Картина в ореховой раме

Глава 1

Хмурое весеннее утро сбрасывает с себя остатки зябкого ночного покрывала. Бледный диск солнца медленно поднимается над домами, заливая город желтым светом, покрывая золотым налетом ещё голые стволы не проснувшихся после зимы деревьев, заглядывая в занавешенные окна, робко пробираясь в темные переулки. Сонный ветерок гоняет по улицам серую пыль. Воздух влажный и тяжелый, словно внутри стеклянного шара, застывшего в мгновении ранней весны. Редкие утренние прохожие кутаются в мохнатые шарфы, выдыхают клочковатые облака пара, спешат в теплоту помещений.

София тоже спешит, её кожаные сапожки быстро стучат каблуками по пыльному тротуару. Девушка торопится на работу в центральный Мисттаунский музей искусства. Вчера какой-то меценат сделал щедрое пожертвование, отдав в коллекцию музея множество старинных картин. Софии не терпелось их увидеть.

Музей искусства располагается на центральной площади Мисттауна. Его серые от времени мраморные колонны возвышаются над прочими зданиями. Широкая двускатная крыша с местами ржавой черепицей, обветренные барельефы, пыльные большие окна, занавешенные изнутри тяжелыми портьерами, потрескавшаяся от времени штукатурка. Музей однозначно видел лучшие времена, но даже в таком состоянии он вызывал чувство восхищения своей монументальностью и потрепанной величавостью.

София взбегает по истертым мраморным ступеням и ныряет в черный провал огромной входной двери.

- А, доброе утро, Софи! – сонный охранник приветственно приподнимает бумажный стаканчик с противным кофе из автомата, - Прибежала посмотреть на обновки?

- Доброе утро, Мальком! – девушка разматывает широкий шерстяной шарф, который мешает ей говорить, - Конечно! Мне Дженн вчера по телефону все уши прожужжала! А кто наш щедрый меценат?

- Не помню, - охранник хмурится, стараясь извлечь из памяти информацию, которой там было немного, - Какой-то мужчина, то-ли Тонгстрон толи Тэнглстим… Говорят получил от богатого родственничка наследство, да вот только наследство оказалось грудой старья! Теперь раздает по музеям да выставкам.

- Не старья, Мальком, а антиквариата, - девушка укоризненно смотрит на охранника.

- Как скажете, мисс, - Мальком виновато разводит руками, давая Софии понять, что хоть он и работает в музее, но его профессиональная деятельность очень далека от восторженного записывания в пыльные каталоги безделиц различной степени древности.

София хмыкает и проходит мимо поста охраны, оставив незадачливого Малькома наедине со стаканчиком кофе. Утреннее солнце только начинает пробиваться через портьеры на окнах. Лезвия его лучей подсвечивают кружащиеся хлопья пыли, играют размытыми бликами на рамах картин, пытаются прогнать меланхоличный музейный сумрак обратно под тяжелые витрины.

В Большом Зале царит несвойственная суета. Работники музея снимают картины, меняют их местами, самозабвенно спорят и ругаются, отстаивая свою точку зрения по расположению произведений искусства. Однако никто не смеет оспаривать место одной картины. Громадный холст, заключенный в тяжелую раму из орехового дерева, занимает чуть ли не всю стену зала. София никогда раньше не видела ничего подобного. Девушка заворожено рассматривает необычное произведение.

Художник, писавший этот холст, был либо гением, либо не в себе. А может и то и то. Если бы у Софии спросили, что она видит на картине, она затруднилась ответить, даже имея эту самую картину перед глазами, а она повидала великое множество сюрреалистических новомодных полотен. Складывается впечатление, что творец писал холст, используя одному ему известную технику. Тяжелые рельефные мазки масляных красок обрываются на яростные росчерки пастели, угля, переходят в плавные воздушные линии акварели, борются с черными разводами туши. И вся эта вакханалия цветов, текстур и техник странным образом составляет законченное произведение. Мозаика, собранная из деталей сотни других мозаик. Картина будто притягивает, не дает отвести взгляд. Разум начинает теряться среди штрихов и мазков, блуждает по холсту, словно потерянная душа по чистилищу, погружается все глубже и глубже в безумный гений неизвестного художника…

- Софи! Со-о-офи! – девушку выводит из транса звонкий голос, - Чего зависла? Нравится картина? По мне так ужасная, но Терри сказал, что она должна висеть тут, а Терри же у нас видный искусствовед, да, Софи? Ему же, типа, виднее…

Безудержное стрекотание Дженны окончательно вытаскивает Софию из глубин картины. Девушка встряхивает головой и фокусируется на коллеге. Хотя, по правде сказать, она с большим удовольствием потерялась бы в масляных разводах на холсте, чем в неуёмной болтовне Дженны.

