгнул, как раскалённый уголь из костра, в сердце праздника, и звуки торжества затихли.

Крики, полные первобытного ужаса, вырвались из грудей, но ни один из гостей не успел спастись. Блеснули клыки, и жених упал, выдавив один только сдавленный стон от когтей, что вонзились в живот, раздирая тот на мелкие куски. Но невесту зверь выделил взглядом среди всех - та, что была некогда светом его очей, стала магнитом для ненависти. Луна, ныне союзница дикого зверя, выхватила лик невесты, осветив страх, отразившийся на её лице, и зрелище это подпитало волчий гнев. Он глядел на неё, пожирая жениха, видя не образ любимой, а символ горечи и предательства. С шипением рванулся он к ней, и кровавая пелена разделила безмолвие, поглотившее даже вздох безутешной девушки.

Исполнилось пророчество, что он сам же и изрёк в своем безумном гневе: пусть сдохнут все, кто явится на торжество!

Под утро, как только первый свет коснулся опустошённого застолья, очнулся оборотень. Предстала перед ним картина мерзкая – одна только кровь, вместо вина разлитого, а на холодной траве – нагие тела да останки обглоданные. Охватил человека страх тошнотворный, когда понял он, что деяния эти - его рук дело. Память хранила лишь отрывки, но достаточно было и того, чтобы осознать: ночью был он чудовищем, окаянным и жестоким. И нет ему прощения, и нет пути в мир людской.

Схватив покрывало с окровавленных рук невесты, скрыл он свою наготу и бросился прочь, в лес, в самую его глубину, убеждая себя, что с того дня никогда не подступит к людям.

Много лет прошло с тех пор, как обрёк себя оборотень на вечное изгнание. Лес был ему и домом, и тюрьмой - день за днём, ночь за ночью не знал он иной компании, кроме луны, что возрождалась каждый месяц, дабы вновь и вновь сводить его с ума. И там, среди гор гигантских, обрёл он вторую сущность, звериная сила, что бушевала в нём, стала привычной второй кожей.

Но вот, в одну из ночей, когда луна стояла в своём полном сиянии, крадучись по лесу, почувствовал он присутствие незнакомое, чуждое - человеческое. Скрытый в роще, увидел он её, девушку с ликом ангела, и напомнил он зверю про давно забытый мир, где жил он когда-то. Струился на путницу лунный свет, осеняя голову, как нимб, и воспылало в груди зверя странное тепло, оставившее человека давным-давно. Завибрировала кровь, пробудились когти, сверкнули клыки, да вот сердце сжалось, не позволяя волку взять верх. Болью отозвалась нежность забытая, и встал он, не сводя с девушки глаз, как загипнотизированный собственной жертвой. Она шагнула ближе, и, глядя на неё, ощутил человек желание не растерзать, но защитить, спрятать в своей берлоге.

- Дивное чувство… - вырвалось у него сквозь рык. И впервые за долгие годы волк внутри него поколебался.

Боясь, что станет он путнице прекрасной угрозой неминуемой, отступил зверь в чащу, подавляя инстинкты первобытные, да только завидела его девушка и с криком отчаянным ринулась прочь бежать.

От вопля человеческого капнула слюна вязкая, и замер волк. Вонзились когти в землю, готовые рвать всё, что станет на пути преградой, и помчался зверь за жертвой безобидной.

Не защищал лес бедолагу: корни подступали, тянулись к ногам, подчиняясь воле неукротимого волка, что охотился, движимый слепым голодом. Он слышал её дыхание, усиленное и сбившееся, видел, как колыхался белый подол её одежды, и волк внутри человека ликующе завыл. Он охватил жертву взглядом, и в этот миг всё человеческое внутри уничтожилось.

- Беги, беги быстрее, - хотел было он сказать, но слова замерли в его сердце, не находя выхода. Всё в нём было теперь лишь криком зверя.

Девушка обернулась, и в её взгляде мелькнуло нечто большее, чем страх – жалость, а, быть может, надежда… Но сердце зверя не откликнулось, оно било в такт с её собственным, пока лунный свет управлял им, как хозяин своим слугой. Не в силах продолжать побег, упала девушка на колени, нашёптывая слова молитвы, и рванул к ней проклятый, внутри которого ни человек, ни волк не знали покоя. Одержимый чуждой силой, уже не ведая себя, подошёл он ближе, и дыхание его обжигало несчастную, как ветер пустынный, а зверь внутри разрывал его самого на части, подчиняя разум голоду. Руки, ещё полные памяти человека, коснулись женского плеча, и он склонился над ней в объятиях, да облик звериный обманом оторвал кусок плоти.

