Кира храбрая

Глава 1

— Господи, ты что, обмочилась в штаны?! Вот тут, у самой двери, обмочилась?! Ты что, не могла дотерпеть две минуты?! Там же туалет есть! Всего-то пять шагов до него не дотерпела! Что же ты за дура такая!

Кира сжалась. Каждое отцовское слово барабанило её по голове, делало её меньше и меньше, словно она и вправду съёживалась, вколачиваясь в бетонный пол лестничной площадки. Но на самом деле у неё поджимались коленки и от страха поджимались, и от стыда. Её брючки между мог намокли и потемнели, и ей не требовалась отцовская ругань, она и сама понимала – данное унижение уже никак не скроешь. Ах, как бы ей и в самом деле хотелось стать маленькой-маленькой, стать песчинкой, закатиться куда-нибудь в угол, затаиться среди прочего мелкого мусора…

— Вот надо мне это! Вот надо мне это всё! — рычал отец. — Я её к врачу веду, я о ней забочусь, а она меня перед людьми опозорить вздумала! Зубки, видишь, ли у неё разболелись. Вон рожу-то как разворотило, словно по уху ей заехали! Ведь люди же так и подумают, что я тебе по уху заехал! А? Ведь так и подумают?! — Он склонился к Кире и его лицо разрывало от злобы, и сквозь зубы он процедил: — На меня же подумают сразу! На меня!

Ярость имеет специфический запах — это кислый запах перегара, который каждое утро встречает Киру в их маленькой квартирке, едва она выходит из своей норки. Норку она проветривает, но она не решается проветрить зал, зал – это его оазис. Она не решается долго задерживаться вне пределов своей норки, не решается подолгу мельтешить на глазах у отца. А ещё ярость имеет запах старого, с отломанной ручкой замызганного стакана, в котором отец слюнями тушит ́свои окурки. Ярость вздохнула на Киру, и Кира отступила на шаг, но стена подъезда не приняла её, не спрятала, а предательски оттолкнула навстречу запаху ярости.

У Киры уже несколько дней болели зубы, но она молчала, она терпела. Она терпела в школе, терпела дома, терпела и ночью. Порою она уходила в сон, но потом просыпалась и возвращалась к своей боли. А пару дней назад щека распухла и это уже никак нельзя было скрыть. Отец получил настоятельный звонок из школы, и как бы не был он отрешён от забот о своей дочери, он не хотел иметь проблем с государством, он был принуждён пойти с Кирой к стоматологу

Они зашли в фойе стоматологии. Кира напряглась, спряталась за отцом, чтобы девушка за регистрационной стойкой не заметила её мокрых брючек. Перед молодой ассистенткой отец остыл, но это всего лишь кажущееся спокойствие. Отец давил в себе злость на глазах у других. На других он всегда старался казаться непогрешимым. Хотя, они же всё видят, папа. Они же всё видят и понимают. И ты догадываешься об их прозорливости и прозорливость их бесит тебя ещё больше.

Кира скосила глазки на детский уголок в комнате ожидания, на сказочную кухоньку с пластмассовыми фруктами и овощами, на столик с цветными карандашами, на развешанные по стене рисунки детей с весёлыми зубами и добрыми зубными врачами, но ассистентка вышла из-за стойки, улыбнулась Кире, протянула ей руку и повела за собой в отдельный кабинет. Кира обернулась на отца. Тот смотрел ей в след, потом развернулся и вошёл в комнату ожиданий…

— Ну что у нас там? Давай-ка глянем, — сказал врач стоматолог.

Перед этим Кире сделали рентгеновский снимок, потом усадили в кресло, нацепили на шею белую салфетку. И всё это время Кира тряслась от страха перед приближением неминуемой пытки и пылала от стыда, когда заметила, как ассистентка протёрла салфеткой стульчик в рентгеновской комнате после Кириных мокрых штанишек.

— Такс, вот он наш обидчик. — обрадовался врач. — Кариес у нас. Зубик совсем чёрным стал, прогнил. Придётся его удалять. Но ты не переживай. Это только молочный зубик. Потом у тебя новый вырастет, лучше прежнего. А чтобы больно не было, я тебе сделаю укольчик обезболивающего.

У врача в руке появился шприц с неимоверно длинной кривой иглой.

— Открой ротик, — попросил врач. — Не бойся. Смотри какая тоненькая иголочка. Тебе совсем не будет больно. Ты даже не почувствуешь её.

Но Кира только крепче сжала губки и, отнекиваясь, замотала головой. Слёзы хлынули из глаз.

Врач сразу погрустнел. Его взгляд скользнул по Кириным ногам, и он увидел, чего нельзя было видеть и понял, чего не должен был понять. Потом взгляд его поискал поддержки у ассистентки.

Яркую хирургическую лампу затмило лицо молодой и очень красивой девушки. Свет охватил контуры её волос, словно нимб над головой святой заступницы. Девушка улыбнулась. Она стала гладить Кире щёчки, совершенно не брезгуя её слезами. И этот жест был слишком добрым, слишком близким и память о чувствах, что дарил этот жест, Кира уже давно-давно похоронила.

Похоронила ли?

А добрая девушка приговаривала:

— Не бойся. Ты же смелая девочка. Твои зубки, наверное, болят уже несколько дней, и ты смогла это вытерпеть. Только очень отважные девочки способны вытерпеть так долго. Я бы не смогла. Я бы не выдержала боли. Я бы сразу побежала к врачу. И сделала бы правильно. Поверь мне, девочка, укольчик, это ещё не самое страшное и не самое болезненное ощущение. Но если ты не избавишься от больного зуба, то злые микробы попадут тебе из зуба в кровь и тогда ты заболеешь серьёзно и можешь от этого даже умереть.

— Да! — закричала Кира. — Может быть я хочу умереть!

Девушка оторопела, но поспешила успокоить:

— Тебе незачем умирать, ведь ты ещё так нужна в этом мире! Ты ещё нужна твоим папе и маме!

"Врёт она, врёт эта ассистентка, — подумала Кира. — И щёки она мне гладит с обманом, потому что преследует свою цель, чтобы рот я им для укола открыла".

— Вы же не знаете! Вы же совсем ничего не знаете! Никому я не нужна! Никогда никому я не нужна!

