Катя существует

Глава 1

- Итак, герр Зáвитчев, вы говорите, что вас пытались подкупить, чтобы получить документацию о происходящем в Секторе 3.

- Да, я…

- Отмечу сразу – мы ценим вашу верность. Она не останется незамеченной. Но после обсуждения на самом верху – да, ситуацией заинтересовался лично герр Лёве – было решено дать ассиметричный ответ. К вам также обратились с просьбой предоставить живой образец, не так ли?

- Я отказал. Это слишком опасно для..

- Согласитесь.

- Что?

- Согласитесь. Вы предоставите им образец. Выберите наименее стабильный, а перед этим дополнительно дестабилизируйте его. Проблем с написанием соответствующей программы для генератора у вас ведь не будет?

- Я могу это сделать, но вы же должны понимать, каковы риски? И какие обвинения вам… нам могут предъявить?

- Это не ваша забота. Решение принял лично герр Лёве. Выполняйте.

***

На второй странице Миша начал клевать носом. Катя достала из рукава полушубка варежку и раздраженно похлопала брата по розовой щеке.

- Не спи! Нельзя спать!

Миша открыл глаза, а затем обиженно скривил рот, готовясь заплакать. Катя отложила словарь и несколько раз встряхнула почти невесомого, несмотря на толстую ватную куртку, Мишу.

- Не хнычь!

С Мишей было тяжело. Кате почти двенадцать, она правила знает. Регулярно думать, что она существует, меньше спать, вовремя принимать таблетки, не ходить по ночам, не читать выдумок и следить за своей фантазией. И еще слушать объявления. И шарф носить – холодно же. Вообще-то, правил очень много. Но они все нужные. А Миша мало того, что ничего не понимает, так он еще, как почти все маленькие дети, из-за осады стал неправильным. Не говорит, не ходит. Только плачет или просит есть.

Как всегда внезапно взвыла радиоточка: чтобы те, кто вдруг задремал – проснулись. Затем раздался спокойный голос диктора:

- Вы существуете. Вы есть. Вы существуете. Вы есть…

«Я существую», шепотом повторила про себя Катя. Дедушкины напольные часы в промерзшей комнате отбили семь. Пора идти отоваривать карточки.

Давно уже любое утро начиналось одинаково: после ночи в полузабытьи, когда Катю в реальности удерживал только потрепанный толковый словарь – который она читала вслух Мише, чтобы тот ни в коем случае не проваливался в темную дыру сна, Катя надевала отцовскую кроличью шапку и обвязывалась теплым шарфом. Полушубок и валенки она не снимала: от холода в их квартире замерзал даже тазик с водой, которой надо было протирать лицо, чтобы быстрее проснуться. Железная печурка в центре комнаты, способная лишь поддерживать воздух просто холодным, а не обжигающе ледяным, как снаружи, быстро съела книги и почти всю мебель. Книги не жалко, они сейчас только опасны – если это не словари или справочники. А вот дедушкин дубовый стол с завитушками на ножках Кате было жалко. Можно ли будет после войны купить такой же?

Итак, Катя надевала шапку и шарф, а потом отправлялась отоваривать карточки. Это всегда нужно делать с утра, а то придешь попозже – а выдавать-то уже и нечего. «Приходите завтра». Мама в самом начале окружения пошла в аптеку после работы, а там уже и нет никого. Ту ночь они еле пережили. Мама и Катя будили друг друга, а в первую очередь – Мишу, ему тяжелее всего было. Радиоточка еще очень помогала своей сиреной каждую четверть часа. Но когда по-настоящему хочется спать, ничего уже не помогает. Мир размягчается, становится теплым и ласковым, отступает этот вечный мороз и холод…

Катя больно ударилась лбом об косяк двери и вздрогнула от колючих мурашек, проскакавших по ее спине. Она же чуть не уснула! Нет, нужно собраться и дойти до аптеки, обменять карточки и вернуться домой. Тогда ей и Мише можно будет целых полчаса поспать.

Перед тем, как уйти, Катя побрызгала брату в лицо ледяной водой. Тот опять возмущенно захныкал.

- Не спи! Не вздумай спать! – напомнила Катя. Каждое слово вылетало изо рта облачком белесого пара.

Она щелкнула дверным замком и сбежала по обледеневшей лестнице во двор. Жила Катя высоко, на седьмом этаже большого нового дома. До войны дом был желтым, как серединка яйца; с удивительными круглыми окнами на лестничной площадке, похожими на корабельные иллюминаторы. Сейчас краска посерела, а обледеневшие «иллюминаторы» с выбитыми стеклами казались глубокими ранами в теле здания.

Снова отрывисто взвыла сирена, отбивая четверть часа. Висевший на углу репродуктор напомнил:

- Вы существуете. Вы есть. Вы…

«...Существуете», кивнула Катя. Самое важное. Об этом никогда нельзя забывать.