-… и вот я всю ночь сидела тут, замучалась в каталоги заносить! Столько всего! Ты же меня подменишь сегодня? Меня Дэйв ждет, у нас сегодня…

- Да, Дженн, я тебя подменю, можешь идти, - София чувствует, что вместе со словами её коллеги в голову вползает мигрень.

- Класс! Спасибо! – Дженн улыбается ослепительно белыми зубками и, взметнув коротенький подол сарафана, исчезает.

София вздыхает и украдкой усмехается. Её взгляд снова падает на полотно неизвестного художника. Но в этот раз магии не случается, а даже как-то наоборот – неправильное разнообразие холста начинает ее раздражать. Рядом с картиной Софи замечает небольшую табличку. «Метания человеческой души. Неизвестный автор. Холст, масло, акварель, тушь, пастель»: гласят отпечатанные на принтере буквы.

- Прекрасное полотно, правда, Софи? – к девушке подходит крупный мужчина. Его объемный живот придает фигуре солидности, из-за толстых стекол очков за Софией пристально следят пытливые глаза.

- Да, Терри, пожалуй. Но вот… «Метания человеческой души»? Она, правда, так называется?

- Нет. Это я придумал, - в голосе мужчины слышится гордость. София это чувство не разделяет, - Но, я практически уверен, что именно это и хотел передать неизвестный гений. Посмотри на широту фантазии, на изобретательность техники, на…

Терри уже завелся и самозабвенно расхваливает полотно. В зал подтягиваются ранние посетители, обступают тучного искусствоведа, внимательно слушают, понимающе кивают, важно рассматривают картину. София, воспользовавшись ситуацией, выскальзывает из плотного кольца ценителей искусства и ретируется в помещение архива.

Комната пахнет пылью и стариной. Высокие стеллажи заставлены картинами в тяжелых потертых рамах, экспонаты разной степени древности и сохранности закутаны в холщовый материал, от чего кажется, что на полках располагается небольшая армия потрепанных призраков. На единственном столе в помещении в беспорядке навалены журналы, тетради и гроссбухи. Софи наклоняется над одним из открытых журналов. Четыре строки заполнены красивым каллиграфическим почерком ее коллеги Дженны. Под строками проступает влажное пятно и отпечаток тонального крема со щеки. София вздыхает и улыбается. Чего-то другого она и не ожидала. Девушка вешает пальто на скрипнувший крючок, подворачивает рукава кофты и принимается за работу.

Большинство новоприбывших картин не представляли собой ничего интересного. Старые выцветшие портреты, посредственные пейзажи, скучные натюрморты. Имена некоторых художников София видит впервые, их приходится долго и нудно искать в рассыхающихся архивных каталогах. Все было бы проще, перейди они на цифровую каталогизацию, но Терри был консервативен и упрям, заявляя, что «в этих ваших единичках и нулях теряется дух картины!». Вот и приходится девушкам записывать и учитывать экспонаты музея по старинке, вручную.

Но Софию это не беспокоит. Когда девушка погружается в работу время и пространство для нее перестают существовать, она словно пылинка, подхваченная могучими крыльями старых времен, порхает от одного образа к другому. Картины могут рассказать гораздо больше, если их слушать, а не строить догадки и теории о том, что же хотел передать художник. И София слушала. Слушала жадно, забывая себя, теряясь в шелестящих голосах древних холстов, блуждая по растрескавшимся равнинам масляных красок.

Неожиданный крик выводит Софию из её творческого состояния. Девушка удивленно оглядывается, смотрит в окно. Солнечный диск за пыльными мутными стеклами начинает закатываться за горизонт. Лучи как будто пронзают плоть небосклона, а из открытых ран растекается алая пелена, пропитывая бледное небо над стылой землей. Девушка пробегает взглядом по знакомой комнате, окрашенную багровыми отблесками закатного солнца – все на своих местах, в помещении она одна.