Кира заплакала. Заплакала навзрыд. Она уже не боялась, она уже не стыдилась, она провалилась в свой мир, где уже нечего ожидать, и нечего стыдиться, а надо отдаться простому моменту выплакаться. Кира лишь хотела закрыть ладошками лицо, но её пальчики упёрлись в руки ассистентки и на миг отдёрнулись. Нет, она не мама, она чужая! Чужая! И её пальчики снова вцепились в чужие руки, вцепились, чтобы оторвать их от своего лица, а на самом деле как за спасение. У пальчиков была своя память.

Ассистентка переглянулась с врачом. Кира догадалась, что ассистентка с одного взгляда уже многое про неё знает. Как бы Кира не пыталась замаскироваться, ассистентку не обманешь. А Кира так старалась, она приоделась в лучшее, что у неё нашлось, хотела выглядеть нарядно. Она надела свою белую кофточку, которую ей когда-то купила мама. Кира уже выросла из кофточки, но свою прочую одёжу она уже износила в школе и лишь этот мамин подарок ещё выглядел достойно. Очень важный, очень дорогой подарок. Кира берегла свою кофточку для таких вот редких случаев оказаться на людях. Ведь она же девочка, ведь она же не может прийти в обносках. Но вот брючки уже старенькие, коленки протёрты. Кроссовки Кира и вовсе нашла у контейнера с одёжей. Кроссовки были исшарканы, но сидели хорошо (в свою старую обувь Кира уже не могла влезть). Когда отец увидел ́на ней эти кроссовки, он пришёл в бешенство. «Моя дочь – побирушка! – ревел он. – Дожили! Эта маленькая дрянь начала лазать по помойкам, как будто я не могу купить ей новую обувь… Ты же позоришь меня, дрянь, позоришь!» Но сколько бы он не хвалился купить Кире новую обувь, он никогда бы этого не сделал. Уже на следующий день отец даже не взглянул ей на ноги, не кинул замечания, и впредь не вспоминал этот инцидент, не обращал внимания, что надевала Кира.

Ассистентка стерпела Кирины ладошки, нагнулась совсем близко, так, что Кира почувствовала её дыхание, и нимб на её волосах запылал ярче. А ассистентка сказала:

— Ничего не бойся, девочка. Все проблемы решаемы, и ты сумеешь их решить одну за другой, пока сами проблемы не кончатся. Сейчас у тебя проблема с больными зубками и мы с тобой её сейчас устраним, и тогда у тебя снова появятся силы для решения следующей трудности. Ты справишься! Ведь ты храбрая! Я верю в тебя!

И Кира ей поверила. Девушка говорила так искренне, так по-доброму, что Кира не могла не поверить. Она сдалась.

Врач обманул - укол был болезненным, но терпимым, а потом ушла боль. Кира совсем расслабилась. Она только зажмурилась, когда увидела в руках у врача страшный инструмент, но совершенно ничего не чувствовала: всё произошло очень быстро.

— Ну вот, — сообщил врач, — теперь на этом месте у тебя вырастет новый зуб, и он будет лучше прежнего. – Врач тронул Киру за носик. - Я знал, что ты смелая девочка. Чисти зубки дважды в день и приходи ко мне почаще, и тогда твоему ротику никакой кариес больше не будет страшен.

Врач ушёл. Ассистентка прочистила Кире ранку, дала прикусить ватку.

— Смотри, — предупредила ассистентка, — ватку пока не выплёвывай. Ранка может кровоточить, поэтому подожди, когда там не образуется тромбик… — Девушка замялась. Её лицо вдруг стало серьёзным и сосредоточенным. — Скажи, твой папа тебя трогает?

Кира расширила глазки, не понимая вопроса.

— Ну ты знаешь… Не трогает ли тебя папа за такие места, про которые тебе стыдно признаться?

Кира отчаянно замотала головой. Теперь она сообразила, о чём говорит ассистентка — о сексе. Кира знала, что мужчины и женщины проделывают такие вещи, но папа с Кирой ничего подобного не делал. И не намекал.

— Это правда? — прищурилась ассистентка.

Кира только утвердительно кивнула. Она не хотела говорить вслух, послушно удерживая ватку на ранке.

— Тогда я за тебя спокойна. — Девушка снова замялась. — И ещё… — Она сунула Кире в ладошку бумажку. — Если будет совсем плохо – позвони мне.

Глава 2

Они возвращались к машине. До неё было не близко, ведь это центр, здесь многие припарковывают свои машины. Шли они по осенней улице мимо ресторанчиков и забегаловок фастфуда, мимо витрин, мимо обычных прохожих. Жизнь города шла умеренно, рычала работящими моторами, шелестела шинами по асфальту.

— Болит? — осведомился отец.

— Угу, — через нос согласилась Кира, хотя это было не правдой. Боли она не чувствовала, а вот вся щека онемела, и ощущалось это странно.

— Что ты гукаешь мне?! Ты что, не можешь по-человечески ответить? Болит или нет?! — запалился отец.

— Болит! — быстро бросила Кира, и тут же успела закусить ватку.

— Я никогда не жаловался на зубы. Даже когда они у меня болели — я не жаловался, а дочь… Хлюпик какой-то растёт.

Отец достал сигарету. Последнюю. Смял пачку и гневно отшвырнул её.

— Дерьмо, — выругался отец. Кира насторожилась, сжала головку в плечи. Трудно было понять отца, что именно дерьмо: то, что Кира растёт хлюпиком, или дерьмо то, что кончились сигареты. Впрочем, разницы не было, ругательства отца Кира уже давно принимала на свой счёт.

— Я всегда всё терпел. Всегда мог сносить все невзгоды. А сейчас… Посмотри на меня! Я же – сплошной комок нервов. А почему? Ты знаешь почему? Молчишь? Нервы мои уже не в порядке – вот в чём дело. Я уже выкуриваю три пачки в день, но даже эти грёбаные три пачки не помогают. А потом этот звонок из школы… Они же тебя у меня забрать хотят! Ты понимаешь? Хотят лишить родительских прав! Они же только повод ищут!

Да, Кира помнила, как к ним приходили странные люди, как разговаривали они властным тоном, как осматривали квартиру, перебирали Кирины вещи. После их появления отец испугался, даже преобразился на время, но после вернулся в прежнее состояние. Однако бояться их он не перестал.

