Карабас-Барабас

Глава 1

Геннадий Иванович шёл по двору школы-интерната для трудных подростков. Обшарпанные носки его стоптанных ботинок были старательно начищены кремом для обуви, на залоснившихся местами брюках были тщательно отглажены стрелки, ворот когда-то белой рубашки торчал из-под покрывшегося катышками джемпера.

Воспитатель шагал неспешно, исподлобья поглядывая на воспитанников.

Витька Сажин – худой веснушчатый парень с утиным носом и оттопыренной верхней губой лежал на низкой, почти вросшей в землю металлической скамейке. Раньше Витька был живым и компанейским пацаном – любил всякого рода, как это сейчас называют, активности. Хоть талантами не блистал, но стенгазеты рисовал, в спортивных мероприятиях участвовал. А прошлой весной в рамках движения «Зелёный город» больше всех деревьев на пустыре высадил, даже интервью у него брали для местного телеканала. Правда, не показали. Потому что Витька в свои четырнадцать двух слов в предложение связать не мог, да к тому же сильно шепелявил.

А вот Аделина, неброская с виду нахальная девица та любого заболтает. Аделина, мля. Не Оля, не Маша… Сериалов что ли её мамашка насмотрелась? Её, кстати, тогда и показали по телеку. Правда, ни одного дерева она не посадила, а весь день ходила сигареты у всех стреляла. А потом курила со своим дружком Пашкой Ястребом. Она и сейчас возле него стоит, наблюдает, как тот на турнике подтягивается. Закончил, и она футболку ему подаёт, чуть заметно улыбается, за мизинец держит, смотрит на него, как баба прям взрослая. Нравится он Аделине, сомнений нет.

А почему бы и нет-то? Паша Ястребов высокий, крепкий, лицо приятное, сложен хорошо, говорит мало, но складно, все задатки лидера имеет. И семья нормальная у него была, обеспеченная. Далеко бы пошёл пацан, но не на ту дорожку свернул, теперь сам чёрт ему не брат. По Паше колония для несовершеннолетних плачет, а он тут, в интернате, головы ещё не совсем пропащим детям пудрит, философию свою бандитскую пропагандирует.

Хотя, где тут не пропащие? Геннадий Иванович остановился и медленно оглядел территорию двора, остановил взгляд на полном ухоженном мальчике с глуповатым лицом. Он стоял на футбольных на воротах, неуклюжа растопырив руки. Алёша Вяткин – новенький, которому уже успели дать прозвище Ватрушка. Он-то вообще непонятно, как сюда угодил. В нормальных заведениях, видимо, мест не было. Всё надеется, что бабушка оклемается, из больницы выйдет и заберёт его назад, в комнату с вязаными салфеточками.

Из дверей учебного корпуса вышла молодая женщина, одетая в строгую юбку ниже колена и белую блузу из плотной ткани. Геннадий Иванович понял, что местный психолог направляется к нему. Общего языка с новой сотрудницей они не нашли. Старая психологиня, должность которой заняла эта соплячка, была матёрая волчица – самое её место было. Детей терпеть не могла, но те её боялись. А эта пигалица с вечной улыбкой на пухлых губах? Ей Витька на одном из сеансов руку карандашом проткнул, а та его защищать стала. Да раньше бы за такое в психушку упекли до скончания века – кому нужны эти беспризорники вонючие, ещё и с садистскими наклонностями. Ну и что ей надо, этой Катерине Никитичне?

– Геннадий Иванович, – женщина доверчиво взяла под руку воспитателя, – бабушка у Алексея умерла.

– Ясно было, – буркнул он, – прабабка она ему.

– Я пока не знаю, как ему сказать, всё же одна она у него, вырастила…

– Вяткин! – не дослушав её, крикнул Геннадий Иванович в сторону футбольного поля. – Подойди к нам!

– Что вы… Зачем? – всплеснула руками Катерина.

– Бабушка у тебя умерла, – мальчик ещё не успел подойти, а воспитатель уже огорошил его новостью.

К чему сантименты? Взрослый он уже парень, соображать должен, что люди смертны, особенно те, кому уже больше восьмидесяти. Да и морально уже готов должен был быть. Видимо, Ватрушка готов не был, губы его задрожали он заплакал, сначала тихонько, а потом, как будто сообразив, что произошло, завыл на весь двор. Все ребята обратили на него внимание.

– Бабка сдохла, – прокомментировал Ястреб, обращаясь к Аделине.

– Да чтоб вас! Геннадий Иванович! – притопнула ногой Катерина Никитична и присела на корточки перед Алёшей, пытаясь его успокоить.

Ей удалось довольно быстро купировать истерику, и она повела мальчишку к себе в кабинет. В какой-то момент обернулась и с какой-то даже обидой посмотрела на воспитателя, который потерял к событию интерес.

* * *

Рассевшись за длинные столы, ребята обедали. Алёша Вяткин, обычно обладающий отменным аппетитом, к своей порции не притронулся. Геннадий Иванович подошёл к спокойно уплетающему обед Витьке, поставил перед ним пластиковый стаканчик с таблетками. Тот без вопросов опрокинул их себе в рот, запил компотом, открыл рот перед воспитателем, пошевелил языком.

– Слышь, Рыжий, – Пашка толкнул Витьку локтем, – ты бы не жрал эти колёса. Совсем примороженный стал после больнички. Они тебя ими пичкают, чтобы мозги атрофировались.

– Скорей бы они астрофи… – ответил Витька, не смог выговорить трудное слово, – хорошие таблетки.

– Хорошо же они тебе башку прочистили, – вздохнул Ястреб.

– Когда я ем… – зарычал Геннадий Иванович.

– Я глух и нем! – подхватил хор голосов.

Он смотрел на спины сидящих на скамьях мальчишек, слушал, как стучат алюминиевые ложки о тарелки. Вспомнил, как после инцидента в кабинете психолога Витю Сажина увезли чуть ли не в смирительной рубашке к психиатрам, а покалеченная психолог Катька пыталась лицо сохранить. Твердила, что в порядке всё было, и что Сажин – адекватный молодой человек. Что тогда на него нашло, он и сам не помнит, или говорить не хочет. Сидел у психолога, мирно беседовали о планах на будущее, и тут он карандаш тонко оточенный схватил из стаканчика и в лежащую на столе руку Катерины Никитичны воткнул, да так, что карандаш насквозь ладонь проткнул и на столе отметину оставил.

Беседы такие, конечно – дело конфиденциальное[П1] , но запись разговора всё же ведётся, да и камера в кабинете стоит. Сейчас вообще много камер понавешали. Ну, это понятно, контингент тут такой – неблагополучный. А Сажин – типичный представитель заведения.

Мать с батей у него колдыряли – этим никого не удивишь, тут каждый второй с такой историей. То, что они, бухие, дом сожгли – тоже не новость. Витька проснулся среди ночи – дымина вокруг, кричащую сестру из кроватки схватил, в окно выскочил. А потом дом пылающий оббежал да собаку с цепи спустил, иначе сгорела бы псина. И притулился на соседской лавочке, на пламя смотрел, сестрёнку укачивал, собачку поглаживал. Младенца какие-то родственники забрали, а Витька не нужен никому стал. Он и до этого нахрен никому нужен не был, сам себе предоставлен. И ведь все знали – и опека, и соседи, что дети грязные, голодные, что Витька в душе пацан глуповатый, но добродушный, у соседей подворовывает, что козу соседскую, на лугу привязанною, тайком доит, чтобы сестру напоить.

Он, пожалуй, один из немногих, кому в интернате нравилось. Тепло, спокойно, сыто, ни забот, ни хлопот. А тут – бац, и карандаш этот с ровного места с криками:

– Вот тебе, новенькая, получай! Только отстань от меня!

