Кальварийское кладбище

Глава 1

— Олеся, милая, ну куда ты опять собралась?

— Я ненадолго, — улыбнулась я маме, завязывая шнурки.

— Опять на кладбище? — она посмотрела на меня осуждающе. — Сколько раз просила тебя туда не соваться. Кладбище не место для прогулок.

Она переживала, я это знала. Ещё бы не переживать, единственная дочь вместо парков между могил гуляет. Хорошо хоть днём, а не ночью и непонятно с кем.

— Я ненадолго, — повторила, наконец справившись с непослушными шнурками. — Вернусь через два часа.

— И что тебе там так нравится? Прямо тянет тебя туда. Что интересного в крестах и склепах найти можно? Не понимаю.

Я лишь пожала плечами и накинула на плечи ветровку. В середине дня обещали ветер и лёгкий дождь.

Мама пилила меня взглядом. Однажды, я была в этом уверена, она окончательно запретит мне ходить на кладбище. Наверное, это будет даже правильно. Мне всего пятнадцать, а я уже всё свободное время провожу в месте, в которое люди попадают только под конец жизни.

Я видела, как мама хочет сказать что-то ещё, но её прервал голос бабушки.

— Чаго да дзяўчынкі прывязалася? Калі падабаецца, дык няхай ходзіць. Нікому ж не перашкаджае, магілы не раскрадае. Гуляе, нікога не кранае.

Я спрятала улыбку. Перечить бабушке мама не могла, и последнее слово всегда оставалось за самым старшим членом нашей семьи.

— Ідзі, унучанька, ідзі, мілая, — махнула мне рукой бабуля. — Можаш і даўжэй пагуляць, калі захочаш, галоўнае да вячэры вяртайся. Я тваю любімую саляночку навару.

— Мама!

Улыбка бабушки, чуть суховатая, но такая яркая и переполненная любовью, заставила улыбнуться и меня.

— Спасибо, бабуль!

Я оставила на её мягкой щеке короткий поцелуй. Затем так же поцеловала маму и выбежала из квартиры, быстро спустившись с пятого этажа по лестнице. Лифтом пользоваться не хотела из принципа. Всё равно быстрее спуститься самой, чем ждать, пока эта металлическая коробка приедет, собрав людей со всех этажей, а потом так же медленно будет тащиться вниз.

Лампочка на первом этаже опять перегорела. Пришлось ступать осторожно в полной темноте, надеясь, что кто-то откроет входную дверь и впустит хоть немного солнечного света.

Так и произошло. Раздалось пиликанье домофона, затем скрип металлических петель, а затем в подъезд вошла тётя Света, наша соседка снизу.

Женщиной она была невысокой, чуть ли не ниже меня. Полноватой, но безумно красивой. В детстве мне казалось, что она принцесса. У неё было округлое, мягкое лицо, небольшие голубые глаза и маленькие пухлые губы, которые она всегда красила одной и той же помадой малинового оттенка.

Каждый раз, когда мы с мамой сталкивались с ней на улице, я была готова поклясться, что видела вокруг её головы венец из света. Хотя, скорее всего, так казалось из-за пушистых светлых волос, что в солнечных лучах превращались в жидкое золото.

Тёте Свете было почти сорок. Но выглядела она на все двадцать. Однажды я даже застала момент, когда в магазине при покупке вина у неё попросили паспорт.

Тётя Света, завидев меня, сразу улыбнулась и поддержала дверь, чтобы я вышла.

— Гулять пошла? — спросила она.

— Да, — ответила я, забирая у неё эстафету по держанию двери.

— Опять, небось, на кладбище?

Я кивнула.

— И что же тебе там так нравится? — почти слово в слово повторила она недавние мамины слова.

Я усмехнулась и пожала плечами.

— Там спокойно.

Тётя Света удивлённо вздёрнула брови.

— Ну, с этим не поспоришь. Но ты всё равно долго там не будь. Нашла бы себе лучше подруг, в кафе бы ходили, парки. С мальчиками бы пообщалась. В твоём возрасте как раз таким и нужно заниматься.

Я непроизвольно дёрнула губами. Такие советы я слышала уже не впервой от мамы и папы, и они успели порядком поднадоесть. Но показывать своё недовольство тёте Свете совершенно не хотелось. Я знаю, что она говорит это только из лучших побуждений. Но, как часто напоминала бабуля: «Благими намерениями выстроена дорога в ад».

Чтобы ещё больше не распалять эту тему и не тратить драгоценное время прогулки, я попрощалась с тётей Светой и придержала её дверь, пока она не скрылась в лифте.

Дверь за спиной захлопнулась, и тихим сигналом пропищал домофон. Я направилась на остановку. Погода теплом не радовала. Ветра не было, но пасмурное небо отказывалось выпускать солнце на свободу, заперев его в светло-серой облачной тюрьме. Людей на улице тоже почти не было. В середине буднего дня все просиживали штаны на работе.

Я довольно улыбнулась. Осознание, что каникулы дают мне ту свободу, которой нет у взрослых, вызывало в груди неправильное, но такое тёплое чувство победы и удовольствия.