Вдруг отец остановился.

— Подними, — спокойно пробубнил он.

Кира взглянула на отца с вопросом.

— Ну что смотришь?! Подыми же!

— Что? – переспросила Кира, и на этот раз ватка соскочила с ранки.

— Вон, у ног твоих лежит сигарета. Только подыми так, чтобы никто не заметил. Не хватало, чтобы люди решили, будто твой отец курит бычки с пола.

Кира проследила за взглядом отца, увидела на асфальте наполовину выкуренную сигарету. Кто-то не докурил, кто-то был не таким нервным, как отец. Она присела, и в этом её движении не должно было быть странности, ведь дети часто садятся на корточки, когда им вздумается. А кругом были люди, не частые, но кое-кто шёл им навстречу, кто-то догонял со спины. Люди мельтешили по своим делам, они проходили мимо, они не обращали внимания - центр города, здесь всегда есть прохожие, и здесь никогда никому нет дела до других. Кира поднялась и протянула в зажатой ладошке сигарету отцу. Тот принял, озираясь по сторонам. Он старался казаться благородным в этот момент, но в этом его действии не было никакого благородства. Наигранность. Плутоватость. Он словно вор, укравший плохо лежащий предмет. Он был смешон, и Кире было стыдно находиться сейчас в его близости. Но не это встревожило её. Она постаралась язычком затолкать соскочившую ватку обратно на ранку, но, кажется, это у неё не получилось, и Кира почувствовала, как горячая кровь начала наполнять рот.

Отец закурил чужой окурок. Они пошли дальше. И весь путь Кире в рот прибывала кровь. Кире не получалось её глотать, и она с нарастанием начала тревожиться, когда же появится этот тромбик, который, в конце концов, закупорит ранку? А главное: сколько этой крови сможет вместить её ротик? ведь он у неё маленький. Может сплюнуть кровь? Но Кира не решалась плевать на глазах у отца, он опять рассвирепеет и сделает ей замечание своим любимым присловьем о том, что подумают люди, а тем более, что подумают люди, если она сплюнет кровью? Ведь отец боится прихода тех страшных людей, боится и следит, чтобы не было к нему обвинений. И Кира держала полный рот крови и надеялась, что отец по дороге у неё больше ни о чем не поинтересуется, и так она сможет дотерпеть до самого дома, до рукомойника, или попробует сплюнуть незаметно у машины, пока отец будет садиться за руль.

И всё же, кровь прибывала. Кира стала её давиться, поперхнулась и кашлянула. Кашлянула всего легонько, крепко сжимая рот, но новый позыв вырвался сильнее и кровавые брызги проскочили через щель сжатых губ.

Отец остановился, уставился на неё, тревожась.

— Что? Что с тобою? — загундел он.

Но Киру уже выколачивало. Она машинально подставила ладони и новым толчком струя крови вырвалась у неё из рта. Растопыренные пальчики словили бурую студенистую массу, но не удержали, та скользко проскочила и шмякнулась об асфальт. Кровь стекла по подбородку Киры и дальше, прямо на белую кофточку: длинная широкая струя через всю грудь.

— Что это? Откуда это? Как это? Ты что? Специально?! — взревел отец, сотрясая кулаками. — Что ты наделала?! Ты же обгадилась кровью! Ты смотри на себя! Что скажут люди?! Они же всё неправильно решат! Они же решат, что это я тебе по носу заехал!

Отец взорвался в одно мгновение. Он тряс кулаками, и Кира снова стала съёживаться, уменьшаться. Прохожие остолбенели, глядя на эту сцену, и отец, сокрушавшийся о мнении людей за неприличествующий внешний вид своей дочери, не задумывался о том, что теперь сам же позорит себя, вопя, как зверь, на всю улицу. Не понимал он, что меньше внимания будет уделено им, если они просто быстрее припустят к припаркованной машине.

— Бог, за что мне дано такое наказание?! — ревел отец. — За что я должен такое терпеть?! За что?! Ответь же мне ты, грёбаный Бог!

А Кира заплакала. Заплакала неудержимо. Не смогла стерпеть и на этот раз. Кровавые ладошки она держала перед собою, не решаясь утереть ими слёзы. Она ревела и от страха перед отцом и от горькой обиды, что подаренная мамой кофточка навсегда загублена.

Глава 3

Отец смотрел на неё. Молчал. Его желваки работали. Он размышлял. Кира забеспокоилась, что он сейчас ударит её. Но он не ударил. Не посмел при этих людях. Боялся других людей. Он развернулся и пошёл.

И Кира пошла следом. Отец будет кипеть всю дорогу и возможно всё же ударит. Она медленно плелась, заметно отставая, смотрела на его удаляющуюся спину, пока чья-то чужая спина не заслонила его, а потом он перешёл перекрёсток и скрылся на противоположной улице среди припаркованных машин.

Добралась до дому Кира лишь к вечеру, когда начало темнеть. Она плакала всю дорогу. Она стыдилась своего вида и поэтому выбирала более безлюдный путь, и тем не менее, кто-то сердобольный её отдёрнул и поинтересовался: «Всё ли в порядке?»

Обезболивающее перестало действовать, но прежняя зубная боль не вернулась, лишь странное покалывание в десне и непривычная пустота на месте зуба, которую, то и дело, Кира нащупывала языком.

Отец должен был быть уже пьяным. Как правило, в это время он сидел на диване перед телевизором и пил. И так будет пить весь вечер до беспамятства. В таком состоянии он Кирой уже не интересовался, поэтому она рассчитывала проскочить мимо него в свою норку. Но отец Киру заметил и окликнул.

Кира замерла, приготовилась съёживаться.

— Ты веришь в Бога? — спросил отец.

Кира была ошеломлена. Он не спросил её, как она добралась? не поинтересовался, почему она не села к нему в машину, а затерялась по дороге? А вот про Бога ему стало интересно… Кира покачала головой. В школе на уроке религии учитель пытался внушить ей, что Бог де любит детей. Кира не поверила. Если бы Бог любил детей, он бы любил и Киру тоже, Он бы не забрал у неё маму, и дал бы ей хорошего отца. И тромбик на ранку он тоже наложил бы быстрее, и не случился бы на улице сегодняшний кошмар. Кира в Бога не верила, и на всякий случай сказала об этом вслух:

— Нет.

