Картон

Глава 1

Дурацкая привычка ковырять все подряд появилась у меня с детства, она-то меня и подвела. Я сидел у себя дома на унитазе и рассматривал старую стенку, покрашенную бледно-зеленой краской. На ней обнаружился крохотный бугорок: так бывает, когда к кисточке что-то прилипло, а потом засохло под краской. И я отковырнул эту неровность ногтем.

Под ней вместо штукатурки почему-то оказался желтый газетный лист. «…изводств…артона…» - дружелюбно сообщили мне мелкие типографские буквы. Я попытался вспомнить, делали ли мы ремонт в туалете сами или нам все досталось от прежних хозяев, и решил, что я бы так точно не сделал. Какого черта кому-то понадобилось красить стену поверх газетных листов, подумал я и автоматически поскреб еще. Под газетой обнаружился картон. Не гипсокартон, а такой, желтоватый, как у коробок, в которые пакуют вещи при переезде. Откуда картон? Стена кирпичная. И я поскреб еще. В этот момент мой палец проскреб картон насквозь, и я увидел через дырку нашу с женой спальню.

Это вообще черт знает что. Со стороны спальни вид был тоже удручающий. Вместо кирпичной стены у меня в доме оказался покрашенный лист картона.

Пока я раздумывал, как буду все это объяснять жене, мне пришло в голову, что такая стена может быть не только между спальней и туалетом. Смеясь над собой, я стал беспорядочно тыкать пальцем в стены и проткнул дыру на улицу.

С этого момента мне стало немного страшно. Потому что картонная стена на улицу – это совсем из ряда вон. Жить в таком доме небезопасно, я оказался бомжом из картонной коробки. А ведь я живу в многоэтажке, как всё это вообще держится? Вот, например, окна, они тяжелые, пластиковые. Как их вообще закрепили на картонной стене?

Я подошел к окну, отдернул тяжелую штору, а за ней тюль. И понял, что у меня есть проблема поважнее: то, что я все время принимал за вид из окна, оказалось картинкой, намалеванной на картоне. Наверное, я настолько привык к ней, что пропустил тот момент, когда настоящий вид был заменен на неаккуратный карандашный рисунок, грубоватый и схематичный. Машины, деревья, облака в небе – все это застыло на листе картона, а вывеска магазина напротив – «Канцылярия» – стала выглядеть как набор детских каракуль.

Первое, что пришло мне в голову – я переутомился. Ну не сошел же я с ума, в самом деле. Надо просто лечь поспать и все будет хорошо. Беда в том, что спать совсем не хотелось, да и лежать рядом с картонной стеной и нарисованным окном было выше моих сил. Надо как-то отвлечься.

И я пошел в гостиную. Посмотрю телек, решил я. Телек всегда успокаивает, убаюкивает. И знаете, помогло. Я расслабился, откинулся на спинку дивана, лениво теребя кнопки пульта. Корреспондент с места событий рассказывал о происшествии на целлюлозно-бумажном комбинате: что-то задымилось, что-то отключилось. Картинка была мутноватой и немного статичной: парень, микрофон, ворота, фургон. Некоторое время я еще смотрел, но потом что-то совсем перестал понимать, что происходит на экране, а еще обнаружил, что звука нет. Хотел прибавить, но увидел, что вместо пульта в руках полоска бумаги с нарисованными на ней кнопками. Чертыхнулся, встал, подошел к телеку и понял: нет там никакой передачи. На стене висела измятая картонная коробка, а контуры вмятин на ней под определенным углом сливались в подобие картинки, которую с дивана можно было принять за репортера с микрофоном в руке и комбинат за спиной.

Я оглянулся. Вот же черт. Все в гостиной было из картона, и как я только это не заметил. Диван сложен из нескольких крупных коробок, на картонных книжных полках вместо книг – тонкие картонные коробочки. То, что я принимал за ковер на полу – просто расстеленный лист бумаги с нарисованным на ним узором.

Между лопаток пробежала холодная капля. Я подскочил к окну гостиной, но и там вместо улицы был дурацкий рисунок на серо-желтом картоне. Я двинул по нему изо всех сил, и картинка упала наружу. Оттуда хлынул поток звуков летней улицы, и я выдохнул: гудели машины, мамки кричали на детей в песочнице, скрипели качели. Фух, ну слава богу. Срочно прогуляться, развеяться. К черту этот картонный дом.

Я наспех натянул кроссовки, в несколько секунд одолел ступеньки в подъезде и выскочил на улицу. Лето. Все как обычно. В соседнем дворе слышны удары ног по мячу. Лает собака, рвется с поводка. На детской площадке визжат дети, словно их режут. Я утонул в этих звуках, они понесли меня прочь от дома по горячему, почти плавящемуся асфальту.

Было так здорово. Солнце слепило глаза, город оглушал, люди куда-то спешили. Я почти забыл, что вытащило меня на улицу, просто шел и наслаждался. Краем глаза я заметил на столбе объявление: «Продам картон». Оно, конечно, не имело никакого отношения к моей ситуации, и все же мне страшно захотелось сорвать его к чертям. Я ухватил его за краешек, но крепко приклеенный листок рвался на части, едва отставая от столба маленькими неровными полосками. Высунув язык, я остервенело скреб его ногтями и доскребся. Вместо с объявлением от столба начали отслаиваться куски картона. Чертов столб был картонным, пустым изнутри. Я толкнул его, и он сложился пополам, прямо в сторону проезжей части.