В семь утра Тенинград еще подернут ночной дымкой. По узким тропкам среди обледеневших сугробов, пошатываясь, бредут темные силуэты. Сейчас в городе тишина, только скрипит снег под ногами, вкрадчиво шипят репродукторы, да иногда вдали прорычит грузовик. Если остановиться и приоткрыть рот (от холода тут же защиплет горло), можно услышать низкий вибрирующий гул, доносящийся с фронта.

До фронта километров пятнадцать. Точно никто не знает – туда ведь только солдат пускают. Говорят, там реальность совсем размывается, а таблетки нужно принимать постоянно, одну за другой. Где-то среди этого далекого гула Катин папа, в шерстяной шинели и меховой шапке, с доброй ямочкой на подбородке. Вместе со всеми защищает город от вéльцев.

Через несколько месяцев после начала войны, поздней осенью, вельцы окружили Тенинград со всех сторон. Штурмовать они побоялись, поэтому поставили вокруг него свои жуткие излучатели и ждут, когда миллионный город носящий имя великого товарища Тенина, вымрет сам. Константин Леонтьевич, профессор, который раньше жил напротив, объяснял Кате: вельцы придумали излучение, вырождавшее декартовский принцип «Я думаю, следовательно – существую».

- Теперь мы находимся в области пространства, где должны всё время думать о своем существовании. Если мы не будем о нем думать – мы перестанем существовать. Исчезнем! Понимаешь, Катя?

Честно говоря, всего Катя не понимала. Константин Леонтьевич старался ей рассказать – и даже показал картинку из энциклопедии с этим самым Декартом, старинным ученым из другой страны – но использовал много сложных слов. Однако вскоре о необходимости думать правильные мысли, чтобы не исчезнуть, стали напоминать радиоточки и репродукторы на улицах. Только это не помогало. Нельзя же всё время думать одну и ту же мысль. А главной проблемой оказался сон: люди засыпали и исчезали.

- Потому что во сне управлять своим мышлением невозможно, - объяснял Константин Леонтьевич. – Во сне не мы думаем, а «нами думают».

Но вельцы просчитались. Думали, что легко победят Заветный Союз своим новым оружием. А великая заветная наука оказалась готова, и еще до войны разработала препарат «декартин», который защищал от жестокого велéцкого излучения. Если принять несколько таблеток, можно спать всю ночь, не боясь исчезнуть.

Только вот вельцы взяли Тенинград в кольцо очень быстро, и запасов декартина на всех не хватило. Его стали выдавать в аптеках по карточкам, как хлеб в магазинах. Кате и Мише по детской норме полагалась крохотная крупинка в день; маме чуть побольше – почти половина таблетки. Если сложить все вместе и поделить на троих, то можно будет поспать часа полтора. Но так долго никто не спал – каждые пятнадцать минут из репродукторов звучала резкая сирена, чтобы случайно задремавшие проснулись. Драгоценного декартина было очень мало, и измученные недосыпом, скудной пищей и холодом, люди всё равно засыпали или забывали думать о своем существовании. Сколько раз Катя видела, как человек исчезал прямо у нее на глазах: идет по промерзшей улице громоздкая, закутанная в несколько слоев одежды, фигура; шатается, вздрагивает – а потом вдруг на мгновение замирает и исчезает, будто ее никогда и не было. Только по снегу еще несколько долгих секунд ступают невидимые ноги, оставляя следы.

Так пропал Константин Леонтьевич. Мама сказала, что он половину своего университетского пайка им отдавал, вот ему и не хватило. Когда объявили воздушную тревогу, выбежал во двор вместе со всеми, чтобы идти в бомбоубежище. Катя помнила, как держалась за его потертое пальто, но когда дошли до входа в укрытие, Константина Леонтьевича нигде не было. Исчез. Как исчезали прочие. Людей в Тенинграде становилось с каждым днем всё меньше, а призраков и фантазмов – больше.

Из размышлений Катю вырвала очередная сирена, за которым последовало напоминание диктора.

- Я существую, - повторила она. Слова белым облачком поднимались в густо-синее небо. – Я есть.

Сирены очень помогают. Говорят, многие исчезали, потому что сильно уходили в свои мысли, забывая думать о самом главном – о себе.

Аптека была через два квартала от Катиного дома, но сейчас, когда нужно было идти через сугробы и сумрак, дорога вытягивалась и завивалась узлом. И ходила Катя теперь медленно: уже через сотню шагов тело наливалось усталостью. Константин Леонтьевич говорил, что это от недоедания.

У входа в приземистое здание, отмеченное красным крестом, уже стояла толпа. Катя пришла вовремя: декартин закачивается быстро. Ссутуленная женщина в длинной рыжей куртке открыла дверь и ворчливо потребовала построиться в очередь и не толпиться. Катя встала между закутанной с головы до ног в ватное одеяло девушкой и высохшей старушкой в пышной шапке, пальто и валенках.