И ведь Катька, дура, выхлопотала его назад с лечения вернуть, под свою ответственность. А кто теперь с ним мается и следит, чтобы он терапию свою не прерывал? Остался бы в психушке, сделали бы лоботомию, или как та её, как в старину, сидел бы сейчас Витька довольный в одному ему веданном мире, в окошко бы смотрел, да слюни пускал…

Глава 2

Алёша Ватрушка спал беспокойно. Плакал, засыпал, просыпался снова. Смотрел по сторонам, в большие окна помещения тускло светила луна. Вокруг стояли койки, на которых спали мальчики. Тишина ночи нарушалась лишь мирным сопением, и Алёша боялся пошевелиться, потому что кровать ему досталась скрипучая, и он не хотел никого будить. Он уже понял и даже отчасти принял, что оставшиеся до совершеннолетия четыре года ему придётся провести здесь. А потом он вернётся в небольшую квартиру, где они жили с бабулей. Ему стало очень стыдно, что когда-то он её стеснялся, и даже ненавидел за то, что у всех есть мамы, папы, а у него только старушка, у которой вечно не хватает денег, которая сама шьёт ему одежду или берёт в церкви всякое старьё. Только когда бабушка стала совсем старенькая и ей сложно стало справляться с хозяйством, Алёша понял, что она для него значит. Если раньше он стремился остаться на ночь у друзей, подольше погулять или задержаться в школе, то теперь он мчался домой. Готовил есть, читал бабушке вслух, отводил её в ванную и сидел перед приоткрытой дверью, готовый отбросить всякий стыд и в любой момент влететь и помочь ей с мытьём.

Но однажды он не уследил. Бабушка упала и сломала шейку бедра. Её увезли в больницу. Алёша ездил туда каждый день, сидел с ней, читал из засаленного молитвослова псалмы, которые она очень любила, и умолял поправиться. А потом его забрали. Пообещали, что как только бабушку выпишут, его вернут домой. В душе Алёша понимал, что этого не случится, но надеялся.

И вот теперь он лежит в казённой постели с опухшими от слёз глазами и вспоминает, как отказался примерять перешитую бабушкой старую дедову рубашку – ребята засмеют!

С одной из коек поднялся мальчик и направился к выходу, Ватрушка отчётливо видел его силуэт – это был Витя Сажин, угрюмый и неразговорчивый. Подумав, что Витя отправился в туалет, Алёша потерял было к нему интерес, но слишком уж долго он не возвращался. Да и звука сливаемой воды не было, а ночью в гулком помещении хорошо слышны любые шорохи.

Всё же скрипнув кроватью, Ватрушка встал нащупал ногами резиновые тапки, но решил, что, шлёпая ими по полу, перебудит всех, пошёл босиком. Витя был в коридоре. В конце его, у двери в туалет, мигала лампочка. Сажин водил рукой по стене, как будто клеил объявление. Даже не объявление, а что-то большое, плакат, может, какой. Стенгазету, может, меняет. Утром все проснутся, а на стене новый выпуск! Присмотревшись, Ватрушка мог поклясться, что стена пустая, но Витины движения были настолько уверенные, что Алёша подошёл ближе и встал у него за спиной. Теперь он увидел, что Витька клеил театральную афишу и, казалось, не замечал, что за его спиной кто-то есть. Закончив, он перешёл чуть дальше, и стал клеить ещё одну. Руки его были пусты, но он как будто набирал невидимым валиком клей, размазывал его по стене, затем разворачивал невидимый же рулон, приклеивал его, разглаживал руками. И на стене появлялась новая афиша. Ватрушка огляделся. Вся стена была увешана плакатами на которых были изображены старомодные картинки со сценой, на которой серая тень управляет несколькими человечками, подвешенными на ниточки.

«Кукольный театр приглашает зрителей. Завораживающее представление, от которого вы не сможете оторвать взгляд!» – гласила афиша.

Ватрушка покрылся потом, ноги его как будто приклеились к холодном полу, он попытался сглотнуть ком в горле, и, позвал тихо:

– Вить!

Сажин не отреагировал, он продолжал клеить афиши. Дойдя до конца коридора, он развернулся и направился в спальню. Двигался как будто механически, но Алёша знал, что Витьке дают успокоительное и списал всё на это. Он решил дождаться его и вместе отправиться в койки, но, когда Витя уже почти поравнялся с ним, единственная лампочка погасла, и Ватрушка, едва сдерживая крик, бросился в спальню, юркнул на своё место, кровать оглушительно скрипнула. Рядом заворочался Паша Ястребов, что-то забормотал, кажется, обещал наподдать нарушителю его сна. Алёша замер, ожидая возвращение Витьки, который как ни в чём не бывало лёг, укрылся одеялом и уснул.

Сам Ватрушка уснул под утро, а проснувшись, не обнаружил в коридоре никаких афиш. Все стены были чистые, не было ни единого намёка на то, что он видел ночью. Витька тоже вёл себя, как обычно: ел, нескладно отвечал, если к нему обращались ребята, старательно выводил уравнения в тетради по математике, не собираясь, впрочем, их решать.

* * *

– Что это за театр? – на прогулке Ватрушка подсел к Сажину.

Витька чрезвычайно оживился, вскочил со скамейки, сверкнул глазами.

– Хочешь его увидеть? – спросил он, расплываясь в улыбке и приближая лицо к лицу Алёши и прикладывая к губам палец, призывая говорить тише.

– Куда делись афиши? – шёпотом спросил Ватрушка.

– Они не для всех, – погрозил пальцем Витя, безумно вертя глазами.

Затем он потёр руки, поманил ближе Ватрушку, задышал ему в ухо:

– Но ты сможешь туда попасть.

– Куда?

– В театр, – как болванчик закивал Сажин и оттянул свою и без того нависающую верхнюю губу. – Хочешь?

Ватрушка испугался ни на шутку, и, чтобы не злить Витю, кивнул.

– Попроси у меня билет, – Сажин схватил его за ворот толстовки.

– Витя, дай мне, пожалуйста, билет, – заплетающимся языком сказал Алёша.

– Ты его получишь, – пообещал Витя.

– Что за билет? – весело спросила невесть откуда появившаяся Аделина, за ней следовал Паша Ястребов.

Сажин посерьёзнел, но быстро приобрёл свой привычно отрешённый вид. Он на секунду задумался, как будто соображая, потом спросил:

– Какой билет?

– Алёшенька билет у тебя просил, – не отставала Аделина.

Витя с сомнением посмотрел на Алёшу, тот пожал плечами, мол, не понимаю, о чём вы все говорите.

– У Витька крыша пробита, – напомнил Ястреб, взял за руку Аделину и потянул за собой.

– Алёша, пойдём с нами, – предложила вдруг Аделина, удержав Пашу на месте.

Ватрушка засомневался.

– Покурим, – без улыбки сказал Паша, поддерживая подругу.

– Что вы к нему прицепились? – Витя сел рядом с Алёшей.

Вид у него был равнодушный, но блеск в глазах выдавал его возбуждение. Ватрушка выглядел растерянно. Паша и Аделина переглянулись.

– Идём? – повторила Аделина, и, не отпуская Пашиной ладони, протянула руку Алёше.

– Не курит он, – сплюнул Витя.

– Не курю, – подтвердил Алёша.

Паша пожал плечами, легонько дёрнул за руку Аделину, та с некоторым сомнением ещё раз посмотрела на Алёшу, ничего не сказала, ушла с Пашей.

– Ты никому не должен об этом говорить, – Витя обращался к Алёше, но смотрел перед собой.

– О чём?

– О театре, – коротко ответил Сажин.

Алёша молчал.

– Понял? – уточнил Витька.

– Угу, – кивнул Ватрушка.

– Ладно, я пошёл. Я сегодня по столовке дежурный.

– Я ещё ни разу не дежурил в столовой, – задумчиво сказал Алёша.

– Не много потерял.

Глава 3

Закусывая верхнюю губу, Витя старательно выводил что-то в тетради. Раскрашивал цветными карандашами, выделял фломастерами. Потом он откинулся на спинку стула, оценил рисунок, вырвал из тетради листок, а затем подравнял края ножницами. Вечером он долго стоял в туалете у раковины и делал вид, что тщательно чистит зубы. Он поджидал Ватрушку, а Ватрушка, поглядывая на дверь уборной, ждал, пока Сажин покинет помещение. В конце концов он не выдержал – ему очень хотелось по-маленькому. Он вошел в туалет вместе с ещё одним мальчиком и скрылся в кабинке. Быстро сделав свои дела, он вышел и нос к носу столкнулся с Витей.

– Фух! Напугал! – подпрыгнул он от неожиданности.

– Тихо ты! – выдавил Сажин, оглядываясь. – Билет у тебя под подушкой. Сегодня, когда все уснут, приходи к закрытому крылу корпуса.

– Но зачем, если оно закрыто? – пролепетал Алёша вполголоса. – И завалено всяким хламом, недавно туда старые парты стаскали.

– Не задавай лишних вопросов.

