Калейдоскоп ужасов

Ритуал. Глава 1

В кругах путешественников Клим Николаевич Васин считался человеком исключительной отваги и везунчиком, каких свет не видывал. В кругах же более широких каждое его приключение воспринималось едва ли не подвигом, а все центральные газеты с азартом смаковали сочные, порой даже не очень правдоподобные подробности. Впрочем иначе и быть не могло. Для столичных обитателей, изнеженных балами и светскими раутами, существование таких людей казалось вызовом привычному порядку.

Васин в одиночку преодолевал бескрайние океаны, взбирался на вершины, которые доселе считались непокоримыми, зимовал на дрейфующих льдинах, спускался в пещеры, глубиной едва ли не до преисподней, и проходил через леса, где иной егерь наверняка бы заплутал. Все свои похождения Васин изложил в пятитомнике, которым по праву гордился. Там он подробно описывал быт и традиции малых народов, встреченных в самых глухих уголках планеты.

К чужим культурам Васин испытывал особую любовь. В своих экспедициях он изучил более двух десятков языков, некоторые из которых поначалу казались забавным набором звуков, и ознакомился с сотнями обрядов. Одни поражали представителя христианского мира распущенностью и излишней сексуальностью, другие подчеркивали силу и крепость человеческого тела, но особой таинственностью туземцы всегда окружали обряды, вызывающие первобытный ужас. Именно они и были жемчужинами всех экспедиций.

Всё увиденное Васин тщательно описывал и зарисовывал, а по возвращении в Петербург представлял доклад в Русское Географическое Общество. После одобрения научной коллегией, он вёл частные лекции, и конечно те пользовались оглушительным успехом. К нему тянулись и студенты, и гимназисты, мещане и дворяне, офицеры и купцы. Даже трепетные барышни из дома благородных девиц, и те бывали на лекциях Васина.

Так проходил месяц-другой, пресная жизнь приедалась, и всё больше тянуло навстречу опасности, в лоно дикой природы на дальних берегах. Васин брался разрабатывать новый маршрут, готовил всё необходимое и с торопливостью беглеца вырывался из цепких лап цивилизации.

В этот раз целью стала Полинезия. Васин запланировал посетить две дюжины островов, на которых если и ступала нога европейца, то лишь для того, чтобы оставить свой след и немедленно убраться подальше. Там, кроме невероятной красоты пейзажей, не было ничего такого, что могло заинтересовать колонистов. Ни ресурсов, ни плодородных земель, а туземцы прославились столь нелюдимым нравом, что дел с ними вести никто не решался. Впрочем, цену такой славы Васин знал. Чего ещё ждать от туземцев, если в один прекрасный день к ним на остров высаживается толпа чужестранцев, которые начинают с хозяйской наглостью осматривать окрестности, приставать к женщинам, да и в целом вести себя непристойным образом. Вот и получается, что некоторых таких авантюристов попросту съедают, обрекая себя на недельную изжогу, а молва о том расходится по всему миру.

Задумано это путешествие было давно, так что сборы и проработка маршрута не заняли много времени. Уже тридцатого сентября Васин провёл заключительную лекцию и в конце её неожиданно для всех слушателей объявил:

– Дамы и господа! Вынужден сообщить вам, что весьма вероятно сегодня вы видите меня в последний раз.

И замолчал, наслаждаясь реакцией.

Аудитория тут же возбудилась. Все разом принялись гадать, что Васин имеет ввиду и что может с ним случиться. Версии звучали настолько невероятные, что удивился бы даже знаменитый французский фантаст.

Наконец Васин удовлетворился всеобщим интересом, поднял правую руку, призывая к тишине, и продолжил:

– Все вы люди пытливые и неравнодушные к экзотическим культурам, неоднократно слышали о чудны́х традициях дикарей из Океании. Именно туда я и направляюсь в своей новой экспедиции.

От такой новости в глубине аудитории кто-то тоненько ахнул и грохнулся в обморок. Оттуда же раздались просьбы принести воды, расступиться и поскорее открыть окна. С другого края человек менее впечатлительный, но всё же подверженный этому недугу вскочил, протянул к Васину руки и во всеуслышание заявил:

– Дикари там питаются человеческим мясом и не знают пощады к добропорядочным христианам! Клим Николаевич, одумайтесь, Бога ради! Вы же там отыщите свой конец!

Васин, не скрывая улыбки, выслушал оратора и зааплодировал.

– Браво, милейший! Должно быть вы прослушали весь курс лекций по культурам малых народов Южного Полушария, но так ничего и не поняли, – сказал он, а затем произнёс нечто такое, что даже отдалённо не напоминало ни один из европейских языков.

В аудитории повисла гробовая тишина, и только застенчивый сутулый гимназист в очках с толстыми линзами картавым голосом предположил:

– Мне кажется… поправьте, если ошибаюсь, вы сказали: «Кто лежит под банановой пальмой, никогда не пойдёт на крокодила с копьём».

– Верно, – кивнул Васин. – Из вас получится отличный лингвист.

– Но ведь каннибалы…

Стоило только гимназисту упомянуть об этом жутком явлении, как вновь на задних рядах кто-то ахнул и упал в обморок.

– Господи, да выведите уже несчастную барышню на свежий воздух. С такими нервами только в кружок рукоделия ходить полагается! – возмутился Васин. Он дождался, пока женщина и всё её сопровождение покинут аудиторию, и продолжил: – Каннибализм, извращённые брачные ритуалы и кровопролитные военные обряды встречаются и в более близких странах, но чаще всего это практикуют достаточно малочисленные племена. В основном же всё куда обыденнее, хоть и не всегда совпадает с нашими представлениями о морали и нравственности. Ко всему прочему я прекрасно владею таитянским и тонганским языками, из чего делаю предположение, что смогу найти с туземцами взаимопонимание. Главное проявлять к ним уважение, как и к любому другому представителю рода людского. На этом, дамы и господа, у меня всё. Если Бог даст, увидимся через полтора года.

Прозвучало несколько вялых попыток задать уточняющие вопросы, мол откуда экспедиция начнётся, да где закончится, да на каком корабле, да сколько человек в команде. Васин их игнорировал. О таких подробностях он предпочитал не распространяться, оставляя пометки о них только в путевых дневниках.

Постепенно аудитория опустела. Васин собирал зарисовки культовых масок племён центральной Африки, о которых последние месяцы только и рассказывал, складывал в потёртый портфель и всё чаще поглядывал в окно, где среди крыш легко просматривались трубы того самого парохода, который сегодня вечером отчалит к мысу Доброй Надежды. Оттуда ещё один переход до Новой Гвинеи и начнётся экспедиция. На одноместной яхте, без лишних разговоров и уточняющих вопросов.

Неожиданный стук в дверь оторвал Васина от мечтаний. Он даже вздрогнул, хотя пугливым нравом уж точно не обладал.

На пороге аудитории стоял всё тот же сутулый гимназист, только теперь от смущения он сжался ещё сильнее, а взгляд не отрывал от своих латанных-перелатанных башмаков.

– Что вы хотели? – спросил Васин.

– Извините пожалуйста, Клим Николаевич, я… у меня… Бога ради, как же неловко…

– Вы что-то спросить хотели? Так смелее, а то я решу, будто вы мне в любви объясниться изволили, – усмехнулся Васин в бороду.

Но гимназист не оценил шутку. Он грозно, хоть и не очень умело, взглянул на лектора и затараторил:

– Что вы себе позволяете! Не знаю, какие там у дикарей нравы, но меня с ними ровнять не смейте! Иначе… иначе…

Он не успел сказать, что именно сделает «иначе», очки предательски сползли на кончик носа. Дрожащей рукой гимназист начал их поправлять, и в этот момент Васин решил сбавить напряжение:

– Спокойнее, молодой человек. Если задел ваше достоинство, то приношу свои извинения. Но, право, переходите уже ближе к делу, а то придётся продолжить череду неудачных шуток.

Гимназист справился с очками и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться.

– Да, простите мою вспыльчивость. Иной раз как нахлынет, так сам себя не узнаю.

– Молодой человек!

– Да, да, прошу прощения. Я хотел спросить вот о чём. Вы так живо описываете мистические обряды, но никогда не уточняли, принимали ли сами в них участие?

– Знаете, у многих племён есть обряды гостеприимства, отказ от которых может стать смертельным оскорблением. По-моему я рассказывал о них. Кроме того мне встречались такие сентиментальные вожди, которые, подозреваю, впервые видели белого человека и на ходу придумывали ритуалы, дабы почтить его, то есть моё, появление.

Гимназиста интересовало что-то другое. Он дослушал Васина и заговорщицким шепотом спросил:

– Это всё понятно, Клим Николаевич, но я не об этом. Бывали ли, скажем так, ситуации, когда вас допускали до сокровенного?

Гимназист резко замолчал, будто сам испугался своих слов, но на раскрасневшемся его лице было видно, сколь скабрезный смысл в них вложен. Васин колебался с минуту, рассказывать ли о таком малознакомому человеку, но в итоге плюнул и ответил как можно расплывчатей:

– Конечно, несколько раз я пытался уговорить туземцев на моё участие в некоторых мероприятиях, и даже иногда мне шли навстречу, но могу вас заверить, упоминание личного опыта не сказать, что добавило бы много деталей в лекции.

– Ничего не понял, – признался гимназист, нахмурив брови. – Так вы принимали участие в тех половых сношениях, о которых рассказывали на прошлой неделе?

– Молодой человек! Вы переходите грани дозволенного! – громогласно возмутился Васин.

Гимназист вновь сжался, втянул шею и отступил к двери.

– Но… но я… я просто… – мямлил он что-то бессвязное в своё оправдание.

– Во-он!!! – заорал Васин.

И гимназист бросился прочь из аудитории.

Ритуал. Глава 2

Разочарованию не было предела. Васин только обрадовался, что кому-то так же интересны первобытные племена, как и ему, но всё оказалось вульгарно и пошло. Нечто глубокое задел в его душе гимназист и долго ещё вспоминался. Уже на пароходе Васин охотно делился своим возмущением с матросами и офицерами, но ни у кого не находил понимание. Лишь на широте озера Виктория услышал он то, что расставило всё на свои места.

В один из тех живописных африканских вечеров, от которых захватывает дух, вне зависимости от того, сколько раз его видел, Васин отправился на прогулку по палубе и встретил мичмана Андрусева. Крепкого, дочерна загорелого моряка, слывшего среди побратимов под прозвищем «Котик». Странное для обитателя суши имя Андрусев приобрёл благодаря прямым длинным усам, что давало сходство с крикливым морским животным. Поговаривали, что такими усами он обзавёлся ещё в детстве, и с тех пор без них его никто не видел, но здесь побратимы, скорее всего, безбожно врали. Впрочем, никаких других сплетен про Андрусева не ходило, потому как человеком он был хоть и замкнутым, но исключительно уважаемым.

Андрусев с трубкой устроился на перекур, устремил задумчивый взгляд в бесконечную даль и только выпустил первое кольцо дыма, как рядом пристроился Васин. Они долго молчали, словно могли спугнуть и без того скоротечный закат, а когда стемнело, и небо украсила россыпь ярких, мерцающих звёзд, Васин заговорил:

– И всё-таки мне это не понятно, – заявил он так, будто продолжал недавно прерванный разговор. – Как же это? Я им рассказываю о вещах, которые они никогда не увидят. Вот здесь, например! – Васин махнул в сторону материка. – Есть одно племя, где вся верхушка – это женщины от тринадцати до тридцати лет.

– Хм… – многозначительно озвучил свою позицию Андрусев.

– Ну да я не об этом. Видите ли, не понимаю я, как при таком разнообразии они могут так плоско мыслить? Ничего их, кроме пошлости, не интересует. Считают, что могут многое, что могут перевернуть мир, но охотнее всего спотыкаются и стремглав катятся к самой презрительной низменности. Как же это омерзительно, милостивый государь, если бы вы только знали.

– Трусы, – кратко подытожил Андрусев.

– Почему же сразу трусы? Они ведь чуть что, так сразу в драку лезут. О нет, смелости им не занимать. Тут что-то другое.

– Они боятся увидеть, насколько велик мир. Поэтому и трусы.

Андрусев вытряхнул прогоревший табак из трубки, встал и удалился, раскачиваясь вместе с кораблём. А Васин так и остался сидеть, поражённый столь простым, но точным ответом.

Вскоре пароход причалил в Кейптауне, и Васин сошёл на берег. Неделю он провёл компании двух знакомых буров, после чего направился в Гвинею, два дня погостил у старого приятеля Миклухо-Маклая, а затем погрузился на яхту и дал начало экспедиции.

Климат Полинезии был чем южнее, тем мягче, жара становилась всё более сносной, а солнце не таким белым, как на экваторе.

Васин всё реже вспоминал о неприятном разговоре в петербургской аудитории, а затем и вовсе забыл, когда появились первые объекты для исследований. Встреченные племена не обладали особой уникальностью, но всё же несколько ценных наблюдений Васин сделал.

Уже к середине путешествия стала заметна связь между ними, которая вполне могла быть вызвана развитым морским сообщением. Заключалась она в легендах о появлении племён архипелага. Все они отсылали к Великому Духу острова Наори. Он был настолько суров и беспощаден, что позволял жить рядом с собой лишь тем, кто способен доказать свою храбрость. Его испытание несло смертельную опасность, и многие в страхе за свои жизни покидали остров. С тех пор возвращение на Наори стало непреложным табу, а предания о нём рассказывались по любому поводу и даже без него.

– Поразительно! – воскликнул Васин, когда впервые услышал про остров Наори и Великого Духа.

– Что так развеселило тебя, белый человек? – удивился старейшина. Он, как и все прочие племена архипелага, разговаривал на том диалекте языка маори, который Васин прекрасно знал.

– Многое я слышал и многое видел, но такого ещё не встречал. Обычно народы берут своё начало в великих подвигах и битвах, а то и от духов.

– Да, может это и не то, чем можно гордиться, – ответил старейшина. – Но предки хотели, чтобы мы об этом помнили, а значит, нет причин говорить об этом шепотом. Предки были мудры.

Васин тщательно записал историю во всех подробностях. Позже он не раз с ней сверялся и удивлялся, насколько точно повторяется одно и то же предание на каждом острове. Вскоре стало очевидно, что посетить Наори необходимо чем скорее, тем лучше. Он находился в стороне от архипелага и был так мал, что не очень-то верилось, будто там кто-то живёт.