Очередь двигалась быстро и молча; отдельные фразы доносились только из аптеки. Все берегли силы, не тратя их на такую роскошь, как разговор. На востоке медленно поднималось тусклое зеленоватое солнце, но ночной мороз не отступал, а лишь становился крепче. Через полчаса Катя вошла в аптеку; от прилавка ее отделяла только девушка в ватном одеяле. Та что-то тихо и жалобно сказала аптекарше.

- Не могу я вам выдать норму за завтра, - донеслось из-за прилавка. – За завтра вы уже взяли.

- Дайте за послезавтра, - почти прошептала девушка. – Пожалуйста. У меня ребенок…

Аптекарша вздохнула и зазвенела весами, затем выдала крохотный бумажный сверток. Девушка благодарно кивнула и вышла.

- Наберут вперед, а как потом будут жить – не думают, - проворчала аптекарша ей в спину. Затем перевела взгляд на Катю, - Что у тебя?

- Две детские и одна рабочая, - торопливо сказала Катя, выкладывая карточки на прилавок.

Аптекарша взмахнула ножом, разделяя таблетку на кусочки, потом бросила крошки на весы и ловко завернула их в полоску коричневой бумаги. Катя с завистью посмотрела на белую пыль, оставшуюся после разрезания таблетки. Вроде бы мало, а ведь за день этой пудры на целую декартинку наберется. Можно отключить радиоточку и проспать часа четыре.

Катя поблагодарила аптекаршу и начала аккуратно убирать декартин во внутренний карман, прежде чем выйти на холодную улицу. Подошедшая за ней к прилавку старушка долго шуршала своей шубой, а потом вдруг протяжно завыла:

- Потеряла! Потеряла карточки! Что же делать? Что же теперь делать?

- Очередь задерживаете, гражданка, - процедила аптекарша, - Идите, идите. В райком идите! Следующий!

Катя выбежала на улицу. Из аптеки в последний раз донеслось гулкое: «Потеряла!», заглушенное проснувшейся сиреной.

- Вы существуете. Вы есть.

Очередь в аптеку нестройно забормотала, выпустив ленту белого пара.

- Я существую. Я есть, - вместе с ними повторила Катя, пытаясь прощупать варежкой через полушубок – на месте ли декартин?

Вдали зазвенел металл, ломающий лед: это водные бригады вышли пробивать лед на реке. Стиснутая черная гранитом Нэ́ва за ночь покрывается толстой ледяной коркой. Сильный человек с ломом управился бы за десять минут – но все сильные на фронте, бьются с вельцами и их проклятым излучением.

Надо скорее бежать домой: Миша наверняка уснул. Он же не понимает, что этого делать нельзя, что можно исчезнуть. Радиоточка его разбудит – но если пропадет электричество? Такое бывает. Нет, нужно срочно домой: разжечь печку, вскипятить воды, сварить кашу, чтобы осталось и маме поесть, когда она с завода вернется, а потом можно принять по крупинке декартина и немного поспать. Самое хорошее за день – это когда можно поспать.

Катя помнила, что до войны спали ночью, примерно в одно время. Сейчас из-за велецкого излучения это стало опасным. Ночной сумрак, сгущавшийся на промерзших тенинградских улицах, будил воображение. Это ей тоже успел объяснить Константин Леонтьевич: человеческий разум, расторможенный антидекартовским излучением, не просто выдумывал вещи, а вызывал их в реальность. Если раньше в неверном свете подъездной лампочки Катя видела черных чудовищ с десятком хвостов, клешней и хищных пастей, то теперь такое чудовище действительно появлялось. По ночам Тенинград терзали ожившие фантомы, нападавшие на неосторожных прохожих и даже забиравшиеся в квартиры. С ними боролись дружинники, вооруженные фронтовыми прожекторами – но не хватало ни людей, ни техники. Еще одна причина, по которой Катя с мамой ночью почти не спали, тормоша Мишу и читая вслух толковый словарь – книгу, от которой в голове не появлялось посторонних мыслей, способных вырасти в черный хищный фантом.

Катин валенок зацепился за ледяную глыбу и девочка, взмахнув варежками, шлепнулась в жесткий сугроб. Выбравшись из снега, Катя дрожащими руками начала проверять, на месте ли все самые нужные вещи. Бумажный кулечек с декартином смирно лежал во внутреннем кармане. А карточки… карточек не было. Катя вывернула все карманы, прощупала подкладку и даже сняла валенки, отчего ступни тут же свело ледяной судорогой. Карточки пропали.

Мир вывернулся. Облезлые дома рванули куда-то вверх, превратившись в ряды обломанных, но острых зубов, а заваленная мерзлым снегом улица стала извиваться, как язык. Улица готовилась прожевать Катю, протащить ее языком, как леденец, а потом раздавить серыми обледеневшими челюстями. Наверное, дальше она бы исчезла, как каждый день исчезали сотни жителей окруженного Тенинграда, но вновь прозвучала сирена, и спасительный голос диктора вытащил ее из ментальной трясины.

- Вы существуете. Вы есть.

«Да, да, я существую», - прошептала Катя. Какая же она глупая! Карточки остались в аптеке, она просто забыла их на прилавке. Нужно бежать обратно!