Запустив руку в карман, я вытащила из кучки смятых автобусных билетов скрученные наушники. Моток проводов так сильно спрятался, что мне пришлось остановиться, чтобы не врезаться в кого-нибудь. Поборов в себе желание просто разорвать несчастную гарнитуру, я всё же справилась с двойным морским узлом, в который завязались провода.

Затем достала телефон и подключила к нему наушники. Приложение, где хранилась музыка, тут же встретило меня радостной рекламой новых песен популярных исполнителей.

Палец нажал на кнопку «Плей». Голос любимого певца пустил по коже волну удовольствия. Я тихо подпевала. Одними губами, чтобы не мешать прохожим. К сожалению, на ухо мне наступил медведь, и отрицать полное отсутствие у меня музыкального слуха и голоса было бесполезно.

Я дошла до остановки. Нужный мне автобус ходил строго по расписанию. Глянула время на телефоне. Ещё двадцать минут. Долго. За это время я бы уже прошла половину пути до кладбища. Тратить время я не любила, а поэтому решила всё же пройтись пешком.

Городской, чуть пыльный и пропитанный запахом машинных выхлопов, воздух резал нос. Песни в наушниках сменяли одна другую.

Мне нравилось гулять. Нравилось разглядывать лица прохожих и думать:

«А что происходит в их жизни? Почему этот мужчина так серьёзен? Почему эта девочка так громко смеётся? Почему женщина в этой красивой белой юбке пытается сдержать слёзы, стоя посреди тротуара с телефоном в руках?»

Ведь у каждого из этих людей своя жизнь. Свои переживания и страхи, что они прячут под каждодневной рутиной, фальшивыми улыбками и фразами «Всё в порядке». Ждёт ли кто-нибудь этих людей дома? Родители, мужья, жёны, дети? Или хотя бы домашние животные. Или те, кто их когда-то ждали, сейчас там, куда несут меня ноги? В царстве невысказанных слов, сожалений и просьб простить.

Под мягкие напевы очередной инди-песни, за туманом размышлений сама не поняла, как оказалась у самых ворот кладбища. К этому моменту к остановке как раз подъехал автобус. Что ж, решение пройтись пешком всё же было верным.

Розовато-красный забор и белая арка с коваными чёрными воротами кажутся уже родными. На арке две таблички: с названием кладбища и предупреждением о том, что оно является памятником архитектуры и охраняется государством. На белом камне арки две лепнины с четырьмя перекрещенными флагами, гробом, черепом с правой стороны и урной с прахом с левой. Издали эти лепнины напоминают огромных бабочек. Жуткое и вместе с тем завораживающее зрелище.

Ворота скрипнули. Я прошла внутрь.

Из Костёла Воздвижения Святого Креста доносились звуки службы. Я повернула у церкви налево и пошла вдоль захоронений. Могилы, кресты и проржавевшие ограждения уже давно стали для меня привычными. Чёрно-белые лица смотрели серьёзными, нахмуренными взглядами, и лишь некоторые из них улыбались.

Всё, что осталось от этих людей — чёрточка между двух дат. Так считали многие. А же видела историю. Любовь, которую они подарили другим и которая вернулась обратно в виде заботливого ухода за могилами. След профессии, отражённый на индивидуальных крестах. Боль от потери и принятие.

Да, так было не со всеми, но всё же было. Пусть и немного, пусть и не каждый, но люди, похороненные здесь, так или иначе оставили свой след в истории. Просто про это привыкли молчать. Не говорить вслух, не кричать на каждом углу. Но если кто-то о чём-то не говорит, это не значит, что этого нет.

Издалека я увидела сутулую фигуру дяди Серёжи, местного уборщика. Он расчищал метлой каменную тропинку от земли.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с ним.

— О! Олеся! — улыбнулся он в ответ.

Я не знала, сколько ему было лет, спрашивать мне казалось как-то неприлично, но выглядел он не старше семидесяти. Лицо у дяди Серёжи было усталым, чуть потёкшим. Уголки губ и глаз, всё устремилось вслед за щеками вниз. Он напоминал шарпея с очень добрым взглядом. Больше всего мне в дяде Серёже нравились глаза. В тени они становились цвета горького кофе, а на солнце приобретали медово-золотистый оттенок. Обычно к такому возрасту у многих людей глаза тускнеют, но только не у дяди Серёжи. Его глаза всегда светились добротой и радостью.

— Давненько я тебя не видел, — проворковал мужчина.

— Да я буквально пару дней назад тут была, — ответила я. — Просто не пересеклись мы с вами.

— Понятно, — протянул дядя Серёжа. — Опять подругу пришла проведать?

— Конечно, — кивнула. — Кого же ещё?

— Что-то вас, молодёжи, тут в последнее время уж больно много развелось, — покачал головой мужчина. — Чего вас сюда только тянет?

— А кто ещё сюда пришёл? — удивилась я.

— Да девчушка какая-то, твоего возраста. Нелюдимая такая, тихая, сама как привидение ходит тут с мольбертом и целый день рисует. Ни здравствуй, ни до свидания, кивает только. Она и сегодня здесь. Может, встретитесь.

Я пожала плечами. Мы поговорили ещё немного, а затем, как и сказал дядя Серёжа, я направилась к своей подруге.