Все опасения пропали, когда в подзорную трубу Васин увидел береговую линию Наори, усеянную маленькими свайными хижинами. Деревня оказалась довольно крупной и уходила в глубь острова, где раскинулся густой тропический лес. На другой стороне острова возвышался кратер вулкана с каменистыми чёрными склонами.

Жители Наори отличались от обитателей архипелага строгим нравом. Они не испугались появления чужака, а многие и вовсе не обратили на него никакого внимания. Никто не бросился ощупывать и осматривать Васина, когда его лодка пристала к белоснежному песку пляжа.

Очень быстро стали понятны отличия наорийцев от беженцев. Они почитали силу, и все, от малого ребёнка до седого старика, практиковали ежедневные упражнения. Копья и пращи, кулачный бой и бой с шестом, даже сделанные из камня мечи. Туземцы умело обращались с любым оружием, которое смогли придумать. Кроме того, они с азартом развивали ловкость и запросто взбирались по голым стволам пальм.

Такое преклонение перед военным искусством вызывало у Васина множество вопросов. На острове не было других племён, с которыми бы приходилось беспрерывно воевать. Даже крупных хищников в лесу не обитало. Что же тогда туземцы считали угрозой, к какой битве так самоотверженно готовились?

Как-то вечером, отужинав у старшего костра, Васин обратился с этими вопросами к вождю Каили.

– Разве нужен враг, чтобы воспитывать в себе мужество? – вскинув брови, удивился он.

– Наверное, вы правы, мудрейший вождь, но я видел многих людей, которые без постоянного соперничества становились слабыми.

– Верно ты говоришь, белый человек. Главный наш враг – это мы сами. Вот только тебе, жителю далёкой земли, не понятно, чего стоит слабость здесь.

– Вы имеете ввиду Великого Духа? – с осторожностью кошки спросил Васин. За те дни, что он провёл в деревне, не нашлось ни одного человека, кто согласился бы об этом рассказать.

На этот раз повезло. Вождь был в хорошем настроении и не стал увиливать:

– О нём. Это ноша, которую мы обречены нести, чтобы остальной мир продолжал жить и бояться мелочей.

В который уже раз за последнее время Васин был поражен. Редко, когда первобытные племена мыслят шире окрестных лесов или гор. В лучшем случае их кругозор ограничен долиной или низиной на несколько сотен квадратных километров. Но чтобы жители крохотного островка рассуждали про целый мир? Впрочем, вождь мог иметь ввиду нечто куда менее обширное, чем вся планета.

– Весь мир? Вы о тех островах, которые видны отсюда в самый ясный день?

Вождь расхохотался, и смех его подхватили пять старейшин, которые до сих пор сидели молча и слушали беседу.

– Ты приплыл издалека, но так говоришь, будто всю жизнь провёл в изгнании под одинокой пальмой, – сказал вождь, просмеявшись. – Мы знаем, что мир огромен. Мы знаем и то, как далеки звёзды, как глубок океан и как высоки горы. Это не тайна для нас, но всё это зависит от нашей стойкости.

– В чём же она заключается?

– Каждое полнолуние один из нас должен победить Великого Духа. Это смертный бой, и далеко не все способны в нём выжить. Одно поражение, и где-то схлестнуться враги, или воды восстанут, или дожди зальют поля. Второй раз Дух станет победителем, и лютый голод придёт к людям, войны разгорятся с необузданной силой, и слёзы прольются неисчерпаемым потоком. Третий раз не встретит Дух отпор, и конец наступит всему сущему.

Вождь замолчал и выжидающе посмотрел на Васина. Было в его взгляде нечто странное. Туземцы всегда искренне уверены в мистической силе своих обрядов и рассказывают о ней с такой обыденной простотой, как житель Санкт-Петербурга будет говорить про разведение мостов. Но в глазах вождя отражалась бездонная глубина, в которой Васин почувствовал себя едва заметной крупицей. Так смотрят цари на исходе лет, познав всю важность жизни подданных и всю их ничтожность.

– Скажите, мудрейший вождь, часто ли испытание Великого Духа заканчивается неудачей?

– Каждый, достигнув пятнадцати лет, должен пройти испытание. Если его сил не хватает, а это бывает часто, то на следующую полную луну наступает черёд одного из старейшин. К тому времени Великий Дух набирается сил, и справиться с ним могут только они. Бывали случаи, когда и старейшина не находил в себе достаточно храбрости. Пять лет прошло с последнего такого случая, – на этих словах вождя у Васина мелькнула мысль, что странным образом это совпало с годом начала Крымской войны, но виду он не подал. – Тогда на бой выхожу я, потому что нет среди наших людей более сильного воина.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – согласился Васин. – Насколько я помню, завтра ночью как раз будет полная луна.

– Верно.

– И обряд будет проводиться?

– Верно.

– В таком случае, мудрейший вождь, могу ли я понаблюдать за этим испытанием, от которого зависит судьба всего мира?

Вождь покачал головой и ответил:

– Бой проходит в лесу, когда воин остаётся с Великим Духом наедине. Белый человек может принять участие в проводах, это будет честью для нас.

– Вы очень великодушны, мудрейший вождь, – с поклоном принял дозволение Васин, но про себя решил, что непременно постарается увидеть этот бой.

Ритуал. Глава 3

На следующий день Васин выяснил, кто будет проходить испытание. Оказалось, совсем молодой парень по имени Набонди. Васин долго наблюдал за ним в надежде увидеть нечто такое, что выделяло бы его из всех, но так ничего и не заметил.

Набонди вёл себя ровно так, как и любой его ровесник в любой части света. Изо всех сил храбрился на людях, демонстрировал физическую мощь, наслаждался всеобщим вниманием и активно ухаживал за молодыми туземками. Но стоило ему остаться в одиночестве, как всё волнение вырывалось наружу. Однажды он и вовсе сел на корточки и заплакал, обхватив голову руками.

Такая обыденность и простота разочаровали Васина. Ещё вчера, всматриваясь в лица вождя и старейшин, он был готов поверить, что в племени острова Наори нет места для слабости и сомнений, но всё оказалось куда банальнее, а люди – это просто люди.

Ближе к вечеру начались проводы. На пляже разожгли большой костёр, забили марши в барабаны, закружили вокруг огня женщины в нарядных одеждах, и мужчины пустились в шуточную схватку.

Набонди сидел на почётном месте по правую руку от вождя. К его ногам подносили все возможные явства, на какие был богат остров, и украшения из пёстрых цветов и ракушек.

После заката из леса послышалось гулкое урчание. Тогда вождь приготовил кашицу из лиловых ягод и поднёс её Набонди. Тот с торжественным видом съел всё одним махом.

На этом проводы кончились. Набонди обнял родных и близких, взял копьё, факел и направился по узкой тропе навстречу зловещему звуку. Засобирался и Васин, сказав вождю, будто должен вернуться на корабль. Пользуясь тем, что все занялись уборкой, он ушёл подальше от деревни и шмыгнул в лесную чащу.

Найти Набонди было не сложно. Даже сквозь густую листву его факел виднелся издалека.

Васин двигался параллельно мальчику. Старался ступать как можно тише, но всё равно раз за разом под ноги попадались сухие ветки, а звери в испуге шарахались прочь. Набонди же так ничего и не заподозрил. Лишь мотал головой, если звук был слишком громкий, словно отгоняя ненужные мысли.

Дорога привела к поляне у самого подножия вулкана. Здесь стоял каменный идол в три человеческих роста, имеющий с людьми самое отдалённое сходство. Такое чудовище мог породить лишь суеверный страх. Огромная пасть, полная хищных клыков, три пары горящих ненавистью глаз, устремлённых в одну точку по центру поляны, и восемь распростёртых рук.

Перед идолом располагался выложенный костями круг, занимающий почти всю поляну. Был и второй круг. Из факелов, установленных на земле и призванных освещать место жертвенного боя.

Васин устроился в кустах так, чтобы видеть одновременно и круг, и идола. Он предчувствовал что-то зрелищное и не хотел упустить ни малейшего детали. Приготовил блокнот, карандаш и приготовился делать зарисовки.

Набонди обошёл поляну и поджёг факела. Он волновался, это было видно. Быть может, даже не знал, чего ждать. В какой-то момент вовсе показалось, что он собирается увильнуть от испытания и пробездельничать до рассвета, а затем с триумфом вернуться в деревню. Но нет. Постояв немного, Набонди глубоко вздохнул, отошёл к центру круга и заорал во всё горло.

Дальше началось то, что вызвало у Васина сдавленную усмешку. Набонди бросился вперёд, перекувырнулся, рассёк воздух копьём и отскочил. Он боролся с ничем. С фантазией, в которую сам то до конца не верил. Всё это напоминало цирковое представление. Перевороты, взмахи руками и ногами, выпады копьём.

Васин уже пожалел, что пробрался сюда. Но чего он ждал? Боя? С кем? То, что происходило сейчас, было совершено предсказуемо, а всё остальное – просто мистификация.

Разочарованный и огорченный, Васин уже собирался уходить, когда внезапно невидимая сила подхватила Набонди и отшвырнула на другой край круга. На очередной акробатический трюк это не походило: уж слишком неловким было падение.

Васин замер и присмотрелся, пытаясь найти этому объяснение.

За первым падением последовало ещё одно, и ещё. Набонди только и успевал вставать, чтобы опять взлететь, как тряпичная кукла, и рухнуть на землю. Его покрыла грязь и кровь, но он стоически продолжал сражаться.

Сколько Васин не всматривался, никак не мог понять, что же ускользало от его взора и почему такого мощного врага невозможно увидеть.

Набонди заметно вымотался, перестал наносить удары и лишь вяло пытался уворачиваться. Он выжидал момент, привыкал к движениям противника. И вот! Со звериным рыком он сделал выпад копьём, но тут же нечто схватило его за руку и подняло. Секунду ничего не происходило, а затем… чвакнуло, хрустнуло… рука осталась висеть, а Набонди с силой врезался в землю.

Васина передёрнуло от отвращения. Он не мог дольше оставаться в стороне. Мальчику срочно требовалось помочь, пока не стало слишком поздно. В несколько прыжков Васин добрался до границы круга, но там встал как вкопанный. Переступить линию из костей он не мог. Всё его нутро стремилось туда, где кричал и извивался от боли Набонди, но ноги не слушались.

Минутное промедление и вновь невидимое нечто взялось за туземца. Ухватилось за ногу и будто ножом отсекло её по колено. Тут бы сдался любой, кто не скончался от болевого шока, но Набонди проявил чудеса отваги. Последней рукой он нащупал копьё, что лежало поблизости, и вонзил в нечто, нависшее над ним.

Впервые в жизни Васин почувствовал себя беспомощным, растерянным, и тогда давно забытый инстинкт из детства предложил выход. Позвать того, кто знает, что делать.

Он побежал в деревню. Ночью, в полной темноте найти дорогу было сложно, почти невозможно, приходилось полагаться на интуицию. И каким же облегчением было увидеть среди зарослей свет костров.

Деревня не спала. В тягостном, натянутом молчании люди ждали возвращения Набонди и зря переполошились, когда из леса выскочил Васин. К нему обернулись все, а некоторые ещё и встали.

– Что ты там делал, белый человек? – спросил выступивший вперёд вождь.

– Там Набонди! Его на части разорвали! Надо помочь ему! – глотая воздух, выкрикивал Васин.

Вождь поднял руку, давая понять, что надо замолчать.

– Испытание Великого Духа нельзя прервать. Оно закончится либо победой, либо смертью. Только так Набонди сможет покинуть круг.

– Но он не сможет победить! Понимаете? Его ещё можно спасти, но надо спешить, пока не стало слишком поздно!

– Успокойся, белый человек, где твоё хладнокровие? Мы все знаем, с чем приходится столкнуться во время испытания, как и то, что обратного пути нет. Надо ждать рассвета. Это моё последнее слово.

Васин обвёл вопросительным взглядом всех присутствующих, но не нашёл понимания и замолчал. Утром они увидят, что натворили, но будет уже поздно. Впрочем, это их дело, и не стоит лезть со своими советами.

В ожидании рассвета Васин бродил по берегу и часто вглядывался в горизонт, надеясь увидеть наконец зарницу. Его терзали разрозненные мысли, в голове творился кавардак. В своих путешествиях он не раз видел, как погибают люди. В кровавых обрядах, от примитивной медицины, да и просто в несчастных случаях. Но никогда это не вызывало такого неприятия. У всего должна быть причина, а враг – ясным и понятным. Иначе смерть теряет всякий смысл, а это несправедливость в высшей степени.

За размышлениями Васин не заметил, как ночная темнота разбавилась синевой, как поблекли звёзды, а из-за горизонта на небо и в море пролились лилово-алые цвета. Только когда первые лучи солнца коснулись кожи, он вздрогнул и огляделся.

Пора.

В деревне все жители столпились возле тропы, по которой уходил Набонди. В первом ряду стоял вождь Каили, и Васин направился прямиком к нему.

– Он ещё не вернулся, – спокойно сообщил вождь.

– Боюсь, что уже не вернётся, – с горечью в голосе произнёс Васин.

– Я уверен в Набонди. Он смелый мужчина и должен справиться с испытанием Великого Духа.

– Ну да. Разорванный в клочья…

Договорить Васин не успел. Толпа радостно загудела и двинулась вперёд. Васин непонимающе взглянул на тропу и обомлел от изумления. Рот его открылся в немом вопросе: «Как?», а закрыться уже не смог.

Медленно, еле волоча ноги и с трудом удерживая копьё, к деревне брёл Набонди. Все его конечности были на месте, а на полуобнажённом теле не осталось ни одного синяка или ссадины. Даже толстый слой грязи исчез, будто после купания, но от этого сильнее бросалась в глаза его неестественная бледность.

Весь день деревня праздновала. Снова танцевали и боролись, ели и пили. И не было больше того давящего чувства тревоги, которое накануне стирало улыбки и глушило смех.

Васин ни на секунду не отрывал взгляда от Набонди. Он силился понять, как же это возможно. Ведь не могла ему привидиться та отвратительная сцена. Да и сам Набонди как-то резко изменился. Стал не по возрасту серьёзным, твёрдым. И пусть в том отчасти могла быть виновата усталость, но перемена была явной, и Васин отчётливо это видел.

На следующий день он попытался расспросить Набонди, но тот наотрез отказался обсуждать всё, что связано с испытанием.

Вопросов только прибавлялось, и пытливый ум Васина не мог оставить их без ответа. Любознательность толкала к единственному способу докопаться до истины – пройти испытание самому. С этим вопросом он и обратился к вождю.