Сорвалась ткань платья, и восторжествовал зверь, вкушая сладостный запах крови, омывший рану, но в сердце его, далеко, за толстыми прутьями клетки проклятой, человек звал, желая спасти от боли девушку. И в тот миг, когда он почти вогнал клыки острые в тело хрупкое, пронзил его зов жалости: не тронь её, не погуби, ибо в этом вечное проклятие твоё!

Прорычав, разжал зверь с усилием лапы свои, позволяя жертве покалеченной упасть на земле, но, склонившись над ней, слов не нашёл. И вырвался вместо них очередной рык, полный раскаяния, и бросился зверь к ногам женским, склоняя голову, и слёзы, давно забытые, заструились по глазам, падая каплями на окровавленные руки. Протянула к нему ладони несчастная да принялась по голове гладить, и от ласкового прикосновения её, затрепал зверь, как под рукой хозяйской. Отдав не громогласное прощение, ушёл волк прочь в ночной лес, что есть мочи, дабы запах крови не вёл его вновь к одинокой девушке, ведь лишь одиночество могло искупить его вину и боль.

С первыми лучами солнца, когда проклятие отпустило человека, очнулся он, лежащий на росистой траве, и обрушился на него ужас, не веданный ранее. Примятая трава, ветви, сломанные, словно кости, отпечатки когтей на земле - всё вокруг несло следы его ярости, и знал он, что едва не прикончил другого человека! Застыла в нём мысль, ударяя в голову: звериное сердце его, не знавшее покоя, могло бы погубить её - ту, что отозвалась в сердце неприкаянном. Любовь, что едва теплилась в груди его, превратилась в проклятие, тяжкое, как оковы.

Опустил он взор к земле, прошептал слова, еле слышные, и, глядя в ту сторону, где вчера мелькала её тень, осознал: нет для него ни любви, ни тепла - есть лишь клеймо тьмы, оставшееся навечно. Вырвался из груди последний трепет света, оставив в его душе лишь пустоту.

С той поры, отрёкшись от мира и света, обрёк он себя на вечное изгнание под покровом лесным. И, пробираясь всё глубже и глубже, уходил он под сень деревьев, где его не найдёт ни человек, ни луч светлый, ни само чувство, некогда согревавшее его.

По сей день в лесах можно встретить человека, что бродит в одиночестве, и слухи гласят, что шерсть его волчья – ничто иное, как проклятая душа человека, что потерял себя во имя любви.

Ели мясо мужики!...

Слушай же историю о том, как конюх в один вечер накормил своих гостей ужином, да так, что пир его запомнился деревне на долгие годы…

Под светом мерцающих свечей собрались мужики в тёмной избе. Лампады едва горели, а пиво текло рекой. Конюх, хозяин сей пирушки, ходил вокруг гостей, как кошка возле миски с молоком, и встречал каждого с кривоватой усмешкой. Мужики, не ведая, что скрывает его натура, хлопали друг друга по спинам и усердно расхваливали хозяйский ужин.

- Ох, Конюх, и жена у тебя хозяйка - объедение! - Рыжий смачно причмокнул, отламывая кусок мяса. - Кабы почаще нас так кормила! Хе-хе!

- Да вы, братцы, и так частенько угощались, даже без приглашения. Похоже, как-то само так сложилось, что вы, можно сказать, семья мне родная. Мясца хватило всем, гляжу?

Другой же, отхлебнув, кивнул с удовольствием:

- Ну, и правда хватило. Хоть и нежное какое-то, необычное. Слюной не подавиться б! Чего ж ты раньше такого на стол не ставил?

- Да что-то как-то не до того мне было, Верзила. Мне ведь и не надо было знать, что угощение-то вам так понравится, - это вы мне сами намекнули. Вот и угостил, чтобы по кругу передали и всем хватило, как у вас заведено.

Мужики прыснули со смеху, хлопая друг друга по плечам, хотя в глазах некоторых уже мелькнула тень смущения. Рыжий подхватил:

- Эх, Конюх! Да мы тебе за такую хозяйку цену должны!

- Не стоит, вы же знаете, мы щедрые, своим друзьям за бесценок даём!

- Ай да, Конюх, ай да жена твоя! - крикнул Верзила, откусив от сочного куска. - Раньше, помнится, она кормила похуже!

- А что, по твоей памяти выходит, ты к жене моей частенько захаживал, коли так тонко её стряпню знаешь? – спросил он, подливая гостю ещё пива.