Топая валенками по смерзшимся сумеркам, она добежала до аптеки и, растолкав очередь, вбежала внутрь. Аптекарша сосредоточено взвешивала крупинки, перед ней стоял однорукий старик. Пустой рукав его пальто походил на спущенную велосипедную шину.

- Куда без очереди? Девочка, встань со всеми! – прикрикнула на Катю аптекарша.

- Я… карточки…, - Катя никак не могла отдышаться, - Карточки… Я забыла тут карточки.

Аптекарша покачала головой.

- Ничего не видела. Ты их не здесь оставила. Иди, вспоминай где.

- Да что вспоминать, - проскрипел старик, - Их уже, небось, прибрали. Тю-тю.

Катя всхлипнула и вновь оказалась на улице. Прежде чем она успела хотя бы осознать произошедшее, по городу прокатился рев сирен – не дежурные склянки, отбивающие четверть часа и будящие заснувших, а…

- ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА! ВОЗДУШАЯ ТРЕВОГА! ВСЕМ ГРАЖДАНАМ ПОКИНУТЬ ДОМА И УЛИЦЫ! ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА! СРОЧНО ПРОЙДИТЕ В БЛИЖАЙШЕЕ БОМБОУБЕЖИЩЕ!

Очередь у аптеки начала разваливаться. Неловко дергаясь всем телом и оскальзываясь на наледи, прохожие гуськом разбегались. Вдали загрохотали зенитные орудия.

Теперь уже было не до карточек. Нужно бежать домой и тащить Мишу в укрытие. Катины валенки снова застучали по сугробам.

Напавшие на Заветный Союз велецкие изверги придумали сотни изощренных способов, чтобы выиграть войну, по итогам которой они собирались провозгласить свой «Тысячелетний Вельт» с бесноватым ляйтером во главе. И на острие их атаки был окруженный, но не сломленный Тенинград. Вельцы не только изводили тенинградцев своими излучателями, но и регулярно обстреливали невиданным оружием. Самыми страшными были туманомёты, порождавшие липкий, слепой туман, который усиливал антидекартовское излучение и, конечно, забвенные бомбы. Вместо взрывов и пожаров, забвенки – как их называли в городе – делали всё вокруг другим. Иным.

- Они локально искажают объективную реальность, включая наши представления о ней», - объяснял, поправляя очки, Константин Леонтьевич, - Не понимаешь?

Катя грустно качала головой.

- Там, куда падает бомба, исчезают те вещи и люди, которые были на этом месте раньше», - вздыхал Константин Леонтьевич, - Появляются другие. Пёс его знает, от чего это зависит, мы так и не разобрались. А что совсем плохо, изменяются наши воспоминания об этом месте. Декартин помогает, но память всё равно смазывается. Вот как было с Батаевской Станцией, понимаешь?

Эту история Катя знала хорошо. В самом начале осады вельцы разбомбили забвенками Батаевскую Тепловую Станцию. То есть, она в итоге исчезла. Вроде бы все помнили, что была огромная генераторная станция, снабжавшая теплом весь Тенинград, но куда она делась – и где стояла рядом – все забыли. Одни говорили, что после сброса забвенок на ее месте появились склады с мукой, благодаря которым удалось продержаться первые месяцы. Другие возражали, что там теперь дома стоят; а в домах живут люди, утверждающие, что прожили там всю жизнь. Третьи считали, что Батаевскую станцию заменил тракторный завод, где сейчас собирали снежные танки. В общем, станция пропала, а вместе с ней – и тепло в квартирах. Ходили слухи, что документы о ее строительстве исчезли и из горкома. Сейчас, много месяцев спустя, начало забываться и ее название: может быть, она называлась Патаевская? Или Батаинская?

Забвенки вельцы сбрасывали несколько раз в неделю. Наверное. Места сброса быстро пропадали, потому что никто не мог точно сказать, стоял ли этот дом еще до войны, или он вырос день назад после очередного налета. Людей от забвенок защищал вовремя принятый декартин, а также построенные еще до войны бомбоубежища. Даже Констатин Леонтьвич не знал, как им удается выдерживать страшные удары забвенок.

- Это Институт Мозга товарища Тенина проектировал, - развел он как-то руками, словно это что-то должно было объяснить.

Катя бежала домой изо всех сил, отчаянно пытаясь обогнать страшный гул у нее над головой. Но всё без толку – ноги вязли в густом снегу; валенки запинались о жесткую корку и слипшиеся ледяные булыжники. У самого дома, перед желтой аркой, ведущей в её двор, Катя вдруг ясно ощутила неправильность происходящего. Улица опять начала сворачиваться в клубок, а затем перед ней мелькнуло лицо Константина Леонтьевича – с аккуратной бородкой и очках в стальной оправе – и тот закричал: «Катя, скорее прими таблетку! Скорее!»; и Катя, не раздумывая, сунула в рот весь бумажный кулек.

