Картина "Безликие"

Глава 1

2024 год. Россия. Краснодар.

Людмила очень любила свою новую работу. Никаких тебе стрессов, недовольных или негодующих клиентов, готовых чуть что, написать жалобу на нерасторопную официантку. Никаких сломанных ногтей от мойки посуды, боли в ногах от долгого стояния, ни ранних подъемов, ни поздних возвращений домой. К десяти часам можно спокойно навести красоту, или даже прийти пораньше, чтобы посидеть в кафешке, что находилось рядом с Арт-центром. Потом возглавить группу, и с заученным текстом за пару часов пройтись по тихой галерее, останавливаясь возле конкретных картин. И всё, дальше день свободный. Не работа, а мечта.

Иногда привозили новые картины, но Людочка о них ничего никому не рассказывала, она учила текст. Хорошо поставленный голос и приветливая улыбка, доводились до совершенства и больше не требовали усилий. Она уже почти закончила сегодняшнюю программу и перешла к последнему экспонату:

– А эта реконструкция известной картины французского художника Клода Моне «Завтрак на траве».

Людмила даже не успела рассказать о мягкой, воздушной палитре художника и почему он предпочитал изображать окружающую действительность, пусть и с не фотографичной точностью, но без налета мистицизма, к которому прибегали его коллеги, как галерея Арт-центра наполнилась женским криком.

– А-а-а! Свят, свят, упаси боже, – перекрестилась немолодая женщина, продолжая причитать и отступать от недавно повешенной картины, на которой были изображены дети без лиц, сидящие на коленях у седого человека. – Призраки. Вы видите? Возле неё призраки! Изыдите, бесовские отродья!

Выглядело это больше нелепо, чем страшно. Ни тебе зловещей музыки на фоне, ни самих призраков, только кричащая тетка в зале, тыкающая пальцами в сторону картины.

Гости готовы были поверить в пиар акцию в честь нового экспоната, даже испугаться для приличия, но ничего больше не происходило. Пока женщина не прокричала роковую фразу:

– Её надо сжечь! Срочно! Эти дети должны умереть, это происки Сатаны!

И тут же сама бросилась выполнять приказ, чиркая зажигалкой. Вот тут-то охранники сообразили, что происходит что-то не запланированное, а сами они вполне могут лишиться работы, схватили её и поволокли из зала.

– Нет! Нет! Сожгите её! Слышите? Вы должны её сжечь. Во имя бога.

Она выкручивалась, как вьюн, брыкалась, а одному охраннику расцарапала щеку. Ещё некоторое время, её пугающий голос был слышен даже за закрытыми дверями.

– Людочка, с вами всё в порядке? На вас лица нет.

Девушка глянула на говорившего мужчину, им оказался один из ночных охранников, и побледнела ещё больше. Она с детства боялась криков, после того, как однажды мамина знакомая, гостившая в их доме, начала указывать в углы, кричать что-то о темной силе и требовать сжечь. А потом упала в припадке. Что именно сжечь, Люда уже не помнила, может просто бумагу, может сам дом, да и внешности гостьи она тоже не помнила. Вполне возможно, что та женщина с детства и эта тетка, были одним лицом. Девушка нервно рассмеялась.

Охранник, кажется, его звали Михаил, принес ей стакан воды из кулера. Люда часто замечала, что когда приводила новую группу, то он тоже посещал галерею, хотя обычно предпочитал приходить ближе к вечеру.

– Спасибо. Вас она тоже напугала?

– Что?

– У вас руки трясутся.

– Нет, что вы. Разве меня может напугать какая-то женщина?

– А призраки?

Вместо ответа Миша посмотрел на картину, и девушка заметила, что он вздрогнул.

Вскоре все услышали сирену скорой помощи.

***

Наутро следующего дня, директор Арт-центра Аркадий Филимонович, бесновался не хуже давешней посетительницы. Произошло очередное ЧП. Злополучная картина обзавелась нарисованными глазами. Дежуривший охранник будто ослеп и ушел, ничего не сказав. Заметила это непотребство та самая Людочка, и подняла на уши всех. Саму же девушку потом пришлось отпаивать коньяком и отправить домой на внеплановый выходной.

Картину, разумеется, пришлось убрать. А жаль, на неё у Аркадия Филимоновича были большие планы. Ещё бы, подлинник, единственный в своем роде, переживший войну. Работа ученицы известного в узких кругах немецкого художника-мистика Гонте, Аделы Мизгерт. Холст отличался небрежностью мазка, словно его рисовал ребенок, но даже сквозь него чувствовалась рука мастера, его почерк.