Крик повторяется, он доносится из Большого Зала. София поднимается и выходит из архива. Чувство тревоги копошится у нее под затылком, разбегаясь по телу стаей потревоженных многоножек. К Большому Залу сбегаются сотрудники музея, люди толпятся возле полотна «Метания человеческой души».

- Что случилось? – София хватает за рукав пробегающего мимо коллегу, - Кто кричал?

- Мужчине стало плохо перед новой картиной. Беднягу, кажется, удар хватил, - лицо мужчины выражает нешуточную обеспокоенность, не каждый день в тихом провинциальном музее кому-то становится плохо перед картиной.

София подходит к собравшейся толпе. На полу возле таблички лежит мужчина преклонного возраста. Длинная седая борода всклокочена, лицо искривлено в гримасе ужаса, руки судорожно стиснуты на груди, глаза безумно вращаются в орбитах, не фокусируясь на чем-то одном. Вокруг мужчины хлопочут медики. Он что-то неразборчиво хрипит, слова его теряются в низком встревоженном гуле толпы.

- Это же Виктор Нордстон, - шепчутся рядом с Софи две пожилые дамы, - Я буквально вчера томик его стихов покупала. Крайне психоделические штуки пишет, скажу я тебе…

Мужчину грузят на носилки и спешно выносят из Большого Зала. Зеваки еще какое-то время стоят и гудят, словно улей потревоженных пчел. Однако ажиотаж быстро угасает, и толпа расходится, оставляя музей в густой тишине и сумраке надвигающегося вечера.

София остается одна в Большом Зале. Взгляд ее прикован к роковому полотну. Надвигающиеся сумерки делают картину еще более тревожащей. Цвета сгущаются на холсте, рельеф масляных мазков выступает острыми гранями, тушь темна, словно глубины неизведанного космоса, разводы акварели кажутся брызгами застывшей крови. От холста тянет едва ощутимой злобой, голодом, как будто у хищника отобрали его законную добычу. Пространство рябит, перенасыщенное оттенками, волны которых смешиваются, распадаются на мириады незнакомых гамм. Картина поглощает и без того скудный музейный свет, лампы тускнеют, сумрак в углах становится плотным, пугающим. Полотно медленно заполняет пространство Большого Зала, выходит из границ ореховой рамы.

- Софи, ты сегодня в ночь? – знакомый голос проникает сквозь пелену наваждения, отвлекая девушку от дурманящей игры цвета.

- А? Д-да. Да, - София фокусируется на лице Малькома, держащего фонарик и неизменный стаканчик кофе, - Работы много, Дженн не… не всё успела.

- Понимаю, - охранник сочувственно улыбается, - Тогда я закрываю главный вход, завтра я выходной, так что попрошу Саймона, чтобы утром пришел раньше. Доброй ночи, Софи.

- Хорошо, спасибо, Мальком.

Звук шагов мужчины долго отдается под мрачными сводами музея. Тишина и сумрак окутывают Большой Зал. Последние лучи заходящего солнца отчаянно борются с надвигающейся чернотой, в мольбе протягивают тонкие руки в запыленные окна, но, поражение неизбежно, и волны густой тьмы захлестывают золотой диск, погружая город и музей в ночной мрак. Небо подернуто дымкой, крохотные тусклые звезды мерцают из бездонной глубины космоса, словно сотни тысяч безмолвных стражей, наблюдающих за бесконечным течением времени.

София вздрагивает и сбрасывает с себя оцепенение. Стараясь не смотреть на картину, она возвращается в архивное помещение. Знакомая комната, наполненная пыльным воздухом, немного успокаивает девушку. София вновь погружается в работу.

Через несколько часов кропотливой работы Софи решает устроить перерыв. Девушка вспоминает вечернее происшествие, слова двух дам о пострадавшем, и её начинает одолевать любопытство. Рабочий компьютер имел выход в интернет, и София решает поискать информацию о пострадавшем.

- Виктор… Нордстон? – бормочет она себе под нос, вспоминая имя старика.

