Казнь

Глава 1

Стук капель разносился по гулким коридорам, освещённым тусклым, пляшущим светом факелов и в этом свете казалось, что ломанные в неведомой муке тени корчатся по тёмным углам словно пытаются вырваться или что-то крикнуть. К мерному стуку капель примешивались крики и стоны, доносившиеся из-за ржавых железных дверей, закрывающих камеры, иногда по коридорам разносился ржавый скрежет – тогда, когда стражники открывали и закрывали ржавые двери. И тот же скрежет, только чуть тише, когда открывали маленькие окошки, через которые давали узникам скудную пишу и не менее скудное питьё. Впрочем, о воде стражники часто забывали... или не давали её специально, чтобы усилить страдания заключённых, и тогда узникам приходилось слизывать обильную влагу со стен камеры. Но самым страшным был пульсирующий, словно безумный хохот, скрежет ржавой гильотины.

Узник иногда видел в маленькое зарешеченное окошко, через которое ему давали еду, как мимо дверей камеры проводили других заключённых. И всегда после этого хохотала гильотина. Кто-то из его предшественников нацарапал на стене, что это безумный смех старенького Каца – первого из казнённых в этом подземелье. Как этот несчастный узнал про Каца, если узники никогда не общались между собой? Ведь даже перестукиваться не получалось, камень, хоть и гулкий, гасил любые звуки, кроме безумных криков и ржавого скрежета. Был ли это болезненный бред безумца, потерявшего рассудок в камере, или прозрение умиравшего от голода и жажды, когда зарешеченная дверца перестала открываться и стражники оставили обречённого без воды и плесневелого хлеба? Кто знает... Но иногда, а по мере вязкого течения безконечного времени – всё чаще, узнику казалось, что в звуках, разносящихся по коридорам темницы и без труда проникающих в его камеру, и правда слышится постоянный безумный хохот. То тихий, то громкий, но неизменно злой и жадный.

Как он попал сюда? Это узник помнил смутно. За какое прегрешение? Этого он не знал. Он ещё помнил как когда-то давно, на другом берегу этого тягучего болота из времени, он, молодой и преуспевающий менеджер крупной компании, шёл по улице, когда ему на плечо опустилась тяжёлая рука. Он кричал, отбивался, звал на помощь, в то время, как двое облачённых в чёрные балахоны с накинутыми на головы капюшонами... нет, людьми они явно не были, сейчас узник называл их стражниками, запихивали его в ближайший подъезд. И спешащие по своим делам прохожие равнодушно проходили мимо, словно ничего не видели. А может и правда не видели? Какая-то женщина зашла в подъезд сразу вслед за ними, ещё дверь не успела до конца закрыться, и сразу направилась к лестнице, ведущей к верхним этажам. А его потащили вниз, всё ниже и ниже, в эти вечно мокрые и гулкие коридоры. Путь по коридорам показался ему безконечным. Поначалу он яростно отбивался, потом пытался запоминать расстояния и повороты, потом сбился, снова стал вырываться... И вот, когда его воля была уже окончательно сломлена, повороты и коридоры слились в одну мутную ленту, его поставили на колени перед судьёй. Судья ничем не отличался от прочих стражников, в таком же чёрном балахоне с накинутым на голову капюшоном, тень от которого надёжно скрывала лицо... или то, что лицо ему заменяет... Судья быстро взглянул в короткий свиток и равнодушно сказал:

– Виновен...

Стражники тут же подхватили его за ноги и поволокли по осклизлому, поросшему плесенью полу. Так же, за ноги, они втащили его в камеру и бросили тут. Со скрипом и скрежетом дверь закрылась и лязгнул засов.

Сколько прошло с тех пор времени? Кто знает... Здесь нет ни дня ни ночи, лишь тусклый, пляшущий свет факелов в коридоре и ещё более тусклый свет огарка свечи в камере. Огарка, который стех пор всё горит и никак не может догореть... И куча белых костей в углу – всё что осталось от прежних постояльцев этого пристанища...

В то... утро? Вечер? Кто знает? Ведь здесь никогда ничего не меняется и разуму человеческому не за что зацепиться в счёте времени. Пусть будет, в тот раз узника разбудил скрежет, более громкий, чем тот, что издавало оконце, через которое ему давали еду. Ржавая дверь со скрипом открывалась.

– Вы разобрались? Я свободен? – воскликнул седой и беззубый узник, в сердце которого всё ещё теплилась надежда.

– Пора, – проскрипел в тон двери один из вошедших стражей.

Узник понял, что это значит и в ужасе рванулся назад, вжимаясь спиной в заплесневелую стену камеры, но стражи ловко схватили его, заворачивая руки за спину, и поволокли по коридору. И жадный, безумный смех следовал за ним по пятам.

Гильотина стояла на небольшом возвышении, проседи широкого круглого зала, в который открывались несколько коридоров, а сводчатый потолок утопал во тьме. Узника втащили на эшафот и бросили на жёсткое ложе гильотины, зажали шею в колодке. С ужасом и отчаяньем узник смотрел в корзину, где уже лежали несколько отрубленных голов и одна из них смотрела ему прямо в глаза. Палач не спеша потянул рычаг и ржавое лезвие рывками, со скрипом поползло вниз. Оно упёрлось в шею обречённого, на мгновение замерло и двинулось дальше, всё так же не спеша, в пару рывков отрезая голову. И в этот момент узник увидел, что одна из голов в корзине улыбнулась ему безумным оскалом и заговорщически подмигнула. Это была голова старенького Каца. И именно в этот момент узник осознал, что это ещё не конец. Смерть не сулит свободы. Теперь и ему суждено присоединиться к дружине старенького Каца, теперь и его тень будет корчиться в тёмных углах под неверным светом факелов, и его смех будет слышен в скрежете ржавых дверей и хохоте старой гильотины