Капля

Глава 1

Капля

Имя у неё было такое же нелепое, как и прозвище.

Звали её Капитолиной. За этим именем стоял образ бабки в плюшевой кофте и пуховом платке, глядящей со старой выцветшей фотографии. А она была похожа на такую бабку в молодости: толстощёкая, конопатая, почти без бровей. На круглом лице со вздернутым носом большие влажные глаза казались чужими. Уместнее были бы маленькие, глубоко посаженные. По крайней мере, именно так считали наши эстеты.

Мы, приезжие, были заведомо вторым сортом в этом институте. Но я хотя бы вырос в большом университетском городе. А названия городка в Архангельской области, где выросла она, никто из нас никогда не слышал.

Всё началось в первый день, когда группа собралась в мастерской, знакомясь и исподволь приглядываясь друг к другу. — А тебя как зовут?

— Капитолина… — выдавила она, глядя в пол.

— Кароли-и-и-и-ина? Как оригинально… — в голосе Илоны Андриевской звучала убийственная ирония.

— Можно просто Капа…

Две девушки, одетые с продуманным богемным шиком, переглянулись, красавец Вадик хмыкнул. Участь Капитолины была решена ещё до того, как началось первое занятие по рисунку, а она так ничего и не поняла. Да ещё умудрилась перемазаться углем, постоянно отбрасывая падающие на глаза пряди русых волос – и опять ничего не заметила. Она бы так и вышла в коридор, но сердобольная Катя Попова шепнула ей на ухо. И тут Капитолина покраснела — так, что красные пятна вперемежку с разводами угля сделали её похожей на жирафу. Незабываемое зрелище: даже преподаватель, безукоризненно вежливый Яков Львович, не смог сдержать улыбки. Но он взглянул на подрамник Капитолины, и улыбка стала удивленной. Он стоял, переводя взгляд с рисунка на взъерошенную, несчастную, готовую расплакаться Капитолину, и на его сухом породистом лице всё яснее проступал восторг.

То, что нелепая северная девка — лучший на курсе график, стало ясно почти сразу. Хорошему отношению к ней это не способствовало. Присмотревшись, ей — крупной, высокой, широкоплечей — , прилепили прозвище Кариатида, такое же длинное, как и имя. К тому же она любила стоять, прислонившись к стене, закрыв глаза, словно прислушиваясь к чему-то. И тогда её лицо становилось похоже на лицо статуи – наверно, из-за того, что опущенные веки делали его слепым.

Кариатида так и не стала своей на курсе. Жила на квартире у глухой бабки, носила джинсы и бесформенные свитера либо футболки. Где-то подрабатывала. И до странного много слонялась по городу. Её видели то на окраине, то в центре, часто с альбомом – делала наброски. Иногда с ней заговаривали — она либо не замечала этого, либо терялась и начинала бормотать невпопад, вертя в пальцах карандаш и краснея до ушей. «Тронутая» — прозвучал вердикт, и Кариатиду оставили в покое. Всё равно в студенческой жизни толку от неё не было. На вечеринки она не ходила – скорее всего, от бедности. Все её одежки можно было пересчитать по пальцам. Парни её не замечали — как и я. К тому же у меня разворачивался роман с Мариной, первой красавицей факультета, и тронутая Кариатида была для меня пустым местом. Настолько пустым, что подначки одногруппников не раздражали.

— Ты что — ослеп, ничего не замечаешь? — Что я должен замечать?

— Что Кариатида на тебя глаз положила.

— Тебе сказать, что̀ я на неё положил? Или сам поймёшь?

— Ну ты и хамло, оказывается…

— На тебя я положил то же самое. Если ты ещё не понял.

Взгляд Кариатиды следовал за мной, словно неотступный взор старинных портретов. Порой она даже улыбалась — робко, тут же краснея до ушей. И что? На черта мне сдалась эта юродивая?

В конце концов она смирилась с очевидным. Стала ещё более молчаливой и замкнутой. Перестала ловить мой взгляд, вспыхивать, как включённая лампочка — и слава богу. Мне было не до неё.