– Я его убью.

Из-за отсутствия вандала, рука сжала ни в чем неповинную дорогую ручку и сломала её пополам.

– Он у меня за это будет до конца жизни расплачиваться.

Его помощник Виктор, прекрасно понимал и даже немного разделял настроение начальника. Только что они закончили просматривать видео с камер наблюдения и убедились, что никого постороннего в галерее не было. Охранник сначала несколько раз исправно делал обход, а мимо этой картины и вовсе проходил по противоположному краю коридора. На третий раз, он не доходя, остановился и убежал, потом вернулся уже с ручкой. Возможно даже с этой, которую только что сломали.

– Привези сюда этого Мишу, хочу с ним поговорить.

– Как скажите, – согласился помощник, хотя вполне мог настоять на привлечении к происшествию полиции. Он всегда мог выступить голосом разума, чтобы босс не наделал глупостей. Аркадий Филимонович открыл художественную галерею всего два года назад, за собственные деньги и ещё не наигрался. Виктор считал это увлечение баловством, временной прихотью обеспеченного человека, который вскоре вернется к прежнему делу, знакомому и понятному.

Перед тем, как уехать, Виктор просмотрел и остальные записи, где фигурировал охранник в этот промежуток времени, и заметил, что Михаил вел себя довольно странно. Сначала убегал, будто за ним кто-то гнался, потом, пытался от кого-то отбиваться, а после встал, и как ни чем не бывало, вернулся к картине, прихватив ручку возле рецепции.

***

Михаил жил на съемной квартире один. С родителями общался редко. Типичный птенчик, оторвавшийся от родительской опеки и ещё не знающий, что с новой свободой делать. Таких вербовать одно удовольствие.

Двери оказались не заперты. Прямо с порога разило свежей краской. И вскоре стало понятно почему. Одна из стен квартиры была лишена обоев и расписана от пола до потолка. То абстрактными мазками, будто художник только примерялся к кисти, то целыми сюжетами, будто изголодавшийся по искусству мастер. Израсходованные дешевые краски валялись рядом. Хозяин нашелся за диваном, при виде Виктора он затрясся, как припадочный. Его лицо тоже было испачкано красками, как одежда и мебель.

– Это не я. Это дети.

– Какие ещё дети?

Михаил смотрел ему за спину так, будто там кто-то стоял.

– Призраки. Они заставили меня.

Парень явно нуждался в хорошем психиатре. Сам же Виктор не верил, ни в проклятые картины, ни в призраков, а только в слабую человеческую психику. В слабую, восприимчивую, податливую, из которой можно лепить всё что угодно, если отец и мать не удосужились этим заняться.

– Заставили тебя рисовать?

Виктор легко поднял несопротивляющегося Михаила Ромина, будто тот сам желал, чтобы кто-то удержал его в здравом рассудке.

– Да! Вам, наверное, смешно, правда?

– Поверь, парень, сейчас никому не до смеха. Особенно тебе.

Поняв, что ему завуалировано пригрозили, парень попытался удрать. Но Виктор не терял бдительности. Отточенным движением заломил Михаилу руку, и, сделав несколько снимков стены, вернулся в офис.

***

– Говоришь, все стены его квартиры исписаны в стиле Гонте? – заметил Аркадий Филимонович, рассматривая фотографии. – Это интересно. Это очень интересно. А знаешь, у меня возникла идея. Виктор, найди мне вот такие краски и приведи нашего шалунишку ко мне.

Через час профессиональные масляные краски лежали у босса на столе, под газетой, а охранник едва стоял на ногах. Голодный, сонный, испачканный черт знает в чём, он неуверенно топтался перед лицом великого начальства, мечтая лишь об одном, чтобы этот кошмар как-то разрешился. И желательно без его участия.

– …как насчёт того, чтобы дописать.

– Д-дописать? Что дописать? – еще больше занервничал Михаил, не понимая, что от него хотят.

– Картину, которую ты вчера испортил.

– Но…но я не умею.

– А это тогда что? – Аркадий Филимонович продемонстрировал фото.

– Это не я. Это призраки. Клянусь, я не мог так поступить. Я…я отработаю, я верну долг. Только не заставляйте меня делать того, что мне под силу.

– Не под силу, говоришь – директор продемонстрировал дорогую покупку. – А если так?