– Никогда ещё не видел человека, который бы по своей воле просил об испытании, – сказал в ответ вождь, подумал немного и дал согласие: – Прежде надо хорошо подготовиться. Ты силён телом, но на что способен твой дух, неведомо. Старейшины будут твоими наставниками. Слушай их и тогда победишь.

Ритуал. Глава 4

В тот же день начались тренировки. Васин умело обращался и с копьём, и со многими другими видами оружия, но наставников это как-будто не интересовало. Они требовали не силы в движениях и даже не ловкости. Главным, по их мнению, было единение. Подобно восточным мастерам, они рассказывали, что копьё – это продолжение руки и бить надо не мускулами, а сердцем. И особо трепетно относились к сосредоточению. Чтобы кроме врага во время боя не оставалось больше ничего.

Постепенно Васин понял, как дерутся островитяне, и тогда появилось волнение. Для испытания не требовалось ни богатырской силы, ни обезьяньей ловкости. Важнейшим и единственным оружием будет смелость, а то, что в руках – это лишь её образ.

Сколько бы не тренировался Васин, как бы ответственно не исполнял указания, ни одной похвалы он так и не заслужил. Ему твердили, что от испытания зависит судьба мира, но не объяснили, что это значит.

Ночь испытания приближалась стремительно, и когда подобралась вплотную, Васин в отчаянии пожалел, что нельзя отказаться. Ему столько раз сказали, что он не готов, и в итоге не поверить в это было невозможно.

Прощание проходило точно так же, как и месяц назад. Никто как-будто не замечал, что провожают на испытание чужака. Только вождь был в приподнятом настроении и изредка подбадривал Васина добрым словом.

Когда начало темнеть, а неопределенность стала невыносимой, Васин задал вопрос напрямую:

– Скажите, мудрейший вождь, если я не справлюсь, что произойдёт?

– Великая трагедия.

– Я понимаю. Наставники так и говорили, но никогда не объясняли, какая именно.

– Один лишь Великий Дух знает, за что он возьмётся, когда получит больше свободы. Возможно, начнётся война или голод, или природа восстанет.

– Я понял, мудрейший вождь, – слукавил Васин.

На самом деле он так и не увидел связи между Великим Духом, обитающим на Богом забытом острове, и катастрофами, которые постоянно происходят по всему свету. Да и нового он ничего не сказал. Всё это вождь говорил и месяц назад, и в целом, наверное, повторял всю жизнь, но была ли в том хоть крупица истины? Или как с оружием, это только образ?

Тем временем проводы завершились. Васин съел кашицу из ягод, приготовленную вождём, взял копьё и отправился по тропе к идолу.

Отовсюду мерещились шепотки, беспокойно шелестела листва, а от свежего бриза, проникающего с берега, мурашки бежали по коже. Васин часто оглядывался, надеясь заметить тень того, кто затаился в кустах и не оставляет его в одиночестве. Но так никого и не увидел.

Поляна была погружена в вязкий, густой, как-будто даже живой мрак. В глубине едва различимо возвышался идол и оттого казался ещё грознее. Древний бог, олицетворение ужаса, он ждал жертвы.

Васин поджог факела, разбавив тьму мистическим жёлтым мерцанием, и встал перед идолом. Что дальше? Голос из преисподней? Знак? Или кто-то придёт на помощь, скажет, что всё отменяется?

Ничего этого не случилось, и надо было начинать. Васин отошёл в центр круга, куда смотрел идол. Наставники говорили, что так испытание начнётся.

И правда. В одно мгновение поляна наполнилась громким многоголосием, словно всюду, где ещё оставалась нетронутая тьма, появились зрители. Идол вздрогнул, зашевелил всеми руками, замотал головой. Каменная скорлупа осыпалась с него, оголяя чёрный панцирь с перламутровым отливом. Очистились острые блестящие клыки, с лица опали каменные ошмётки, и показались полные гнева, покрытые красными сетками капилляров, жёлтые глаза.

Чудовище рухнуло на землю, и только теперь стало видно, что у него нет ног, а туловище перерастает в змеиный хвост с внушительной булавой на конце. На нём ещё оставалась каменная скорлупа, но хватило одного резкого взмаха, и всё лишнее полетело прочь.

Васин ждал чего угодно, но только не этого. Не чудовища, настолько отвратительного, что в кошмарном сне ему бы не нашлось места. Это меняло всё. Теперь запрет покидать круг не казался таким уж непреложным, а сражение выглядело бессмысленным и обречённым на поражение.

Пока ещё чудовище просыпалось, Васин отступил. Сначала робко, на шаг, а потом отбросил копьё и рванул к тропе. Он уже набрал скорость, но на самой границе круга замер, врезавшись в невидимую стену. Путь назад был закрыт.

Чудовище утробно расхохоталось и облизнулось раздвоенным языком. Оно приближалось, предвкушая лёгкую добычу.

Васин было съёжился в наивной попытке стать незаметным, но быстро передумал и бросился бежать вдоль границы круга. Думать он не мог. В голове остались лишь страх и желание прожить ещё хотя бы пару минут.

Чудовищу это не понравилось. Оно взмахнуло хвостом-булавой и снесло Васина с ног. Тот пролетел на другой край и остался лежать, изнывая от боли. Удар пришёлся на грудь, но задело как будто всё тело разом.

Только желание выжить заставило Васина стиснуть зубы и начать подниматься. Он встал на колени, но тут же закашлялся и сложился пополам. Грудь будто загорелась, во рту появился солоновато-медный привкус крови.

Боль стихла, и тогда появился вопрос: почему чудовище не нападает? И тут же рык раздался совсем рядом, сверху. Васин поднял голову и сглотнул от неожиданности. Чудовище нависало прямо над ним. Двигало челюстью, словно примеряясь, как будет пережёвывать добычу, и поочерёдно моргало всеми шестью глазами. Сколько ненависти в них было, сколько пустоты и злобы. И только теперь, ощутив гнилостное дыхание смерти на лице, Васин понял, что не хочет сдаваться без боя. Он дёрнулся назад, но сразу же получил мощнейший удар сбоку. Что-то хрустнуло, картинка перед глазами взмыла вверх и опустилась.

Васин снова лежал и еле слышно хрипло стонал. В ушах звенело, а тело раздирало от боли. Он попытался встать – не получилось. Тогда появилась другая идея. Васин принялся здоровой рукой ощупывать землю, чтобы найти хоть какое-то оружие. Булыжник или палку, не имело значения. Лишь бы ударить эту тварь хоть раз.

Вдруг пальцы обхватили знакомый предмет. Древко копья. От счастья даже боль стихла. Вот оно желание жить во плоти.

Чудовище подбиралось неспешно. Если оно умело думать, то наверняка уже решило, что Васин больше не встанет. Тот лежал неподвижно и даже дышать старался как можно тише.

Ловушка сработала. Чудовище подхватило Васина и потянуло ко рту.

Удар!

Копьё пронзило левую половину глаз, выдавив из них белёсую слизь. Оглушительный рёв заставил уши Васина кровоточить, но дело было сделано.

Чудовище разозлилось не на шутку. Оно схватило Васина за руки и за ноги и рвануло во все стороны.

От боли взор померк. Вроде бы кто-то кричал, вновь были и невесомость, и жесткое приземление. Васин отстранился от всего этого. Не боялся, не надеялся, не страдал. Он смирился, что это конец.

Когда перед глазами прояснилось, Васин увидел себя совсем ничтожным. Окровавленные конечности валялись в стороне и казались чужими. Осталась лишь одна рука, всё ещё держащая копьё, но каждое движение давалось с адской болью.

Чудовище рычало и сопело, держась двумя руками за лицо. Сквозь узловатые пальцы сочилась бледно-алая жижа. Васин следил за ним и удивлялся: неужели удар был таким сильным? Всё стало ясно, когда чудовище убрало руки. Вся левая сторона была будто пропахана, а оставшиеся глаза налились кровью и искрили от гнева.

Чудовище заметило, что Васин ещё жив, запрокинуло голову и заклокотало. Оно устремилось вперёд, на полпути оттолкнулось хвостом, подпрыгнуло…

Медлить было нельзя.

Невзирая на боль, из последних сил Васин поднял копьё и выставил перед собой, уперев в землю. В следующий миг чудовище напоролось на него грудью и сползло до середины древка.

Поражённое в сердце, оно обмякло, удивлённо хлопало глазами, в упор уставившись на Васина. А потом копьё хрустнуло, и вся тяжеловесная туша придавила Васина к земле, выжимая последние жизненные силы.

Птицы звонко чирикали, приветствуя свет нового дня. Свежий утренний ветерок колыхал размашистые пальмовые листья, и те сухо шуршали. Воздух напитался ароматами тропических цветов и ленивой морской волны.

Вождь и пять старейшин неспешно шли к поляне в полном молчании. Они готовились к худшему. Что белый человек провалил испытание, его битва со страхом проиграна, а значит, встретят они безумца. Как и всегда. Испытание Великого Духа не просто, и требуются для него не мышцы и ловкость, а твёрдость и смелость. Бой идёт в душе, куда не придёт помощь, как бы она ни была нужна. И если малодушие возьмёт верх, то не жизни лишится человек, не рук или ног, а рассудка.

Туземцы вышли на поляну, где увидели Васина, целого, здорового, лежащего в центре круга и спокойно разглядывающего облака на небе.

– Там, откуда я родом, есть поговорка, – сказал он, не взглянув на подошедших. – У страха глаза велики. Кто бы знал, что их ещё и шесть штук.

– Я рад, мой друг, что, несмотря на всё пережитое, ты не лишился чувства юмора, – со смехом ответил вождь.

Грот памяти. Глава 1

Поезд остановился у станции с одинокой выцветшей табличкой «Приморск». Ветхая платформа, словно живыми тисками, была зажата зарослями, полными жужжания и стрекота насекомых. Терновники, репейники, шиповники и усыпанные белыми цветками спиреи источали приторно сладкий аромат, дурманящий голову не хуже терпкого вина. Всего пара вздохов, и слабость тёплой волной разливалась по телу, хотелось лечь где-то в тени и крепко заснуть.

Придерживаясь за поручень, Николай выбрался на улицу и зажмурился от яркого полуденного солнца. Жар, будто из растопленной печи, хлынул ему в лицо и показался столь нестерпимым, что захотелось попроситься обратно в вагон, где кондиционер усердно оберегал прохладу. Но поезд уже простился протяжным гудком и, лениво набирая скорость, уползал дальше.

Единственная дорога, что вела от станции, недалеко от лестницы смело бросалась в самую гущу зарослей и там пропадала из виду, обогнув мешок с мусором. Она вела к маленькому прибрежному городку Приморск, который не значился ни в одной туристической брошюре. Там не было ни гостиниц, ни домов отдыха или санаториев, да и достопримечательностей не нашлось бы, чтобы сделать красивые фотографии на тему «Как я провёл лето». Ничего, что привлекло бы любителей громких вечеринок и ценителей комфорта. И именно поэтому Николай выбрал Приморск.

За прошедший год он слишком сильно устал от шума и вечной суеты, потерял интерес к большим компаниям. Многое произошло такого, что хотелось обдумать, переварить и понять наконец, зачем жить дальше.

Николай накинул походный рюкзак на плечи и ринулся сквозь заросли. Отвратительная, разбитая, как стиральная доска, дорога неугомонной змеёй виляла среди кустов. Иногда над зарослями показывались покатые металлические крыши домов, ослепительно сияющих в свете солнца. К ним-то Николай и продирался, обжигаясь крапивой и собирая на штанах колючки репейника.

Заросли долго не кончались, и уже думалось, что сама дорога безнадёжно заблудилась. Весь мокрый, потный, красный то ли от жары, то ли от крапивы, что хлестала отовсюду, Николай прошёл не меньше двух километров. А потом неожиданно дорога свернула налево и упёрлась в детскую площадку. Заросли выплюнули Николая в город, устав от его упорства.

Приморск представлял из себя смесь советских пятиэтажек и дореволюционных купеческих домов. Утопая в густой тополиной листве, они чередовались ровными кварталами и заполняли прибрежную линию от густого леса до скалистого утёса. Через арки виднелись ухоженные внутренние дворики и редкие припаркованные автомобили. А с внешней стороны, почти в каждом из домов, на первых этажах располагались магазинчики, кафешки, ещё какие-то очень нужные и малопосещаемые заведения. И все вывески удивляли своей скромностью. Не было здесь места пёстрым цветам столичных улиц.

Аккуратно и скучно – вот какие слова крутились на языке, когда меньше чем за полчаса Коля прошёл Приморск из одного конца в другой. Дальше начинался крошечный пригород с дачными участками, но и он был таким же геометрически ровным, будто расчерченным по линейке.

Дачный район с двух сторон зажимала скала и её склон, а с третьей – море, которое норовило подобраться волнами к крайним участкам. Так и попрятались все дома за высокими заборами и выглядывали из-за них чердачными окошками.

Впритирку к скале, заменявшей один из заборов, находился нужный участок. Дом, который Николай арендовал, давно не красили. На зелёной крыше расползались ржавые пятна, стены выцвели, побледнели. Неказистый такой дом, старый, хлипкий. Теперь стало ясно, почему цена такая скромная.

Хозяйка ждала на лавочке у калитки. Мрачная сутулая женщина со слезливыми глазами, до краёв полными печали. На её плечах поверх платья персикового цвета лежал платок, концы которого она теребила узловатыми пальцами.

– Здравствуйте! Вы Виктория Ивановна? – дружелюбно обратился к ней Коля.

– Николай? – грустно спросила она и тяжко вздохнула: – Я уж думала, вы не придёте.

– Извините, опоздал. Не рассчитывал, что от станции тут идти и идти. Чуть не заблудился.

– Как вам у нас? Не жалеете, что приехали?

– Нет, конечно. С чего бы? Очень миленький городок. Да и пляж, как я посмотрю, не очень забит.

Николай кивнул на песчаный берег, который начинался через дорогу от забора. Несмотря на разгар дня, там не было ни одного человека.

– Город как город. Ничего особенного. Вы дом будете смотреть, или мне сразу ключи отдать?

– Посмотреть было бы неплохо, хотя это вряд ли что-то изменит.

– Тогда пойдёмте.

Виктория встала, оправила платье и прошла в калитку. За ней скользнул и Николай.

Он не ожидал увидеть ничего особенного. Что такое дача, знал не понаслышке, потому и не удивился, когда увидел на участке в четыре сотки старый холодильник, приспособленные под дрова, и газовую плиту, заставленную пустыми банками из-под детского питания. В саду росли кряжистые старые яблони и груши, в дальнем углу виднелся персик с худыми ветвями, усеянными ещё неспелыми плодами. От всей этой растительности воздух стал душным, но их тень спасала от солнца.