- Да не, я изредка заглядывал, как после работы шёл. То и дело, что пробовать удавалось то вареник, то щавель. Ты чего не ешь?

- Не перевариваю, угощайтесь, господа.

Мужики, громко хохоча, не обратили внимания на язвительный тон Конюха. Один из них, завсегдатай избы, знатно налакавшись, поднял кружку и, смачно отхлебнув, сказал:

- Чего уставился, Конюх? Садись рядом, а то стоишь там, будто в первый раз видишь! Мы ж тебе почти как семья, сам сказал!

- Уж лучше со стороны погляжу на вас, полюбуюсь на тех, кто жену мою утешать приходил. Только и не знаю: у вас, выходит, записи были, кто когда и после кого? А то мне уж и самому интересно стало.

Мужики переглянулись, чуть смутившись, но Рыжий снова засмеялся:

- Да чего ты, Конюх! Мы ж ей по доброте заходили, помога-а-а-а-ли, так сказать! На то и друзья, чтобы друг друга не бросать, хе-хе! Не обижайся, ведь и тебе помощь была считай!

- Помощь, значит? Верю, ох, как верю… на неё, значит, помогали силы свои тратить? А то мне и впрямь по слухам дошло, что все по очереди с ней справлялись. А вам как, вкусно?

Верзила, уже красный от выпивки, влез, поучительно поднимая кружку:

- Ну так ты ж не обижайся, Конюх, бывает же… А как говорится, лошадь добрую извозчики все знают! Ты лучше скажи, с каких пор вкуснятину такую-то не перевариваешь?

- Вот с ночи вчерашней… Да и дорого мне мясцо это было, так что я, человек скромный, оставлю все для гостей милых. Вот вам пиво, вот вам ужин - мне ж малость и надо. Раз уж мне с вами делить не только хлеб насущный, но и жену…

- Та ладно тебе, Конюх! Ты сам ей тоже не брезговал… как говорится, каждый кусок на зуб пробовал, прежде чем на общий стол подать! Ну, фигура-то у неё что надо, не зря ж мы все к ней захаживали, как на праздник.

- Да, фигурка была, что надо, жирку нагуляла - вы ж, братцы, не стесняясь, так и спонсировали белком...

- Ну, ты уж не обижайся! Ей, может, даже приятно было - такая-то женщина каждому по вкусу пришлась. И что ни кусок - все мягонькое, сочное, вкусное!

Усмехнувшись шире, Конюх хлопнул по столу:

- Ну да... Плотная была, ухоженная - мяско нежное, даже жевать почти не надо, кто у нас тут беззубый?!

Умолкли гости, и повисла тишина за столом, гуще, чем дым от свечей. Кто-то кашлянул.

- Верзила, помнишь, как в последний раз опоздал? - Конюх ткнул пальцем в одного из мужиков. Тот же, заливаясь краской, промолчал. — Я уж думал, совсем не явишься. А нет, влетел как бык, сапоги на пороге скинул и к делу приступил, будто вся изба тебе принадлежит! Спасибо за зимние ботинки!

- Ты собрал зачем нас? Хочешь высказаться или поделиться жёнушкой ещё раз?

- Да уж куда ещё делить! Вы все давно ею насытились!

Подавившись, Рыжий спрятал взгляд:

- Ну, выходит, жена у тебя щедрая... нас всех, значит, угостила.

- Щедрая, ага. Всех вас откормила, всех удовлетворила…

Опустив тарелку с мясом, Рыжий огляделся и пробормотал:

- Слушай, Конюх… а чего это мясо-то… ну, как бы сказать… слишком мягкое? Коровы у тебя, что ли, новыми породами пошли?

- Да ты что, дружок, коровы у меня старые, добрые. А вот мясо вышло не хуже, чем рёбрышки в знатных домах.

- Конюх… - вдруг молвил и Верзила, побледнев. – А откуда вообще такое мясцо? У тебя ж, помнится, корова одна была… И вроде бы я не видел, чтоб ты её на забой вёл?

- Так, может, оно и к лучшему, дружище. Тебе-то зачем знать, что внутри пирога? Сиди, ешь да веселись.

- А жена твоя что… где она, Конюх? Чего её сегодня нет?..

- А жена моя… да куда ей тут с вами быть? Вы ж её сами едите, господа! Вот она - на тарелках перед вами. Горячая, не правда ли? Насаживайте ее побольше на вилки свои, да осторожно, рты не обожгите.