Впервые я обратил внимание на Кариатиду, когда стал исподволь подбирать сотрудников для своей будущей фирмы — после третьего курса. Её проекты были слишком оригинальны, чтобы позволить ей работать на кого-то другого. А то, что эта лохушка будет всю жизнь пахать на кого-то за гроши, было на ней написано: крупными буквами, чертежным шрифтом.

Дома на её рисунках были идеально вписаны в пейзаж, который без них невозможно было представить. Казалось, они выросли здесь так же, как вырастают деревья. Спокойное изящество, величавая простота — вот какое впечатление оставалось от рисунков Кариатиды. В этих домах нельзя было ссориться, орать и бить посуду — только жить долгие годы в любви и радости и умереть в один день. Такого я не видел ни у кого, нигде, и упустить тронутую девку было невозможно.

В тот день я пошёл договариваться с Кириллом. Хрупкий очкарик с пронзительным взглядом был звездой художественного училища и знал себе цену. Нужно застолбить его заранее, до поступления в институт... Я тихо приоткрыл дверь в заставленный мольбертами зал, стал высматривать рыжие вихры Кирилла, и вдруг на мгновение ослеп, словно от вспышки молнии.

Мало, что ли, я видел обнаженных натурщиц? Въедливый Герман Ильич поставил её в позу «Раненой» Коненкова, и лица было не разглядеть. Но от всего остального у меня пересохло во рту. Казалось, что тело звенит, словно струна, натянутая между заброшенной за голову рукой и стопами. Упругая линия текла по спине, талии, точеным ногам, врастала в подиум. Кожа сияла в рассеянном свете, льющемся из высоченных окон, сориентированных на север. Стоячие литые груди, круглый зад, тонкие щиколотки… Она была совершенна.

— Всё на сегодня! – голос Германа Ильича выдернул меня из мира, где я раньше никогда не был. Зал наполнился шумом от передвигаемых мольбертов, скрипом старого, рассохшегося паркета, неразборчивым гулом многих голосов. Натурщица запахнула халат и направилась за ширму. Она прошла совсем рядом — так, что я почувствовал аромат каких-то старомодных духов.

Это была Капитолина.

Она тоже узнала меня. Покраснела — как всегда, пятнами — и взглянула на меня исподлобья, зло и испуганно. Ещё бы: она нарушила неписаные законы института. Позировать студентам, да ещё и обнаженной — это табу. Наше место с другой стороны мольберта. Если я проболтаюсь, намеренно или нет, её затравят…

За Капитолиной уже закрылась дверь, а я всё не мог прийти в себя. И Кирилла ждать не стал. Плохой из меня сейчас переговорщик, а парень и так мнит о себе слишком много.

Я шёл домой, не видя ничего вокруг, а в голове звучали когда-то прочитанные слова: «Её лицо прекрасно, но когда она разденется, то покажется тебе не имеющей лица из-за красоты того, что скрыто под одеждой….» Чушь, бред, это не про неё… У Капитолины лицо круглое, как у … кого? Как у коры. Архаической коры, сияющей той неповторимой улыбкой, которая угасла на лицах кариатид.

Почему я был так слеп? Капитолина и улыбается так же: сияя всем лицом, глядя сквозь тебя, как сквозь стекло, не видя в упор, не замечая…

Тронутая.

Кора.

После бессонной ночи я чувствовал себя выжатым лимоном. Войдя в аудиторию, сказал: «Всем привет!» — и поразился, как фальшиво прозвучал мой голос. Вроде никто ничего не заметил.

Капитолина опять подпирала стену — вытянувшись в струнку, закрыв глаза, словно прислушиваясь к чему-то. Услышала меня, подняла веки, скользнула по мне безразличным взглядом. Едва кивнула и отвернулась. Но я-то не видел никого, кроме неё. И знал, что под грубым свитером кольчужной вязки, под затертыми джинсами — всё то, что вчера сияло в неярком северном свете, словно полированное серебро.

Эта тронутая свела меня с ума. А сама держалась как всегда, словно я не мог рассказать нашим сплетницам, что она позирует студентам голой.

И была права. Я бы скорей откусил себе язык.

С этого дня я следил за Капитолиной, словно охотничий пёс. Я хотел знать о ней всё: где она бывает, чем занимается. И не признавался себе в том, что по-настоящему меня интересует только одно: есть у неё сейчас кто-нибудь или нет.