Сам дом был тоже совершенно обыкновенным. Веранда с большими окнами, треть которой занимал стол, под которым был плотно напихан какой-то хозяйский скарб. В дальнем углу небольшая кухонка, а напротив входа – лестница на чердак. Из веранды вело две двери: в спальню с двумя кроватями и шкафом и в какое-то подобие гостиной с диваном и тумбой под телевизор, место которого занимал толстый слой пыли. Зато имелся стеллаж с подборкой дешёвых детективов и подшивкой журнала «Наука и жизнь» за семьдесят восьмой и семьдесят девятый года.

– На чердаке ничего особенного нет, так что туда можете не заглядывать, – сообщила Виктория.

– Хорошо. В общем и целом меня всё устраивает. Я видел на участке душ. Он работает?

– Да, надо только воды в бак налить.

Николай отсчитал предоплату, и Виктория приняла её с таким видом, будто ничего хуже с ней в жизни не происходило. Казалось, она вот-вот расплачется и умчится прочь, зажав ладонью рот.

– Простите, у вас что-то случилось? – спросил Николай.

– В каком смысле?

– Ну, выглядите вы так, словно очень о чём-то переживаете.

– Правда? Ничего не случилось, я всегда такая.

Виктория так испугалась вопроса, что вовсе сникла, а Николай уже корил себя за то, что вообще полез в чужие дела. Теперь повисло неловкое молчание, из которого надо было как-то выбираться.

– Ну, я буду устраиваться, наверное.

– Да, конечно, если вам что-нибудь понадобится, звоните. Или заходите.

Виктория помялась ещё немного, поглядывая по сторонам, и ушла. Николай проводил её до калитки, а потом ещё долго смотрел ей вслед. Всё-таки что-то в ней настораживало. Такого горя в глазах просто так не бывает.

Но долго думать о чужих проблемах Николай не хотел. Отпуск начинать с таких мыслей – дурной тон. Куда приятнее скорее переодеться и прямиком в море. Забежать, взрывая волны, и окунуться разом с головой. Чтобы глаза защипало от соли, чтобы потерять где верх, где низ.

Николай вдруг понял, что позволил себе лишнего. Не было больше в его жизни радости. Не должно быть!

В качестве наказания он достал телефон и включил видео со своего позапрошлого дня рождения. Там он и его жена Юля, ещё здоровая, полная жизни, с искрящимися весельем глазами. Были и друзья в кадре, и полный угощений стол. Все шутили, смеялись и даже не задумывались, что это в последний раз.

Ком подступил к горлу, и на глазах навернулись слёзы. Николай остановил видео на середине, выключил телефон, чтобы никто не дозвонился, и бросил его на дно рюкзака. А сам сел на кровать и тупо уставился перед собой.

Ничего уже не вернуть.

Ничего не исправить.

Грот памяти. Глава 2

Полчаса потребовалось, чтобы вернуть душевное равновесие. Куда быстрее, чем раньше, но всё равно оставалось тянущее, колючее чувство стыда. Даже спустя полгода после Юлиной смерти совесть не успокоилась. Да и вряд ли когда-нибудь успокоится.

Собравшись с мыслями, Николай отправился купаться. Тёплая, будто парное молоко, вода и полное уединение. Где-то вдали гудели машины, играла музыка, и звуки города сливались в ласковый шелест. Именно этого и не хватало, когда жизнь превратилась в Гордеев узел. Клубок противоречий, разрубить который не поднималась рука.

Николай отплыл подальше и нырнул. Глаза открыл не сразу. Солёная вода слегка их пощипывала, но всё же можно было рассмотреть и мелких рыбёшек, и крупные камни на дне. Николай опустился глубже, на самое дно, но тут же направился к воздуху, ощущая, как удушье сжимает грудь и пульсирует в висках. Слишком просто было сдаться, остановиться. Но Николай всё же заставил себя всплыть и вдохнуть всей грудью.

Он лёг на воде. Распростёр руки и ноги, расслабился. Уши опустил под воду и слушал, как переливчатой трелью двигают волны песок. Ещё яркое, хоть и не такое горячее солнце повисло над макушками соснового леса. А небо чистое-чистое, словно мелком голубым нарисованное.

Так и хотелось поверить, будто всё позади и не надо больше печалиться. Будто и не совершал Николай ничего дурного. Ведь слабости есть у всех, особенно когда жизнь становится чередой стресса и кошмарных снов. Но начиналось всё как сказка.

Первая любовь, школьная пора. Это было раз и навсегда. В то время вообще всё делалось раз и навсегда. Обида и дружба, вражда и любовь. Всё казалось самым настоящим на свете.

Николай впервые поцеловал Юлю осенним вечером две тысячи восьмого. Тогда на улице дождь размочил грязь и опавшую листву, наполнил воздух влажными запахами октября. А Коля и Юля спрятались в каком-то подъезде. Им было по пятнадцать, и они любили друг друга с той страстью, когда непогода не в силах прервать свидание.

На площадке между четвёртым и пятым этажами они нашли себе убежище от непогоды. Обнялись и долго смотрели друг другу в глаза, редко обменивались признаниями и клятвами. Они были юны и с замиранием сердца пытались решиться на первый шаг в мир взрослых. Это было так страшно и сложно, необычно, волнительно. Не нашлось бы во всём мире ничего, что желали бы они с большей силой. И наконец Коля легонько коснулся Юлиных губ.

Так это и произошло. Доказательство вечной любви, которое застыло самым сладким воспоминанием.

Николай открыл глаза и понял, что заснул. Лишь чудом его не унесло далеко от берега, но город уже казался пугающе маленьким, даже игрушечным. Пришлось хорошенько постараться, чтобы вернуться на берег. А потом долго лежать в лучах предзакатного солнца, чтобы унять сердце.

Дома Николай принял прохладный душ, смыв остатки усталости, и отправился искать, где повкуснее и подешевле поесть.

Таких мест в городе оказалось много. Три шашлычные, один ресторан и с десяток разношёрстных забегаловок, где меню пестрели чудаковатыми иностранными названиями. К счастью, в скобочках всегда пояснялось, что же это такое. Малиновый пирог оказывался распберри кейком, каттейдж чиз превращался в сырники. И всё в таком духе, будто местные уже готовились принимать заграничных гостей.

После ужина Николай прогулялся по набережной. Застрял ненадолго у причала, где на тихих волнах покачивались катера и небольшие яхты. Вдоль пирса по каким-то делам бегали крепкие загорелые ребята в белых бескозырках с золотым якорем. А над их головами целыми стаями вились вечно чем-то недовольные крикливые чайки.

Возле ближайшего к берегу катера возился мужчина лет пятидесяти. С округлым пузом, оттопыривающим белую футболку, как надувной шарик, он был удивительно подвижен. Загорелые жилистые руки с лёгкостью завязывали канат, а ноги крепко, будто на магнитах, держали моряка на покачивающемся катере.

Мужчина вытер глянцевый от пота лоб, накрыл выцветшей кепкой не менее выцветшие седоватые волосы и осмотрелся. Заметив Николая, он поколебался немного, но подошёл и сходу протянул руку:

– Здорово, турист! Меня Петром звать.

Николай растерялся. Ни с кем знакомиться он не собирался, да и не привык к такому общению. Но руку всё-таки пожал и представился.

– А как вы поняли, что я турист?

– У нас тут приезжих мало, вот и выглядишь ты, как белая ворона. Ещё вон и загореть не успел.

– Ну да, я только сегодня приехал, – напряжённо пояснил Николай. А заодно решил уточнить то, что смущало его с момента, как на глаза попалось объявление о сдаче в аренду домика у самого берега моря: – А почему у вас мало туристов? Вроде и пляж песчаный, и природа красивая.

– Да кто ж его знает? – хохотнул Пётр, но сразу более серьёзно сообщил: – Сюда едут не для того, чтобы отдохнуть.

– А зачем же ещё ехать на море? Работать? Так у вас вроде и предприятий особо нет.

– Приморск наш – необычное место. Оно притягивает тех, кого мучают ошибки прошлого. Вот и едут сюда, чтобы разобраться в себе.

– Какой-то эзотерикой попахивает, – выдавил из себя улыбку Николай.

Но Пётр взглянул на него так пронзительно, будто в саму душу посмотрел. И произнёс:

– А ты ведь знаешь, что я прав. Тебя мучает совесть. Я таких ребят видел не раз. Ты застрял в прошлом, потому что не можешь себя простить. И именно поэтому ты, Николай, приехал в Приморск.

Меньше всего Николаю хотелось, чтобы к нему кто-то едва знакомый лез в душу. Такого он не позволял даже друзьям, из-за чего и рассорился со всеми после смерти Юли.

– Это не ваше дело, – сухо сказал он.

– Да, я понимаю. Извини, что задел за живое. Мне жена часто говорит, что я не умею держать язык за зубами. Но что поделать.

– Ничего. Всё в порядке. Скажите, а в городе вообще есть чем заняться? А то я всё по сторонам смотрю, а везде одно и то же. Скучно как-то, – сменил тему Николай.

Пётр вновь хохотнул:

– Кроме музея, который у тебя за спиной, только лес да скалы.

Николай обернулся к старому двухэтажному зданию с покатой черепичной крышей. Его крытое крыльцо выходило на набережную прямо напротив пирса. А возле двери висела неприметная табличка.

– Да, не густо, – согласился Николай.

– Ну, если совсем уж заскучаешь, могу устроить морскую прогулку. За плату, конечно.

– Звучит заманчиво. Я подумаю.

Пётр тепло попрощался с гостем города и вернулся к канату, на котором не хватало ещё с десяток узлов. А Николай подошёл к крыльцу музея и прочитал, что написано на табличке.

Краеведческий музей работал всего три дня в неделю по три часа. Больше ни о чём интересном табличка сообщать не хотела. Зато окна были не зашторены, и через них виднелся выставочный зал. Картины, фотографии и вырезки из газет плотно покрывали стены. Несколько стендов с археологическими находками, какие-то поделки. Не очень-то богато, но разок зайти и осмотреться было бы не лишним.

В остальном город ничем похвастаться не мог. Обычная провинция, которую можно отыскать в любой стране, если подальше отъехать от мегаполисов. Разве что запахи солёной волны и хвои густого соснового бора добавляли ему уюта.

Грот памяти. Глава 3

В сумерках Николай вернулся домой, включил на планшете фильм ужасов и устроился в кровати. Первый день отпуска закончился. В общем и целом он получился именно таким, каким его представлял Николай.

Фильм попался скучным. Все о чём-то говорили, таинственно куда-то смотрели и регулярно оглядывались под аккомпанемент гнетущей мелодии. Он не дошёл и до половины, а Николай уже закрыл глаза и едва улавливал ход сюжета.

Вдруг на чердаке послышались скрипы, какой-то грохот, будто деревянный ящик с инструментами упал, и всё содержимое рассыпалось по полу.

Николай резко открыл глаза и снял один наушник. Фильм поставил на паузу. Прислушался, до конца не понимая, в кино ли это произошло или на самом деле.

Шипение волнующегося моря и шелест кустов за окном. Тоскливое подвывание ветра, путающегося в ветвях садовых деревьев. Но ничего необычного. Только в доме стояла натянутая тишина, будто кто-то за ней скрылся, замер и ждёт.

Сколько не прислушивался Николай, так ничего больше не услышал. Тогда он вернул наушник на место и продолжил смотреть фильм. Тот всё так же изо всех сил пытался напугать, да только сон нагонял.

И вдруг опять на чердаке что-то грохнуло. На этот раз так сильно, что задребезжали стёкла в окнах, а Николай почувствовал, как вздрогнул и сам дом. Стало ясно, что это не фильм.

Николай отложил планшет и вышел на веранду. Света одной единственной лампы было мало, и тот угол, где находилась лестница, покоился в полумраке. А люк на чердак и вовсе тонул во мгле.

Глупо было лезть проверять сейчас, что там произошло. Кто бы там не громыхал, на первый этаж он и сам боялся спускаться. Иначе бы давно это сделал.

С этими мыслями Николай подставил к лестнице несколько стульев на всякий случай. Может, хотел так отпугнуть чердачника или просто интуитивно соорудил баррикаду от неведомой угрозы. А потом отправился спать. Даже фильм решил не досматривать.

Ранним утром горячее июньское солнце заглянуло в окно и сразу попало на лицо Николая. Нагрело комнату, отчего стало жарко даже просто лежать. Над скалой уже разминали глотки чайки, и ни о какой тишине уже думать не приходилось.

Николай поворочался немного, но так и не смог ухватиться за сон и пробраться в его дали ещё хотя бы на пару минут. Ничего другого не оставалось, пришлось вставать, готовить завтрак и беспрерывно зевать.

Когда яичница лежала на тарелке, а крепкий кофе наполнил веранду густым ароматом, Николай вспомнил о ночном госте. Стулья по прежнему стояли у лестницы.

Есть расхотелось совершенно. Всё внимание Николая заняла эта загадка и больше ни о чём другом думать не позволяла. Он подошёл к лестнице и прислушался. Тишина. Как и ночью. Но могло ли это означать хоть что-то?

Николай взял какую-то болванку, которую наощупь нашёл на столе. И полез выяснять, что произошло на чердаке.

Стоило открыть люк, как оттуда пахнуло сухим пыльным воздухом. От него засвербело в горле. Захотелось чихнуть, но Николай сдержался. Вторая попытка пролезть на чердак оказалась успешнее.

Несмотря на раннее утро, металлическая крыша уже раскалилась, и на чердаке было невыносимо жарко. В полумраке виднелись штабеля досок и фанерных щитов, от которых пахло рассохшимся деревом. По углам в кучи был навален строительный мусор. Полупустые банки с давно затвердевшей краской, стеклянные бутылки с лаком, морилкой, ещё не пойми с чем, какие-то инструменты, покрытые пылью и грязью.

Стен у чердака не было, и перекрытия виднелись в темноте, как скелет дома. А окна скрывались за истлевшими полупрозрачными тюлями. И ни намёка на незваного гостя. Даже крысам здесь было бы неуютно.

Николай поднялся, отложив болванку. Он уже прекрасно понимал, что никто сюда не пробирался, но всё же любопытство тянуло его осмотреться получше. В конце концов, когда ещё подвернётся случай полазить по чужому чердаку?