Это не было правдой, но и ложью тоже. Всё началось несколько лет назад, когда мы всей семьёй попали в аварию. В нашу машину на всей скорости въехал другой автомобиль. Дедушка погиб на месте, хотя остальные члены семьи отделались лишь синяками и парой переломов.

Прах деда мы поставили как раз здесь, в Кальварийском колумбарии, как он сам того и хотел. После этого я часто приходила сюда с бабушкой. Она могла часами стоять и разговаривать с урной дедушки, рассказывая, как прошёл у неё день и как она скучает по его ворчанию.

Это случилось в один из таких дней. Тогда прошёл ровно год со смерти дедушки и мы все вместе пришли его навестить. Я услышала пение. Тихое, грустное, одинокое. Обернувшись, увидела девушку. Она ходила между могил в белом длинном платье и с распущенными чёрными волосами. Скрестила руки за спиной и, устремив взгляд под ноги, тихо напевала. Так тихо, что слов было не разобрать.

И мне стало интересно. Я ускользнула от родителей и подошла к незнакомке. Она всё продолжала петь, то ли делая вид, что не заметила, то ли правда не обратив на меня внимания.

— Привет, — поздоровалась я.

Девушка дёрнулась, но не обернулась. Я повторила своё приветствие. На этот раз она остановилась, взглянула на меня через плечо, и в её глазах было столько удивления, что я запомнила этот взгляд на всю жизнь.

— Ты гэта мне кажаш? — спросила она.

Голос её доносился как будто из-под какой-то плотной ткани, и слова я разобрала с трудом.

— Да, тебе, — кивнула я.

Она посмотрела по сторонам, будто пытаясь проверить правдивость моих слов. На её лицо лёг ещё больший отпечаток недоумения.

— Ты мяне бачыш? — спросила она.

Теперь пришёл мой черёд удивляться.

— Конечно вижу, — фыркнула я. — Ты же не невидимая.

Девушка улыбнулась.

— А павінна быць.

Мы проговорили недолго. Родители, заметив моё отсутствие, всполошились и сразу потащили меня домой. Я махнула незнакомке на прощание рукой. Она ответила тем же. По дороге меня долго отчитывали, и все мои попытки рассказать про девушку списали на богатое детское воображение. Мне поверила только бабушка. Она же позже и рассказала мне легенду о Белой панне — бедной девушке, чей летаргический сон приняли за смерть.

После того дня я стала ходить на кладбище хотя бы раз в неделю. Мы с панной общались на самые различные темы, хотя сначала призрак сторонилась меня и пыталась сделать вид, что не замечает моих попыток подружиться. Потом панна привыкла. Говорила она всё равно немного и больше слушала. Сидя в тени плакучей берёзы на старой деревянной скамейке с потрескавшейся краской, она рассказывала о своей жизни. О детстве, проведённом в отцовской усадьбе, об уроках этикета и нарядных платьях. Она рассказывала о первом юноше, к которому испытывала нежные чувства, о желании матушки отправить дочь учиться за границу и о собственной мечте путешествовать.

Я всегда слушала панну очень внимательно, прекрасно понимая, что единственная за много лет, кому она может высказаться.

Мне было неважно, откуда у меня возник этот дар и был ли это дар вообще. Магия, сверхъестественное явление или проклятье, всё равно. Я не верила в потусторонние силы и, когда столкнулась с ними напрямую… Ничего не почувствовала. Панна для меня стала другом, а не предметом для изучения или хвастовства.

— Ты прыйшла, — сказала она, выглядывая из-за дерева.

Это всегда было первое, что она произносила, и всегда так удивлённо, будто не ждала моего прихода.

— Пришла, — улыбнулась я.

Панна ответила на мою широкую улыбку коротким движением губ. Она вообще редко улыбалась широко, хмурилась или кривила лицо. Всегда старалась держать лицо, как и подобает истинной леди.

— Сёння такое пахмурнае надвор’е, — пролепетала она, смотря на небо. — Магчыма, будзе дождж.

— Да, возможно, — сказала я, тоже устремив взгляд на серое облачное покрывало.

Мы говорили долго. И хотя темы наших разговоров практически не менялись, обсуждать их всё равно было интересно и волнительно.

— Мне здаецца, з’явіўся яшчэ хтосьці, хто мяне бачыць, — сообщила панна.

— И кто же? — удивилась я.

— Дзяўчынка, як ты. Яна пачала хадзіць на могілкі зусім нядаўна.

«Уж не та ли это девчонка, про которую говорил дядя Серёжа?» — задумалась я и спросила у призрака:

— Она и сегодня здесь?

Панна кивнула.

— А ты можешь мне её показать?

Брови панны удивлённо изогнулись, но она кивнула. Встала изящно, держа спину ровной, как струна, и направилась вглубь кладбища. Воздух над могилами начал густеть, стал влажным, тяжёлым. Приближался дождь.

Панна петляла меж крестов, заборчиков и лавок, обходила склепы, словно рыбка в озере обплывала камни и коряги. Когда она остановилась, я сразу заметила девушку, про которую говорили дядя Серёжа и панна. Она сидела на хлипком раскладном стуле. Перед ней стоял небольшой мольберт, одна из ножек которого была перетянута скотчем.