Следить за ней оказалось очень просто. Капитолина не бывала нигде, кроме института и библиотеки. Остальное время шаталась по городу, предпочитая старые кварталы – улочки, застроенные ещё до революции. Она шла неведомо куда — быстро, не глядя по сторонам. Иногда останавливалась, прижималась спиной и затылком к кирпичной стене старого дома, закрывала глаза, застывала на минуту-другую. И вновь торопливо шагала вперед, словно потеряла что-то и никак не могла смириться с потерей. Я тащился за ней, отставая метров на сто, и проклинал всё на свете. Хоть бы зашла в кафе: можно было бы зайти следом, подсесть, заговорить… Да говорил ли я с ней хоть когда-нибудь или только здоровался?

Вот опять она подпирает стену какого-то особнячка. Вокруг ни души, да и кто бы сюда забрёл, кроме этой чокнутой? Квартал явно предназначен под снос: пустые окна домов, ни одного магазина поблизости… В кармане пискнул мобильник: пришла эсэмэска. Я вытащил телефон, прочитал сообщение — опять спам! — а когда посмотрел туда, где только что стояла Капитолина, её там не было. Прошло всего несколько секунд. Она не могла бы уйти так далеко, чтобы пропасть из поля зрения. Не сквозь землю же она провалилась… Стена кирпичная, высоченные окна начинаются метрах в полутора от земли. Взлетела эта ненормальная, что ли? Я задрал голову, посмотрел в вечернее небо, словно надеялся там увидеть Капитолину — и ничего, конечно, не увидел. Простоял на тротуаре ещё полчаса, чувствуя себя дурак дураком, выкурил несколько сигарет и побрёл домой.

Я так и не смог понять, померещилось мне всё это или нет.

Дома меня ожидал сюрприз: записка от Олега, с которым мы вместе снимали эту обшарпанную двушку: «Мать в кардиологии с инфарктом, улетаю ближайшим рейсом, за квартиру плати, вернусь – рассчитаемся». Это был шанс. А закон парных случаев подбросил второй, и не воспользовался бы им только набитый дурак.

Утром Капитолина пришла на занятия зарёванная, с тощей спортивной сумкой и ноутбуком. К третьей паре стало известно: умерла бабка, у которой она снимала комнату. Наследники указали квартирантке на дверь. Надо искать жильё, а в конце учебного года найти его непросто.

Я вышел из института вслед за Капитолиной и шёл за ней до самой остановки. Она брела, ссутуленная, глядя под ноги, и настолько не походила на себя вчерашнюю, что я почти поверил в то, что мне всё просто показалось.

— Подожди, Капа…

Она остановилась так резко, словно споткнулась обо что-то невидимое.

— Слушай, так получилось… В общем, у меня образовалась свободная комната. Если хочешь, можешь перекантоваться, пока найдёшь что-нибудь подходящее.

Почему она так краснеет?

— Хорошо… спасибо…

И голос у неё еле слышный. Да и плевать. Я с ней не оперные дуэты распевать собираюсь.

Капитолина вошла в новое жильё как кошка: осторожно, оглядываясь и прислушиваясь. Ни слова не сказала о холостяцком студенческом беспорядке. Прошла в комнату Олега и затаилась. Я поделился с ней свежим постельным бельем и стал ждать, когда она освоится и поймет, что за всё в жизни надо платить.

Эта дурёха не поняла ничего. На следующий день сделала генеральную уборку, потом сварила отличный борщ. А я, как идиот, ждал у моря погоды. В каком мире она существовала до сих пор? Нормальные люди снимают квартиры на двоих, вместе живут и спят, чтобы не тратить время на поиск партнера. При необходимости расстаются без лишних сантиментов. Всё по-взрослому. А эта тронутая что — ждёт принца на белом коне и в серебряных латах? Или белого коня в серебряных латах верхом на принце? Такого, пожалуй, дождаться легче…

Меня хватило на четверо суток.

Она не спала, когда я вошел к ней, не постучавшись.

— Ну что, долго в динамо играть будем?

Показалось мне или нет, что во взгляде больших влажных глаз были жалость и разочарование?