— В Бога, значит, ты не веришь… А в чертей?

Кира не знала, верит ли она в чертей. Возможно, что верит, ведь они же страшные, но и тут она тоненько пропищала:

— Нет.

Кире не нравился этот разговор. От этого разговора не следует ждать ничего хорошего. Впрочем, как и от всех разговоров.

— Ну разумеется, если не веришь в Бога, то и в чертей не веришь. А вон, посмотри, кто к нам в окно лезет. А? Не чёрт ли?

Кира со страхом зыркнула на окно. Там, напротив, стоял жилой дом. Там, в квартирах горел свет, а на улице фонари: всё это хорошо освещало их окно. Никакой чёрт к ним не лез.

Кира знала про такой феномен: «напился до чёртиков». Мама рассказывала, что подобное случается с людьми, злоупотребляющие алкоголем. У них умирает мозг, вот и являются к ним галлюцинации. Мама пыталась шутить, но её шутка выглядела горькой. Тогда Кира ещё не знала, что мама говорила про отца. Сегодня отец сам впервые заговорил об этом с Кирой, и её это напугало. Скрывалось в его словах что-то гнетущее, чужое, несвойственное нормальной жизни, даже если жизнь Киры не была настолько нормальной, как у других детей.

— Чё-ёрт! Иш, какой - чё-ёрный! Вон как царапается, прям неймётся ему; так и тянет его к нам… — страшным голосом говорил отец страшные вещи: — Это ты его позвала? А? Ты хочешь, чтобы он меня убил? Забрал меня в преисподнюю? — И отец сам же ответил на свои злые вопросы: — Хочешь! Я знаю – хочешь! Уже давно хочешь. Я тебя насквозь вижу. Но я его не впущу. И тебе запрещаю впускать. Ты меня поняла? Смотри, не открывай окна! Если откроешь – то я тебя сам убью!

Отец замолчал и уставился в окно, на своего невидимого гостя.

Отец экономил на электричестве и не включал люстру понапрасну, но достаточно было и того света, что заглядывал через уже давно незанавешенное окно. В комнате не убирались, и скорее всего последний раз уборка тут велась ещё при жизни матери. Кругом валялся мусор, разорванные упаковки, бумага, старая грязная одёжа, по углам барахло скапливалось в завалы. Свет отчерчивал этот беспорядок, отчерчивал и профиль отца, восседавшего на диване, как призрак в царстве мёртвых. После смерти матери отец сильно изменился: он обрюзг, его лицо распухло от нескончаемых пьянок, задубело, как старая кожа, под глазами мешки, нос весь в страшных полопавших капиллярах. Отец был уродлив.

Кира шустрой мышкой бросилась в свою норку. А из зала через уже закрытую дверь залетело:

— Не жги мне свет всю ночь! Нам экономить надо!

Кира вздохнула. Она боялась темноты, боялась спать без света. Но сейчас её норку через окно освещал дом напротив. Кира подошла к подоконнику. Она распахнула бы створки настежь, проветрила бы комнату, но не рискнула перечить запрету, побоялась отцовского гнева. Раньше она никогда и не думала проветривать спаленку, ей и в голову не приходило, но лишь до того случая, пока в школе одноклассницы не доложили ей, то бишь, от неё воняет кухней. Кира с болью приняла эту новость и со стыдом поняла, что от неё воняет вовсе не кухней. С тех пор Кира дважды в день проветривала свою норку: утром и вечером. Теперь Кира с грустью подумала, что проветривать получится только завтра утром, перед школой, потому что по утрам отец мучается головными болями и понапрасну не встаёт с дивана.

Кира любовалось домом напротив, его светлыми большими окнами, его счастливыми обитателями, живущие счастливой жизнью. Не все из них скрываются за занавесками и их мир открыт, как сцена в театре, где разыгрываются спектакли на любой вкус. Вон семья, сидит за большим столом и ужинает; кто-то выкинул шутку, и они смеются. Вон женщина убирает кухню, протирает тряпкой шкафчики. Лицо женщины сжалось в недовольстве, словно сами шкафчики в чём-то провинились перед ней, и Кира подумала, что на ночь глядя можно найти и более интересное занятие, чем уборку, тогда и настроение не будет таким кислым.

Но самый интересный спектакль давался в зале за окном напротив. Там жила другая девочка, примерно того же возраста что и Кира, и ежедневно, перед сном, та девочка взбиралась на диван смотреть телевизор. И Кира смотрела телевизор вместе с ней. Она жила этой девочкой. Она видела глазами этой девочки, она думала мыслями этой девочки, и когда девочка переключала канал, то и Кира чувствовала, что тоже хотела именно в этот момент переключить именно на тот канал и там шло аниме, название которого Кира не знала, но влюбилась в это аниме, потому что это аниме любила смотреть та незнакомая девочка. Иногда девочка ела чипсы, и Кира тоже чувствовала их солоноватый вкус, ощущала пальчиками зернистость и ломкость хрупких картофельных пластинок. В доме напротив жило зеркальное отражение Киры, жило отражение её несуществующей жизни. Так они сидели вдвоём перед телевизором связанные друг с другом в невремени, в непространстве.

Потом там погас свет. Кира запрыгнула в свою кроватку, в уголок, за подушку. Прижала к груди старого плюшевого зайчика и приготовилась ждать.

Отец уже почти готов… скоро ЭТО начнётся.

Отец и раньше любил выпить. Мама пыталась его остановить, и иногда у неё это получалось. Но мама всё равно сокрушалась. Запомнила Кира, очень хорошо запомнила, как вздыхала мать: "Когда живёшь с алкоголиком, либо сам станешь таким же, либо сломаешься". Мама сломалась. А после её смерти отец совсем сорвался. Он стал пить беспробудно, даже перестал посещать работу, и, кажется, его оттуда выдворили. Следом из дома пропали все ценные вещи – это отец их сбывал за бесценок. Остался только телевизор, смартфон и машина. Они уже были старыми и никому не нужными.

Теперь Кира не знала откуда он берёт деньги, но на выпивку он их всё же находил. В школе Кира слыхала от одноклассниц, что родители получают деньги от государства за то, что имеют детей. Выходит, отец пропивал её деньги. Именно поэтому он боялся тех людей, которые могут Киру у него отобрать. Отец расписывал тех людей в таком тоне, словно они есть наивысшее зло, и что оказаться в их лапах будет для Киры самым страшным событием. И Кира боялась их тоже. И всё же где-то она понимала, что больше всего отец боится не дочь потерять, а потерять дочерние деньги.