– Так, может, вместе пойдём? – Алёша, впрочем, уже решил, что никуда он не пойдёт ни с Витькой, ни по отдельности.

– Не-а, – Витька дёрнулся, замотал головой.

Под подушкой Алёша действительно обнаружил тетрадный листок в клетку, старательно раскрашенный карандашами, на котором тонким черным фломастером была выведена сегодняшняя дата, и слово «Билет».

* * *

Уснул Алёша быстро, спал крепко, но вдруг проснулся, как будто от тычка в бок. Он был уверен, что его донимает Сажин, поэтому резко сел на кровати, не заботясь, что разбудит кого-то скрипом, готовясь дать тому отпор. Но, оглядевшись по сторонам, он никого не увидел. Витька дрых, закинув за голову руку. Рот его был приоткрыт, выпирающая верхняя губа чуть дёргалась. Алёша снова лёг, залез под одеяло с головой, но его кто-то стянул. Он, судорожно дыша, попытался его натянуть, но он не мог согнуть пальцы, чтобы схватить край одеяла.

– Паша! – крикнул он.

Эхо разнесло его голос. Лежавший рядом Ястребов, спавший обычно чутко, не отреагировал.

– Пашенька! – заплакал Алёша и попытался его разбудить, распихивая. – Ты умер что ли?

Алёша трепал спящего, садил на кровати, кидал на подушку – непонятно, откуда взялись силы, Ястребов пацан не хрупкий. Под воздействием какого-то ужаса, рискуя быть тут же покалеченным, если Паша всё же проснётся, Алёша ударил его по щеке, сначала легонько, потом сильно, с замахом, так, что тишину оглушил шлепок ладони.

– Ребят! – взвизгнул Алёша, когда пощечина не возымела действия.

Все спали. Ватрушка часто задышал, не понимая, что ему делать. Из-под подушки что-то светилось. Алёша откинул её, там всё ещё лежал «Билет». Это он светился сегодняшней датой.

На секунду мелькнула мысль, что Сажин использовал светящиеся в темноте чернила, но цифры начали пульсировать. Было темно, и на больших круглых часах, висевших в спальне, не было видно циферблата, но каким-то шестым чувством Алёша понял, что нужно торопиться – скоро полночь. Он опоздает на представление, он может пропустить «театр». Его обуял дикий интерес, который на мгновение победил страх.

Алёша наскоро оделся и, нарочито громко топая и задевая кровати, пошел к выходу. Тусклый свет наполнял пустынные помещения интерната. Он миновал столовую, где вечно грохотали тарелками, кухню с огромными гнутыми алюминиевыми кастрюлями, спортивный зал с прикрученными на стенах шведскими стенками, турниками, баскетбольными кольцами. Всё было как будто неживое, замершее, незнакомое.

Алёша шёл не останавливаясь, как завороженный, но про себя молился, чтобы на пути ему попался хоть кто-то, остановил его, развеял чары. Он бормотал хорошо известные ему молитвы, все подряд, иногда путал их, смешивал, даже напевал на церковный манер. Ничего не происходило. Бесконечные гулкие коридоры, лампы, кое-где мигающие, а где-то и вовсе погасшие.

Наконец он достиг закрытого крыла, которое давно требовало ремонта, а пока администрация города не выделила на это средства, использовалось как склад. Алёша остановился перед густо выкрашенной белой масляной краской дверью. Она всегда была закрыта на замок, а ключ хранился у завхоза. Может, у кого-то были ещё дубликаты, Алёше об этом было неизвестно. Он толкнул дверь, она не поддалась. Ватрушка облегчённо вздохнул и повернул было назад. Но тут позади него щёлкнул замок, мальчик обернулся и увидел распахнутую дверь.

Перед Алёшей оказался человек в бархатном камзоле бордового цвета с черным воротником, под ним была белоснежная нарядная рубашка, на шее красовался галстук бабочка, а на голове – шляпа. Лицо распорядителя было скрыто во мраке, да и наклонялся он так, что неширокие в общем-то поля шляпы мешали его разглядеть.

Распорядитель чуть поклонился, Алёша, сам того не желая, сделал шаг к нему навстречу. Ладонью вверх мужчина протянул руку в белой перчатке, и Алёша понял, что нужно предъявить пропуск. Что он и сделал – положил в раскрытую руку тетрадный листок, который тут же превратился в настоящий театральный билет. Мужчина оторвал корешок, вернул билет Ватрушке и жестом пригласил его в зрительный зал.

Внутри было всё как в настоящем театре: ряды кресел с красной обивкой, высокая сцена, тяжелые опущенные портьеры с золотой бахромой и кисточками. Свободных мест было примерно половина, остальные кресла были заняты.

В полумраке помещения Алёша не мог хорошо разглядеть зрителей, но они показались ему странными: сидели тихо с прямыми спинами, не двигались, смотрели в одну точку – на сцену. Конферансье неслышно сопровождал Алёшу, и указал ему на пустое кресло посередине зала. Он на мгновение увидел лицо распорядителя, и ему показалось, что вместо глаз у него зияют пустые чёрные дыры. Он хотел было выбежать, но мужчина загородил собой проход и рукой указал на кресло.

Алёша шмыгнул носом, повиновался, полез на место, извиняясь перед зрителями, через которых пробирался. Те ему не отвечали, лишь механически поворачивали головы в его сторону. Это тоже были дети, возрастом, насколько Алёша мог судить, от 10 до 16 лет. Руки их лежали на коленях, и Ватрушка различил безобразные, начавшие гнить раны в центре ладоней.

– Что с вами? – спросил он, нагнувшись к одной девочке, но та лишь широко и страшно растянула в улыбке синие губы.

Глаза её были тусклые, подёрнутые белёсой пеленой, Алёша снова рванулся было к выходу, но девчонка вдруг тяжело поднялась с места и полностью перегородила собой проход. Алёша метнулся в другую сторону и даже успел перескочить через кажущегося неживым паренька, но тот цепко поймал его за руку. Пальцы мальчика были обжигающе холодны, он впивался ими глубоко в кожу и с силой усадил Ватрушку на место.

Глава 4

Сцену осветили прожекторы. Зрители подняли руки и захлопали в ладоши. Хлопали чётко и слаженно, как будто ими кто-то дирижировал. Занавес стал подниматься, и на сцене появились декорации: небольшая комнатка с односпальной аккуратно заправленной лоскутным одеялом кроватью и взбитой перьевой подушкой в белой наволочке. В изножье небольшой стол, на нём – старомодная лампа и стопки церковных книг. Возле стола стоит советский стул с продавленным сидением, на нём – вязанный крючком круглый коврик. В углу висит полка, на ней несколько икон, давно засохшие веточки вербы, мерцает пламенем лампада. Над кроватью несколько портретов в неровных деревянных рамах. Эти снимки Алёше хорошо знакомы – бабушкина мама и погибший ещё в молодости её муж, которому она всю жизнь зачем-то хранила верность.

Комната бабушки была воспроизведена с максимальной точностью. Сверху из темноты появились актёры, их как будто спустили оттуда, и заняли места на сцене. Они были настоящими людьми, подростками, но от рук, ног и головы тянулись крепкие нити, за которые кто-то большой и невидимый, казалось, ими управлял.

Сцена была ярко освещена, и Алёша видел, как нити насквозь пронизывают ладони, а из ран сочится кровь, пропитывает верёвки и капает на пол. Глаза актёров были безумны, но невидимый кукловод руководил ими умело и талантливо.

Одна из кукол вошла в комнату, перекрестилась на красный угол, включила настольную лампу. Уютный желтый свет разлился по сцене, а кукла вдруг превратилась в Алёшину бабушку. Точнее, она была его прабабкой. Она села за стол и стала читать, бубня очередной акафист, а кукла, изображающая самого Алёшу, недовольно захлопнула дверь в комнату, мол, мешает.

Бабушка молилась, пекла пироги, распускала и перевязывала какие-то вещи, Алёша кушал, грубил, просил денег на «погулять с друзьями». Бабушка открывала старый потёртый кошелёк и доставала оттуда монеты, протягивала их внуку, и тот, брезгливо морщась, всё же брал их, понимая, что этих денег ему едва ли хватит на бутылку газировки.

Настоящий Алёша, сидящий в зале, сначала смотрел на сцену, как завороженный, он как будто наблюдал за своей жизнью снаружи. Очень скоро ему стало невыносимо смотреть на это, он всхлипывал, опускал глаза, но затем снова поднимал их.