Мир выпрямился, как примятая трава. Заоблачный гул уходил вперед, ему вслед катилась зенитная канонада. Катя стояла перед приземистым трехэтажным зданием, чья облупившаяся штукатурка еще сохраняла остатки нежно-салатового цвета. Желтого гиганта, когда-то бывшего ее домом, нигде не было.

Катя бросилась в подъезд.

- Миша! Миша! – закричала она, отчаянно пытаясь найти свою дверь. Все было по-другому, все лестничные клетки выглядели иначе. Катя прикладывала ухо к замочным скважинам, рассчитывая услышать знакомое мишино сопение или хоть какой-то привычный звук из их квартиры, скажем, бой дедушкиных напольных часов. Ведь у них же были напольные часы?

Катя растерянно остановилась. Она поняла, что не может даже описать, как выглядела их квартира. Три комнаты? Или две? А где они спали? Какого цвета были обои? Воспоминания сжались до тяжелого тома словаря, который она читала Мише, и голубых глаз брата под светлыми кудряшками. Или зеленых? У Кати задрожали руки.

За Катиной спиной распахнулась дверь. На площадку выглянула незнакомая старушка в вязаной шапке. На Катю она смотрела с подозрением.

- Ты чего тут?

- Я…, - неуверенно начала Катя, - Я тут жила. С братом. Он дома остался….

Закончить у Кати не получилось: она разревелась.

- Никогда тебя тут не видела, - отрезала старушка. – Я тут двадцать лет живу, всех знаю.

- Вы не понимаете! Забвенка упала! Тут другой дом был…

- Иди, иди. Ничего тут не падало, уже три дня не бомбят, тьфу-тьфу-тьфу.

Обитая расцарапанным дерматином дверь захлопнулась перед Катиным носом. Катя вышла во двор, размазывая варежкой слезы по лицу. Мокрые щеки тут же защипал мороз.

Оставалось только ждать, когда вернется мама. Она наверняка знала, как можно все исправить и вернуть назад Мишу и дом, и может быть даже карточки. Еще мог знать Константин Леонтьевич, но его уже не спросить…

Катина мама работала на оборонном заводе, где выпускали подушки для бойцов-алоармейцев, защищавших Тенинград. Противостоять натиску вельцев можно было только во сне, поэтому там, вдалеке, на подходах к городу отважно спали десятки алых дивизий; в одной из них воевал Катин папа. Говорили, что почти весь декартин получают бойцы на фронте – до десяти таблеток в день, чтобы не потерять себя, когда уснешь. А спят алоармейцы на особых подушках, которые выпускает мамин завод. Там внутри сложная смесь из запахов, чтобы бойцы спали крепче, а сражались увереннее: скошенная трава, ржаной хлеб, табак из трубки Вождя, машинная смазка, а также – месть, подвиг и победа. Как пахнут три последних компонента, Катя не знала. Как-то спросила у мамы, но та махнула рукой. «Ты пока не поймешь».

Мама уходила рано утром, а возвращалась после обеда, когда начинали сгущаться сумерки. Всегда уставшая, оставлявшая за собой шлейф запахов, от которых сердце стучало быстрее, а по лицу прокатывались жаркие волны – но улыбавшаяся, и никогда не забывавшая поцеловать Катю и Мишу.

Катя сначала ждала ее на улице, но мороз кусался всё сильнее, пока не загнал ее обратно в подъезд ложного дома. Растворенные в нем крохи тепла начали клонить Катю в сон, но дежурная сирена исправно будила ее каждые пятнадцать минут.

- Я существую, - тихо шептала Катя в варежку. – Я есть.

Один раз мимо нее прошла давешняя старушка из-за дерматиновой двери. Что-то проворчав, она вынесла Кате кусок хлеба и стакан кипятка. Вкуса Катя не почувствовала, но старушку поблагодарила.

Когда пятнадцатиминутных кусочков набралось достаточно, Катя вышла на улицу, чтобы встретить маму там. Притопывая от холода, она вглядывалась вдаль, чтобы увидеть знакомый силуэт в длинном светлом пальто и белом платке, который мама всегда повязывала поверх оставшейся от деда шапки.

И спустя пригоршню промерзших минут, мама действительно показалась. Она шла по улице, среди остальных покачивающихся, припорошенных снегом фигур. Катя побежала ей навстречу.

- Мама! Мама!

Под ногами хрустели сугробы из слежавшейся зимы. Шуршали пальто и шубы прохожих. Чуть слышно дышали репродукторы.

Когда до мамы осталось каких-то двадцать шагов, и Катя уже могла видеть ее лицо – красивое, но бледное и как всегда грустное, мама вдруг сбилась с шага и взмахнула руками, словно пыталась поймать равновесие. Катя обожгла горло глотком холодного воздуха, и побежала еще быстрее, чтобы поймать, схватить, обнять. Мамины глаза на мгновение мелькнули перед Катиным лицом, но в руках остались только сумерки, густо пахнувшие подушечным заводом.