Одета девушка была в объёмное чёрное худи с готическим рисунком, настолько большое, что она буквально утопала в нём, и потёртые джинсы. На пальцах множество колец, русые волосы кривовато подстрижены по подбородок. У ног стоял рюкзак, чей первоначальный цвет теперь с трудом угадывался под огромным количеством разноцветных значков.

Незнакомка почувствовала моё присутствие практически сразу. Она оторвалась от своего альбома и повернула голову в мою сторону. Её взгляд был направлен на меня, но я готова была поклясться, что смотрела она на панну за моей спиной.

Лицо девушки, квадратное, с большими глазами и задорно вздёрнутым носом, показалось мне смутно знакомым. Будто я уже видела его где-то, встречала на лестнице или пересекалась взглядом на остановке.

Я приветливо улыбнулась и помахала девушке рукой. Она в ответ лишь кивнула и снова вернулась к рисованию.

«Прав оказался дядя Серёжа. Ни здрасьте, ни до свидания».

На асфальтированной тропинке одна за другой стали появляться тёмные капельки, становящиеся всё больше и больше с каждой секундой.

— Пайшоў такі, — прошептала панна, устремив взгляд на небо.

Дождь застучал барабанной дробью по листьям, надгробиям, крестам и дорожкам. Девушка спешно начала собираться. Закрыла коробку с мелками, спрятала альбом в рюкзак, накинула капюшон и стала собирать мольберт и стул.

Мокнуть под дождём в моих планах также не было, поэтому я побежала к выходу с кладбища, стараясь держаться крон деревьев, чтобы как можно дольше сохранить одежду сухой. Моё везение подарило мне возможность сразу же запрыгнуть в нужный автобус, стоило только добежать до остановки. Гудящая машина захлопнула двери с громким хлопком и тронулась с места.

Дома меня встретили мамины переживания о моём здоровье, горячая бабушкина солянка и новость о том, что я на месяц отправляюсь в деревню.

Так, в небольшом посёлке под Минском, пролетела добрая часть каникул, и когда я вернулась, загорелая и объевшаяся пирожками, до начала учебного года остался месяц.

Практически сразу после приезда я пошла на кладбище. Погода в этот день радовала ярким солнечным светом и полным отсутствием ветра. Я села на лавку под крышей остановки, дожидаясь нужного автобуса, и стала разглядывать людей вокруг. Кудрявая рыжеволосая женщина в модном белом костюме, мужчина в шортах, сланцах и гавайской рубашке с ярким принтом. Бабушка в платье в большой горох и маленькая девочка с двумя хвостиками, бегающая вокруг неё. Парень с огромной белой собакой на поводке и девушка с мольбертом подмышкой.

«О?»

Знакомая фигура стояла ко мне спиной. Те же потрёпанные джинсы, та же чёрная худи, цветастый рюкзак и мольберт со сломанной ножкой. Она выглядела так, будто застыла во времени в том самом дне, месяц назад, когда я только её увидела.

«Моя таинственная полунезнакомка».

Захотелось подойти и поздороваться, но мой автобус как раз подъехал, и я заскочила внутрь, не обращая внимания, кто зашёл следом. Только подъезжая к остановке около кладбища я поняла, что молчаливая художница тоже ехала со мной. Она смотрела в окно, бегая глазами по меняющемуся пейзажу. Выражение её лица выражало крайнюю степень скуки.

Мы вышли на остановке вдвоём. Она в своём тёмном худи и серых джинсах и я в ярко-красных шортах и ядовито-жёлтой рубашке.

«Словно Печаль и Радость», — улыбнулась я своим мыслям.

Она прошла через ворота первой и сразу же свернула в сторону колумбария. Я же направилась к дяде Серёже, которого приметила ещё на входе. Мужчина был рад моему возвращению и сразу пригласил к себе в каморку, угостить чаем и мятными пряниками. Он расспрашивал о том, куда я пропала, а после того как узнал ответ, заинтересовался, как прошла поездка в деревню. Я подробно рассказывала о своих деревенских похождениях, о том, как ободрала колени в кровь, когда прыгала с крыши бани, как пугала крапивой местную ребятню и как зачитывалась одними и теми же книгами по третьему и четвёртому кругу. Дядя Серёжа смеялся с моих историй и всё подливал мне горячей воды в чай.

Солнце к этому времени потяжелело настолько, что неустанно начало склоняться к горизонту. Я вышла из каморки уборщика и направилась гулять по кладбищу, в надежде встретить по пути панну.

Но панна так и не показалась. Я села на одну из лавочек под тенью берёзы и откинула голову на тонкий ствол. Было хорошо. Тихо, спокойно, слышно лишь пение птиц, жужжание шмелей и где-то вдалеке тихие голоса людей, пришедших навестить своих родных. А ещё осторожные приближающиеся шаги.

— Извини, — раздался чей-то тихий, монотонный голос. — Ты не могла бы пересесть.

Я приоткрыла глаз и взглянула на нарушителя своего спокойствия. Большие усталые глаза, квадратное лицо, задорно вздёрнутый нос и губы без тени улыбки. Художница смотрела на меня выжидающе.

— Я тебе мешаю? — спросила я.