Кира пощупала своего зайчика - внутри плюшевого брюшка сахарно захрустело. Кира улыбнулась. У зайчика на спине было распорото. Кира всунула в щель свои пальчики и выудила из плюшевых внутренностей пачку купюр, скрепленных зелёной резинкой. Там было ещё и немного медных монеток. Каждый раз, после школы, Кира обегала парки и заглядывала в мусорные урны в поисках банок из-под напитков. Она сдавала банки в магазине и уже скопила приличную сумму, ещё чуть-чуть и она сможет сбежать из дома, сможет уехать на море, о котором всегда мечтала мама. Там, на море, всегда тепло. Там она сможет жить и на улице. А ещё там полно туристов, которые оставляют после себя ещё больше пустых банок. Кира сможет сдавать банки и так ей всегда будет достаточно денег на Макдональдс. А может быть она даже сможет накопить деньги и на комнату в отеле, будет жить как принцесса и никогда больше не вернётся домой. Эти деньги грели. Кира пролистала стопку. Ей нравились медные монетки, но Кира уже знала цену деньгам, и знала, что бумажные ценнее. Но этого ещё мало, этого не хватит на билет до моря.

Впрочем, Кира ещё не знала, как добраться до моря, но предполагала, что достаточно просто прийти на вокзал и спросить на кассе. Главное накопить достаточную сумму на билет, вытерпеть до этой суммы.

"Я вытерплю, — подумала Кира, — я смогу пережить ещё несколько таких ночей. Я смелая девочка. Я храбрая.

И тут началось.

Сначала из зала послышалось протяжное; «ООООООО!» Потом недолгая пауза и снова: «ООООООО!» Ещё пауза чуть подольше. Кира вся напряглась и закрыла уши руками.

И в тот же миг из зала вырвался истошный крик, всёпроникающий жуткий вопль, полный страданий, боли и ужаса.

Это орал отец. По крайней мере Кира думала, что это орёт отец, потому что там в зале больше никого не должно быть, но Кира уже не была в этом столь уверена.

- ААААААА! АААААА! – вырывалось из зала, разрывало ночную тишину, оглушало весь дом.

Он орал, как будто его там истязают, режут на куски, жгут огнём.

Эти крики будут продолжаться всю ночь. Лишь днём Кира сможет дать себе поспать после школы, но ночью она только иногда будет проваливаться в дремоту, лихорадочно вздрагивая, когда крики будут сопровождаться крепкими ударами.

Такие ночи начались незадолго после того, как умерла мама. Кира никогда не видела, что происходит там, в зале. Она боялась выходить, боялась даже глядеть через щель в двери, она лишь знала, что так беснуется отец только в тех случаях, когда напивается до беспамятства. А в последнее время такое случалось часто. Слишком часто. В этих воплях не было слов, не было зова на помощь, в них вообще не было ничего человеческого. Это было как крик из преисподней, который всех пронизывал суеверным страхом.

Кира никогда не решалась спросить отца, что происходило с ним ночью. Но его вопли не могли не услышать соседи, и соседи терпели. Они тоже боялись, и только шушукались меж собой. Как-то на лестничной площадке Кира слышала разговор двух жильцов этажом ниже. И один докладывал другому, что бишь, напиваясь, отцу кажется, будто он очнулся в гробу и не может встать, вот и орёт. Впрочем, Кира не была уверена, что сосед знал наверняка. Он лишь распускал слух.

Не снимая окровавленную кофточку, Кира заползла под одеяло, крепко прижала к себе зайчика и приготовилась к бессонной ночи.

Глава 4

С утра Кира сходила в школу. Конечно, было бы куда полезней пробежаться по парку и собрать пустые банки и пластиковые бутылки, пока до них не добрались бомжи. Она и не замечала раньше, как много у них в городе бомжей. Кира считала, что посещать занятия ей уже не обязательно, ведь она всё равно сбежит из города, так и не закончив учёбу, но она верно рассудила, что если начнёт прогуливать школу, то школа свяжется с её отцом, и тогда тот точно снесёт ей голову. Тем не менее, после занятий Кира обежала все парки и проскочила по набережной вдоль речки, заглянула во все мусорные урны. Она не торопилась домой. Ей вообще некуда было торопиться. Отец, по обыкновению выдрыхался до обеда, а порою и до вечера, вставал с больной головой, да с единственной установкой на день – опохмелиться, и совсем не интересовался, как Кира проводит свой досуг.

Сегодня в Кириной копилочке прибавилось ещё на одну бумажную купюру и несколькими монетами больше. Настроение у Киры было приподнятое, она даже позволила себе купить шоколадку, не дорогую, даже самую дешёвую, но тоже очень вкусную.

Кире чувствовала себя хорошо. И всё будет хорошо, думала Кира, пока не переступила порог дома.

Недоброе предчувствие затревожило сразу.

В зале, на диване, никого не было. Жалюзи припущены и в квартире царил полумрак. У отца всегда болела голова после тяжёлых запоев, и он закрывался в темноте, солнце раздражало его. После свежей осенней улицы Киру окутала выворачивающая кишки вонь перегара, мочи и блевотины.

И дверь…

Дверь в её спаленку была открыта.

Кира всегда закрывала за собой эту дверь. Кира не хотела, чтобы в её родную норку заходил отец, не хотела, чтобы туда заползал смрад из зала. Она точно помнит, что закрывала за собою спаленку, когда уходила, это у неё выработалось рефлексом.

Тихо ступая, Кира медленно направилась к своей норке. Через распахнутую дверь в коридор падал дневной свет. Там всё было её — родное. И этот уличный свет тоже — её, родной и добрый. Но Кира знала, что теперь в милой маленькой спаленке её ждёт беда, и Кира оттягивала от себя эту беду с каждым тихим шагом.

Норка её была маленькая: кроватка, шкафчик с одёжей, столик с лампой, полка с учебниками, и конечно же не разгребаемый детский бардак… Вещей у Киры было мало, и игрушки уже старые. Она давно из них выросла.