Удивительным образом на небольшой площади тут умещались тонны строительных материалов. Они вырастали до самой крыши ровными башнями, выстраивались в лабиринт. Николай протискивался по узким проходам и нещадно цеплялся рубахой за гвозди и острые края. То и дело на лицо невидимыми нитями падала паутина, на волосы от каждого лишнего движения сыпалась пыль.

Но награда ждала, достойная всех усилий. В дальнем углу чердака лежал опрокинутый сундук. Внутри были школьные тетради двадцатилетней давности ученицы пятого класса Ивановой Марины, школьный дневник с выцветшей россыпью звёзд и связка личных дневников – пять тетрадей с наклейками на обложке.

Чтобы рассмотреть находки получше, Николай включил на телефоне фонарик и пролистал одну из личных тетрадей. Округлым почерком с завитушками там рассказывалось о девичьих радостях и печалях. Погружаться в них было не интересно, но в середине нашлась фотография.

Симпатичная русая девчушка сидела по-турецки у входа в пещеру. Угловатые коленки, все в ссадинах, торчали из джинсовых бриджей, худые плечики, тонкие ручки. Розовая майка с фотографией какой-то певицы или актрисы. Маленькая принцесса, только без диадемы. А за её спиной море и чистое небо. Только у края проёма виднелась вдали тонкая береговая линия с причалом. Спутать было легко, но выглядело это очень похоже на Приморск.

Николай, всегда питавший слабость ко всяким пещерам, заброшенным домам и прочим местам, куда редко заглядывает человек, заинтересовался снимком. Если в Приморске и вправду имелось нечто подобное, то там непременно надо побывать.

Вернувшись на первый этаж, Николай набрал телефон Виктории. Признаваться, что он копался в её вещах, было стыдно, так что пришлось на ходу придумывать логичное объяснение.

– Я вас слушаю, – печально произнесла Виктория.

Николай едва не спросил, случилось ли чего, но быстро передумал. Начинать по-новой вчерашний разговор не имело смысла.

– Здравствуйте, это ваш… кхм… постоялец, – напомнил он.

– Да-да, я узнала. Вы что-то хотели?

– Я вчера весь вечер гулял по городу, и у меня появился вопрос. А какие-нибудь природные достопримечательности у вас тут поблизости имеются? А то кроме музея и заглянуть некуда.

Виктория помолчала минуту, будто вопрос был связан с высшей математикой, которую она немного подзабыла. А потом уточнила:

– А что вас интересует? У нас тут лес да скалы. Ничего особенного и не могу вспомнить.

– Даже не знаю. Какие-нибудь места живописные. В лесу что-нибудь или в скалах. Пещеры какие-нибудь.

– Пещеры? – испуганно переспросила Виктория. – Пещер у нас нет и никогда не было.

Николай слышал, как неловко ей от своего вранья. Настолько очевидного и безыскусного. Так дети обманывают родителей, когда попадаются на проделках.

Впрочем, допытываться Николай не собирался. Не хочет говорить – не надо. Можно и самому попытаться что-нибудь разузнать.

– Ну что ж, придётся довольствоваться морем, – успокоил он и без того несчастную Викторию.

Грот памяти. Глава 4

Сразу после завтрака Николай отправился в город. Море могло подождать, а пещера теперь не выходила из головы. Словно магнит, она тянула к себе, но в каком направлении? Ответ мог найтись в музее. Тот как раз работал сегодня до полудня. Если опоздать, то придётся ждать все выходные, пока он опять не откроется.

Несмотря на раннее время, уже установилась жара. Настоящее пекло, от которого не спасали ни близость моря, ни слабый бриз. Раскалились машины, крыши домов и асфальт наполнили воздух прелым запахом южного лета. Оттого и город казался сонным. Людей на улицах почти не встречалось, а окна, что выходили на тенистую сторону, распахнулись настежь.

Николай не успел ступить и десяти шагов, как футболка его промокла от пота. То и дело он утирал лоб рукой. А уж когда среди домов показался музей, Николай уже едва сдерживался, чтобы не броситься в морскую прохладу.

Впрочем, в самом музее было даже холодно. Кондиционер работал на всю, с надрывом шурша под потолком.

Весь мокрый, разгорячённый, Николай купил в кассе билет и вошёл в выставочный зал. Через минуту он подумал, что неплохо бы сюда приходить в кофте. Через пять минут едва мог унять клацающие зубы и дрожь. Но уходить он пока не хотел.

Выставка была, слабо говоря, не богатой. Вдоль стен тянулись витрины с работами местных ремесленников разных лет, а в дальнем от входа углу расположилась сценка из крестьянского быта девятнадцатого века. По стенам висели портреты именитых сынов и дочерей города и вырезки из газет.

Николай медленно прошёл вдоль витрин, без особого интереса рассматривая экспонаты. Но напротив одной газетной вырезки замер. Там говорилось про чудотворную пещеру недалеко от города, в которой исцелилась молодая жительница Приморска. А на фотографии была красивая девушка с обворожительной улыбкой. Газета датировалась 1992 годом.

Не сразу Николай узнал в девушке Викторию. Значит, она всё же умела когда-то улыбаться? И получалось у неё это на удивление хорошо.

– Красавица она была, да? – раздался внезапно над самым ухом голос Петра.

От неожиданности Николай вздрогнул и резко обернулся. Моряк стоял чересчур близко и влажным взглядом рассматривал фотографию.

– Вы так тихо подошли, я не слышал, – перешёл вдруг на «вы» Николай.

– Извини. Что-то я не подумал, что ты из пугливых.

– Да, я просто зачитался. А вы что, знакомы с Викторией Ивановной?

– У нас в городе вообще все друг друга знают. Но Вика моя жена, так что да, мы с ней знакомы очень неплохо, – хохотнул Пётр. – Тебе бы, к слову, одеться бы не помешало. А то кондиционер так шпарит, что заболеть – как два пальца об асфальт.

– Ничего, потерплю. Скажите лучше, тут в статье говорится про какую-то пещеру, в которой произошло чудесное исцеление, – спросил Николай, заранее ожидая услышать уклончивый ответ.

Но Пётр ответил прямо:

– Есть такая, да. Благодаря ей у нас родилась доченька. А то у Вики не могло быть детей.

– Так это же здорово, – искренне порадовался за Петра Николай.

Но тот грустно улыбнулся и отвёл взгляд:

– Ну да. Здорово. Только погибла она, когда ещё одиннадцать-то не исполнилось. Двадцать лет назад. Такая вот недолгая была радость.

Николай едва сдержался, чтобы не рассказать про фотографию, найденную на чердаке. Вместо этого он высказал соболезнования.

– Да ладно, что уж теперь. Такая жизнь, – отмахнулся Пётр. – За всё это время мы смирились. Пещера благоволит лишь тем, кто достоин. А мы, видимо, где-то оплошали.

Николай пропустил все рассуждения про чудеса и спросил о том, что его интересовало более всего:

– А где пещера находится, не подскажете?

– Посмотреть хотел? Это у нас в утёсе есть трещина со стороны моря. Грот такой.

– То есть туда по суше не добраться? – расстроился Николай.

– Не, ну если вдоль скалы попытаться, – задумчиво почесал подбородок Пётр и решил: – А чё, если так хочешь, я могу катер завести. Сходим вместе, да посмотришь, что хочешь.

– Если вам не сложно, я буду очень благодарен.

– Только это не бесплатно, сам понимаешь, – опомнился Пётр. – Давай на пятихатку договоримся?

Отказываться Николай не стал. Они вместе покинули музей и погрузились на старенький катер. Грязно белый, весь в жёлтых разводах от проступившей сквозь краску ржавчины, с выцветшей на солнце надписью «Марина» на борту. Он не вызывал доверия и вряд ли ушёл бы далеко от пристани. Но до утёса было от силы два километра.

Пётр завёл двигатель, и тот сходу заревел так оглушительно громко, что про разговоры в дороге нечего было и думать.

Николай долго следил, как удаляется город. Первыми растворились в дрожащем от зноя мареве пешеходы. Следом и автомобили уменьшились до точек. Катер уносился всё дальше, часто подпрыгивая на встречных волнах. Брызги солёной воды летели в лицо, на горячую кожу и напоминали укусы первых капель дождя. А в ушах свистел ветер, что сливался с рыком мотора в немелодичную какофонию. В довершении всех неудобств приходилось крепко держаться за ограду на борту, чтобы не вылететь за борт.

Вскоре показалась трещина. Пётр стукнул Николая в плечо и указал на скалу. Там, у самой линии моря, утёс как будто раскрывался, , чтобы глотнуть воды. Трещина проходила до середины, но пещера была высотой всего в два человеческих роста. Да и в ширину шагов пять, не больше.

Когда катер подошёл к ней и остановился, Николай смог увидеть, что и в глубь пещера уходила всего метров на десять. Никаких проходов и лазов, зато сталактитов на потолке было не меньше, чем иголок на спине ёжика.

– И это всё? – разочарованно спросил Николай.

Сложно сказать, что он ожидал увидеть? Красочную пещеру с флуоресцирующим мхом? Стоянку пирата, чудом сохранившуюся в веках? Нет, конечно. Но не простой вытянутый коридор с плоским камнем в глубине.

– Пещера как пещера. Сам же просил привести тебя сюда. Возвращаемся? – уточнил Пётр.

Но возвращаться так скоро Николай не хотел. Он перебрался с катера на глыбу, торчащую из воды. С неё перепрыгнул на соседнюю, а оттуда уже в пещеру.

Что дальше? Николай осмотрелся, глянул ещё раз на катер и решил, по крайней мере, пройти пещеру до дальней стены и обратно. Иначе это выглядело совсем пустой тратой денег.

Ближе к середине пещеры Николай услышал стоны. Поначалу он решил, что это лишь ветер меж стен путается. Но с каждым шагом стон слышался всё отчётливее. Страстный, полный похоти и наслаждения, он явно принадлежал женщине. Но где скрывался его источник?

Николай обогнул плоский камень и прислушался. Совсем рядом, даже отрывистые слова и шлепки уже были различимы. И тут Николай заметил дыру на уровне глаз. Она так и манила заглянуть внутрь. И Николай не стал сопротивляться.

Он подошёл и на мгновение замер. Странное ощущение пробудилось в нём. Не простое любопытство. Он возбуждался, словно уже открыл сайт с порнухой, но пока не определился, какой ролик запускать. Николай заглянул в дыру.

Сцена открылась перед ним неожиданная. Комната со светлыми обоями, кровать напротив дыры и рыжая девушка, восседающая, как наездница, на ком-то среди взъерошенной постели. Она ритмично скакала, руками придерживала груди и стонала от блаженства.

Николай почувствовал лёгкое разочарование. Женщина сидела к нему спиной, и ничего из самого сокровенного увидеть не получалось. Хотя и без этого страсть пропитала каждый миг. С каким вожделением женщина выкрикивала: «Да! Трахни меня! Трахни!», как извивалась от наслаждения.

Но чем яростнее скакала рыжая, тем ярче в памяти Николая всплывал тот день, когда он изменил Юле. Совершил подлость, за которую никогда себя не простит. В момент слабости поддался воле желания, наплевав на всё. И теперь, по прошествии года, стыд так и не стал слабее. Даже наоборот.

Рыжая запрокинула голову, приветствуя оргазм неукротимым криком, и вдруг резко развернулась. Уставилась горящими похотью карими глазами прямо на Николая. И тот в ужасе попятился, споткнулся о плоский камень и сел на него. Он узнал эту женщину. Та самая рыжая лиса, что появилась будто для испытания любви Николая к жене на прочность. Та самая чертовка, что превратила жизнь Николая в сплошное самобичевание.

Но как? Откуда? Она не могла появиться здесь! Это было невозможно. Бред! Галлюцинация! Всё, что угодно. Мираж, рождённый беспокойной совестью.

Николай вернулся к дыре. Хотел убедиться, что ему показалось. Заглянул внутрь, дрожа от волнения.

Спальня рыжей лисы сменилась на больничную палату. Тусклый свет едва позволял различить кровать, где лежала женщина с жидкими тёмными волосами. Осунувшееся лицо, худые костлявые руки. Николай мог бы узнать её в любом виде, но именно этот образ вызывал щемящую боль в сердце.

Юля болела. Быстро и безнадёжно сгорала, как свечка. Когда тело стало отказывать, они с Николаем решили, что ей лучше лечь в хоспис. У мужа просто не хватало времени на то, чтобы заботиться о ней.

Возле Юлиной кровати стояла тумбочка, а на ней ваза с завядшим букетом роз. Лепестки опали, скрючились, потеряли всякую нежность. Его принёс сам Николай, когда заходил в прошлый раз.

– Доброе утро, милая. Как настроение? – спросил женский голос.

Тень промелькнула мимо дыры, зашелестели шторы, и комната наполнилась светом. После мягкой полутьмы даже слишком ярким. Юля зажмурилась, хотела приподнять руку, чтобы прикрыться, но сил не хватило, и рука безвольно упала обратно.

– Смотри, какая погода солнечная, – продолжала говорить вошедшая. Судя по всему, то была медсестра. – Пойдём попозже гулять?

– Не хочу, – еле слышно ответила Юля.

– Как это? Вчера – не хочу. Сегодня – опять не хочу. Так без свежего воздуха и будешь лежать?

Юля ничего не ответила. Закрыла глаза, громко глотнула и поморщилась от боли. А медсестра тем временем вновь прошла мимо дыры и остановилась у тумбочки. Лицо её пряталось за туманной дымкой, и Николай не мог её разглядеть.

– Давай я выкину эти цветы, – предложила медсестра.

Но Юля мотнула головой.

– Если… Когда твой Коля придёт, принесёт новый, – настаивала медсестра. – А сухие цветы держать в комнате – это не к добру.

– Не трогайте, – упиралась Юля.

– Ну, хотя бы лепестки давай выкину. В палате должно быть чисто.

Юля собралась и проговорила самую длинную фразу, на какую была способна:

– Оставьте, пожалуйста. Когда Коля принесёт новый, тогда этот и выкинете.

Николай ощутил, как ледяная хватка стыда сдавила горло, и дышать стало больно. Он отскочил от дыры, не в силах больше смотреть на жену. Заметался по пещере. Взъерошил волосы, не зная, куда девать руки.

Он бежал от этого на край света. Хотел забыть, потому что простить себя не мог. И всё равно совесть напоминала раз за разом, что в ту минуту, когда Юле требовались вся его поддержка, вся любовь, он самым подлым образом увлекся лучезарной девицей и трахался с ней, пока жена умирала. Это клеймо, которое не стереть никогда.