— Если бы я тебя не любила… Господи, если бы я тебя не любила…

Она отбросила простыню, и всё то, что снилось мне в мучительных снах, засияло в лунном свете, льющемся сквозь пыльный тюль на окошке.

Никогда в жизни у меня не было такой женщины. Капитолина не изображала, как некоторые, немецкую порнушку с «das ist fantastisсh», не извивалась, не кричала, не царапала мне спину. Она получала наслаждение, возвращала его с лихвой и растворялась в нем вместе со мной. Похоже, для неё это было так же естественно, как дышать.

Наутро я проснулся от шума воды в ванной и понял, что счастлив.

Рядом с Капитолиной было до странности легко, если дать ей жить по-своему. Она понемногу разговорилась. Предупредила, что волонтерит в хосписе: сидит с одинокими стариками, помогает им скоротать последние дни на этом свете. Рассказывала о себе, о детстве. Её голос журчал, словно ручеёк, мешая вслушиваться в то, что она говорила.

— ...понимаешь, я ведь глухонемая была до пяти лет, если бы не отвезли к бабушке на Каргополье, так бы, наверно, и осталась. Да откуда научиться — кругом одни немтыри. А там, у бабушки, был дед Касьян, вот он меня и научил разговаривать.

— Постой, как это: одни глухонемые? А этот твой Касьян, он что, лекарь какой-то, колдун?

— Я же говорю, немтыри. Поселок при заводе: бараки, и всё. Никто не разговаривает. А дед Касьян был просто старик, никакой не колдун.

— Слушай, ну не бывает так, чтобы одни глухонемые кругом!

— Бывает! — отрезала Капитолина и замолчала.

Чтобы разговорить её, я спросил:

— А что с ним стало, с Касьяном этим?

— Сгорел, — неохотно ответила Капитолина.

— Уснул, что ли, пьяный с папиросой?

— Нет, просто пожар был.

Тон Капитолины ясно показывал, что разговор закончен. Я и не собирался его продолжать. Было совсем поздно, и наступало время для других занятий.

Ревновать её я начал почти сразу. Отлучки в хоспис — что она там забыла? Это время мы могли провести вдвоём, с куда большей пользой и удовольствием. И точно ли у неё нет другого парня — или парней?

— Понимаешь, старики совсем одни. Всё знают, а изменить ничего не могут. И не двигаются. Им только ждать остаётся. Беспомощные. Им одиноко. И страшно. А я с ними посижу, поговорю, им и легче делается. Всё равно им немного осталось…

— Ну, ты мать Тереза, блин… Давай что-нибудь купим для них, раз на то пошло. Памперсы там, соки…

— Нет.

Я уже знал, что такая интонация означает. Обсуждение бесполезно.

— Хоть где этот твой хоспис? — Здесь, неподалеку.

— Давай, я с тобой схожу разок?

— Не надо.

Ладно, чёрт с ним, с хосписом. Куда хуже было, что Капитолина слишком часто упоминала о каком-то Лазареве. Кто он ей? Может быть, папик? Она говорила о нём с искренним восхищением. Отмечала, что многому у него научилась. Кто сможет вынести такое от своей женщины? Её ноутбук оказался не запаролен. Точно, тронутая.

Наброски, рисунки, отрывочные записи. Серия графики, выполненная в одном стиле: на разделённом пополам листе — портрет и пейзаж с домом. Сразу ясно, что дом и человек составляют неразрывное целое. Могучий кряжистый мужик, лицо словно топором вырублено — и огромный бревенчатый домина с крытым двором: крепость и её хозяин. Подпись стилизована под уставное письмо: «Касьян Логгинов». Портрет-парсуна: нестарая женщина в жемчужном кокошнике, величавая, как Марфа-посадница, а на другой половине листа дом: весь в узорной резьбе, нарядный, словно Жар-птица. Подпись: «Глафира Аверьянова». Ещё и ещё… Проекты домов: все разные, и все неуловимо похожи друг на друга, словно дети одной матери. Ну да, Капитолина и была им матерью…

С Лазаревым она не переписывалась. В соцсетях не зависала. Блога не вела. Откуда она вообще взялась, из какого времени выпала? А вот и книжная графика. «Реэстр о дамах и прекрасных девицах»: картинки в манере лубка, и под каждой подпись в одну строчку. «Пирожная мастерица Феодора» с противнем пряников. «Поскакать да поплясать Афимья»: плывет утушкой, помахивая платочком. «В хорошой юпке Антонида»: кринолин едва помещается на листе. Все разные, у каждой свой характер… А это что? «Насмех поднять Каптелина». Рисунка нет, и приписана строчка: «А я не умею».