Мамы нигде не было. За Катей неуверенно поскрипывал снег, на котором один за другим возникали следы – мамины, с решетчатой подошвой. Катя растерянно пошла за ними, но следы на снегу становились все слабее, пока не исчезли совсем.

Исчез Миша, стёрся дом, пропали карточки. Теперь не было и мамы. Осталась одна Катя.

Мир сжался до бесконечной темной улицы, по которой бежала Катя, подгоняемая шепотом репродукторов. Ряды сереющих домов с обеих сторон держали ее в каменной горсти, пока справа не появилась Нэва: белесый лед меж гранитных стен, под которым ждало черное и холодное забвение. Нужно лишь спуститься по огромным ступеням, и дойти до ближайшей полыньи. Там выход из ставшего Кате совсем чужим Тенинграда, где не осталось ничего, что она могла бы назвать своим. Тени от неверного света вытянулись десятком пальцев, указывающих на черную полынью. Закусив варежку, Катя медленно пошла к парапету.

В этот момент ее схватила за шиворот крепкая рука. Катя обернулась. На нее смотрел военный в длинной шинели и меховой шапке, с потемневшим лицом и ледяными иголочками в густых усах – но глаза у него были бодрыми и живыми. Таких глаз Катя давно ни у кого не видела: у всех в городе они воспалены от недосыпа.

- Что ты здесь гуляешь, девочка? – строго спросил военный, - Темнеет уже. Не знаешь, что ли, какие твари по ночам вылезают?

Катя проглотила застрявший в горле комок, а затем осторожно потянула носом. Военный пах так же, как возвращавшаяся с завода мама: плотной смесью запахов, от которой сердцу становилось горячо и тесно. Вдруг Катя испугалась, что военный сейчас тоже пропадет и с размаху ткнулась лицом в его жесткую шинель, крепко вцепившись в обледеневший пояс.

- Ну-ну…, - удивился он, - Ты чего это?

Катя сбивчиво рассказала ему про сегодняшний день, перемежая повествование всхлипами и совершенно неуместной икотой. Военный выслушал ее, не перебивая, а затем присел на корточки и сказал, глядя в глаза:

- Ничего теперь не бойся, поняла? Я тебе помогу.

Он взял ее за руку – Катина варежка полностью пропала в его огромной ладони – и повел вдоль набережной.

- Тебя Катя зовут? Очень приятно. А меня – капитан Савичев, Антон Сергеевич. Ты меня очень вовремя нашла. Очень, очень вовремя, - повторил он.

- Почему? - спросила Катя.

- Потому что вчера удалось нам вельцев на одном участке подвинуть, - объяснил капитан Савичев, - Об этом еще даже по радио не сообщали. Но сейчас пошли первые грузовики на Большую землю. Будем вывозить детей и стариков. И тебя тоже возьмем, прямо сегодня. А назад повезем декартин, много-много декартина, чтобы на всех хватило.

Они долго шли совсем уже темной улице. Исчезли прохожие, не горели окна в домах. Был только холодный ветер, скрип снега под ногами и теплая рука капитана Савичева. Вокруг вились ночные фантазмы, хищно ухая и щелкая, но капитана эти твари явно опасались. В одной из подворотен что-то глухо заворчало и затопало к ним навстречу. Савичев коротко взмахнул рукой, и подворотню на мгновение осветила яркая вспышка – как от фотокамеры. Темное, перепончатое и зубастое обиженно заскулило, забиваясь в дальний угол; и тогда капитан коротко выстрелил пару раз в темноту. Подворотня перестала быть живой, а Катя скорее почувствовала, чем увидела, как на снег падают густые черные капли.

- Развели всякой сволочи…, - проворчал Савичев и повел Катю дальше.

Потом были высокие ворота, где капитан Савичев предъявлял пропуск и что-то объяснял, показывая на Катю, и просторная площадка, где в свете фонарей толпились люди и гудели моторы десятков грузовиков.

- Вот отсюда скоро третья партия эвакуированных поедет. Ты с ними. Документ я тебе выпишу, - объяснил капитан. – У тебя тут никого не осталось?

- Только папа, - покачала головой Катя. – Но он на фронте.

Савичев провел ее мимо огромного здания, похожего на крытый каток, куда мама с папой ее водили еще до войны. Катя успела заглянуть в окно: там в неверном свете тусклых настенных лампочек она увидела ряды людей в шинелях, лежавших на полу. Из-за щелей тянуло вкусным маминым запахом.

- Третий гвардейский полк, - прокомментировал Савичев, - Будут вас сопровождать, защищать от вельцев.

Савичев провел ее в небольшой кабинет в соседнем здании, где Кате выдали эвакуационные документы и – она не поверила своим глазам – целых пять таблеток декартина.

- Под вашу ответственность, товарищ капитан, - недовольно сказал лысый работник в роговых очках.

- Ты поговори мне еще тут, - отмахнулся Савичев, - Девочка сиротой осталась, а тебе лишь бы цифры правильные в бумажках.