Она кивнула и указала на мольберт за своей спиной.

— Я рисую.

Я посмотрела на инструмент и, улыбнувшись, спросила:

— Может ты и меня нарисуешь?

Поинтересовалась я из чистого любопытства, но она ответила максимально серьёзно:

— Я не умею рисовать людей.

— Ох, ну ладно, — пожала я плечами и встала.

Художница кивнула мне и вернулась к своему мольберту.

«И как ей только не жарко в этой худи?» — промелькнуло у меня в голове. Мне стало интересно, что же такого она рисует: в месте, где я сидела, не было абсолютно ничего художественно ценного. Обойдя девушку со спины, я заглянула в её альбом.

— Вау! — вырвалось у меня, прежде чем я это осознала.

На картине и правда не было ничего, что могло бы показаться необычным или достойным быть нарисованным. Обычное дерево, обычная скамейка, кусочек ограды и креста. Но то, как был передан свет! Казалось, он лился изнутри самой бумаги. Яркий, чистый. Такой тёплый, нежно-жёлтый с мягкой золотисто-оранжевой огранкой. Под ним блестели изумрудом листья, лавочка казалась такой настоящей, нагретой на солнце, коснёшься рукой и обожжёшься. Тени от кованого ограждения оставили на земле глубокие чёрные росчерки. Рисунок жил, дышал, и было стойкое ощущение, что если подождать ещё немного, та белая бабочка, запечатлённая над крестом, вот-вот дрогнет крыльями и вылетит со страницы альбома.

— Ты так красиво рисуешь, — протянула, не отрывая взгляда от рисунка. — У тебя талант!

Девушка снова кивнула.

— А можно посмотреть остальное? — спросила я, сразу приготовившись к отказу.

Художница кивнула во второй раз, а затем наклонилась и достала из рюкзака другой альбом, заметно старее, с загнутыми краями и тёмными пятнами от мелков.

Я осторожно пролистала пару страниц. Рисунки не были выполнены так же искусно, но в них чувствовалось упорство и внимание к деталям. Чем дальше я листала, тем более аккуратными и правильными становились линии. Все они показывали разное: дорогу, магазины, дома, кухню, парки, детские площадки. Но объединяло их одно — свет. Он разливался на каждой странице. Где-то пятном, где-то сплошной линией, где-то прерывистым извивающимся лучём. Страницы горели, сверкали, искрились. Мягкий рассвет, осторожно выглядывающий из-за шторы, насыщенный «золотой час», заполняющий собой всё пространство, ленивый закат, окрашивающий всё персиковым соком.

На нескольких страницах я нашла и память о лунном свете. Сверкающие, словно драгоценные камни, звёзды и огромная круглая луна над ночным полем. Рябая дорожка лунного отражения на глади реки и утопающий в снежном блеске холм. Зима, весна, лето, осень. Альбом, словно календарь, был заполнен каждым временем года.

У меня не нашлось слов, чтобы описать испытываемый мною восторг. Я хотела сказать так много, но смогла выдохнуть лишь короткое:

— Круто!

Художница кивнула.

— И давно ты рисуешь? — спросила я в надежде хоть как-то поддержать разговор.

— С пяти лет, — отвечали мне всё так же немногословно.

— У тебя очень хорошо получается!

Я понадеялась, что комплимент немного растормошит мою собеседницу, но она продолжала упрямо кивать на каждое слово.

«Ну что за дурацкая привычка!» — подумала я и задала вопрос, на который невозможно ответить кивком.

— Как тебя зовут?

Она посмотрела на меня так, будто я уже должна была знать ответ.

— Христина, — тихо ответила она. — Через «х».

— Приятно познакомиться, — улыбнулась я. — А меня Олеся зовут.

— Я знаю, — удивила девушка меня своим ответом.

Я снова взглянула на её лицо. Мне всё не давала покоя мысль, что я могла где-то её видеть. И я решилась спросить напрямую:

— А мы с тобой нигде раньше не виделись?

Христина снова посмотрела на меня тем самым своим недоумённым взглядом, чуть нахмурив брови.

— Мы учимся в параллельных классах, — ответила она, и меня как молнией поразило.

«Точно! И как я не могла вспомнить?»

Стало стыдно за свою память. Христина, видимо, сразу меня узнала.

— Прости. У меня плохая память на лица.

Девушка молча покачала головой.

Я вернула ей альбом и села рядом. Мы молчали, поговорить было не о чем. Она выводила штрих за штрихом, а я просто болтала ногами в воздухе, разглядывая её множество значков. Тут были совершенно разные фандомы, от «Сверхъестественного» до группы «Beatles».

— О, — я заметила несколько значков одного из любимых аниме. — Тебе нравится «One piece»?

Христина кивнула, чуть улыбнувшись.

— А кто больше? — продолжила я допрос.

— Усопп.

— Правда? Необычно. А почему, если не секрет?

— Он самый адекватный в команде.

Я рассмеялась.

— Ну с этим можно поспорить, но в целом ты права. А мне нравится Санджи.

Христина нахмурилась, явно не понимая причины такого выбора.

— Почему?

— Я люблю вкусно покушать.

Уголки её губ приподнялись.