У меня перехватило дыхание. Как же она одинока... В замке зацарапался ключ, и я едва успел выключить ноут, чувствуя себя мелким воришкой.

Я стал называть её Каплей. Она только смеялась: да зови как хочешь, так меня ещё никогда не называли. Капля, капелька счастья…

Лазарев всё равно не давал мне покоя. Спит она с ним или нет? И тот вечер, когда Капля делась невесть куда на пустой улице... С кем я живу? С талантливой, немного не от мира сего женщиной — или?...

В старой части города я оказался случайно: неподалеку сдавался дешевый офис. Хозяин уступал слишком мало, и я не стал подписывать договор аренды. Взять паузу в переговорах часто бывает полезно. Попытавшись пройти на остановку коротким путем, я заплутал в узких путаных улочках. А тут ещё, как назло, понадобилось отлить. Туалета здесь не найти, зато подворотен сколько угодно…

Я не успел выйти из арки ворот, врезанной в тело старого купеческого особняка. Стена дома напротив на глазах вспухла пузырем, разорвалась — и вновь сомкнулась за отделившейся от неё человеческой фигурой. Это была высокая женщина в джинсах и сером свитере. Она шла прочь, пошатываясь, закрывая лицо руками. Я превратился в соляной столп, исступленно думая об одном: чтобы она меня не заметила. Что это за существо, откуда оно взялось, что здесь делает? Да какое мне дело? Лишь бы унести ноги подобру-поздорову и забыть об этой встрече навсегда, как о страшном сне…

Женщина почти дошла до перекрестка и вдруг замерла на месте. Постояла несколько секунд, развернулась и побежала обратно. Я шарахнулся в глубину арки, а она пронеслась мимо, раскинув на бегу руки, словно пытаясь взлететь – или броситься кому-то в объятия. Это была Капля. Растрёпанная, сама на себе не похожая. Залитое слезами лицо искажено горем и отчаянием.

Она вбежала в стену, и стена растворила её в себе, как кипяток растворяет кусочек сахара.

Потом я так и не смог вспомнить, как добрался домой. В третий раз подливая себе коньяк, сотрясаясь от ледяной дрожи, решил отвлечься: проверить пропущенные звонки и сообщения. Одно было от Капли: «Я сегодня в хосписе, буду поздно». Отправлено часа три назад – я тогда ехал смотреть офис. Где она, что с ней? Телефон не отвечал.

Капля не вернулась — ни поздно, ни рано. Просто не пришла, сгинула, затерялась в огромном городе.

До утра я рылся в её ноутбуке и обзванивал приёмные покои больниц. Не поступала, не значится… Найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, кто такая Капля и что с ней могло произойти. Отрывочные записи явно делались для себя, и постороннему было трудно в них разобраться.

«Советская, Коммунистическая — все глухонемые. Энгельса, 57. Зарубин. Капремонт. Всё нормально»

«Садовая, 35. Колосов. Реконструкция. Погубили, сволочи. Замолчал»

«Михайловская, 64. Архипов. Реставрация фасада. Сам на себя не похож, бедняга, еле шепчет»

«Героев революции. Одни немтыри»

«Лазарев говорит: учись у Палладио»

«Они живые, поэтому и умирают»

Cтоп. Советская и Коммунистическая — сплошные панельные девятиэтажки. Улица Героев революции, бывшая Спасская, после войны лежала в развалинах – там были оккупационная администрация и штаб, их прицельно долбили с воздуха. Потом её застроили кирпичными трехэтажными «сундуками» без единого балкона. А вот другие адреса на слуху…

Я загрузил карту и всё стало ясно.

Садовая, тридцать пять — особняк бывшего городского головы Колосова. Здание выкупил какой-то банк. Реконструкция: прежним остался только фасад.