Отец сидел на её койке и держал в руках плюшевого зайчика. Его лицо улыбалось, но эта была недобрая, лукавая улыбка.

Кира остолбенела в проёме двери. В один момент она почувствовала себя совершенно уставшей, совершенно измученной, с полной покорностью принять на себя бремя злого рока.

— Ты знаешь, — с притворным спокойствием начал отец, — я сегодня решил приготовить нам на ужин чего-нибудь вкусненького: отворить макарон с тушёнкой или заказать пиццу, купить кока-колы. Ну как раньше, понимаешь, когда у нас ещё была полноценная семья…

Он паясничает, поняла Кира, он играет со мной нехорошую игру, он меня обманывает. Отец держал зайчика только одной рукой, но туловище плюшевой зверюшки было каким-то распухшим, слишком широким. Да, вторую руку отец сунул во внутренности зайца. Он всё знает, он нашёл тайник, он просто издевается на до мной, чтобы сделать мне больнее.

— А на еду мне нужны деньги, — продолжил кривляться отец. — И я тут подумал, что может в твоей комнате завалялось чего-нибудь ценного. Ты же знаешь, ценное, но ненужное всегда можно продать и получить за это деньги. Оно, конечно, теряет свою первоначальную стоимость, но на еду нам бы всё равно хватило. А? — Отец выдержал паузу. Гадкую паузу, наслаждаясь эффектом сказанного. — И действительно… в твоей комнате кое-что завалялось! Знаешь, что я нашёл? А я нашёл этого зайца! — Отец снова улыбнулся страшной лукавой улыбкой злодея. — Это не просто какой-то заяц. Это настоящий пасхальный заяц, который несёт золотые яйца!

На этих словах он выпростал руку из плюшевого зверька и разжал кулак.

Там был весь Кирин схрон — несколько месяцев упорного труда. Её мечта уехать на море. Её шанс сбежать из дома.

— Замечательный зайчик, — довольствовался отец. — Пожалуй, его я продавать не стану. Кто же продаёт зайцев, которые приносят в семью деньги?

"Он их заберёт! Он их всех пропьёт! Пропьёт до единой монетки!"

— Папа! — тоненько запищала Кира.

Она не могла позволить исчезнуть своим деньгам, превратиться своей мечте, своей свободе в бессонные жуткие ночи.

— Что папа?! — заревел отец. Его наигранная маска лукавого злодея сошла мигом, и на расплывшемся бордовом лице проступили черты привычного чудовища. — Откуда у тебя деньги? Ты что, воруешь? Пошла на панель? Отвечай! Отсасываешь каким-нибудь грязным педофилам! Признавайся! Уж что-то больно мало ты берёшь за свои услуги! Малолетняя дрянь! А?

— Папа, нет! Я ничего не воровала! Я заработала деньги честным трудом! Я сдавала пустые банки!

— Моя дочь стала поберушкой! Лазает по помойкам, как какая-то сраная бомжиха! Ах ты дрянь! Вот она, твоя благодарность! А? Вот она! Я о тебе забочусь, а ты ещё и прячешь от родного отца деньги! Хочешь, чтобы мы тут с голоду сдохли?!

— Папа, папочка, пожалуйста, не надо! Папочка!

Но отец уже встал и сунул деньги в карман. Кира бросилась к нему обнимать его вонючего и грязного, но в последней надежде разжалобить. Ведь он всё испортит, всё испортит, как всегда.

Он оторвал её от себя.

— Не вздумай перечить родному отцу! — рыкнул он.

— Папочка, пожалуйста! Это мои деньги!

— Что?! Я тебя кормлю, я тебя рощу, а ты жадничаешь, скрываешь от семьи! А на что, скажи, нам жрать?! А?! На что?! Где мне деньги на еду брать? А? Какая же дрянь выросла у меня под боком!

— Папочка, но ты же получаешь за меня деньги! От государства получаешь! Это ведь тоже мои деньги! А ты их пропиваешь! Я знаю! Я всё про тебя знаю, папа! — осмелилась выкрикнуть Кира.

Отец закипел:

— Что?! Что?!

И он со всего маху залепил Кире по щеке, по той истрадавшейся щеке, на которой ещё не до конца сошла опухоль. Кира отлетела и затылком приложилась о дверцу шкафчика.

— На! Подавись своими грошами, жлобяра!

Отец выбрал пригоршню мелочи и этой мелочью швырнул в лежащую на полу Киру. Кира ещё успела зажмуриться и чуть отвернуться, когда монеты шрапнелью ударили её по лицу, по всё той же несчастной щеке.

Отец переступил через Киру и вышел.

Глава 5

Остаток вечера Кира прорыдала. Щека разболелась с новой силой, болели ссадины, оставленные припечатанною мелочью, болел пострадавший затылок, а единственный друг, плюшевый зайчик, не смог уберечь заначку — выдал её. Пропали не только деньги, пропала надежда их накопить — спрятать больше негде. Отец и так роется по дому в поисках чего продать, а теперь он начнёт регулярно устраивать обыск в её норке. Единожды тут озолотившись, он будет снова и снова возвращаться сюда. Нигде не спрячешь теперь. Своё первое сбережение Кира тоже не решалась хранить дома. Она доверила деньги лучшей подруге в классе, а подруга деньги присвоила. Денег было не так уж и много, но Кира всё равно много плакала. Она ведь потеряла не только монетки, она потеряла подругу, продавшуюся за какую-то мелочь. Все подруги предавали Киру. Им было стыдно за её внешность, им было стыдно водиться с ней. Кира потеряла веру в людей.

А сегодня предал и плюшевый зайчик.

Не смотря на строгий отцовский запрет, Кира открыла окно, запустив в дом запахи осени, прохладу и свежесть, а с ними и вечернего уличного шороха, и гула машин с шумной дороги за кварталом. Но теперь не свежесть манила Киру, она вышвырнула предателя на улицу, а потом думала и сама взойти на подоконник и спрыгнуть вниз. С готовностью Киру обнял холодный воздух. Уже стемнело и в доме напротив у всех горел свет, там жили счастливые люди с нормальными семьями, ужинали, смеялись, подгоняли малышей чистить зубки и прыгать в постель. На часах было как раз то время, когда детишки ложатся спать и родители читают им на ночь сказки.

Кирина надуманная подружка улыбнулась, помахала ей рукой и ушла.