– Нет, нет, не заставляйте, – отшатнулся Михаил, при этом смотрел не на сами краски, а куда-то за стол, мимо живого человека. Он отступил, и обреченно обернулся, сзади маячил стеной Виктор, намекая, что обратного пути нет. И именно он увидел, как парень вздрогнул, и внезапно страх в его глазах исчез, мимические мышцы расслабились и сменились на… радость? Михаил уверенно подошел к столу, подхватил краски, прижал к груди. – Я всю жизнь об этом мечтаю. Где моя картина?

– Не понял. С чего это он на немецком заговорил? – Удивился директор.

Виктору уже доводилось слышать, как парень ругался на немецком языке. А может и не ругался, язык сам по себе очень грубый и командный.

– И что он сказал? Я не учил немецкий. Эй, Михаил…

– Мне кажется, он согласен.

Тот закивал, продолжая улыбаться, как ребёнок, получивший конфету.

Картина находилась в соседней комнате, уже заблаговременно установлена на мольберт. И вызывала больше жалости, чем восторга. Михаил же, напротив, так точно и четко справлялся с кистями и смешивал краски, будто давно этим занимался.

– Как думаешь, что с ним? – тихо произнес Аркадий Филимонович, стоя с помощником позади парня. – Раздвоение личности? Не реализованные амбиции? А, не важно. Главное, он сделает то, что мне нужно.

– А что вам нужно?

– Реставрированная картина Адели Мизгерт. Я наводил справки, она незакончена.

При упоминании имени ученицы, парень обернулся.

– Ничего, ничего, пиши, не отвлекайся.

Он кивнул, отошел от картины на несколько шагов, наклонил голову в одну сторону, потом в другую, облизнул кончик кисти. Он творил. Он восстанавливал частичку прошлого.

***

Вторые сутки без сна не пошли впрок, новоиспеченный художник попросту отрубился там, где стоял. Виктор перетащил его на диван. А Аркадий Филимонович привлек знакомого эксперта для предварительной оценки.

– Что думаете, Игнат Петрович?

– Удивительно, но если бы я не знал, что эту картину реставрировали, решил бы, что она подлинна. Очень точные и уверенные мазки. Удивительное чувство общей палитры оттенков. Кто этим занимался? Этот твой Альберт?

– Нет, вы не поверите. Мой охранник. Утверждает, что до этого кисти в руках не держал.

– Что же, очень в этом сомневаюсь. Тут нужны годы и годы практики. Он мог бы стать отличным реставратором. Подумай над тем, чтобы первым сделать ему заманчивое предложение.

– Непременно.

***

– Непременно, я так и поступлю, – повторил тихо директор Арт-центра, отключив звонок. Игнат Петрович советовал поощрить «мальчика», сделать дорогой подарок из натуральных красок.

В кабинет, как раз вовремя заглянул Виктор.

– Я тут ещё кое-что нашёл. Порылся в архиве и отыскал занятный факт. Оказывается, наш Михаил Ромин, никакой не Ромин, очень даже Мизгерт.

– Однофамилец?

– В том и дело, что нет, оказывается, он прямой потомок самого Гонте. Ученица Адела тоже была его родственницей. Вполне возможно, больше наследников нет. Если он об этом узнает, то может подать в суд и претендовать на право наследования.

– Больше наследников нет, говоришь. Предлагаешь подарить ему мою картину? Зачем ты вообще начал копать так глубоко? Я всего лишь хотел узнать, откуда он знает немецкий. Это позволило бы привлечь дополнительную публику. А так…

После такой новости, планы пришлось пересмотреть. И немного заменить один подарок на другой.

***

Когда картина была закончена, Михаила нашли мертвым. До этого он начал жаловался на сильные головные боли, боли в животе, пил болеутоляющие и упрямо продолжал работать. Эксперты обнаружили отравление мышьяком, что содержался в натуральных красках под названием «Изумрудно-зеленый». Несчастный случай, парень имел дурную привычку облизывать кисточку.

Аркадий Филимонович клялся и божился, что не знал, что те дорогие краски, которые он накануне подарил новому работнику, оказались ядовитыми.

Дело обещало быть долгим, и выматывающим, но директор не сомневался, что всё закончится в его пользу. Это тебе не тяжба с наследником, это просто случайность, сдобренная капелькой наблюдательности.

После изматывающего дня, Виктор ехал домой с противоречивыми чувствами. Оправдывать начальника он не собирался, не один год вместе работали, но и парня было жалко. Молодой, неоперившийся птенец, ему бы подставить надежное плечо, и был бы отличный, а главное благодарный и преданный работник.