Мы ещё некоторое время поговорили. Обсудили фильмы, сериалы и комиксы. Затем перешли на популярные кафешки и парки, недавнюю выставку в музее, ярмарку в центре. Христина оказалась очень интересным, живым человеком, хоть и говорила тихо и немногословно. Рядом с ней мне было спокойно.

Мы могли помолчать, и молчание это не вызывало дискомфорта, наоборот, создавалось впечатление, что я знаю её очень давно, что мы успели рассказать друг другу всё самое важное, и теперь между нами осталась лишь умиротворяющая, сонная тишина.

Христина сделала последний штрих и убрала мелок в коробку. Перед тем, как закрыть альбом, она пролистала его страницы, и я краем глаза заметила знакомый белый силуэт.

— Подожди! — схватила я Христину за руку.

«Может мне показалось?» — подумала я.

— Можно? — я указала на альбом в её руках.

Девушка пожала плечами и кивнула. Она протянула мне альбом, и я забрала его с каким-то странным трепетом, колющим кончики пальцев.

Альбом был совершенно новый, не заполненный даже наполовину, и с самой первой страницы я поняла, что все рисунки в нём — это изображения кладбища.

Наконец я долистала до той самой иллюстрации. Белое платье около одной из часовен, буквально светящееся изнутри в объятьях солнечных лучей. Чёрные распущенные волосы и грустный взгляд, устремлённый в пустоту.

«Может она просто нарисовала образ из легенды? — предположила я, но тут же отмела этот вариант. — Нет, слишком уж похоже.»

— А это кто? — спросила я у Христины, указывая на панну.

Художница снова посмотрела на меня взглядом, который так и говорил: «Ты и сама это знаешь».

— Ты и сама знаешь, — повторила она в реальности.

Я опешила. Открыла рот, как рыбка, и тут же захлопнула его обратно.

«Неужели она тоже её видит?»

Христина кивнула.

Я отшатнулась от неё.

«Она что, и мысли читать может?»

— У тебя на лице всё написано, — ответила девушка, забирая из моих рук свой альбом.

— Так значит, — протянула я. — Ты правда видишь панну?

Уверенный кивок послужил мне ответом.

— И как давно?

Я не знала, какой вопрос будет задать правильнее. Они собрались все в кучу, бились, пихались локтями, пытаясь первыми выбраться из моей головы прямиком на язык.

Всё это казалось сном, чем-то нереальным, фантастичным. Будто я попала на страницы молодёжной книги о призраках. Хотя, наверное, мне следовало так думать ещё тогда, год назад, когда я впервые увидела панну. Но до этого момента всё, что происходило, зависело только от меня. Это продолжалось в моём маленьком мирке, куда никому постороннему не было допуска. Я гуляла с панной, разговаривала с ней, как будто до конца не понимая всего происходящего. Будто это моё воображение, мой придуманный мир. А теперь пелена спала. Не только я одна нахожусь в этом мире, не только я могу видеть призраков.

— Лет пять уже, — буднично ответила Христина, складывая мольберт.

Она говорила об этом так спокойно, будто обсуждала, что будет есть на обед.

— И как… Как ты получила эти способности? — выпалила я.

Христина ответила не сразу. Она неторопливо, с особой аккуратностью, сложила коробку с мелками и альбом в рюкзак, закинула его себе на плечо, поудобнее перехватила мольберт и заглянула мне в глаза.

— Ты смерть видела? — спросила она.

Такого вопроса я точно не ожидала. В воспоминаниях тут же возник образ дедушки, его последние слова, которые он пробормотал окровавленными губами и которые я так и не смогла расслышать.

— Да, — тихо пробормотала я, кивнув.

Настроение чёрным шариком укатилось на самое дно души. Хотелось прекратить этот разговор, но желание узнать правду вцепилось в меня слишком крепко.

— Я тоже, — сказала Христина.

Я посмотрела на её бесстрастное лицо.

— У тебя тоже кто-то умер? — спросила я осторожно.

Она кивнула.

— Мама.

На мгновение меня как-будто оглушили. Я потерялась в словах, пытаясь выискать те, которые подошли бы лучше в такой ситуации.

— Мне… — голос сел, и мне пришлось прокашляться, чтобы вернуть ему прежнюю звонкость. — Мне жаль.

Это всё, что я смогла из себя выдавить.

— Мне не следовало спрашивать.

Я увела взгляд на носки моих сандалей. Стало стыдно смотреть Христине в глаза.

— Всё нормально, — махнула она свободной рукой. — Я уже привыкла.

«Ужасные слова», — подумала я.

— Разве к такому можно привыкнуть?

Она покачала головой.

— Со временем боль притупляется. Не утихает совсем, но и не режет уже. Всё нормально.

Мы ещё некоторое время помолчали. Я видела, как Христина ждёт от меня продолжения разговора и вопроса о самом важном, но я всё никак не могла собраться с духом и заговорить об этом. В голове даже пробежала мысль закончить на этом общение и просто сбежать домой, избегая неловкости. Но так поступать было бы некрасиво.

— Так значит, — протянула я. — Ты говоришь, что призраков видят те, кто видел смерть?

Христина кивнула. Она обошла меня и направилась по тропинке. Я последовала за ней.