- Зачем там много таблеток? – тихо спросила Катя, когда они возвращались к грузовикам.

- Примешь сейчас все, - ответил капитан, - Так надо. В грузовике будешь спать. Город покидают во сне, понимаешь?

Катя покачала головой.

- Ладно, не важно. Вас вывезут в Яростьлавль. Документы не потеряешь?

- Вот, в кармане, - Катя постучала по полушубку.

- Тогда глотай таблетки и забирайся в кузов. Видишь, уже началась погрузка, - капитан коротко обнял Катю и похлопал по плечу. – Удачи там! Встретимся после победы.

- Спасибо, товарищ Савичев, - прошептала Катя.

Он улыбнулся и приложил ладонь к фуражке.

- Служу Заветному Союзу.

Савичев оказался прав: толпа на площадке построилась перед грузовиками. Улегшись широкой грудью на руль, в кабине спал водитель; его храп иногда заглушал урчание из-под капота. Детей пропускали вперед: прихрамывающий дедушка помог Кате подняться в кузов, где она устроилась между сонной молчаливой девочкой и обвязанным двумя шарфами мальчиком, похожим на Митю. То есть, Мишу. Или всё-таки Митю? Из-за тепла работающего мотора думать было тяжело. Голова тяжелела, глаза слипались. Сбоку коротко взвизгнула опускающаяся брезентовая обшивка; в кузове стало совсем темно.

- Давай! – крикнул кто-то снаружи, и грузовик слегка качнулся. Катя этого не заметила – она уже крепко спала.

***

Катя открыла глаза в просторной белой комнате. Она лежала на хрустящем от чистоты белье. Воздух был полон тепла и тонких цветочных запахов. В углу под потолком висел динамик, из которого негромко звучал вальс.

Как только Катя приподнялась, к ней подошла молодая девушка в белоснежном халате и такой же шапочке. «Я в больнице», - поняла Катя, «А это – медсестра».

- Как ты себя чувствуешь? – спросила девушка, быстро водя маленьким фонариком перед глазами Кати.

- Кажется, хорошо, - Катя с интересом осматривала палату. – Это Яростьлавль?

- Что? – удивилась медсестра.

Дверь в палату распахнулась, и внутрь вошло с полдесятка человек, все в халатах поверх костюмов-троек. Катя решила, что это доктора; а усатый и строгий, шагающий спереди – видимо, самый главный.

- Здравствуй, Катя, - сказал он. – Меня зовут Артур Харрис. Я очень рад, что мы сумели тебя вытащить.

«Иностранец», - удивилась Катя, - «Приехал к нам в Заветный Союз помогать, ну надо же!». Она вежливо поздоровалась в ответ:

- Здравствуйте, товарищ Харрис.

Тот удивленно перевел взгляд на спутников. Катя поняла, что, кажется, сказала что-то не то.

- Она всё ещё дезориентирована? – спросил Харрис.

- По документам ее держали в капсуле два года под действием нейропрограммы, - отозвался один из спутников Харриса, - Дезориентация налицо. Мы не знаем, сколько времени уйдет на адаптацию. Никогда с таким не работали.

Разговор Катя всё больше не нравился. В ушах начинала стучать неправильность происходящего. Окружающий ее мир прятал что-то злое и опасное.

- Где я? – резко спросила она Харриса. – Мы в Яростьлавле? В эвакуации?

Тот пошевелил усами.

- Ты в испытательном комплексе компании «Рейджлав». До этого ты находилась в капсуле «Вельта». Ты ничего не помнишь о том, что было до капсулы?

Катя ничего не понимала.

- «Вельт» – это наши прямые конкуренты по тендерам в… ладно, неважно. И абсолютно лишенные каких-либо этических ограничений садисты, теперь я это вижу. По документам, тебе скармливали какую-то совершенно безумную программу, так? Окруженный город, мороз, голод? Так?

Мир вокруг начал пульсировать. Стены надувались и сдувались в такт участившемуся Катиному дыханию. В уши лился низкий упругий гул – как в Тенинграде с фронта. Что, если фронт подходит уже сюда, к Яростьлавлю?

- …таких как ты, у них десятки, - доносился до нее далекий голос Харриса, - Они так добывают особое вещество, которое… Стой, куда ты?

Катя его не слушала. Она подбежала к окну, за которым шумела от ветра густая листва, а в зеленой траве покачивались яркие пятнышки цветов. Из-за открытой форточки доносилось жужжание пчел и стрекот кузнечиков. Воздух пах летом.

- Как же это…? – пробормотала Катя, - Почему тут лето, а у нас Тенинграде – зима?

Перед ней выросла медсестра. В ее руке что-то блеснуло.

- Катя, вернись в кровать. Ты просто перенервничала. Тебе это всё приснилось. Приляг.