Доходный дом Архипова на Михайловской, шестьдесят четыре. Изящный образец русского модерна. Памятник архитектуры, между прочим. Если бы Архипов увидел его после недавней реставрации, то сжег бысобственноручно… Энгельса, пятьдесят семь — детская библиотека. Стандартный купеческий дом конца позапрошлого века. Значит, он принадлежал какому-то Зарубину? Или был им построен?

Эти дома живые, и Капля может с ними разговаривать. Тогда обитатели хосписа – это те из них, которые идут под снос? И она пытается хоть как-то утешить тех, кто знает о своём неизбежном конце и даже убежать не может?

Потом, всё потом. Главное — найти её.

Капля оказалась в БСМП. Её нашли на улице с разбитой головой и прооперировали ещё ночью.

Серое лицо в обрамлении бинтов оставалось лицом статуи: пропылённого гипсового слепка с античного образца. Каждый из нас рисовал такие «головы» множество раз, как поколения студентов до нас, как другие поколения будут рисовать после нас…

После нас? После Капли? Нет, только не это! Она выживет, обязательно выживет! Она молодая и сильная, состояние у неё тяжелое, но стабильное, как сказал замотанный хирург. Она должна, обязана остаться в живых, а то как же я буду без неё…

— Капелька… — шепнул я ей на ухо.

Тяжелые веки дрогнули, глаза открылись, неосмысленный взгляд сфокусировался. Уголки губ приподнялись в извечной улыбке коры: она меня узнала.

Капля пыталась что-то сказать, и я наклонился достаточно низко, чтобы услышать шелестящий шепот:

— Урицкого, пятнадцать… Второй этаж, комната с балконом, среднее окно… подоконник… сегодня, обязательно… скоро всё…

— Хорошо, хорошо, только не волнуйся. Я сделаю, только скажи, кто это тебя?

— Черви.

Она умолкла, обессиленно закрыла глаза – словно надорвалась, произнеся несколько фраз. Вошла медсестра со штативом для капельницы и взглядом указала мне на дверь.

— Я завтра приду, Капелька. Всё будет хорошо.

Она не ответила.

Кое-что прояснилось. Черви ищут ценности в домах, предназначенных под снос. Работают группами, и лучше не становиться им поперек дороги. Антиквары хорошо знают червей, скупают у них находки, а многое всплывает у реставраторов: иконы, картины, бронзовое литьё — да мало ли что можно найти на чердаках и в подвалах. И в тайниках, оборудованных в смутные времена...

Спортивную сумку и гвоздодёр я купил по дороге.

Конечно, это был тот самый дом. Вот и подворотня, откуда я наблюдал за Каплей. Она вбежала тогда в стену так, словно это был декоративный водопад, а не добротная кладка в два кирпича. Ну, а мне пришлось отгибать железный прут в створке ворот — они были заперты на огромный висячий замок.

В заваленном мусором дворе я нашел большую доску, пристроил её к окну первого этажа и с размаха врезал по стеклу гвоздодёром. Массивные двери, покрытые многолетними наслоениями краски, выглядели неприступными, а что-то подсказывало: надо спешить. Звон разбитого стекла прозвучал в маленьком закрытом дворе, как удар набата. Я спрыгнул на истертый паркет и огляделся.

Обычная картина: потрескавшаяся штукатурка, обои висят клочьями, в углу скалится пружинами допотопный диван… Говорят, весь квартал выкупили москвичи, собираются строить торгово-развлекательный центр. Жильцы вроде бы держались до последнего, но когда в доме неподалёку случился ночной пожар, поняли, с кем имеют дело, и согласились на предложенные условия.

Поднимаясь на второй этаж, я многое замечал автоматически: мраморные ступени широкой пологой лестницы, литые чугунные перила, потолки метра на три с половиной… Неброское изящество, добротность — всё это проступало сквозь ветхость и заброшенность. Дом напоминал старика, сохраняющего достоинство в болезнях, бедности и одиночестве.