— Но ведь очень много людей видели смерть, — недоумевала я. — Те же врачи, полицейские, пожарные. Но я ни разу не слышала, чтобы они видели призраков.

— Может, просто не рассказывали об этом. Скажешь, а тебя сумасшедшим посчитают.

В её словах было зерно здравого смысла, но что-то всё равно не сходилось.

— Всё равно странно как-то, — нахмурилась я.

Мы подошли к колумбарию. Длинная стена с одинаковыми квадратными полками для урн, фотографий и цветов. Заполнены полки были не все, но те, в которых стояли фотографии и цветы, выглядели аккуратными, чистыми, было видно, что о них заботились.

На одной из этих полок стояла и фотография моего дедушки. Бабушка исправно приходила сюда каждый месяц и меняла цветы, протирала пыль и оставляла парочку любимых дедушкиных конфет.

Христина остановилась и поставила мольберт на землю. Затем опустилась на корточки и посмотрела на одну из многочисленных фотографий.

— Привет, — сказала она, чуть улыбнувшись.

Я села рядом с ней и посмотрела туда же, куда и она. Фотография была цветная. С неё на нас смотрела хмурая, уставшая женщина, и я сразу заприметила сходство матери и дочери. Тот же безразличный взгляд больших глаз, квадратное лицо и стянутые в тонкую полоску губы. Разве что нос у женщины был не вздёрнутый, как у Христины, а наоборот, прямой и узкий.

Под фотографией, там, где обычно люди оставляют цветы, лежала небольшая шкатулка. Деревянная и выкрашенная в зелёный. На крышке резной рисунок. То ли просто листочки, то ли какая-то речка, я так и не поняла. Крышка была закрыта на маленький замочек. Крошечный, почти игрушечный.

Рядом со шкатулкой стояла небольшая ваза, обычная белая, без всяких изысков. В ней искусственные ландыши. Такие обычно легко найти в хозяйственных магазинах для украшения квартиры. Они немного потускнели, выцвели на солнце, но всё равно смотрелись красиво.

— Это Олеся, — всё также смотря на фотографию, Христина указала на меня. — Мы учимся в параллельных классах.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с женщиной на фото.

И, может, мне показалось, а может, так упал свет, но на секунду уголок её губ как будто дёрнулся вверх.

— Ей понравились мои рисунки, — продолжала говорить с мамой Христина. — А ты говорила, что они никому кроме меня не сдались.

Я метнула на художницу сочувствующий взгляд. Она говорила о чём-то настолько неприятном таким повседневным, спокойным тоном, что становилось страшно. Я часто слышала от одноклассников, что их родители не понимают или не принимают их увлечений, и поэтому была безмерно благодарна маме и папе, что они позволяли мне заниматься тем, чем мне нравится, даже если сами не слишком интересовались этим.

— Знаешь, — тем временем продолжала Христина разговор с пустотой, — Олеся тоже видит призраков. Правда, только одного. И мы не знаем причины, но я предположила, что это связано со смертью. Может, призраков видят те, кто сам когда-то видел смерть? — она помолчала, а затем добавила: — Олеся говорит, что это звучит глупо…

— Не говорила я такого! — возмутившись, перебила я девушку. — Всего лишь сказала, что звучит нелогично.

Христина посмотрела на меня и кивнула, одновременно с этим пожав плечами. Странный жест.

— Пусть так, — снова обратилась она к матери. — Мне на самом деле всё равно на причины. Вижу и вижу. Это же только один призрак, и моей жизни он никак не мешает.

Она выпрямилась, размяла колени и щиколотки и снова присела на корточки. Достала из рюкзака бутылку с водой и старенькое полосатое полотенце. Смочила полотенце водой и аккуратно стерла пыль с фотографии матери и букв, собирающихся в её имя.

— Прости, что не часто прихожу, — извинилась она перед мамой. — С папой всё хорошо, он устроился на новую работу, и, вроде как, ему даже нравится. У дедушки тоже всё в порядке. Он всё порывается отправиться на рыбалку, несмотря на ноющие колени.

Христина общалась с мамой, будто та была прямо перед ней и внимательно её слушала. Рассказывала о школьных буднях, соседях, родственниках. Мне было немного неловко. Узнавать подробности чужой жизни я не планировала, но Христина говорила, казалось, совсем не обращая на меня внимания. Будто моё присутствие ее совершенно не смущало.

Всё-таки решив оставить девушку наедине, я встала и подошла к полке дедушки. Фотография улыбалась мне широкой улыбкой. В семье дедушка был единственным зелёноглазым, но изображение не передавало всей яркости его глаз.

— Привет, — улыбнулась я. — Скоро бабушка тебя навестит. Скажу по секрету, она планирует купить тебе целый килограмм тех ужасных конфет, что ты так любил. До сих пор не могу понять, чем они тебе так нравились… Я… У меня всё хорошо. У родителей тоже. Недавно они купили брату собаку. Теперь он учится самостоятельности.

Я замолчала, пытаясь взять под контроль нахлынувшие эмоции. Слёзы подступили к глазам слишком внезапно. Не ожидала, что так расчувствуюсь. Скорее всего, в этом была виновата Христина и ее разговор с мамой.