Вот бабушка, уже совсем старенькая, и Алёша совсем другой – по-хозяйски заботливый. Ставит перед ней переваренную вермишель и разминает подгоревшую покупную котлету. Пытается кормить её, но бабушка ест совсем мало. А потом она смотрит на него и спрашивает, кто он и что ему надо. Ещё несколько сцен следуют одна за одной: женщина ставит на газовую конфорку электрический чайник и включает под ним огонь. Гладит занавеску и забывает горячий утюг прямо на ткани…

Уходя из дома, Алёша запирает её в комнате. Бабушка, плохо соображая, что делает, долбится в дверь, зовёт на помощь, пытается открыть окно. Однажды ей это удаётся, и она, перевешиваясь с подоконника на улицу, просит прохожих вызвать полицию. Возвращавшийся домой Алёша слышит её крики и пытается успокоить, объясняет собравшейся публике, что это его бабушка и она маленько «того». Алёша сильно рискует, ведь бабушка его единственный опекун…

Он скрывает её состояние. Грубо, как умеет, заколачивает окна со старыми деревянными рамами. Плачет, привязывая старушку к батарее. Она сопротивляется, он злится, толкает её, угрожает, что, если она будет кричать, засунет в рот кляп. Затем он обнимает её, гладит по плечу, бормочет, что иначе нельзя, оставляет ей на полу одеяло, подушку, чашку с чаем, бутылку с водой, пару конфет, пряники, бутерброды, её книги.

– Прекратите! – Алёша вскочил с места и закричал. – Я не хочу на это смотреть! Это дурацкий спектакль! И вообще, всё было не так. Я делал это для её пользы!

Остальные зрители одновременно повернули к нему головы, приложили палец к губам и просвистели:

– Тсссс!

– Я любил её! – простонал Алёша, опускаясь на место. – Просто не справлялся. Она страдала деменцией, ей было не помочь, я старался, как мог!

– Тсссс! – звук окутал его со всех сторон, Ватрушка зажал уши руками, скрючился в кресле, уткнулся лицом в колени.

– Я не хотел в интернат! – выдавил он.

Финальная сцена – бабушка поскальзывается на только что вымытом ею же полу, мокро, не отжатой тряпкой. Она падает и кричит от боли. Звуков куклы не издают, представление происходит в тишине, но по выражению лица видно, что она страдает. Алёша выбегает в коридор, пытается её поднять, но встать бабушка не может. Он тащит её на постель, бабушка стонет, как будто просит оставить её в покое, он замечает, что она обмочилась – по штанинам старых синих трико растекается лужа. Он ловит себя на том, что не испытывает ни брезгливости, ни жалости, разве что какую-то досаду, опускает её на мокрый пол, садится рядом и думает.

Если он сейчас вызовет скорую, бабушку увезут в больницу. Помимо травмы (Алёша понимает, что случилось что-то серьёзное), станет ясно, что с головой у неё не всё в порядке.

Размышляет долго, не торопясь, почти не обращает внимание на бабушку, которая пытается куда-то ползти на ходу стягивая с себя мокрые штаны. Он было решает оставить всё так, как есть, но тут же, не давая себе времени, берёт телефон и вызывает медиков.

А потом читает ей псалмы в больнице и кормит с ложки, хоть она уже совсем не узнаёт его.

Артисты встают на поклон, зал взрывается дружными овациями. Зрители хлопают одновременно, ритмично, и Алёша начинает подчиняться этому ритму. Он тоже хлопает, звуки разносятся по залу, аплодисменты заполняют собой всю его голову, мысли теряются, пропадают, ладони пронизывает дикая боль, но Алёша продолжает хлопать даже тогда, когда по предплечьям начинает течь липкая пахнущая железом кровь.

Занавес опускается. Представление окончено.

Глава 5

– Отсюда постоянно убегают дети, – сказал Геннадий Иванович устало, – сколько я себя помню.

– Вяткин был сильно подавлен, – серьёзно ответила Катерина Никитична. – Возможно, он покончил с собой. Да и не склонен он к побегам, я общалась с ним, и в мыслях у него подобного не было.

– Так они вам свои мысли и открыли, – хмыкнул воспитатель, – держи карман шире.

– Может, я кажусь вам наивной, но, поверьте, я профессионал в своём деле, – с вызовом сказала Катерина Никитична. – Да, опыт работы с подростками у меня небольшой, но я четыре года работала в детских садах, и скажу вам, что наших детей раскусить гораздо проще, чем дошколят.

Геннадий Иванович потупился, не зная, что ответить. С детьми младше десяти лет он дел не имел, и заявление психолога показалось ему абсурдным. Он вздохнул и сказал:

– Вот вы, Катерина Никитична, здесь без году неделя, а уже митингуете за этих бездарей, как за своё единственное дитя.

Затем Геннадий Иванович открыл двери в подвал, включил там свет и пригласил её войти первой.

– Нет! – вскинула она руки, как будто хотела защититься. – Вдруг он там висит!

– Не висит. Убёг он. И не найдётся, пока сам не захочет.

Не мешкая, он вошёл в помещение первым, Катерина Никитична последовала за ним. Не считая старых школьных стульев, рассохшейся скамейки и банки с бычками, в подвале было пусто.

– Они что, тут курят? – она указала на окурки своим тонким пальцем. – Откуда они берут курево?

Геннадий Иванович посмотрел на неё, как на идиотку, поперхнулся, прошёл вглубь подвала, вернулся назад, устремился к выходу.

– И всё же? – она посеменила за ним. – Ответьте про сигареты.

– У большинства из них есть родственники, друзья «на воле», общак в конце концов, – рассудительно ответил Геннадий Иванович.

– И они передают это? – ужаснулась она. – Передачки не проверяются?

– Проверяются, – пожал плечами он.

– Почему не изымаете? – раздула ноздри психолог.

Геннадий Иванович развернулся и резко остановился, Катерина Никитична налетела на него, смутилась, он наклонился к её лицу и спросил:

– А зачем?

– Как это? Курение запрещено! Они дети! Мы за них в ответе.

Воспитатель с какой-то досадой почесал затылок и вдруг доверительно, с улыбкой спросил:

– Ты думаешь, что из них вырастут хорошие люди?

– Конечно! – с жаром ответила та. – От нас зависит в том числе! Наш долг показать, что они нам не безразличны!

– Воспитывать дитё надо, пока оно поперёк лавки лежит, а потом уже смысла нет.

– Как вас с вашей философией взяли сюда работать-то?

– Слушай, Катерина Никитична, – он снова улыбнулся, – ты много знаешь хороших людей?

Она задумалась и ответила:

– Достаточно.

– И многие из них курят?

– Многие, – чуть задумавшись, призналась та, – но они взрослые люди и отдают отчёт своим действиям.

– А, ну тебя! – махнул рукой Геннадий Иванович, открывая дверь подсобного помещения, где хранился инвентарь для уборки. – И тут нет висельника твоего.

– Судя по камерам он не покидал стены здания.

– Там полно мёртвых зон, а в заборе дыр понаделали.

– Он упитанный, ни в одну дыру не пролезет!

Психолог запнулась за швабру, черенок которой задел стоящие на полке моющие средства, одно из них упало, пластиковая ёмкость треснула, оттуда брызнула едко пахнущая хлоркой жидкость. На тёмно-зеленой шерстяной юбке Катерины Никитичны стали появляться белёсые пятна.

– Капец! – по-детски, с обидой, сказала она.

– Мелочи жизни, – в своей обычно манере безразличия прокомментировал воспитатель.

– Вы детей терпеть не можете, курить им разрешаете, искать пропавших не торопитесь, – сжала кулаки Катерина Никитична. – Какого хрена вы вообще тут делаете?

– Работаю.

– Я обвиню вас в халатности.

Геннадий Иванович поднял брови и улыбнулся уголком рта.

– Милая Катенька! Какая ты всё же дурочка. Курить они всё равно будут, хоть запрещай им, хоть нет. Так пусть уж тут смолят, под негласным присмотром так сказать. И покидать стены нашего уютного заведения по своему желанию будут. Да так, что хрен их найдёшь! А с собой покончить захотят – сделают, никакой психолог не помешает.

– Как это не помешает?! – возмущению Катерины Никитичны не было предела.

– Были у Вяткина мысли подобного плана?

– Нет! – отрезала она. – Если были бы, я бы с этим поработала.