Как на сумеречной тенинградской улице, реальность начала растягиваться словно резина. Палата вытянулась, оттолкнув медсестру и Харриса со свитой от Кати. Пока те медленно, словно в воде, тянулись к Кате, она рванула на себя ручку и открыла окно. В лицо ударило теплым, душистым, зеленым. Катя в одной сорочке выпрыгнула наружу. Она стояла на мягкой траве в скверике; со всех сторон его окружали приземистые строения с зализанными углами.

Катя провела ладонью по траве. Подставила лицо ласковому солнцу. Огляделась: зеленый травяной ковер, деревья, ветерок, журчащая где-то вдали речка – и никакой войны, никаких сирен, никаких бомбежек и грохота канонады, никаких очередей за таблетками и тихого гула велецских излучателей за городом. Сзади что-то кричал выдумщик товарищ Харрис. Нет, не выдумщик – выдуманный товарищ Харрис. Ею – Катей – выдуманный. Ведь это было совершенно невероятно и невозможно. И, конечно же, не могло существовать. Не могло. Это всё неправда. Правда совсем иная, и ее нужно принять. В Заветном Союзе не принято прятаться в выдумках.

Катя глубоко вздохнула и разбила уютный, но насквозь ложный морок.

- Вы существуете. Вы есть. Вы существуете. Вы есть… - торжественно произнес репродуктор.

Ветер наметал снег поверх льда, сковавшего черную Нэву. На несломленный Тенинград опускались сумерки. По тесным от сугробов улицам плелись темные силуэты. Катя стояла на берегу Нэвы, пошатываясь от странной легкости в теле. Она сделала первый осторожный шаг. Под валенком захрустел снег. Второй. Каждый шаг давался всё легче и легче, пока Катя не растаяла, как облачко пара в морозный день. На запорошенной набережной остались только чуть заметные следы.

***

Владелец оборонного концерна «Вельт ГмбХ» Константин Лёве уже в третий раз пересматривал новостной выпуск. Казалось, он помолодел лет на двадцать. Во время первого просмотра он откуда-то извлек бутыль с тридцатилетним виски и угостил Антона. После премии и повышения отказываться от напитка, стоимостью в месячное жалование было бы просто невежливо, так что они успели выпить за нейронное программирование, качественный биоматериал и верность.

- Верность, герр Завитчев, это самый дорогой товар сегодня! Но мне с вами повезло, - лучезарно улыбался Лёве.

Посмотрев выпуск второй раз, господин Лёве растекся на кресле и разрешил Антону курить прямо в его, господина Лёве, кабинете – где вдоль стен возвышались стеллажи с рядами старых книг в кожаных переплетах, блестел сандаловым деревом стол, а на Антона с портрета над столом строго смотрел дедушка господина Лёве, Леонхард – основатель «Вельт ГмбХ».

- … основной версией произошедшего в комплексе «Рейджлав Индастриз» пока является отказ оборудования в ходе неких штатных испытаний, которые, как сообщили представители компании, должны были иметь место сегодня утром, - уже в третий раз повторяла ведущая, - Пресс-служба компании отказалась комментировать, в чем именно заключались испытания. Власти региона уже заявили, что намерены самым тщательным образом проверить, нарушала ли компания федеральные регуляции в отношении опасных производств….

На экран вывели кадры с журналистского дрона, облетавшего пострадавший комплекс «Рейджлав Индастриз». Казалось, что на него откуда-то сверху сошла лавина – всё вокруг было завалено снегом, с крыш свисали исполинские сосульки, толщиной с хорошую колонну. Их не плавило даже июльское солнце. Посреди летнего пейзажа, комплекс казался каплей сахарной глазури, пролитой на зеленый ковер.

- … точное количество пострадавших все еще уточняется. По словам спасателей, значительная часть работников предприятия пока числится пропавшими без вести…

- Я уже навел справки, - захохотал Лёве, победно тряся сединой, - Туда приехал Харрис, лично. Старому дураку стало любопытно, видите ли! Боже, что за день! Одна девчонка – и бум! «Рейджлавов» больше нет, Харриса нет, конкуренции нет! Рынок наш!

Лёве перевел взгляд на Антона. Стекла в стальной оправе блестели триумфом.

- Но вы, герр Завитчев, тоже чисто сработали, я оценил. Вы же изменили этой…, - он защелкал пальцами, пытаясь вспомнить имя.

- Кате, - подсказал Антон.

- Да, Кате. Вы очень умело изменили программу, чтобы ввести в нестабильное состояние. Могу я поинтересоваться, как именно? Очень интересный результат, вероятно, мы сможем это использовать в дальнейшем.

Антон отхлебнул виски. Он для себя еще не ответил, этичным ли было его решение ввести Кате такой сценарий. Как ни крути, за ним стояли реальные страдания миллионов человек. И контекст произошедшего поднимал неудобные вопросы. Да, это всё предстояло осмыслить.

- Немного переработал одну семейную историю, герр Лёве.

Лёве тряхнул бутылкой.

- Точно, мы еще не пили за семейную историю. Прозт, герр Завитчев!

- Прозт, герр Лёве, – чуть помедлив, ответил Антон.

25.12.2022 – 30.12.2022