Первые ссылки содержат обычную информацию о поэте. Когда и где родился, небольшая биография, список работ. Ничего принципиально интересного и выдающегося София не видит, она уже собирается вернуться к работе, когда ее внимание привлекает заголовок газетной статьи от 17 марта 1928 года, почти 60 лет тому назад. «Потерянный во времени»: громко гласит название. София невольно углубляется в чтение.

«Вчера вечером 16 марта, в полицейский участок города Мисттаун, поступил звонок от семейной пары Динклиджей. Они обнаружили на своем заднем дворе странного юношу. Со сбивчивых слов мистера Динклиджа диспетчер узнал, что нарушитель бесцельно ходит по двору, бессвязно бормочет и плачет, супруги очень боятся и не знают что делать. Наша доблестная полиция без промедления прибыла на место происшествия. Офицер Брайтворд первым вступил в контакт с незваным гостем. Молодой человек находился в степени крайнего эмоционального возбуждения, но сопротивления не оказывал, и его доставили в участок.

Задержанный, даже после оказания первой помощи в себя не пришел, бормотал что-то про «цветной мир», молил вернуть его обратно, плакал. Документов при юноше не было, установить его личность не представлялось возможным. Начальником полиции было принято решение передать молодого человека медицинским работникам.

За пару минут до прибытия кареты скорой помощи, юноша пришел себя, с ужасом оглядел помещение участка, спросил какой нынче год. Узнав дату, задержанный вскрикнул «сорок лет!» и вновь впал в свое странное состояние.

Когда же санитары выводили юношу из участка, он тихо повторял одно имя: Виктор Нордстон. Задержанного доставили в психиатрическое отделение Мисттаунской городской больницы. О дальнейшей его судьбе мы дополнительно сообщим в следующих выпусках нашей газеты!»

К сожалению, о дальнейшей судьбе этого странного нарушителя, София ничего не находит. Следующее упоминание имени Виктора Нордстона было уже как об авторе стихотворений. Девушка ознакомилась с несколькими из них. Стихи оставляют странное ощущение. Слог, слова, размерность – все какое-то искаженное, ломанное, их трудно читать, еще труднее понимать, но неправильность и необычность работ поэта обладали удивительной притягательностью.

София выходит из архива размять ноги. Погруженная в свои размышления, она не замечает, как оказывается в Большом Зале, перед злополучным холстом в тяжелой ореховой раме. Тусклое освещение придает картине жуткости, она нависает над девушкой, будто вот-вот обрушится и поглотит её. Полотно словно алчет, пульсирует от голода, жадно тянется к девушке невидимыми разноцветными лапами своих красок. София судорожно закрывает веки, стараясь вновь не попасть под чары безумного творения.

В Большом Зале становится холодно. София удивленно открывает глаза. Она стоит на песчаной дюне, цвета морской волны, яркие алые борозды расчерчивают мелкий похожий на пыль песок. Пустыня простирается до горизонта, который ломаной линией уходит в искаженное пространство. Темное фиолетовое небо нависает над землей, пронзенное тонкими, закрученными в радужные спирали, облаками, оранжевые молнии мелькают между их туго сплетенных колец. Бардовое солнце льет в пространство тяжелый, почти ощутимый свет. Его огромный диск так близко, кажется, что он вот-вот коснется поверхности пустыни. Вокруг светила пылает огненный ореол, языки пламени медленно ворочаются, извиваются, меняют цвет, облизывают мелкий песок, оставляя на нём алые борозды. Звёзды, чужие, незнакомые, блестят на небе сотнями тысяч оттенков, которым нет названия в человеческом языке. Они двигаются по куполу небосклона, разгораются ярче, тускнеют, гаснут, падают за горизонт, чтобы вновь взойти с другой стороны. Медленный, словно увязший в патоке, ветер кружит в причудливом танце столпы лазурного песка, заставляя пустыню искриться, вторя блестящему великолепию звёзд, превращая и без того сюрреалистичный пейзаж в непередаваемое безумство красок. И все это в полной оглушительной тишине.