– Тогда ты сама себе противоречишь, – развёл руками Геннадий Иванович. – Обедать пора.

* * *

Будь Геннадий Иванович более словоохотлив, он бы рассказал психологичке множество историй. Например, про то, как ребята убегали и возвращались в притоны, которые называли домом, а он их оттуда выуживал, на путь истинный наставить пытался. Или про то, как когда был он был помоложе, совершал рейды на теплотрассу и вынимал башки воспитанников из пакетов с вонючим клеем. Что не раз был бит – нежеланный он гость был в бомжатниках.

Ещё мог поведать, что чувствовал, когда опознавал своих подопечных в морге, сдохших от передоза или палёной водяры. Но то, конечно, уже в прошлом, сейчас подобное почти не встречается – детки, даже маргинальные, нежные пошли. Не те времена, спокойнее как-то что ли. Цивилизованнее, мля.

А всё равно сбегают. И вены себе режут, чаще, поверхностно, чтобы кровушкой всё замазать, да внимание на себя обратить. А полгода назад деваха убежала, её через час нашли, недалеко ушла. Зашла в жилой дом, поднялась на десятый этаж и сидела на перилах общего балкона. Устроилась там удобненько, курточку под задницу постелила, ножками трясла, а как народ собрался, да сотрудники интерната прибежали, стала рыдать, орать, что прыгнет вот прямо сейчас. Почему раньше не прыгала? Потому что не хотела. Другая цель у неё была – представление устроить, несчастную разыграть. А что оказалось? Беременна девчуля была. И, чтобы, стало быть, не гнобили её, а пожалели, всё это и устроила. Мол, убьюсь вместе с дитём, раз такая я никчёмная и никому не нужная.

А, может, и правда, в отчаянии она была, да не решилась прыгнуть. Беременность в пятнадцать, в стенах интерната от такого же, как она сама, воспитанника – ничего, в общем-то, удивительного. Но для общественности: жуть, скандал, ужас! Замяли. Впрочем, это совсем другая история.

Глава 6

Аделина присела на подоконник рядом с Витей, коротко взглянула на него и тут же отвернулась в другую сторону.

– Где Вяткин? – спросила она.

– Я откуда знаю? – ответил Витя.

Аделина заметила, как он вцепился в подоконник пальцами так, что они побелели. Она надула губы, задумалась, положила свою руку на его. Витя хотел освободиться, но Аделина не дала – прижала его ладонь к подоконнику, надавив на неё. Сажин выпучил глаза и замер, ожидая, что последует дальше.

– Я тоже хочу билет, – сказала она тихо.

– Что? – насторожился Витька. – А ты откуда знаешь?

– Знаю, и всё, – Аделина не понимала, о чём они разговаривают, но шла ва-банк. – Где его взять?

– Ты хочешь посмотреть спектакль? – прищурился Витя.

Аделина кивнула.

– Попроси у меня билет, – расплылся в довольной улыбке он.

– Я же уже попросила.

– Ты сказала, что хочешь билет, но не попросила его, – погрозил пальцем Сажин, как будто уличил её в чём-то.

Аделина убрала свою руку, поправила волосы, картинно откашлялась, повернулась к Вите с лучезарной улыбкой:

– Дорогой Виктор! Мне нужен билет, чтобы посмотреть представление. Не дадите ли вы мне его?

– Дам, – кивнул тот, – только говори тише! Об этом никто не должен знать.

– Как всё серьёзно. Трунь! – Аделина задела пальцем оттопыренное ухо Витьки и с улыбкой соскочила с подоконника.

– Что ты с ним любезничала? – с пренебрежением спросил перехвативший её в коридоре Паша Ястреб.

– Ревнуешь? – без тени улыбки спросила она.

– Нужна ты больно! – фыркнул Паша.

Через несколько минут они были застигнуты под лестницей целующими. Уборщица разогнала их лентяйкой, при этом Аделине ощутимо попало по ногам. Она взвизгнула и от неожиданности выпрямилась во весь рост, ударившись головой о лестницу. Паша вступил в перепалку с нарушительницей идиллии. Очень не понравилось ему, что девчонку его обидели.

Ну и целовались бы себе, помешали прям они этой уборщице! Забыла баба, наверное, каково эта – первая любовь. А, может, и не знала. А, может, наоборот, помнила и завидовала. Или считала, что должна сыграть роль той, кто разгоняет юные парочки – и такие роли непременно должны кем-то исполняться.

* * *

Весь вечер Витя пытался подойти к Аделине, но та, как назло, никогда не была одна. Паша вцепился в неё, как будто желал оправдать свою фамилию. Витька хотел перехватить её взгляд, и она это, конечно же видела, но не показывала, напротив, делала всё, чтобы отвлечь Пашу, который настороженно наблюдал. Витька уже было расстроился, потому что вот-вот пропикает отбой, и девочки уйдут спать в своё крыло, тогда придётся переделывать билет, ведь он поставил на нём сегодняшнюю дату. Он растерянно рассматривал портрет президента на стене, когда сзади неслышно подошла Аделина и тронула его за плечо:

– Принёс?

– Вот, – Витька вынул из кармана уже порядком помятый листок и выдал ей ту же информацию, что и Алёше Вяткину.

Аделина кивнула и ушла, но в переходе её догнал взбешённый Ястребов.

– Что у тебя с ним? – спросил он, грубо дёрнув её за плечо.

– Ничего!

– Тогда я у него спрошу, – Паша сжал кулаки и развернулся.

– Стой! Блин! Баран ты тупой! – Аделина взяла его за руку, но тот резко выдернул её. – Паша! Придурок ты, бля!

– То она ему улыбается, то за руку держит, то поджидает в безлюдном месте, – бурчал Паша, – а я придурок. А я придурок, Деля!

– Да кто бы спорил! – Аделина обогнула его и выбежала вперёд. – Я и Сажин? Даже обидно!

Паша остановился и поджал губы.

– Я видела, как они разговаривали с Ватрушкой, а потом он пропал. А Витька больной на всю голову.

– Ну и? – не понял Паша.

– Вот! – Аделина подняла палец, затем ткнула им в грудь Ястреба. – Вот, Пашенька! Поэтому я тебе и не сказала! У тебя всегда: «Ты надумываешь, ты сочиняешь, ты преувеличиваешь!» А вот это видел?

Аделина показала ему нарисованный билет.

– Хрень какая-то, – отмахнулся Ястребов.

– Что и требовалось доказать, – вздохнула Аделина и собралась уходить.

– Деля! – на этот раз остановил её он. – Что за загадки? Ну, говорили они, ну, крыша у Витька течёт, при чём тут переглядывания ваши и бумажка эта?

– Это билет!

– Обратите внимание на время, молодые люди! – Геннадий Иванович, проходя мимо, указал рукой на висящие на стене большие часы.

– Дай сюда! – Паша выдернул у Аделины билет.

– Но…

– Отбой! – гаркнул Геннадий Иванович, и Аделина, показав Паше средний палец, ушла в спальню девочек.

Паша не знал, что делать с билетом. Если бы не его Делька, он бы и внимания на всю эту ерунду не обратил, но она – она просто так бучу бы не подняла. У Дели интуиция работает безотказно. Вцепилась она в Витьку, в билет этот – значит, не просто так. Прописать бы Витьке «двоечку», он бы сразу раскололся, что за дела такие, но у Дельки свой план, и рушить его нельзя – обидится, потом мирись с ней. Это, блин, не так-то просто, она по пустякам не обижается.

* * *

Она и попала сюда, потому что обиделась. Расстроила её девочка одна в школе, сказала, что, мол, одевается Аделина бедно, и мать у неё древним ремеслом промышляет. Да, видно, не слишком спросом пользуется, если нормальные колготки дочке купить не может, и той приходится стрелки лаком для ногтей замазывать, чтобы дальше не ползли. Девочка та была популярной, активной, красивой, и, видимо, чтобы статус свой на уровне держать, Аделину прилюдно не раз высмеивала. Компания прихвостней красавицу поддерживала смешками и поддакиванием. Аделина молчала, вида не подавала, что задевают её сии речи, но серчала, да.

И однажды, когда вновь о скудных сексуальных способностях своей матери услышала, подговорила примороженную шпану местную – ребят постарше, да и малолеток тоже, и через несколько дней вместе с ними подкараулили они девчонок. Те втроём из школы по двору шагали, когда их окружили.