Николай бросился прочь, едва не падая перескочил в катер, и велел скорее убираться отсюда.

Грот памяти. Глава 5

Как катер добрались до пристани, Николай не заметил. Мысли его упорно возвращались к пещере и к тем двум женщинам, которых там увидел. Уже неважно было, как это возможно.

На суше, пока Николай рассеянно искал по карманам кошелёк, Пётр с пониманием отвёл взгляд на горизонт и задумчиво произнёс:

– Буря грядёт. Тучи собираются. Видать, ночью заштормит.

– Ага, – Николай наконец отыскал деньги и протянул тысячную купюру. Пётр хотел было напомнить, что просил меньше, но Николай нетерпеливо замычал.

Всё, что ему хотелось – это поскорее вернуться домой, забиться в дальний угол и привести голову в порядок.

Он пожал моряку руку. Тот вроде что-то спрашивал, но Николай не слушал. Развернулся и быстро, едва не бегом, отправился домой. Первым делом влетел под душ. Прямо в одежде включил воду на полную и долго стоял, пока в голове не прояснилось.

– Теперь ничего не исправить. Ничего, – проговаривал он вслух, убеждал себя.

И постепенно это сработало. Пусть осталось мерзкое чувство, но всё же оно затихло. Раньше на это ушли бы дни. Но время всё же делало своё дело.

После душа Николай скинул всю мокрую одежду и развесил её на солнце. А потом отправился смотреть фильм, чтобы забыться ещё больше. О пещере старался не думать, но когда всё же мысленно возвращался к ней, то понимал, что иначе, как бредом, произошедшее в ней не объяснить.

Ближе к вечеру Николай искупался в море, но ужинать не пошёл. От одной мысли о еде мутило. Да и самочувствие резко испортилось. Начался жар, заломило кости, и голова разболелась настолько, будто череп готов был расколоться на части. Не иначе кондиционер и жара всё-таки сделали своё дело.

Остаток дня Николай провёл в постели. Включил очередной фильм, но вскоре заснул.

Сон больше напоминал горячечный бред. Поверхностный кошмар, переплетающийся с явью. Николаю порой казалось, что он вовсе не спит. Лежит у себя в спальне, в городской квартире, а мимо то жена пройдёт, то рыжая лиса. Они что-то говорили, спрашивали, но всё как-то мимо. Будто сами к себе обращались.

Иногда Николай открывал глаза, но реальность ему казалась ещё более кошмарной. За окном поднялся ветер, пригнал дождевые тучи, и начался ливень, что порывисто хлестал по стёклам, барабанил по доскам. За забором вздымались, ревя, морские волны и добирались как будто до самого участка. Дом дрожал от раскатов грома и заливался светом от сполохов молний, скрипел от ветра, что пробирался сквозь щели и метался в подполе.

Николай снова засыпал, снова просыпался и окончательно потерялся. И будто ещё одна грань бреда, услышал он зовущий тоскливый голос, словно навеянный ветром:

– Ко-оля, я здесь, ми-илый. Я ря-ядом, Ко-оля.

Николай попытался отогнать от себя наваждение. Мотнул головой. Но лишь наушники вывалились. А голос всё стонал:

– Иди-и ко мне-е, плыви-и ко мне-е. Я жду-у те-ебя, родно-о-ой.

Николай рывком сел, глянул на окно. Но там, в бушующей темноте, не видно было ничего.

Раздался звонкий смех, и голос послышался из-за двери:

– Я здесь, ми-илый. Я рядом.

Николай ринулся к двери, выскочил на прохладную веранду и тут же от страха отступил. За окном стояла Юля. Красивая, полная жизни и здоровья. Совсем не та тень самой себя, которая навечно засела в памяти Николая. Она улыбнулась. Поманила пальцем.

– Тебя здесь нет! Ты умерла! – крикнул Николай, всё ещё борясь с видением.

Но Юля подалась вперёд, протянула руку и коснулась стекла.

– Я здесь, Ко-оля. Я ря-ядом. Я мо-огу вернуться, – напевала она стонами ветра и шелестом дождя.

Николай был готов, что сейчас она исчезнет. Растает, чуть только рассудок окончательно пробудится. Но Юля всё так же стояла напротив, держала ладонь на стекле и терпеливо ждала.

И Николай сделал шаг вперёд. Невольно поддался он заманчивой мысли: а вдруг и впрямь можно что-то исправить. Вдруг Юля вернётся? Тогда бы он сделал её счастливейшей из женщин, носил бы на руках, пылинки бы сдувал.

Он подошёл к окну так близко, что мог рассмотреть Юлю. И больше не было сомнений, что это она. Её улыбка, её глаза, её изящные плечи, выглядывающие из бежевого вечернего платья. Николай протянул руку, чтобы хоть через стекло, но прикоснуться к ней. И когда его ладонь легла напротив её, Юля повернула голову к двери.

– Я совсем рядом, – прошептала она будто на самое ухо.

И Николай понял: ему надо выйти на улицу. Он прошёл к двери. Юля шла рядом. Провожала, чтобы он не свернул.

Николай распахнул дверь, почти полный уверенности, что Юля будет за ней. Он дрожал от предчувствия крепкого объятия. Но за порогом были лишь дождь, ветер, мрак. И голос уносился прочь:

– В пещеру. Я жду тебя там.

И пусть то был бред, но Николай не мог ему сопротивляться. Все мысли смешались в лихорадочную кашу, тело охватил нестерпимый жар, и последний голос сомнения тонул в нём. Одна лишь надежда выгнала Николая навстречу беспощадной буре. Он выбежал к берегу моря, едва совладав с замком на калитке, на секунду замер, взирая на буйные волны, и понял, что теперь уже неважно, насколько это опасно. Есть лишь надежда. Иначе придётся жить и понимать, что не попытался.

Николай разогнался и на всём ходу ворвался в набегающую волну…

***

Утреннее солнце озарило уставший берег. Ранние крики чаек разбудили измотанное море. Свежий воздух лёгким дуновением ласкал песок.

По пляжу неспешно прохаживались Виктория и Пётр. Её, как всегда, не покидала печаль, а он едва сдерживал улыбку.

– Я так больше не могу, – призналась Виктория. – Давай закончим? Это с каждым разом становится только тяжелее.

– Нет. Мы должны это делать ради неё. Ты же сама не сможешь так просто сдаться.

– Не смогу, – тяжело вздохнула Виктория. – Но и это… Мы просто откладываем неизбежное.

– Не мы вершим суд. Люди сами ищут наказание. И если мы от этого можем стать ненадолго счастливыми, то почему нет? Хотя бы на месяц…

Виктория кивнула на скалу:

– Похоже, это Николай.

Там, у подножия, в камнях темнело тело. К нему уже присматривались птицы, но приступить к трапезе пока остерегались.

Николай лежал лицом в песок. Трусы сползли, футболка изодралась. Весь синий, он принял неестественную позу, на какую способен лишь мертвец, пережёванный бурей. Лишние изгибы на сломанных костях, множество порезов об острые скалы и водоросли, запутавшиеся в волосах.

Пётр ускорился. Подошёл к трупу, сел на корточки и пощупал пульс на шее, будто иначе было не понятно.

– Умер? – спросила Виктория, остановившись поодаль.

– Да. Погоди здесь, я катер подгоню.

Он ушёл, бросив жену один на один с трупом, и вернулся лишь через полчаса, уже по морю. Забрался на мелководье, спрыгнул и подтащил катер поближе. Потом перенёс тело Николая на борт. Помог забраться и Виктории. И вместе они отправились к гроту.

Там, кряхтя и отдуваясь, Пётр перенёс тело в пещеру. Виктория колебалась. Ей явно хотелось остаться в катере, но муж наградил её суровым взглядом, от которого она вся сжалась и выбралась на камни.

– Зачем ты заставляешь меня в этом участвовать? – вопрошала она, давя слёзы. Чем ближе они подходили к плоскому камню, тем хуже она выглядела.

– Потому что это наше бремя, а не моё. Хватит уже этих истерик. Надоели.

Виктория угукнула и замолчала, сжав покрепче кулаки.

Пётр небрежно уронил тело на камень и отошёл на несколько шагов. Рядом с ним встала и Виктория. Ждали молча.

Вдруг из дыры, где ещё вчера Николай наблюдал муки совести, просочилась дымка и направилась к мертвецу. Охватила его, поглощая, как самое вкусное угощение. Всего минута, и Николай исчез, как не бывало. А дымка потянулась обратно и вскоре пропала бесследно.

– Ну вот, а ты боялась, – выдохнул Пётр.

Но Виктория по-прежнему молчала.

Вместе они вернулись на катер и отправились к берегу.

***

Первым делом, вернувшись домой, Виктория собрала вещи Николая и сунула их в рюкзак. Сняла и подсохшие вещи в саду. Проверила, чтобы ничего от гостя не осталось. А потом вытащила рюкзак на веранду и отложила в сторону.

Теперь надо было отодвинуть стол. Самое тяжёлое. Он весил не один десяток килограмм, и хрупкой Виктории пришлось напрячь силы. А под столом, спрятанный за батареей стеклянных банок, был люк в подвал. К нему-то Виктория и пробиралась.

Сбитая из тех же половиц, что и остальной пол, крышка поддалась с неохотой. Из-под неё пахнуло сырой затхлостью, землёй. Луч света, проникший в вязкую темноту, высветил беспорядочно разбросанные чемоданы, рюкзаки, походные сумки. За двадцать лет их собралось много, а сегодня добавился ещё один.

Виктория кинула рюкзак в подвал и наспех восстановила привычный порядок. Выставила банки, задвинула стол. Потом оправила причёску и взялась готовить завтрак.

Она поставила на плиту сковороду, налила немного масла. Затем взялась смешивать тесто для блинов. Через пару минут веранда наполнилась шумным шкварчанием. Тогда Виктория половником подчерпнула немного теста и разлила его по сковороде ровным слоем.

Постепенно рядом с плитой на тарелке с голубой каёмочкой вырастала стопка поджаристых блинов.

Дверь на улицу открылась, когда Виктория почти закончила готовку. Сердце у неё сжалось от счастья, а рука так и застыла с половником, занесённым над сковородкой.

– Как вкусно пахнет! – задорно произнесла вошедшая Марина. В розовой майке и джинсовых бриджах. С узким кукольным личиком, на котором, казалось, невозможно стереть улыбку.

Она прошла и села за стол, принялась качать ногами и напевать какую-то старенькую песенку. А Виктория смахнула выступившую слезу и стала накладывать блины для дочки. Как она любит – три штуки со сметаной и один с мёдом.

Бежать некуда. Глава 1

На перроне возле девятого вагона людей почти не было. Белокурая проводница, что топталась у входа, беременная Мария, устроившаяся на ближайшей лавочке, и её муж Антон. Он следил за женой неустанно и даже когда отходил подальше, чтобы покурить, всё равно оставался на чеку.

Потому Антон и насторожился, когда появилась горбатая старуха в дырявом платке поверх седых волос и в старом просаленном пальто непонятного цвета. Она медленно брела вдоль поезда, что-то бормотала себе под нос, заглядывала в урны, но ничего не собирала. А потом села возле Марии, поправила платок и спросила:

– Тяжело тебе, молодая, наверное? В дальний путь собралась, да с таким животом. Куда ж это? Так в вагоне припрёт, и ничего не поделаешь.

– Ничего, всё в порядке, – кротко ответила Мария и погладила живот.

А Антон подошёл поближе, прислушался. Не нравилась ему эта старуха, слишком подозрительная. Таких каргами называют, и явно не за красивые глаза.

– Я вот тоже помню, в молодости ничего не боялась, – продолжала старуха. – Я ж войну прошла, а это уж, сама понимаешь, то ещё испытание.

– Вы такая молодая, ни за что бы не подумала, что вы ветеран войны, – удивилась Мария.

– Да что ты, милая, я ж маленькой была…

Старуха принялась рассказывать про эвакуацию, про послевоенные годы. А Антон всё ждал, когда же наконец она провалит.

– Кому только твои россказни интересны? – сквозь зубы шипел он.

Неподалеку с проводницей из соседнего вагона беспечно болтал полицейский, и только это немного успокаивало. По крайней мере, в случае чего будет кому помочь.

Антон докурил очередную сигарету и тут же потянулся за следующей, но раздался протяжный гудок. Поезд готов был отправляться. Наконец-то! Уж в поезде ничего дурного не случится, можно будет отдохнуть.

Мария попыталась встать, но старуха вдруг вцепилась ей в локоть и затараторила, срываясь на крик:

– Бежать удумала, надоела тебе старая дура? Вижу, вижу, как я тебе противна. Да только сама такая же будешь! Ох, Машенька, совсем скоро жизни-то хапанёшь! Проклят твой ребёнок! Вот что запомни: проклят! Проклят! ПРОКЛЯТ!!!

Старуха накинулась на Марию, вцепилась в волосы и принялась водить из стороны в сторону. Поднялся ор, визги, засуетились проводницы. А полицейский растерянно глядел на схватку, не спеша разнимать женщин.

Только Антон, отбросив сигарету, бросился к жене на выручку. Попытался разжать узловатые пальцы старухи, но те будто окаменели. Антон ухватился за саму каргу, потянул, приподнял – всё равно не помогло. Старуха только громче орала про проклятого ребёнка. Где только силы брала?

Наконец подоспел и полицейский. Ловко вывернул руки старухе, и та выпустила Марию.

– Поезд отходит, вы едете? – напомнила проводница.

Антон обнял Марию, принялся зачем-то расправлять ей взлохмаченные пряди. А она, вся бледная, потерянная, даже не плакала. Стояла, обхватив живот, и оторопело смотрела на возню старухи и полицейского.

– Идите уже отсюда, чего тормозите? – крикнул тот.

Весь запыхался, пытаясь унять каргу, да только никак не получалось. Та рвалась к Марии, тянула к ней жилистые руки и безумно вопила.

Антон подтолкнул жену к вагону, помог ей забраться, потом и сам поднялся.

Двери закрылись, поезд тронулся, а Антон так и стоял в тамбуре, прильнув к окну. Наблюдал, как резко старуха обмякла, пустила пену изо рта, а полицейский потащил её к лавочке.

Антон укорил себя за то, что допустил это. Ведь знал, что карга набросится, но стоял, как идиот, в стороне. В следующий раз такого допускать нельзя.

Перрон вокзала проплыл мимо, и Антон отправился в купе. Мария вздрогнула, когда он открыл дверь, повернула к нему испуганное лицо, но ничего не сказала.

Антон сел напротив неё.