София пытается сделать шаг. Время растягивается, искажается, его бег теряется в буйстве цвета незнакомого мира. Проходят эоны, а может мгновения, прежде, чем девушка заканчивает шаг. На горизонте поднимается горная гряда. Она растёт, вонзается в фиолетовое небо острыми вершинами, вспарывает пространство. Из рваной раны сочится бледный тяжелый туман. София бежит к скалам. Песок клубится под ее ногами, осыпая её радужными блестками. Горная гряда, то приближается, то отдаляется, но не прекращает расти. Скалы закрывают бардовое светило, спиральные облака закручиваются вокруг зазубренных вершин. София не слышит своего дыхания, она не знает, дышит она или нет. Паника застилает ей взор, заставляя вновь и вновь преодолевать мгновения тысячелетий. Ощущение пространства окончательно теряется. А горы все растут. Мир переворачивается, скалы становятся землей, песчаные дюны ссыпаются мириадами блестящей пыли на острые вершины, увлекая за собой крохотную фигурку девушки. Воздух вибрирует от напряжения, но не раздается ни звука. София кричит, с её губ срывается клочковатое облако цветных брызг. Пустыня колоссальной волной врезается в перевернутые скалы, блестящая пыль окутывает заново рожденный древний мир. А бардовое солнце вновь низко нависает над горизонтом, облизывая цветными языками пламени голые исполинские горы. Над каменной пустошью стоит все та же оглушительная тишина.

Робкое рассветное солнце проникает сквозь запыленные музейные окна, играет бледными бликами на тяжелой ореховой раме. Пятна и разводы на огромном старом холсте едва заметно изменили свои положение. Заблудившийся сквознячок подхватывает горстку лазурного песка перед картиной и загоняет под тяжелые стеклянные витрины, где он смешивается с пылью, тускнеет. А в углах Большого Зала застыл неслышный истошный крик.

Мальком очнулся после беспокойной ночи. Тревога и навязчивые дурные образы мешали ему уснуть, он проворочался до рассвета, толком не сомкнув глаз. Мужчина не мог объяснить, чем он так встревожен и что за образы беспокоили его сознание, помнил лишь дикое буйство цветов, лазурную пыль и багровый тяжелый свет.

Сегодня у Малькома был выходной. Он неспеша поднимается с кровати и идет в крохотную кухоньку, заварить себе кофе. Пока кофе-машина натужно трещит и гудит, мужчина включает телевизор. Местный новостной канал встречает его только начавшимся сюжетом.

«Сегодня утром в Мисттаунском музее искусств в беспамятстве была обнаружена работница архива София Мартинез. Пришедший на работу охранник нашел её сидящей возле новой картины «Метания человеческой души», девушка не подавала никаких признаков сознания. Охранник вызвал скорую помощь.

Сейчас состояние Софии оценивается как стабильное, девушка пришла в сознание, но, к сожалению, ее психическое состояние остается неизвестным»

- Софи? – Мальком ставит на стол кружку с кофе, не успев сделать глотка.

С момента госпитализации Софии прошло уже пара недель. Врачи не нашли никаких физических недугов, но сознание девушки так полностью и не вернулось. Она отрешенно сидела на больничной койке, смотря в одну точку и не реагируя на внешние раздражители. В конечном счете, ее решили перевести в психиатрическое отделение.

София сидит в кресле в общей комнате. Гнетущая тишина нарушается редкими всхлипами старушки у окна. Остальные пациенты бесцельно бродят по помещению. Скупой солнечный свет пробивается через зарешеченные окна, окрашивая скудный интерьер бледной неприятной желтизной. В комнату входят двое – мужчина и женщина, и осторожно направляются к Софии.

- Софи? Привет, это я, Дженн, со мной Мальком, мы пришли тебя проведать, - Дженн пытается скрыть дрожь в голосе за натянутой улыбкой.

София никак не реагирует на своих коллег. Её пустой взгляд устремлен в одну точку. Лицо бледное, осунувшееся, губы вытянуты в тонкую линию.

- Софи, милая, ты меня слышишь? – Дженн садиться на корточки напротив Софии и смотрит ей в глаза.

Под пустым взглядом Дженн совсем сникает, но что-то в глубине глаз Софии заставляет её всмотреться. В черноте зрачков Дженн видит багровый свет, вспышки оранжевых молний и крохотную одинокую фигуру, в панике бегущую к осыпающимся черным скалам через бесконечную лазурную пустыню.