Аделина била обидчицу от души. За то, что та прилюдно её колготки драные высмеяла и детский ранец, а ещё на отсутствие бюстгальтера внимание обратила. Всё ей Аделина мысленно припомнила. Мальчишки смотрели, на телефон драку снимали, советы, как лучше ударить, давали. Подруг «жертвы» держали, чтобы те за экзекуцией внимательно наблюдали, да родителям не позвонили, чтобы малину не испортить.

А Аделина лупила по красивой девочке кулаками, сбитыми в кровь, а по-мужски, молча, сосредоточенно. За мать била, которую та шлюхой обозвала. А хоть бы и так! Какое её сучье дело? Потом отдышаться не могла. Сидела на лавке в соседнем дворе, в себя приходила.

Кара-то, конечно, её настигла. Аделина и не отрицала ничего, да и видео в тот же день в социальной сети выложили. Инспектору по делам несовершеннолетних – доброй тётеньке с ярко подведёнными черным карандашом глазами, «преступница» честно сказала, что не раскаивается. Чуть не убила? Жаль. Повезло что не убила? Кому повезло? Аделине? А-а-а! Она думала, этой Барби повезло. Только ей ни хрена не повезло – морду она ей хорошо раскурочила.

Спасло Аделину то, что многие подтвердили, что девочка из неполной семьи на протяжении многих лет подвергалась буллингу со стороны детей обеспеченных. Видели это одноклассники, учителя и классный руководитель. И все хорошую характеристику Аделине дали: тихая, беспроблемная, учится хорошо. Но от звания «трудный подросток» девчонка не отвертелась, и в интернат её определили. А мать вскоре нашли в лесочке у трассы, убиенной. Видимо, дала не тому. Или не дала.

Глава 7

– Нет! Я выполнил условия! – кричал Витя Сажин. Он, еле переставляя ноги, двигался по тёмному коридору.

Звук его голоса разносился эхом по ночному зданию интерната, но никто на него не реагировал.

– Я же дал ей билет! Она просто проспала, – ныл он, но шагал без сопротивления. – Я не хочу быть зрителем! Я не хочу быть актёром! Я отличный билетёр!

Приближаясь к неиспользуемому крылу здания он заплакал:

– Пожалуйста, ещё один шанс! Я всё исправлю! И, вообще, у меня нет билета!

Тут дверь перед ним распахнулась и уже знакомый конферансье, улыбаясь, протянул Вите билет.

– Я не хочу смотреть спектакль! Вы нарушаете все правила! – помотал он головой, но протянул руку за билетом. – И, вообще, у вас тогда не будет билетёра!

Билет был уже у него в руке, и распорядитель отступил, приглашая Витю в зал. Тот вдруг выпрямился, вытер сопли тыльной стороной, размазав их по лицу, и решительно вошёл в зал.

Подсматривающая из-за угла Аделина раздумывала, как ей быть – бежать за взрослыми прямо сейчас или сделать вид, что она ничего не видела. Но вдруг она бездумно рванула к двери, за которой только что пропал Витька, и потянула её на себя. Дверь была закрыта на висячий замок. Аделина дёрнула дверь ещё раз, затем второй, но проушины, в которые была продета дужка замка, крепко сидели на своих местах. Она прислушалась. За дверью стояла абсолютная тишина.

– Что за нахер? – спросила она саму себя, присела у двери, спиной к ней.

Просидела она так недолго, решив, что отправится в постель, а утром расскажет всё Паше, и вместе они прижмут Сажина к стенке, заставляя рассказать, что это за игры такие.

* * *

– Привет, Алёшенька! – с издёвкой поприветствовал Витя Ватрушку, проходя мимо него на предназначенное ему место. – Понравилось тебе представление?

Алёша не ответил, лишь приподнялся на сидении, пропуская Витю вперёд.

Витя осмотрелся. Мрачный зрительный зал был наполовину заполнен детьми. Сцена с опущенным занавесом подсвечивалась тусклым светом софитов. Сажин важно устроился в кресле, положил ногу на ногу, чётко скомандовал:

– Валяйте! Покажите мне театр! – и неистово захлопал в ладоши.

Остальные зрители поддержали его, помещение наполнилось ритмичными хлопками, сцена вспыхнула ярким светом, занавес открылся. Сверху на верёвках опустились окровавленные куклы.

Декорации представляли собой убогую комнату частного дома. Раковина была забита грязной посудой, на облупившейся допотопной печке стояло несколько закопченных кастрюль с пригоревшей едой. Тут и там валялись бутылки, груды какого-то тряпья, ничем не застеленный диван с неимоверно грязными постельными принадлежностями на нём. В углу комнаты стояла старая детская кроватка, в боковине которой не хватало нескольких прутьев. Там, в кроватке, уже посинела от крика маленькая девочка.

На липком столе, обнимая пустой заляпанный стакан, храпел небритый мужчина маргинального вида, рядом с ним ещё один, пьяный, но бодрствующий. На полу рядом с диваном спала женщина с сальными спутанными волосами. А перед домом на лавке сидел лопоухий мальчишка и гладил преданно смотрящего ему в глаза худого пса. Мальчик не хотел идти в дом, но он был должен, ведь там кричащая девочка.

– Заткнись ты, мля! – услышал он голос проснувшегося отца.

Витька знал, что будет дальше. Сейчас отец встанет с табурета, шатаясь, пройдёт к кроватке, возьмёт ребёнка и будет трясти его. Девочка зайдётся в плаче ещё больше, и тот начнёт затыкать ей рот подушкой. Проснётся мать, налетит на него, ударит чем-то с криком:

– Не трогай её, мразь!

Материнский инстинкт вдруг сработает, весьма вовремя, кстати. Начнётся пьяная драка. Кому достанется победа – зависит от степени опьянения обеих. Обычно они не причиняют друг другу увечий, сил хватает только на то, чтобы поливать друг друга потоком брани. Потом они, правда, быстро мирятся, даже забыв, почему поругались.

Витька не мог больше ждать, он глубоко вздохнул, легонько хлопнул собаку по шее, мол, надо, брат, идти, и пошёл в дом. Опережая отца, он выхватил из кроватки сестру. Пелёнки у неё были мокрые и грязные, но Витька давно не испытывал брезгливости.

– Дай сюда, паскуда! – заорал отец и попытался выхватить малышку из рук сына.

Витька уклонился, закрыл девочку собой, поднырнул под летящий в его лицо кулак, побежал к выходу.

– Держи его! – крикнул отец собутыльнику, и тот, оставив бутылки, вдруг неожиданно быстро побежал за Витькой.

Витька выскочил из дома, успел положить девочку в собачью будку, и тут его схватили сзади, повалили на землю два пьяных мерзотных мужика: собственный папаша и сосед, с которым они колдыряли. Один держал его, второй бил. Витька рьяно отбивался и спрашивал, что он сделал, те не отвечали. Собака с грозным рычанием бросилась на соседа, защищая Витьку, то по-бабьи взвизгнул, и тогда отец переключился на пса. Сосед оторвал доску от скамейки и тоже бросился на животное. Они били сидящую на цепи озверевшую собаку, Витька кидался на них, пытаясь оттащить.

– Опять балаган? Сейчас полицию вызову, у вас детей заберут и пособия не будет! – громко пообещала пожилая соседка, наблюдающая за происходящим через забор.

– Не надо, тёть Валь! – тут же успокоился отец и оттащил другана от пса. – Пошли лучше с нами выпьем! Ты ж палёнкой банчишь, айда с нами балаганить! А Витька тебе огород за это перекопает.

«Господи, Боженька! Если ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы они подохли от этой тёть Валиной палёнки!» – про себя молился Витька, сидя на голой земле и жалея избитого пса.

Он молился часто, много и от души, но они не умирали. Они всё жили и жили: мать, отец, тётя Валя, сосед, полиция, которой было пофиг, медсестра, которая должна была патронировать младенца, но давно к ним не заходила…

Сегодня у него не было, чем накормить сестру: продавец в магазине на его просьбы не откликнулась – слишком уж часто он стал пользоваться её добротой, а козу сегодня на луг не выпустили. Он вернулся в дом, где снова начался пир, налил в детскую бутылочку простой воды, кинул туда немного сахара, потряс, вышел, завернул сестру в свою олимпийку, напоил сладкой водой. Приласкал собаку.