– Теперь мы в безопасности, слышишь? – мягко успокаивал он.

Взял её за руку, зажал её ладошку в своих и говорил:

– Я никому не позволю тебя обижать. Никому и никогда. Если потребуется, я сделаю всё, что от меня зависит. Ты мне веришь?

Мария поджала губы и кивнула.

Внезапно в дверь постучали. Антон насторожился, выпрямился:

– Кто там?

– Проводница. Я просто спросить, как у вас дела?

Антон не очень-то хотел открывать, но всё же встал и щёлкнул замком. Проводница стояла озадаченная, перебирала пальцами. Она вопросительно взглянула через плечо Антона на Марию и произнесла:

– Вы не берите в голову, это просто какая-то сумасшедшая. Я часто с такими сталкиваюсь на станциях. Их туда прям магнитом тянет. Наверное, поговорить дома не с кем, а тут шумно, людей много.

– Да, я понимаю… – начала было говорить Мария.

Но Антон её перебил:

– Вы что-то хотели? Моей жене надо побыть в спокойствии, она очень перенервничала.

– Может, вам чаю принести?

– Не надо. Если что-то понадобится, мы сами попросим, – резко отчеканил Антон и закрыл дверь, буркнув напоследок: – Спасибо.

А потом вернулся на койку поближе к столу и уставился в окно, за которым неровной змеёй тянулся бетонный забор, раскрашенный пёстрыми граффити.

– Теперь мы в безопасности, видишь? Всё уже позади, – тихо проговорил Антон.

– Да? – то ли спросив, то ли согласившись, отозвалась Мария.

Да и сам Антон толком ничего не знал. Он даже до конца не понимал, от чего они бегут. Что за напасть вынудила их покинуть дом, город, бросить всё и нестись без оглядки куда подальше?

А началось всё девять месяцев назад…

Бежать некуда. Глава 2

По дороге с работы Антон зашёл в магазин и купил два пакета всякой всячины. Начинались выходные, а планы на них уже были грандиозные: сидеть в обнимку с женой на диване и смотреть какой-нибудь сериал. Вот и требовалось запастись закуской, чтобы лишний раз не вставать.

Настроение было отличным, и два пончика из пекарни у дома, улучшили его ещё сильнее. Казалось, что бы ни случилось, но улыбку с губ Антона уже ничто не сотрёт.

А потом он зашёл в подъезд, открыл почтовый ящик и достал оттуда одну единственную записку. Тетрадный листок, где размашистым почерком было написано:

«Твой ребёнок проклят!».

Антон нервно усмехнулся. Глупый розыгрыш, да и детей у Антона нет. Выбросить бы записку и забыть. Но откуда-то появилась тревога, одежда как будто стала не по размеру, и Антон передёрнул плечами.

– Идиоты. Заняться нечем, вот и маются дурью. – произнёс он вслух, смял записку и выбросил в урну.

Вдобавок к записке оказалось, что лифт сломан, и на шестой этаж пришлось подниматься пешком. Но всё равно Антон был уверен, что выходные пройдут замечательно.

Встретила его напряжённая, как струна, Мария. Её будто распирало от какой-то новости, но вместо ответов она усадила Антона за стол, сама села напротив и всё время, пока муж ужинал, пристально его рассматривала. Часто предлагала то хлеб, то соус, то добавку. А когда тарелка перед Антоном опустела, Мария спросила:

– Мы можем поговорить?

– Конечно, почему нет?

– Просто это очень важный вопрос. Мне надо знать твоё мнение.

– Насчёт чего?

Мария облизала губы, покосилась на холодильник и тяжело вздохнула:

– Просто дело в том, что я… Как бы это так сказать, – она тщательно проговаривала каждое слово. – В общем, я беременна.

Это была одна из тех немногих новостей, которые всё же могли испортить настроение Антону бесповоротно. Не потому, что он не хотел детей или не любил Марию. Просто это напоминало о том, что изо всех сил хотелось забыть.

Объяснять ничего Антон не собирался, и Мария поняла всё по-своему. Замкнулась в себе и перестала улыбаться.

Всю следующую неделю Антон находил в почтовом ящике новые записки. Некоторые были исписаны полностью, на других имелась всего одна строчка. Вот только фраза во всех этих записках повторялась с настойчивостью отбойного молотка:

«Твой ребёнок проклят!».

Это уже не выглядело как безобидный розыгрыш. Антон рвал записки, выкидывал, бесился. А когда терпение кончилось, отправился в полицию.

Домой он вернулся злой, как чёрт. Прошёл в ванну и долго намыливал руки. Мария стояла в дверях, сложив руки на груди.

– Ты где был? – спросила она, поняв, что иначе Антон ничего не расскажет.

– В полиции, – сухо ответил тот.

Мария знала про записки, но не видела в них никакой опасности. Потому и новость про полицию стала для неё неожиданностью.

– Зачем?

– Чтобы они работать уже начали. Хулиган носится по подъездам, а всем плевать.

– И что они сказали?

– Ничего нового. Посмеялись. Сказали, чтобы я приходил, когда что-нибудь случится, – процедил сквозь зубы Антон, а потом не выдержал, снёс одним махом все тюбики с полки под зеркалом и дрожащим от гнева голосом проорал: – Когда убьют, тогда и приходите, да? Как всегда, мать их, жопой не пошевелят лишний раз.

Пришлось смириться с записками. Антон их часто, подолгу не трогал, а выкидывал, когда уже весь почтовый ящик ими забивался. Постепенно это стало рутиной. Одной из частей жизни, которая и без того шла под откос. Мария всё больше уходила в себя и избегала долгих разговоров. А Антон же ожесточился и озлобился, стал раздражительным, будто ждал от всех и каждого какой-то подлости.

В один из дней поздней зимы, когда в город пришла неожиданная оттепель, Антон вышел покурить перед сном на балкон. Стоял, рассматривал засыпающие дома и считал гаснущие окна, редких прохожих, казавшихся с высоты маленькими точками, машины, устало ищущие место на забитых парковках. Вдруг взгляд его скользнул по детской площадке перед подъездом и застыл на фигуре человека.

В темноте сложно было различить, кто это, но то, что он не двигался, настораживало. Человек стоял между качелей и песочницей, как памятник. На всей его черной фигуре Антон мог различить лишь жёлтый огонёк на месте правого глаза.

– Наркоман какой-то, – решил Антон, затушил сигарету и отправился спать.

На следующий день неудачи преследовали Антона как будто повсюду. На работе – скандал, по дороге домой – авария, а Мария, вместо того, чтобы доброе слово сказать, сидела с каменным лицом и на все вопросы отвечала односложно.

Антон еле сдерживался, чтобы не разораться. Он выскочил на балкон, громко хлопнув за собой дверью, судорожно прикурил и выдохнул дым, ощущая, как волна облегчения распространяется по телу.

Одно радовало, что день закончился. С этой мыслью Антон выглянул в окно, и зубы сами сжались до боли. Чёрная человеческая фигура, как и вчера, стояла посреди детской площадки.

Антон не отдавал себе отчёта, что делает. Ненависть к недоумку, который чёрт знает зачем ошивается у него под окнами, завладела им. Он выбежал из дома, по пути сорвав с вешалки куртку. Сбежал по лестнице, толком даже не понимая, что будет делать с мерзавцем.

Но когда дверь подъезда с писком распахнулась, детская площадка была пуста. Антон встал на то место, где ещё недавно находилась фигура, глянул на окно своего балкона и смачно плюнул.

Позже Антон не раз вспоминал этот момент с ужасом. Страшно было представить, если бы вдруг наркоман не исчез. И причина бояться была. Следующей ночью фигур было уже две.

Именно тогда Антон и понял, что это не простые наркоманы. Они ждали именно Антона. Всю ночь до рассвета неподвижно стояли на детской площадке и расходились с первыми лучами солнца.

День ото дня фигур становилось всё больше. Бессонными ночами Антон следил за ними из-за занавесок. А днём всё время оглядывался, ощущая на себе чужие взгляды. Антон был уверен: за ним следят. Но зачем? Почему?

Антон ездил в полицию, просил, чтобы те что-нибудь сделали. Но вновь услышал насмешки и заверения, будто всё в порядке.

Так и остался Антон один на один со своими проблемами. Люди, чьих лиц он даже разглядеть не мог, письма с набившей оскомину фразой и жена, из которой теперь лишнего слова было не вытянуть.

Так прошло немногим больше четырёх месяцев. Антон постепенно привык к слежке, немного притупилось предчувствие того, что вот-вот кто-то нападёт. Одно только не изменилось. Антон всё время видел чёрные фигуры то тут, то там. В толпе ли, под окнами офиса или в проезжающем мимо автобусе. Они были везде.

Как-то вечером, возвращаясь домой, Антон заметил в зеркале заднего вида чёрную Волгу. Раритетная модель, какие редко увидишь на дороге, ехала через одну машину позади.

Антон усмехнулся, решив, будто кто-то просто выпендривается, и свернул с шоссе к своему району. Волга повернула следом. Обычное совпадение, на которое Антон и не обратил бы внимания, но на следующем повороте Волга вновь оказалась позади. Не отрывалась, не обгоняла, но следовала строго за автомобилем Антона.

И без того расшатанные нервы дали сбой. Антон насторожился, вцепился в руль покрепче и ускорился. Волга не отставала. Антон свернул наугад – Волга следом. Ещё один поворот – и снова всё повторилось.

Сомнений не было: водитель Волги следит за Антоном. Но зачем? Что ему понадобилось от обыкновенного офисного работника?

Антон нёсся на полной скорости, с визгом заворачивая то налево, то направо. Он и сам уже заблудился, да и на дорогу особо не смотрел, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида.

Очередной поворот привёл Антона во двор, там по раздолбанным дорогам он проскочил мимо одного дома, мимо другого. Вывернул на развилке на право, но тут же понял, что ошибся. Асфальт кончился, а дальше шла грунтовка, зажатая двумя рядами гаражей, которая упиралась в забор.

Антон кое-как развернулся, но уехать уже не мог. Путь перекрыла Волга и грозно взрыкивала мотором.

– Какого чёрта тебе от меня надо? – высунувшись, прокричал Антон.

И только теперь понял, что не может разглядеть водителя. За рулём Волги сидела чёрная фигура. Снова чёрная фигура! Сколько их вокруг и чего им всем надо?!

В отчаянии Антон зажал гудок. Внезапно Волга отъехала и убралась прочь. А Антон так и остался сидеть, совершенно опустошённый и разбитый.

Долго так прохлаждаться не пришлось. Тутже в голове стрельнула догадка. Пусть Волга уехала, но ведь дома Мария в полном одиночестве. Что если эти безликие фигуры ворвутся в квартиру? От них можно ждать всё, что угодно. Это нелюди!

Антон утопил педаль газа и спешно покинул гаражи. До дома было недалеко. Только потрястись на усыпанной лежачими полицейскими дороге и припарковаться.

А Волга и впрямь стояла у подъезда Антона, брошенная с распахнутой дверью у самого крыльца. Предчувствие комом застряло в горле. Неужели повторится то, что произошло двадцать лет назад?

Антон бросил свою машину на обочине и кинулся в подъезд. Лифт снова не работал. Пришлось нестись по лестнице, перескакивая через ступени.

Все стены были расписаны фразой, от которой уже тошнило. «Твой ребёнок проклят!». Когда только успели? Утром ещё ничего этого не было, а теперь на каждом этаже вкривь и вкось, аккуратно и коряво эти слова покрывали всё.

Чем выше поднимался Антон, тем сильнее боялся того, что увидит на своём этаже. Распахнутую дверь? Следы бандитов? Убитую Марию? Одна только мысль об этом сводила с ума.

Ещё один пролёт и Антон наконец увидел, что творится на его этаже. Дверь, к счастью, была закрыта, но проклятия на стенах и мусор превратили площадку в свинарник.

Чтобы не тратить время, Антон позвонил в дверь. Настойчиво, продолжительно, но бесполезно. Никто не открыл. Пришлось шарить по карманам в поисках ключей, потом дрожащими руками попадать в замочную скважину. Казалось, это не закончится никогда. Но дверь всё же открылась.

Мария сидела напротив входа с ножом в руке. Заплаканная, неповоротливая и бледная, как белый лист.

– Кто-то целый день колотился в дверь и кричал, что убьёт меня, – глотая слёзы, мычала она.

Уткнулась носом в грудь мужа, всхлипывала и дрожала. Антон гладил её по волосам, успокаивал, а про себя думал, что нужно завтра же куда-то уехать. Сбежать как можно дальше, лишь бы чёрные фигуры не достали.

Весь остаток вечера они собирали вещи. Складывали в спортивную сумку только самое необходимое, но всё равно забили её под завязку.

Вопрос, куда бежать, даже не возникал. Далеко на севере у Антона имелся дом. Продать его не позволяли воспоминания, но и жить там не позволяли они же. А теперь это казалось куда безопаснее, чем оставаться в квартире.

Ближе к полуночи атака повторилась. Кто-то принялся колотить в дверь, что-то грубо и бессвязно бормотать. Под окнами выстроилась целая орава чёрных фигур и все чего-то ждали.

– Позвони в полицию, – просила Мария.

Но Антон только отмахивался:

– Они ничего делать не будут. Ты же знаешь.

– Ну и пусть сами это скажут. Позвони.

Антон плюнул и подошёл к телефону. Когда поднимал трубку, гудки ещё слышались, но как только он начал набирать «02» всё оборвалось. Антон пощелкал рычажком, проверил, не отошёл ли провод. Но гудок так и не появился.

– Оборвали, похоже. Ничего не работает.

Не ловил сеть и мобильник. Вся связь с внешним миром была потеряна.

Всю ночь Антон караулил в прихожей с ножом в руке. Молил Бога, чтобы выдержала дверь, и надеялся, что кто-нибудь придёт на помощь.

Надежда не оправдалась, никто не помог, но с зарницей всё прекратилось. Стук в дверь стих, фигуры на улице разошлись. Путь на свободу был открыт, и Антон не собирался медлить. Подхватил сумку и покинул квартиру вместе с Марией.

Бежать некуда. Глава 3

А теперь они тряслись в тесном купе и молча смотрели в окно. Покинув город, поезд уносился по полям всё дальше. Мимо проскакивали деревни и города, речушки и леса.

Антон следил за всем, будто сквозь туман. Убаюканный стуком колёс и мерным покачиванием, он полуспал. А мысли вяло перетекали то в одну сторону, то в другую.

Неожиданный стук в дверь вырвал его из дремоты. Антон привычно насторожился, а Мария вовсе побледнела и забилась в угол.