В прихожей хлопнула дверь. Отец вернулся из магазина. Если он сейчас заглянет в детскую — я спрыгну, решила Кира. Пусть он увидит меня живой в последний раз. Пусть, хотя бы, в последний момент пожалеет, что потерял свою дочь навсегда. Пусть потом страдает и плачет, и мучается.

Он не заглянул.

В зале заработал телевизор. Отец теперь будет занят решением своей проблемы, ему теперь точно не будет дела до дочери.

Надо бежать! Как только он напьётся, надо бежать! Лучше жить на улице, чем с этим грабителем. Пусть меня подберут те страшные люди и отправят в страшное место. Я сумею это вытерпеть, ведь я отважная!

Кира спустилась с подоконника и начала собирать свои вещи в старый потёртый рюкзачок. Она не торопилась, ведь времени у неё ещё было предостаточно, а вещей немного. Она вспомнила своего друга зайчика и сердце защемило жалостью. Его можно было бы взять с собой. Он же не виноват, что отец обыскивал нашу норку. Как бы плюшевый зайчик мог ему противостоять? Ведь он такой слабенький. Потом, когда я спущусь на улицу, я его подберу, решила Кира. Она свесилась через подоконник; зайчик лежал на краю тротуара, у самого бордюра. Даже в конусе света от фонаря он оставался почти незаметным. Его наверняка никто не заберёт. Такой старый зайчик никому уже не нужен. Несчастного зайчика вынудили предать, но я его не выброшу больше.

Затем Кира, забралась на свою кроватку, в самый уголок, закрылась подушкой и собралась ждать.

Ждать, пока ЭТО не начнётся снова.

Глава 6

Кира очнулась от страшного вопля. Её передёрнуло, и она машинально закрыла ладонями уши, как и прошлой ночью, как и всегда.

Отец кричал, и крик его исходил жутким бесконечным страданием, словно находился он под пытками, словно резали его на куски. Потом крик затихал на некоторое время, будто отец набирал в себя воздуха для нового вопля, и снова крик, полный боли и ужаса.

Переждать, главное переждать.

— АААААААА! — кричал отец. Кричал на весь дом. На весь мир.

Сколько же можно это терпеть? Сколько же можно?

— ААААААА! ААААААА!

Два жутких вечера один за другим — это рвало бы нервы даже самым стойким.

— ААААААА! ААААААА!

И Кира не выдержала, Кира тоже закричала:

— Чтоб ты сдох! Ты слышишь меня?! Чтоб ты сдох!

И вдруг стало тихо. Не просто пауза между воплями, а действительно спустилась тишина. Плотная, страшная.

Кира насторожилась, съёжилась. Отец всё услышал. Сейчас он ворвётся в норку и устроит мне трёпку, забеспокоилась Кира. Окно было нараспашку открыто. Осенняя прохлада уже вовсю хозяйничала в комнатке. Если отец увидит открытое окно, он сам вышвырнет меня за подоконник.

Но он не приходил.

Может наконец уснул?

Или всё-таки умер. Может проклятие убило-таки его?

Кира решила больше не ждать. Надо действовать, пока отец не начал орать снова. Надо убираться отсюда.

Бежать!

Только… Ей нужен его смартфон. Ей очень нужен его смартфон, и смартфон, как правило, отец всегда ложил на журнальный столик возле дивана. И если отец и вправду умер, хватит ли ей храбрости приблизиться к мертвецу?

Кира соскочила с кроватки и медленно подошла к двери.

За дверью было тихо.

Она вышла в юзенький коридорчик.

В коридоре темно, лишь только свет из её норки указал ей дорожку к прихожей, к спасительной двери.

Кира прислушалась. Нет, всё-таки это была не совсем полная тишина. Что-то возилось в зале, шуршало, как будто кто-то запутался в верёвках и теперь сопит и кряхтит, пытаясь освободиться. Кира никогда не выходила из своей норки в такую-то вот ночь, и она даже не может представить себе, что там, в зале, сейчас происходит. Но заглянуть следует, следует проверить, можно ли украсть у отца смартфон? Да, это воровство, но ведь и он присваивал себе её деньги.

Кира нащупала на стене выключатель, погасила лампу и затворила за собою норку. В коридоре сделалось совсем темно, теперь только слабый свет ложился из двери в зал. Тихо ступая, Кира заглянула туда.

Уже было поздно, за полночь. В доме напротив давно погасли огни, и лишь уличный фонарь сеял скупой свет. Комната утопала во мраке. Отец пластом лежал на диване.

И тут Кира оторопела — отец был не один. На его груди сидело нечто. Вначале, Кира приняла это за большого, чёрного кота, оно было словно чёрная клякса, чернее чем комнатный мрак вокруг него, но то, что это существо вытворяло, не походило на привычные действия котов. Одной рукой нечто прижало отца к дивану, а другой… Кира поняла почему отец так сопит и кряхтит. Другую руку нечто сунуло отцу в рот. Просунуло до самого локтя и там, в глубине отцовской груди оно что-то искало. Отец задыхался. Его тело исходило конвульсиями, но он не мог согнать с себя страшного наездника, он послушно лежал и терпел. Чудовище потянуло руку, выпростала её изо рта, и далее стало вытягивать из отцовских внутренностей какую-то вязкую смолянистую массу. Масса растягивалась, как резина, напрягалась, и наконец выскользнула из кулака чудовища, со шлепком влетев обратно отцу в рот.

Отец выдохнул протяжно:

— ОООООООО…

Нечто замерло на мгновение и затем медленно повернуло голову к Кире. Два широко расставленных глаза обратились к ней, два мяленьких мерцающих огонька, неуловимых и хрупких, которые напомнили Кире о лампадах, оставленных на могилах на кладбище, такое слабое, робкое колыхание в глубине красных баночек, мерцание, готовое потухнуть от малейшего сквозняка. Нечто улыбнулось. На совершенно чёрном лице Кира не могла видеть чёрной улыбки, но она поняла сердцем — оно улыбнулось.

Кира бы закричала, но не смогла. Её сковал страх. Сковал настолько, что она не в силах была издать ни звука, ни сдвинуться с места. Она застыла под этим загробным взглядом, словно взгляд этот превращал людей в камень.