За свою жизнь Витька научился искусно лазать по огородам, сараям, гаражам, баням и сеням односельчан. Конечно, он не раз попадался, но что с него взять, если он в такой обстановке растёт? На этот раз Витька точно знал, куда и зачем пойдёт. К глуховатому одинокому деду, который хранит в сарае керосин. Когда-то, руководствуясь принципом «на работе ты не гость, утащи хотя бы гвоздь», дед этот наворовал с предприятия, где трудился, сотни литров этого продукта. Зачем он ему был нужен? Да чтобы было! Нахаляву! В хозяйстве пригодится.

Витька, ежась от вечерней прохлады, пробрался к деду и утащил алюминиевую канистру с жидкостью. Пёр её, не чувствуя веса и почти не опасаясь быть замеченным. Кровь стучала в висках, адреналин зашкаливал. Дойдя до дома никем не замеченным, он притаился в зарослях смородины и видел, как уходит тётя Валя, ведя за собой пьяного соседа. Проходя мимо пса, мужик схватил сломанные грабли, желая отомстить за сегодняшнее происшествие, и избитая собака пождала хвост и заскулила. Витька сжал кулаки.

– Пошли! – утащила тётя Валя своего спутника. – Поздно уже.

Мужчина бросил в пса грабли, тот увернулся.

– Всё равно убью шавку! – пообещал он непонятно кому.

Витька почувствовал странное спокойствие. Он с трудом открыл советскую канистру, втянул носом запах его содержимого, посмотрел на небо, полюбовался на звёзды, встал на ноги, размял плечи.

Глава 8

Убедившись, что сестра заснула в будке, согреваемая собакой, он вошёл в дом. Родители спали на диване. Мирно так спали: мать к стене отвернулась, отец её укрыл грязным банным халатом и приобнял даже. Бывало у него такое – давно утраченные чувства пробивались через трещину пьяного сознания и выливались в никому не нужную, неумелую, даже пошловатую среди этой разрухи, ласку.

Витя замешкался. Мыслей отступить у него не было, он думал о том, как бы ему провернуть всё так, чтобы наверняка. И он с усилием подняв канистру, стал лить керосин, пропитывая им диван так, чтобы влага не попала на спящих на нём людей. Скорее всего, они не проснулись бы, но мало ли. Он лил керосин тонкой струйкой на диван, вокруг него, возле давно не топившейся печи – она треснула, когда она использовалась по назначению, едкий дым из трещины быстро заполнял пространство дома, а искры летели во все стороны. Витя плеснул керосин на гнилые доски, использующиеся в качестве дров, на саму печку, на пол. Керосин всё не кончался, и Витя уже не знал, что ещё им облить, и налил лужу перед входной дверью. Затем тщательно вытер руки, зажёг спичку и бросил её в печь. Деревяшки внутри вспыхнули. Если что-то пойдёт не так, то выяснят, что пожар начался с неисправной печки – отличное алиби.

Вторую спичку он бросил на диван – чтобы всё случилось побыстрее. Пламя занялось тихое и низкое, но разгоралось быстро. Мысленно Витя торопил: «Скорее, скорее! Чтобы не успели спасти! Господи, Боженька, помоги!»

Убедившись, что всё полыхает, а отец, спящий на не тронутом огнём островке, начинает шевелиться, Витя выбежал из дома, прихватив канистру, и подпёр первой попавшейся палкой входную дверь. Первая попавшаяся палка оказалась теми самыми граблями, которыми сосед хотел убить его собаку.

Канистру он бросил в старый заросший тиной колодец на их участке, услышал тихий всплеск, заглянул внутрь, но ничего не увидел – глубоко. Наблюдал, как трепетало в окнах пламя, как огонь охватывал старую бревенчатую избу, слушал гул, с которым всё это происходило. Услышал, как причитая бегут к их участку соседи. Ощущая жар, быстро подбежал и убрал от двери грабли, чтобы никто не заметил. Грабли и не понадобились, никто выбраться не пытался.

Затем Витя, отцепил цепь, на которой сидел заходящийся в лае пёс, достал разбуженную собакой сестру, вышел на улицу, перешёл через дорогу и сел на соседской лавочке. Гладил собаку, пел малышке песенку:

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

– В шоке парень, – говорили про него в тот вечер. – Как сам-то выжил?

Он даже всплакнул, когда участковый сочувственно сообщил ему о смерти родителей. Актёром он был плохим, и не играл, а плакал искренне – от радости избавления. И не жалел он даже о том, что с сестрой его разлучают – ту какие-то дальние родственники забрали, а он не нужен оказался. Только о собаке жалел. Просил соседей приютить, когда его увозили, в лица односельчан вглядывался, только ни в ком желания собакой заниматься на разглядел. Ну не оставят же погибать животное на пепелище в самом деле!

– Браво! – крикнул Витя, вскочив на ноги, когда представление было окончено, и принялся хлопать в ладоши.

Зал поддержал его хлопками.

– И ещё раз сжёг бы их нахрен! А что вы не показали, как я ножницы взял и хотел ими батю в сердце! Чтобы наверняка! Но нет! Вдруг бы не попал, а разбудил только? А если бы попал, а он бы не сгорел, рану бы заметили! А так всё чётенько получилось! Виктор Сажин – герой! Спас сестру из горящего дома. А я и так герой! Герой, ёбана! Я же спас!

Он хлопал, кричал, бравировал своим поступком, в ладонях появлялись кровоточащие раны, движения его становились более медленными, ритмичными, подстраиваясь под общий темп. Занавес закрылся. Витя замолчал, взгляд его потерял осознанность.

* * *

– Пошли к Иванычу, – уверенно сказала Аделина Паше. – Я точно знаю, что Сажин вошёл сюда.

Паша подергал навесной замок и с сомнением посмотрел на подругу.

– Ладно, – развеселилась Аделина, – хрен с ним. Ни его, ни Алёшу никогда не найдут. Потому что ты мне не веришь!

– Говорят, Катька Никитична увольняться собралась, – невпопад сказал Ястреб, – мол, два воспитанника пропали за короткий срок, пока она тут работает, оба к побегу не склонные.

– Хозяин барин, – рассудительно ответила Аделина. – Только чуйка у меня, Паша, дело в билетах этих. Где он, кстати?

– Кто?

– Билет.

– Зачем он тебе?

– Пошли к Иванычу, а? Покажем ему.

– Может, к Катьке? – поморщился Паша. – Иваныч отмороженный.

Аделина поджала губы и покачала головой.

* * *

Геннадий Иванович пригласил Пашу и Аделину присесть на стулья, сам расположился за учительским столом в одном из учебных кабинетов.

– Ну? – спросил он, без интереса посмотрев над головами воспитанников.

– Я знаю, где Вяткин и Сажин, – уверенно сказала Аделина. – Только их там нет.

– Это как? – интереса у Геннадия Ивановича не прибавилось.

Аделина собралась и рассказала Геннадию Ивановичу про разговор Вити с Алёшей, а потом и про их разговор. Про билет, про то, как Паша забрал его, но она всё равно пошла в указанное время туда, куда указал ей Витя. И встретила там его, и она клянётся всем на свете, что ней это не приснилось, и что ничего она не перепутала.

Геннадий Иванович вопросительно посмотрел на Ястребова, тот пожал плечами, и потом протянул воспитателю билет.

– Дата вчерашняя! – ткнула пальцем Аделина.

– Сегодняшняя, – поправил Паша.

– Это потому, что полночь! – убеждённо сказала Аделина.

– Не пудрите ли вы мне мозги? – вот сейчас в глазах Геннадия Ивановича можно было уловить икру интереса.

– Да зачем нам это? – взвилась Аделина. – Я предупредить хочу! Если я тоже пропаду, то это из-за билета.

– Он же просрочен, – вставил Паша.

– А я исправлю! – парировала Аделина.

– Никуда ты, дура, не пойдёшь!

– Пойдём вместе!

– Никуда я не пойду, – не слишком уверенно сказал Паша и добавил, ещё более неуверенно:

– И ты не пойдёшь!

– Зассал? – хмыкнула Аделина.

– Один пойду!

– Нет! – с испугом сказала она и попыталась выхватить билет. – Одного не пущу!

– То есть ты без меня намылилась…

– Тишина! – хлопнул по столу Геннадий Иванович.

Наблюдая за перепалкой воспитанников, он вдруг понял, что говорят они совершенно серьёзно. И даже если Паша Ястребов не верил Аделине, то, когда она собралась идти ночью в нерабочее крыло, напрягся. Значит, что-то есть в их рассказе такое, на что стоит обратить внимание.