Наверно, я увидел бы больше, но почему-то разболелась голова. Боль пульсировала в висках, сжимала затылок. Каждое движение глаз отдавалось в голове, словно удар молота. Помогало одно: смотреть прямо перед собой и не поворачивать голову. Поскорей бы добраться до ближайшей аптеки…

Комната с балконом оказалась двусветной: три окна по одной стене, два окна и балкон между ними — по другой. Неужели Капля здесь бывала? Значит, она видела и изразцовую печь-голландку в дальнем углу, и лепной фриз под потолком? Да, червям здесь достанется богатая добыча… Неужели она с ними в доле? Может, решила их кинуть, а они рассчитались с ней по-своему? С кем же я связался, идиот? Если сюда явятся её подельники, мне придётся плохо…

Боль полыхнула в голове огненным шаром – так, что я схватился за виски и застонал сквозь зубы. Появилось ясное ощущение: за мной наблюдают, отслеживают каждое моё движение. И это не бесстрастный отстраненный взгляд. Меня ненавидят и презирают так, что презрение переходит в брезгливость. И только она мешает наблюдателю немедленно меня убить.

Когда-то в детстве мы развлекались, сжигая муравьёв с помощью лупы. Они так потешно метались, пытаясь увернуться от пылающей точки — солнечного зайчика. А сейчас я чувствовал себя таким же муравьём, но упрямство не давало сбежать, бросив начатое.

Когда сорванный подоконник упал, меня оглушил беззвучный рев ярости. Противник потерял контроль над собой, и стало ясно, что сейчас меня будут убивать. Едва не теряя сознание от боли, я вытаскивал из открывшегося тайника коробки, зашитые в плотную ткань, бросал их в сумку и затылком ощущал ненавидящий взгляд, под которым я исчезал, распадался в прах, пепел, ничто — как те муравьи из детства.

Опустошив тайник, я бросился к двери, и у меня за спиной рухнула часть фриза. Петляя по щербатому паркету, словно заяц, пытаясь перехитрить невидимого противника, я увидел, что кусок старой штукатурки даже не треснул. Свались он мне на голову, от неё остались бы только кровавые брызги. Выпрыгнуть с балкона — значит сломать ноги. Дальше, к лестнице… Дом так хочет меня убить, что не может поточнее прицелиться. Но где заканчивается его власть?

Я чувствовал: ненависть дома так велика, что он обрушил бы стены, если смог – пусть развалины станут нашей общей могилой. Но строители сработали на совесть, а я его переиграл: увернулся от ещё нескольких кусков штукатурки, добежал до спасительного окна на первом этаже и выскочил наружу.

Стекла в окнах второго этажа звонко лопнули, и град осколков не накрыл меня только чудом. Рёв, не смолкавший в голове, перешел в вой, и под этот вой я бежал к воротам, прижимая к себе сумку с добычей.

Очнулся я в той самой подворотне. Голова болела меньше, но всё тело ломило так, словно меня умело избили. Скорее прочь отсюда, кто знает, на что ещё способен этот дом, да и место небезопасное…

Они попались навстречу, когда до выхода на оживленную улицу оставалось совсем немного: пятеро крепких мужиков, одетых по-рабочему. У одного в руках гвоздодёр — метровый, не чета моему, — двое несут ломы, у остальных замызганные клетчатые сумки. Передний обернулся и проводил меня испытующим взглядом. Черви не почуяли конкурента. Мне повезло — в последний раз на сегодня.

Когда я дозвонился в БСМП и сквозь помехи услышал, что нужно привезти паспорт Капли, то не сразу понял, что это означает.

Капля умерла через час после моего ухода. Реанимационные мероприятия без эффекта, сказал хирург. Может, дом успел узнать об этом и обезумел от горя?

Дом был жив, а Капли уже не было.

Я пережил эту ночь только потому, что напился до беспамятства. А потом нужно было сделать очень многое и очень быстро. Студенческий профком дал денег на похороны, однокурсники скинулись кто сколько смог. Преподаватели добавили. Они, оказывается, очень ценили Каплю и считали, что у неё большое будущее. Кое-кто из них интересовался судьбой Каплиных работ, предлагал устроить посмертную выставку. Ага, знаем, как это бывает… Потом всё самое лучшее исчезнет невесть куда, а идеи всплывут в проектах устроителей. Нет, выставки не будет.