Чёрт. Может это и есть тот самый чёрт, которого боялся отец?

Чудовище отвлеклось от Киры, оно не интересовалось ею, оно сосредоточилось на отце, снова сунуло ему в рот руку, снова ковырялось в его груди, и отец изгибался в муках, задыхаясь и изнывая. И так чудовище щупало долго и нащупав, стало вынимать. Оно выковыривало из отца что-то, и это что-то, намертво прилипшее в отцовской груди, снова потянулось чёрной смолянистой резиной, но теперь резина перенапряглась, не выдержала и с треском лопнула и часть маслянистой массы осталось в кулаке чудовища.

И отец заорал. Заорал жутко, больно. Затрясся, изогнулся дугою, схватился руками за горло, и вопил изнемогая, вопил истошно, не в силах унять страдание.

Кира зажмурилась и привычно зажала уши, но она продолжала слышать этот разрывающий вопль даже через толщину своих ладоней. Боль. Боль и страх проникали в Киру.

Потом отец успокоился. Руки его повисли обессиленно.

Нечто снова обернулось к Кире. Его рука устремилась к ней, сжимая в кулаке липкую массу. далеко, рука не могла дотянуться до Киры, но она дотянулась, она неестественно вытянулась, вырастая на глазах, и нечто разжало кулак. Маслянистая масса шевелилась, она пузырилась и хлюпала, подобно кипящей грязи.

— ДУУУУШШШААА! — томно прошипело нечто, предлагая Кире взять это в руки.

И Кира протянула свои ладошки к этой жуткой массе. Она не задумалась, протянула на автомате, протянула, потому что дают, ведь всегда надо брать, когда тебе дают. И Кира взялась за массу.

Резкая боль ошпарила Кире ладошку, и она отдёрнула руки, и масса шлёпнулась на пол, как грязная мокрая тряпка. Масса зашипела, зашевелилась на полу, начала вытягивать ложноножки и подтягиваться ближе к Кире.

Кира отступила на шаг, и масса застыла, обессиленная, начала таять.

— Кхах-кхах-кхах! — проскрипел сухой смешок из чёрных глубин котоподобной кляксы. Длинная рука стянулась, вернулась к владелцу и нечто снова занялось отцом.

Оно мне ничего не сделает, поняла Кира. Оно пришло не ко мне. И оно всегда приходило не ко мне.

Ему нужен отец.

Кира очнулась. Она заметила, что снова способна двигаться. Она вспомнила, что решила сбежать из дома, и уж теперь она точно сбежит. Уж теперь она ни за что не вернётся.

А на журнальном столике у дивана лежал отцовский смартфон. Подойти и прихватить его с собой? Ведь он понадобится, ведь он ещё как понадобится.

Если отец не поменял пароль.

До Столика всего шесть шагов, но тогда придётся приблизиться и к этой жуткой твари.

«Я сделаю это, я не побоюсь! Ведь я смелая девочка! Я отважная!»

И Кира сделал первый шаг.

Тварь не обратила на неё внимания.

Кира сделала ещё один осторожный шаг. Под пяткой захрустел какой-то колкий мусор. Кира похолодела.

Тварь на неё не отвлекалась, тварь продолжала ковыряться в отце, словно адский стоматолог, проводящий свою сложную, зловещую операцию.

А отец продолжал хрипеть и сопеть.

«Чёрт пришёл не ко мне, повторяла Кира. Он не из-за меня тут!»

Ещё шаг.

Тварь была слишком занята.

Шаг.

Тварь возвышалась совсем близко. Она копошилась и молчала.

«Я храбрая! Я очень храбрая, и у меня всё получится!»

Кира сделала последний шаг.

Тварь рядом - огромный и страшный кот. Но на его макушке… Нет, это не уши! Это вовсе не уши! От неё воняло, и это был не тот запах, который обычно стоял в комнате, это был запах тления. Тварь Киру не замечала.

Медленно Кира простёрла руку и осмелилась притронуться к смартфону. Никакой реакции от твари не последовало. Кира украдкой взяла смартфон. Она уже отворачивалась, как вдруг её запястье сковала мёртвая хватка.

Кира вскрикнула и обернулась.

В неё вцепился отец. Он даже приподнялся и впился в Киру пьяным, но отчаянным, умоляющим взглядом.

Кира закричала, она вырывалась, но крепкая отцовская хватка была как литая. «Мммм… Мммм…» — мычал отец, силясь что-то сказать, что-то сообщить, может что-то важное, может последнее и напутственное. Но рот у него был забит кулаком твари, и отец только лишь мычал.

Кира снова обмочилась в брючки. Она поняла – это конец, это точно конец. Теперь тварь начнёт вынимать душу и из неё.

И в самом деле тварь отвлеклась. Другую свою руку она оторвала от отцовской груди, но не потянулась к Кире, она легонько коснулась отцовское предплечье, и хватка отца ослабла, рука поникла, его голова упала на подушку дивана, глаза закатились, и он снова засопел.

Тварь мельком взглянула на Киру, всего мельком, и в этом коротком взгляде мерцающего могильного огонька Кира недвусмысленно прочитала снисходительное «убирайся», и Кира тут же рванула к прихожей, схватила брошенный у дверей рюкзачок, попутно курточку и кроссовки и выскочила на лестничную площадку.

А за спиною, за захлопнувшейся дверью снова раздался жуткий вопль, и вопль утихал по мере того, как Кира летела с лестницы вниз, на улицу, к свободе.

Обулась она, уже далеко убежав от дома. Не забыла она и про своего зайчика. Прихватила. Так и бежала, неся всё в охапке: и куртку, и сумку, и обувь, и плюшевого зверька.

Кира перевела дух. Она стояла одна под фонарным светом пустынной ночной улицы. Одна в этом мире. Никому не нужная. Машин не было, жильцы в домах крепко спали, осень дышала прохладным ночным ветерком. Кира включила старенький отцовский смартфон, набрала код, сложенный из даты маминого дня рождения и ей повезло - экран весело вспыхнул. Может быть всё-таки есть на свете люди, которые не предают и не обманывают, подумала Кира, ведь я не предала зайчика! Правда, зайчик, ведь я же тебя не предала?

Кира достала из кармашка скомканную бумажку. Уже поздно, но именно сейчас ей требовалось кое-кому позвонить.

Pforzheim 2021