Двумя пальцами он взял изрисованный тетрадный листок и внимательно его изучил.

– В полночь нужно прийти… – начала Аделина.

– Ты уже сказала это раз тридцать, – оборвал её Паша.

– А вдруг он не понял?

– Он понял, – сказал про себя Геннадий Иванович.

– Вы с нами пойдёте? – спросила Аделина.

– Я один пойду, – Геннадий Иванович встал и покинул кабинет.

– Да блин! – выругалась Аделина.

– Тоже пойдём, хули нам, – Паша положил руку на её плечо и поцеловал в висок.

Глава 9

Всё, что сказали ему воспитанники относительно Вяткина и Сажина, выглядело бредом, но Геннадию Ивановичу ничего не стоило остаться на работе на ночь – он частенько так делал, и сходить к указанному месту.

Он положил перед собой билет, ластиком стёр дату, написал другую.

После пропажи двух мальчиков в заведении ждали комиссию. Чрезвычайное происшествие, как ни крути. Катерина Никитична в своём кабинете в десятый раз перечитывала составленные ею характеристики на детей. Геннадий Иванович знал, что отчасти она винит себя в том, что они пропали. Когда-то он тоже был молод, амбициозен, и так же принимал на свой счёт некотрые поступки обитателей интерната.

Сколько проверок прошло это заведение на его памяти? Десятки. Поначалу он тоже трепетал перед проверяющими и со своей стороны характеристики готовил. Комиссия серьёзных нарушений не находила, взысканий не предъявляла, даже если кто-то из детей по дури своей или из вредности ляпал, что плохо ему тут живётся. Были и такие, а как же? Всегда будут.

Но всё же Катерина Никитична в чём-то права. Ни Вяткин, ни Сажин не похожи на бегунков. И на самогубцев – тоже.

* * *

Аделина с Пашей договорились встретиться ночью и проводить Геннадия Ивановича до закрытого крыла. Аделина лежала в постели с открытыми глазами и нетерпеливо смотрела на время, которое, казалось, просто замерло. А потом она провалилась в глубокий сон, даже не понимая, что отключается. Паша тоже спал, хотя за секунду до того, как он захрапел, сна у него не было ни в одном глазу.

* * *

Геннадий Иванович знал эти стены, как свои пять пальцев, но сейчас, ночью, необычно тёмной и хмурой, коридоры интерната казались ему чужими. Воздух был густым, плотным, и воспитатель как будто пробирался сквозь него. Когда он дошёл до закрытой на замок двери, вынул из кармана ключ. Он почти равнодушно посмотрел на свои дешёвые наручные часы, с трудом разглядел время — до полуночи ещё несколько минут, вставил было ключ в замок, но передумал. Убрал его обратно в карман, встал перед дверью. Казалось, что время тянется очень долго, Геннадия Ивановича стало тяготить ожидание, но тут дверь открылась, и всё тот же конферансье, чуть кланяясь, протянул руку, требуя билет.

Воспитатель, казалось, ничуть не смутился, по крайней мере, ничем не высказал удивления или испуга, достал листок, который засветился в его руках и тут же превратился в настоящий билет. Распорядитель улыбнулся и пригласил Геннадия Ивановича в зал. Тот вошёл, сохраняя каменное выражение лица, пытался разглядеть зрителей. Дети как по команде повернулись к нему и с интересом следили, как он идёт.

Несколько лиц показались Геннадию Ивановичу знакомыми. Пытаясь вспомнить, откуда он знает этих детей, воспитатель нахмурился — это были ребята, которые сбежали из интерната в разные годы, кто-то — очень давно, лет тридцать, а то и больше, назад. Увидел он и Витю Сажина — тот сидел неподвижно в зрительном зале, смотрел на него. Геннадий Иванович протянул к нему руку, но Витя отвернулся и уставился на сцену.

Воспитатель молча устроился на предназначенном ему месте, сцена осветилась, занавес стал медленно открываться. В зале размеренно захлопали в ладоши, Геннадий Иванович, сам того не желая, стал хлопать вместе со всеми.

На сцене появились декорации: детская комната, по виду, какая-то казённая. На полках рядами стоят книги с потрёпанными корешками, в корзинах сложены игрушки. На сцену опустились куклы, подвешенные на кровавых верёвках. Одним из «актёров» был Алёша Вяткин. Геннадий Иванович смотрел на это напряжённо и молча. Представление началось.

На сцене он, маленький Гена, катает по полу машинку без одного колеса. Рядом с ним сидит ещё один малыш, возрастом не больше года, и Гене с ним совсем не интересно. В комнату входит невысокая худая женщина с жилистыми руками, колючим взглядом и золотыми фиксами во рту. Геннадий Иванович, сидящий в зале, начинает ощущать тревогу, как и его маленькая проекция на сцене. Это его мама, и мальчик боится её. От женщины веет какой-то злобой, чёрствостью, холодным расчётом... Она резка в словах и действиях, но мальчика любит, старается неумело приласкать, орёт на нянечку, потому что он мокрый, пытается отхлестать ту мокрыми, наскоро стянутыми с сына, колготками. Гена плачет и хочет, чтобы мать скорее ушла.

Это игровая комната в тюрьме. Мать его — зэчка, он — появившийся в заключении ребёнок. Когда ему исполнилось четыре года, он больше не мог находиться в колонии. Мать прощалась с ним, прижимала к себе и обещала, что обязательно его найдёт, когда отмотает срок.

Представление на сцене помогает ему вспомнить её худое со впалыми щеками лицо, сухие губы, царапающие его щёку, цепкий, вынимающий душу, взгляд. Прощаясь, она не уронила ни слезинки, а вот нянечка, следившая за малышами в тот день, всплакнула, устраивая ласкового спокойного Гену в машине, которая навсегда увозила его от женщины, которая зачем-то произвела его на свет. Сначала он попал в больницу на карантин, а затем в детский дом.

Впрочем, пробыл он там недолго. Вскоре там объявился брат матери, который, собрав все нужные бумаги, забрал мальчика к себе. Мужчина этот, благопристойный с виду, был неблагополучный, как и весь мир, окружавший Геннадия Ивановича с самого рождения. Квартира у него была пустая и неуютная, сам он по большей части обитал у своей сожительницы — немолодой разбитной бабёнки, которая, по слухам, сожительствовала с половиной района, в том числе с сотрудниками милиции, которые крышевали её деятельность. Занималась дама по большей части организацией попрошайничества. На неё работали старики, инвалиды, иностранные мамаши с выводками грязных ребятишек. И маленького Гену выучили этому ремеслу.

На сцене появился безногий старик, восседающий на деревянной тележке с колёсиками, на которой он передвигался, отталкиваясь от земли руками. Вокруг него, среди прохожих, бегал худой глазастый малыш с мятой банкой в руках. Старик всем, желающим слушать, рассказывал слезливые истории о том, что работал военным, героически спасал людей, ноги геройски потерял на работе, а теперь, мол, государство забыло былые заслуги. Говорил, что жена его очень больна, а дочь принесла в подоле и усвистала за лучшей жизнью. Стыдно ему просить милостыню, но «мальца поднять хочется, а там и умереть можно». При этом старик всхлипывал, подзывал к себе мальчонку, ласково трепал по волосам, Генка доверчиво к нему жался, вызывая умиление и тем самым провоцируя звон монет о жестяные стенки банки.

Но это был всего лишь спектакль. Старик не был героем, и на мальчика ему было плевать. Генку вообще никто не любил. Заботились о нём ровно настолько, чтобы он был способен работать.

А потом он вырос, и доход от него стал значительно меньше. Напарник его устроил истерику, требуя сменить мальчишку на собаку, мотивируя тем, что на корм псине и то больше давать будут. Геннадий Иванович вспомнил его слова, презрительные взгляды в свою сторону, горько усмехнулся.

Тогда Генку решили переквалифицировать в карманника. Обучили, установили недельный план, обозначили «квадрат», где можно работать. У выросшего в подобной среде Генки границы понимания между добром и злом были довольно размыты, поэтому он не возражал, план перевыполнял, излишки себе оставлял.

И это, пожалуй, было самое счастливое время в его жизни: деньги, свобода, приятели, такие же вольные, как и он сам. Впервые он не чувствовал своей вины за то, что живёт и воздух коптит.