В зеркале заднего вида что-то мелькнуло, послышался детский смех. Виктор перестроился на другую полосу и обернулся. Но позади него никого не было, только сиденье было испачкано зеленой краской.

Через час позвонили Аркадию Филимоновичу и сообщили, что Виктор разбился. А еще через час и самого директора нашли под окном офиса. На подоконнике полицейские обнаружили брызги той же краски, которой недавно отравился молодой реставратор.

Вот так законченная картина обзавелась последней трагедией, после которой никто её купать не решился, поэтому она так и осталась в галерее.

***

Люда нервничала перед новым собеседованием. Это уже её третья работа за полгода. И почему ей так не везет? Первого работодателя арестовали, второй недавно погиб. Девушку передернуло от воспоминаний. Она буквально видела всё своими глазами.

За окном слышался детский смех, музыка с разных аттракционов сливалась в одну какофонию. То и дело мелькали разноцветные шарики. Веселье било ключом и на сердце девушки становилось теплее. Хорошее место для работы. Что может пойти не так?

Мимо кандидаток прошел один из служащих аттракциона и вошел в кабинет.

– Ну, что скажешь? Кого возьмем? – спросил у него владелец кабинета.

– Думаю, лучше вон ту, в бежевом костюме. Она сильнее всех нервничает. Значит и ошибок наделает больше.

– Отлично, зови её сюда.

Велел он и поспешно спрятал бумаги эксперта о необходимости ремонта некоторых аттракционов в стол.

Девушка даже не подозревала, что являлась не просто катализатором произошедших событий, а маяком, к которому притягиваются нити случайностей и неприятностей.

***

1934 год. Нацистская Германия. Берлин.

Мастер Гонте гордился своей ученицей. Он искренне считал, что ему очень повезло заметить её талант. Хотя, при первой встрече, она его очень напугала. Прямо до нервного тика. Потом, художник понял, что девочке нравится живопись. И разрешил ей попробовать, предоставив холст и краски, поправлял, подсказывал, а заодно попытался избавить от привычки облизывать кончик кисти.

Её брат тихо играл рядом и никогда им не мешал.

Вскоре, набравшись опыта, ученице захотелось запечатлеть мастера и себя с братом на одном холсте. В знак благодарности, на долгую память. Картина была почти завершена, остались только лица, когда внезапно пришла беда.

Художника арестовали по подозрению в укрывательстве шпионов. Тогда многих хватали, и через несколько суток они возвращались, побитые, напуганные, но живые.

Только вот в отличие от других, Гонте не вернулся. А через день, в квартире, где его допрашивали, случился пожар. Свидетели утверждали, что слышали оттуда крики заживо сгораемых людей. Его ученицу так и не нашли. Адела Мизгерт пропала без вести, так же, как и её картины.

***

1814 год. Римская империя германской нации. Второй рейх. Франкфурт.

Глядя на красочные работы дяди, юная шестнадцатилетняя фрау Адела тоже хотела рисовать, но отец почему-то не разрешал. Её завораживали, казалось бы, такие хаотичные мазки вблизи, которые превращались в целостную картину издали. Это искусство. И Адела мечтала им овладеть. Чтобы так же восхищать людей своим мастерством. Хотела, чтобы её картины путешествовали по миру и завораживали людей. А возможно и пугали. Да, такие картины особенно сильно запоминались. Она уже тогда это понимала.

И вот одного дня она стала на шаг ближе к мечте. Мать добилась разрешения у отца и её с постоянно болеющим семилетним младшим братом, отправили погостить к дяде на окраину города.

Вот только вредный родственник тщательно прятал кисти и краски от детей, утверждая, что это детям не игрушки. И вообще, они смертельно опасны. Адела не верила в такую глупость, зато верила в жадность дяди. Близилось время отъезда, а дядя так и не поддался на просьбы научить племянницу рисовать. Только какие-то скучные книги подсовывал.

Краски случайно нашел братишка. В шкафу с двойным дном. Холстом девочке послужила изнанка другой картины, где её сразу не обнаружат, а может, вообще никогда не найдут. Для первой работы девочка выбрала самые яркие цвета, красный, синий и зеленый.

Пока Адела «творила» она всё время, подражая артистам театра, облизывала кончик кисти испачканной в зеленной краске и даже не заметила, что брат повторяет за ней.