— Мы очень скучаем, — сказала, шмыгнув носом и утирая слёзы. — Уверена, ты по нам тоже.

Краем глаза заметила, что Христина закончила свой монолог и убрала полотенце и воду обратно в рюкзак. Я попрощалась с дедушкой и подошла к ней. Она снова молчаливо мне кивнула. Мы вышли через кованную дверь, что располагалась около колумбария, и направились в сторону остановки. Шли молча, никто не проронил ни слова. Я не знала, что спросить. Хотелось одновременно завалить Христину вопросами и не тревожить её своими мыслями.

В автобусе я спросила, где она живёт, и ответом послужил адрес совсем рядом с моим домом. Мы снова разговорились, да так увлечённо, что чуть не проехали нужную остановку. Я проводила Кристину до дома и, неловко помявшись, спросила:

— Может, погуляем завтра?

Художница кивнула.

— В десять. Нормально?

На этот раз кивнула уже я.

— Да.

— Тогда до завтра.

Христина махнула мне рукой и скрылась в подъезде, а я направилась домой, размышляя о том, что, возможно, теперь у меня стало на одну подругу больше.

Как ни странно, местом для нашей первой прогулки мы выбрали именно Кальварийское кладбище. Солнце припекало ещё сильнее, чем в прошлый раз. Казалось, оно хотело выжечь всё живое, не оставив даже тени. Шорты и короткая майка положение дел совершенно не спасали.

Я обдувалась веером, пытаясь получить хоть капельку свежего воздуха. Христина шла рядом, сменив свой привычный худи на кофту с длинным рукавом, а джинсы на тонкие, объёмные шаровары. Волосы были скрыты под кепкой, а глаза за круглыми солнечными очками. Видеть Христину в такой одежде было непривычно.

Всю дорогу до кладбища мы спорили о том, кто сильнее: Санджи или Зорро.

— Если у Зорро забрать его катаны, он ничего не сможет сделать, — утверждала я.

— Он профессиональный мечник, а Санджи просто повар, — парировала Христина. — Ты точно смотрела аниме?

— Точно! — насупилась я.

— Тогда придётся пересмотреть ещё раз, — кинула мне Христина через плечо, прежде чем толкнуть ворота главного входа.

На её лице я заметила хитрую улыбку и улыбнулась сама.

Людей на кладбище обычно и так немного, но в такой зной, видимо, совершенно никто не захотел навещать родственников. Дядя Серёжа сидел около своей каморки, под тенью деревьев, и утирал платком со лба льющийся рекой пот. Около его ног под скамейкой растянулся худой, лохматый дворовой кот. Когда мы подошли, он только дёрнул ухом, но головы не поднял. Зато дядя Серёжа, завидев нас, расплылся в улыбке.

— Уж не думал, что вы и сегодня решите прийти. Жара такая стоит, не вздохнуть. Даже в тени не лучше.

— А вы почему здесь сидите? Внутри-то наверняка прохладнее, — спросила я.

— Ох, если бы, — протянул мужчина. Крупная капля пота скатилась от кромки волос через покрасневший лоб к кончику носа. Дядя Серёжа смахнул её платком и тяжело вздохнул. — Кондиционер сломался, и там сейчас как в парилке. Вот сижу жду, пока мастер приедет. Уж скоро должен быть тут. А вы, я смотрю, сдружились?

Мы с Христиной переглянулись и одновременно кивнули.

— Оказывается, у нас много общего, — улыбнулась я.

— Это правильно, — кивнул дядя Серёжа. — В вашем возрасте нужно друзей заводить. Ну вы идите-идите, чего со мной тут печься будете? Планы у вас свои наверняка есть.

Мы сели под дерево прямо на землю. Христина достала из рюкзака свой альбом и маленькую коробочку с мелками, раза в три меньше её обычной. Я прикрыла глаза, слушая шелест мелков по бумаге, который плавно переплетался с мелодичным чириканьем птиц.

Утонув в расслабляющей неге, я не заметила, как заснула. Снился мне дедушка и его смеющиеся зелёные глаза. Он что-то говорил, но я не слышала. Будто оглохла. Шла с ним совсем рядом, но не могла разобрать ни звука. В затем дедушка запел. Женским нежным голосом, и песня мне показалась слишком знакомой. Такую постоянно пела панна.

Я проснулась. Дёрнулась, выныривая из сновидения. Но песня всё так же звучала у меня в ушах. Я проморгалась и посмотрела на Христину. Она водила мелком по бумаге, и рисунок уже был наполовину закончен.

На дорожке около склепа танцевала панна. Она двигалась так, словно разучивала движения незнакомого ей танца, слегка неуклюже, любопытно и старательно. Её голос совпадал с тактом танца, и песня будто стала её партнёром, уверенно ведущим за руку. Солнечный свет проходил сквозь её платье, блестел, оставлял радужную печать на земле.

«Может, не так уж и важна причина, почему мы стали видеть панну? — окунулась я в размышления. — Главное, что нам дали возможность завести нового друга, а панне забыть о своём одиночестве».

Я положила голову Христине на плечо и взглянула в альбом. Если она и не умеет рисовать людей, то призраки у неё получаются просто замечательно.