После похорон наступило странное тягучее время. Оказалось, что незачем куда-то идти, что-то делать. Всё за пределами моей комнаты не имело никакого значения. Смысл был только в том, чтобы рыться в Каплином ноутбуке, чертежах, набросках – во всём, что хранило отпечаток её души.

Девушка, которая могла разговаривать с домами, а вот с людьми говорить не умела… Оказывается, она собиралась поехать в Италию: учила язык и копила деньги. Её наставник Лазарев не зря советовал учиться у Палладио. Что бы ей сказали создания великих мастеров — дворцы, соборы и виллы? Какие бы секреты открыли? Никто никогда не узнает. Речистый принц в черном обмолвился: «Порвалась дней связующая нить…» Капля родилась, чтобы соединить обрывки этой тянущейся через века нити, и вот как всё кончилось: нелепо, непредсказуемо и непоправимо. Если бы я знал, как бы я берёг её. Как многого мы достигли бы вместе... Идиот. Боже мой, какой же я идиот. Почему не догадался раньше? «Кора» — подумал я, когда наконец увидел Каплю по-настоящему. Но ведь Кора — это ещё и одно из имён Персефоны, единственной богини, живущей то в царстве мёртвых, то на Олимпе. Посредница между двумя мирами. Трикстер, как теперь говорят…

Капля и правда была отличным графиком. Линия, упругая, как мышцы акробата, отделялась от плоскости, придавая рисунку объем. И стиль она чувствовала великолепно. Вот набросок портрета, выполненный в манере Сомова: мужчина лет тридцати смотрит на зрителя в упор, чуть наклонив голову. Высокий накрахмаленный воротничок,тщательно вывязанный узел галстука… В углах рта притаилась усмешка, глаза чуть прищурены.

Свободный, сильный человек, который никогда никого не боялся. Он прожил жизнь в мире, где людей не сжигали в печах, не морили голодом и не перерабатывали на удобрения. Для него не было ни Хиросимы, ни Освенцима, ни блокадного Ленинграда. Счастливец…

В углу рисунка Капля четко вывела: «Платон Лазарев»

Я долго смотрел на портрет. А потом вскочил и бросился разбирать сумку, в которой так и осталось лежать содержимое тайника. Смерть и похороны не оставляют времени заниматься ничем другим.

Всё было упаковано тщательно и профессионально. Прочный холст, под ним клеенка. В жестяных коробках лежали заклеенные в пергамент рисунки и небольшие картины: чья-то коллекция, собиравшаяся не один год. Этюды Поленова, Коровина, Малявина. Баба в красном — Архипов? Одна из бесчисленных боярышень Маковского: бархатные брови, потупленные глаза – и сияние жемчугов, парчи, золотого шитья… Дань моде, проявление собственного вкуса или просто удачная покупка? Набор нефритовых фигурок: восемь бессмертных даосского пантеона. А это — неужели Серов?

С пожелтевшего листа на меня смотрел тот же человек, только изображенный в три четверти и немного старше. Итальянский карандаш — да, Серов любил работать в этой технике…

Внизу листа было написано: «П. И. Лазаревъ, 1912 г.»

Сидя в такси, я пытался понять, зачем еду туда, откуда чудом выбрался живым. Лазарев презирал меня — за то, что я ревновал Каплю, пытался использовать, подозревал в том, что она работает на червей. А ведь настоящим червём оказался я. Да еще и вором, похитившим наследство, предназначенное Капле. Лазарев едва меня не убил, но почему-то именно я чувствовал себя виноватым.

Я хотел попросить у него прощения.

Я опоздал. Над развалинами облаком висела красная кирпичная пыль, чугунная баба с грохотом долбила на совесть выложенные стены. Я повернулся и побрёл прочь — куда глаза глядят.

К вечеру второго этажа не было. Среди остатков стен виднелся один пролет лестницы, ведущей в никуда — или в небо? Я поднялся наверх, постоял на последней ступени. Дом умолк навсегда. Больше здесь нечего было делать.

Среди битого кирпича нашлась искореженная табличка с надписью: «Сей домъ принадлежитъ потомственному почетному гражданину П. И. Лазареву. Свободенъ отъ постоя».

Табличка и сейчас лежит у меня в офисе.

Мое архитектурное бюро называется «Кариатида».