За столом повисла жуткая тишина, пока мужики пытались понять, смеётся Конюх или говорит всерьёз. Рыжий, неловко посмеявшись, но с трясущимися руками, пробормотал:

- Конюх… да не может такого быть. Скажи, что это шутка…

- Шутка? Ой, братцы, не шутка это! Вы ж её по кругу пустили - и я, значит, по кругу вам подал.

Мужики застыли, прикованные к лавке. Кто-то пробормотал проклятье, уставившись на остатки мяса на своей тарелке, а кто-то тяжело сглотнул, не в силах отвести взгляд от кружки с недопитым пивом. Верзила, чуть ли не шёпотом, попытался выдавить:

- Конюх… ты что ж, серьёзно её… того?

- Ну а что ж вы, хлопцы, думали? Вкус-то у всех одинаковый, тонкий, знал, чем угощать!

Рыжий, кривясь и с трудом держась, чтобы не вывернуло, пробормотал:

- Ну, дружище, раз уж ты всё знал… мог бы просто… ну, поговорить, что ли, по-мужицки!

- Поговорить? А может, вы поговорили бы со мной, пока угощались ею за моей спиной? Надеюсь, вам понравился её внутренний мир? На здоровье, господа!

Мужики переглянулись, а потом, один за другим, начали вставать из-за стола. В голове у каждого билось одно: уйти, забыть, будто не было никогда ни Конюха, ни его жены, ни пиршества.

Когда последний гость исчез за дверью, Конюх остался один в своей избе. Он взглянул на пустую посуду, где остался лишь кусок недоеденного мяса, брошенного Верзилой. Взял он его в руку, покрутив то так, то сяк, да, усмехнувшись, прошептал:

- Я за ней не уследил, в том моя вина… Но коль всё съели, значит вкусная она!

Хозяин леса

Когда искра последнего полена превратилась в седой пепел, мальчик оглянулся, услышав за спиной шорохи, а после перевёл взгляд на отца.

- Папа, - чуть слышно выдохнул он, обнимая колени руками, - а что же было дальше?

Отец усмехнулся, глядя на лес, который слушал их разговор:

- Дальше?.. Дальше эти истории продолжили жить… Они никогда не исчезнут, только останутся тенями среди густых деревьев, чтобы однажды вновь обрести своего слушателя.

- Значит, истории Короля и Шута живы…

- Пока есть тот, кто их слушает. Пока есть такие, кто не боится столкнуться с неизвестностью, кто борется ради любви, кто идёт к своим целям, вопреки чужим домыслам.

Ночь застыла в безмолвии, и, когда угасли последние языки пламени, отец встал, вытер ладони о штаны и принялся укладывать гитару в чехол.

- Пап, а где маска? Та, кабана, которую мы сегодня у старого торговца купили?

Мужчина судорожно вздохнул и глянул вглубь леса, но его сын уже вытащил маску из чехла, прижимая к лицу.

- Нет! - выкрикнул отец, перехватывая руку юноши. - Не здесь, да и вообще...

Не раздумывая, он швырнул её в чащу. В темноте тут же послышались быстрые шорохи, будто кто-то спешно отбежал в сторону.

- Пап… Это же просто маска!

Отец сдержанно кивнул, накидывая гитару на плечо и беря сына за руку:

- Конечно, просто маска. Просто маска…

Они двинулись по тропе, ступая по хрустящим веткам, минуя группы деревьев, меж которых пробегал ветер. Вот только мальчика не покидало чувство, будто кто-то или что-то следит за ними. В конце концов, не удержавшись, он оглянулся, но там, в паре метров от себя, увидел фигуры. На краю поляны стояли двое: высокий, худой мужчина с потёртым плащом и рядом с ним - огромный кабан, чёрный, как сама ночь.

Кабан неподвижно стоял у ног незнакомца, но глаза его светились кровавым гелиотропом. В руках незнакомца застыла та самая маска. Отец потянул мальчишку за руку:

- Пошли, сынок, - сказал он, даже не оборачиваясь, будто и сам знал, что сзади стоят непрошенные гости.

Хотя... может, незваными гостями были вовсе не те силуэты?

- Ты видишь их, пап?..

Отец крепко сжал его руку и покачал головой:

- Не обращай внимания.

Лес задышал за их спинами и в ночной тишине послышался едва различимый голос:

"Над кронами леса плывут облака, если стреляю, то наверняка..."

Мальчик содрогнулся, но не оглянулся.

Уж лучше признать власть леса и его хозяина, дабы избежать ужасной расправы...