Завизжали тормоза, кто-то вскрикнул. Столб рухнул на капот проезжавшей машины, водитель резко затормозил. Сзади в него врезался еще один автомобиль. В первую секунду я испугался, что кто-то пострадает, но тут же понял: ничего страшного не произошло. Картонный столб упал на такой же картонный капот: машина, как и все другие автомобили вокруг, была склеена из коробок, грубо, неровно, со щелями на стыках. У нее даже не было колес, водитель просто нес ее на своих плечах.

Я рассмеялся. Чего водители так орут? Стоит ли возмущаться из-за таких пустяков? Однако, дело начинало принимать серьезный оборот. Рассерженные люди начали вылезать из своих картонных автомобилей, им явно не понравился мой смех. Надо было как-то выбираться из передряги, и я, недолго думая, рванул через проспект наперерез движению: что мне могли сделать снующие туда-сюда плохо склеенные бумажные коробки? Не обращая внимания на визг тормозов и крики водителей, я очень быстро оказался на другой стороне. Сердце готово было выскочить из груди, но в голове царил еще больший кавардак. Что происходит? Когда картон успел захватить мир? Мне нужно было срочно успокоиться. И я пошел в аптеку.

Уже перед входом я понял, что из-за спешки не захватил кошелек, мне не на что купить успокоительное. Меня тут же озарило: зачем мне деньги? Я достал из мусорного бака смятый клочок бумаги, ногтем нацарапал на нем «500 рублей» и смело вошел внутрь. Фармацевт молча выслушал меня, не глядя взял купюру и выдал мне таблетки. Я дрожащими пальцами разорвал упаковку и сунул пару таблеток в рот. На вкус и по консистенции напоминало бумагу, но я старательно разжевал лекарство и проглотил его. Стало легче.

Я вышел на улицу, но там все казалось совершенно другим. Мне было страшно вглядываться в многоэтажки вокруг: вдруг они не из бетона. Дунет ветер – и они рухнут на голову, похоронив меня под тоннами картона. Чудилось, будто краем глаза я вижу все неровности обрезанных ножницами углов домов и зеленые полоски бумаги на газонах. Тебе надо к врачу, промелькнула мысль. Врачам я доверяю, врач не солжет. Врач всегда знает, что с тобой происходит. Может, он объяснит, как мне удавалось не замечать картон вокруг себя столько лет.

Холл частной клиники встретил меня прохладой. В государственную поликлинику не пошел: ждать долго, очередь большая, народ обычно злой, а врачи гоняют всех из кабинета в кабинет, словно играют больными в пинг-понг. Тут принимают сразу, а вопрос с деньгами был решен: в любой мусорке всегда найдется пара рваных бумажек. Врач был очень дружелюбен, внимательно выслушал мою проблему и начал что-то писать на листочке. Писал долго. Наверное, с них тут тоже отчеты требуют, он ведь хорошие деньги получают, подумал я. А он все писал и писал. Стало как-то спокойно, привычно.

Пришла медсестра. Врач сказал, что она мне сейчас поставит капельницу и предложил прилечь на кушетку. Это вам непременно поможет, добавил он. Я, конечно, ему поверил. А вот медсестра вызывала какие-то сомнения. Да, слишком уж статичное лицо. И какие-то сухие руки. Она не успела вставить мне в вену иглу, а я уже догадался в чем дело! Поднялся с кушетки и обошел медсестру сбоку. Так и есть: она была плоской. Просто изображение, напечатанное на картоне и вырезанное по контуру, внутри даже видна гофрированная прокладка. Тут я разозлился и испугался одновременно: это уже ни в какие ворота не лезет, даже в клинике подсовывают картон! Недолго думая, я схватил круглый табурет, размахнулся им как следует и снес картонной фигуре голову.

Врач закричал, страшно, визгливо, и сполз со стула. Я ему попытался объяснить ситуацию, не о чем тут орать. Но он уже забился под стол. Я постоял, а потом меня пронзила страшная догадка. И я начал тыкать во все вокруг. Так и есть: стены – картон, кушетка – тоже, компьютер у врача на столе – просто коробка с неровно вырезанной прямоугольной дырой в виде экрана, даже клочья по краям торчат от неаккуратной работы ножниц. Значит и тут засада.

На крик прибежали какие-то люди, меня скрутили, положили на пол, но и оттуда я видел, как неровно, небрежно вырезана из бумаги их одежда, как безжизненны их лица – мятые куски старого, отсыревшего картона.

Остальное я помню смутно. Меня очень долго где-то держали привязанным, что-то кололи, месяцами о чем-то спрашивали. Постепенно стало казаться, что все вокруг больше не из картона. Через какое-то время я оказался в гораздо более приличном месте. Меня здесь не привязывают, я пью таблетки, а потом сижу и смотрю на стену. С другими пациентами я не общаюсь, но мне приятно слышать их голоса, они кажутся мне живыми. Жена ни разу не навестила меня ни до, ни после, но это, наверное, к лучшему, я сам не хочу увидеть в ней ничего подозрительного. Да и вообще, спокойнее совсем ничего не трогать и ничем не заниматься.

Труднее всего держать себя в руках, когда хочется что-то поковырять, привычка, знаете ли. Но я справляюсь. Лишь однажды, когда я лежал в общей комнате на кушетке лицом к стене, я забылся и мне очень захотелось отколупнуть от стены кусочек отслоившейся синей краски. Он не поддался, зато попал под ноготь, и этот ноготь отстал от пальца, как клочок бумаги. Не было ни боли, ни крови. Я затравленно оглянулся, не увидел ли кто, не накажут ли меня. Но медбрат, заметивший, что со мной произошло, только покачал головой: мол, осторожнее, дружище, ты же знаешь, что так делать нельзя.

Его пустые серо-желтые картонные глаза смотрели сквозь меня.