– Не волнуйся, они тебя не тронут, – заверил её Антон.

А сам достал из сумки нож и, спрятав его за спиной, подошёл к двери:

– Кто там?

– Это проводница. Откройте, пожалуйста.

– Нам ничего не надо, – резко сказал Антон, но дверь всё же открыл.

Проводница принесла два стакана горячего чая в латунных подстаканниках. Войти ей Антон не позволил. Вместо этого сам выглянул в коридор и осмотрелся. А затем с явным облегчением спросил:

– Что вам надо, простите?

– Я принесла чай, – спокойно ответила проводница.

Что-то в ней было странное. То ли лицо парафиново-бледное, то ли совершенно остекленевшие глаза. Она скорее напоминала остывший труп, нежели живого человека.

– Мы не заказывали, – твёрдо, почти грубо заявил Антон.

– Я решила, что вам хочется пить. Это бесплатно.

– Ничего не надо. Спасибо.

– Возьмите чай, он ещё горячий, – настаивала проводница без всяких эмоций.

Антон присмотрелся к ней, пытаясь заметить хоть какие-то признаки жизни. Но их не было. Проводница была совсем как фарфоровая кукла. А может, она и впрямь уже мертва? После всего пережитого Антон мог поверить во что угодно. Даже в то, что проводница – одна из тех психов, кто превратил его жизнь в ад.

Впрочем, послать её Антон не решался. Вдруг это спровоцирует её? Нельзя этого допускать. Лучше попробовать поскорее отделаться от неё и запереться.

– Я принесла вам чай. Он горячий и сладкий, вам точно понравится, – настаивала проводница, будто телефонный бот.

Антон хотел уже взять этот долбаный чай, но внезапно в соседнем купе раздался грохот. А затем послышались те слова, от которого холод растёкся по венам:

– Твой ребёнок проклят!

Антона качнуло от нахлынувшей слабости. Он ухватился за лестницу на верхнюю койку и протёр взмокший лоб.

– Что это было? Вы слышали? – спросил он.

Но на лице проводницы и теперь не дрогнуло ни одной мышцы.

– О чём вы говорите, я не понимаю? – уточнила она.

– Кто у вас в соседнем купе едет?

– Никого. Там пусто. Кроме вашего купе занято только одно, в конце вагона.

Вот только голос через перегородку неустанно повторял:

– Проклят! Твой ребёнок проклят!

И снова грохот. Ещё сильнее, будто кто-то пытался проломить перегородку. В какой-то момент фанерная облицовка прогнулась под чьим-то внушительным кулаком, слово была из резины.

– Вы издеваетесь, что ли? – огрызнулся Антон. Не могла же проводница правда ничего не слышать и не видеть? – Скажите им, что это хреновая шутка. Пусть прекратят и проваливают к себе в купе!

Он попытался закрыть дверь, но проводница выставила вперёд ногу.

– Оставьте нас в покое! – закричал Антон.

Спасение пришло неожиданно. Поезд сбавил скорость и остановился у небольшой безлюдной станции.

– Пошли, Маш, мы выходим здесь, – приказал Антон и забрал сумку с верхней полки.

Проводница отступила и проводила их всё тем же пустым взглядом.

Оставаться было опасно. Неизвестно, что случится, когда поезд двинется дальше, а Антон вновь превратится в загнанную крысу.

Кроме него и Марии никто больше не сошёл. Да и зачем? Станция затерялась среди бескрайнего поля, а единственная дорога заросла сорняками.

Когда поезд скрылся вдали, возник вопрос: куда идти? Ни одного дома поблизости не виднелось, людей тем более. Когда придёт следующий поезд, так же было загадкой. Антон уже начинал жалеть, что погорячился. С беременной женой застрять в чистом поле – ничего более идиотского он придумать не мог.

– По-моему, там горит свет, – тихо сообщила Мария.

Антон посмотрел, куда она указала, и увидел вдалеке, возле рельс, едва заметный жёлтый огонёк. Тусклая надежда переждать ночь в тепле.

Антон глубоко вздохнул и поплёлся на свет. Мария безропотно пошла следом. Что думала она обо всём этом? Конечно, боялась не меньше самого Антона. Вот только вряд ли догадывалась, насколько это на самом деле опасно. А Антон испытал однажды подобное на своей шкуре и не собирался допускать снова.

До дома было далеко, и идти приходилось по сыпучему гравийному склону. Мария помучалась немного, но в итоге поднялась выше и продолжила путь по шпалам. И всё время держала Антона за руку, словно боялась потерять.

– Может, зря мы так скоро уехали? – скромно спросила она.

Антон слишком привык к тишине и не сразу понял, что жена обращалась к нему.

– Ты что, думаешь, лучше бы дома остались? Они бы не остановились ни перед чем. А знаешь, что они с тобой бы сделали, если бы выбили дверь?

Антон сам не понимал, о ком говорил. Кто все эти девять месяцев над ним измывался? Кто не отпускал, даже когда город остался далеко позади?

Мария всхлипнула, несколько минут помолчала и ещё тише, почти шепотом произнесла:

– Они, наверное, просто в долг хотели попросить. Их в последнее время развелось очень много. Рано или поздно полиция бы…

– Вот только не говори мне про полицию! Ты же знаешь, что они сказали. И вообще, неужели ты думаешь, что им наши копейки нужны?

– Ну… я не знаю, – тяжело вздохнула Мария.

– Вот и молчи, раз не знаешь.

Она так и поступила. Замолчала и медленно переступала с одной шпалы на другую.

Далёкий свет постепенно приближался. Скоро вокруг него показались очертания небольшого дома, стали различимы и обшарпанные стены, и доживающий последние годы косой забор. Во дворе беспорядочно валялся мусор, а небольшая будка нужника приветливо распахнула дверь в ожидании посетителей.

До дома добрались уже затемно, когда сгустилась беззвёздная ночь. Прежде чем постучаться, Антон заглянул в окно. Внутри оказалась небольшая комнатка, заваленная всяким хламом. Тряпьё и жестянки, какие-то детали, бутылки, провода. В дальнем углу из-под мусора проглядывала кухонка с электроплиткой и россыпью кастрюль поблизости. С другой стороны стоял стол, на котором возвышалась початый шкалик водки.

Людей Антон не заметил, но всё же решил постучать.

Дверь открылась почти сразу, но вместо лица, распухшего от многолетней пьянки, на Антона уставились два чёрных тоннеля двуствольного ружья.

– Кто такие? – с грозным присвистом спросил беззубый старик.

– Мы с женой от поезда отстали. Вышли воздухом подышать, а он и поехал, – сбивчиво замямлил Антон. – Нам бы переночевать. Жена беременна, ей на земле нельзя. А уже завтра утром пойдём на станцию. Если заплатить, то я заплачу, сколько скажешь.

Старик слушал, кивал. Осоловевшими глазами смотрел то на Антона, то на Марию. А потом громко икнул и убрал ружьё.

– Ходют тут всякие, ходют. Ну и чаво мне с вами… ик? Ну, идите. Только жрать нечего. Водка есть, а жрать нема.

– Ничего страшного. Сейчас спать ляжем…

– Бабу свою клади, а сам за стол сидай. Гостя уважить надо.

Антон посмотрел на Марию, и та смиренно пожала плечами.

– Я только немного, а то завтра ещё ехать надо, – смирился и Антон.

– А много и нету. Стакан на брата, и тот неполный.

Старик проводил Марию в дальнюю комнату, сбросил со старой кровати лишнее тряпье. Показался голый матрац в жёлтых разводах. Старик блуждающим взором глянул на него, потом посмотрел на Марию и махнул рукой:

– Не раздевайся. Чище всё равно не будет.

Вернувшись, он отыскал табурет для Антона и поставил к столу.

– А чего она такая пугливая-то у тебя?

Старик на удивление метко разлил остатки водки, а вот бутылку поставить нормально не смог. Та со звоном повалилась на бок и покатилась к другому краю стола.

– Ситуация у нас сложная, а так она нормальная, – без подробностей ответил Антон.

– Сложная, говоришь? Это ж какая такая сложная-то? – не замечая смущения гостя, продолжал допытываться старик.

– Много случилось за последнее время. Всё и не перескажешь.

– Ну да, всяко бывает, да только не хуже нашего. Видал, какая тут деревня-то?

Антон посмотрел в окно, но о чём говорил старик, не понял. В темноте различались лишь неясные мрачные очертания.

– Так вроде нет никакой деревни.

– То-то и оно. Известно где. В прошлом годе последняя изба рухнула. Вот я её потихоньку на дровишки к себе перетаскиваю. Так и живу.

– И что, хозяева не против?

– А нет больше хозяев. Вот и я помру, так хрен меня кто отыщет да похоронит. Сюда скорая знаешь, сколько едет? Ну, щас-то лето, щас-то, может, часа три. А вот зимой и сутки может. О как!

– Плохо дело, – Антону стало не по себе. Даже плечи передёрнуло.

– Ты мне лучше скажи, мил человек, чаво там, на большой земле-то происходит? – сменил тему старик.

Антон вкратце пересказал, что помнил. Новости спорта старика интересовали особенно. Вот только чем больше говорил Антон, тем чаще зевал.

Потом старик принялся что-то однообразно бубнить про свою жизнь. Про жену-покойницу и про ведьму-соседку, у которой якобы ребёнка леший утащил.

– И знаешь, у дуры ентой и не было детей-то никогда…

На этих словах Антон едва не рухнул с табурета. Но не от страха или неожиданности. Просто глаза окончательно слиплись, и историю он дослушивал в полудрёме.

– Слушай, – прервал Антон старика. – Я правда очень хочу спать. Если хочешь пить, так давай уже выпьем, и я пойду.

– Эх ты! Нет бы посидеть по-человечески, поболтать по-людски. А ты всё спешишь куда-то. Вечно у вас, городских, одна суета в голове.

Не прекращая бубнить, старик поднял стакан, чокнулся с Антоном и осушил всё одним глотком. Антон последовал его примеру, но водка пошла совсем плохо. Захотелось пожевать хоть чёрствую корочку, да только не было и её.

– Ну, давай, доброй тебе ночи – махнул ему на прощание старик.

Мария всё ещё ворочалась и грустно улыбнулась, когда вошёл Антон.

– Тяжело ему здесь живётся, – коротко сообщил Антон.

Скинул башмаки и куртку, расстегнул ремень, но брюки решил не снимать. Побрезговал. И осторожно лёг к жене, поцеловав её плечо.

– И всё-таки лучше бы мы остались. Ну, подумаешь…

– Маш, – оборвал её Антон, – вот скажи мне честно, если бы они ворвались в квартиру, когда меня не было, что бы ты делала? Ты хоть представляешь, как бы я жил потом? Они же нелюди.

И про себя добавил:

«Чёрта-с два я второй раз бы с этим справился.».

– Никакие они не нелюди. Просто запутавшиеся люди, – сонно проговорила Мария.

– Нет. Всё это не просто так, – то ли ещё жене ответил Антон, то ли уже сам с собой разговор продолжил. – Таких случайностей не бывает. Это наказание за прошлые ошибки. Они просто не хотят, чтобы я был счастлив.

Он бубнил еле слышно. Хрустящим шипением соединялись слова и звучали всё неохотнее, ленивее. Казалось, вот-вот и уснёт.

С улицы послышалось пьяное мычание на мотив старой песни. Антон приподнялся на локтях и выглянул в окно.

Хозяин дома пробирался к нужнику извилистым путём. Мотало его по всему двору, а крошечная будка казалась слишком тяжёлой мишенью для такой широкой походки. Но старик упорно пытался попасть в неё и всё время промахивался. Один раз даже упал и только чудом не свернул себе шею в груде ржавого металла.

– Спал бы ты лучше, – прошептал ему вслед Антон.

Он снова откинулся на подушку. На этот раз ждать не пришлось. Кошмар, что снился едва ли не каждую ночь, с радостью включил заезженный сюжет двадцатилетней давности…

Бежать некуда. Глава 4

– Антош, ты спишь? – легонько тряхнула мужа за плечо Кристина.

Мыча от ещё яркого светлого сна, Антон лениво открыл глаза. Кристина смотрела на него робко, извиняясь. В темноте она казалась ещё прекраснее. Молодая, до кончиков пальцев любимая, носящая под сердцем ребенка Антона. Разве можно было на неё сердиться, пусть и будила она мужа едва ли не каждую ночь?

– Нет, не сплю, – пробурчал Антон, повернулся и поцеловал её руку.

– Антош, ты прости, пожалуйста, но я иначе не засну, – с детской непосредственностью мурлыкала Кристина.

– Что случилось? Солёных огурчиков хочешь?

– Маринованных оливочек.

Антон обречённо выдохнул и поднялся. Отказать Кристине он не мог, хотя с удовольствием бы остался в теплой кровати.

– И зефирчика, пожалуйста, возьми, – сказала она, пользуясь возможностью.

Антон быстро оделся, проверил кошелёк в кармане и отправился в магазин. До ближайшего было недалеко, но путь не освещал ни один фонарь.

Антон уже привык к таким прогулкам, но всё равно было не по себе. Те, кому при дневном свете он с улыбкой пожимал руку, ночью могли стать злейшими врагами. Они считали себя братками, крутыми парнями, держащими в страхе маленький городок. А на деле – обычные бандиты без совести и чести.

Антон старался не думать об опасности, не прислушиваться к шорохам. Упорно считал шаги, пока за очередным забором не показались огни круглосуточного магазина. А там продавщицей работала женщина старой закалки. Она запросто прогнала бы хоть целую банду, ещё и извиняться бы заставила. Рядом с ней про опасность вовсе не вспоминалось.

Продавщица встретила Антона с привычным вопросом:

– Опять жене вкусненького захотелось?

– Ну да, что поделать?

– И что на этот раз? – продавщица оглядела витрины, пытаясь угадать.

– Оливки и зефир. У вас такое есть?

– Ну, зефир-то есть, а вот оливки – сейчас посмотрю.

Она ушла в подсобку, а Антон пока достал кошелёк, открыл его и вскользь глянул на фото Кристины, которое носил в прозрачном кармашке на развороте. И вдруг мысль прострелила в висках. Страшная мысль, тяжёлая. Она быстро добралась до сердца и больно его сжала. Что-то подсказывало, будто прямо сейчас происходит нечто непоправимое.

От раздумий Антона оторвала продавщица. Она вернулась с банкой маслин, трясла ею перед лицом Антона и что-то объясняла. А потом дёрнула его за плечо:

– Ты меня слышишь, нет? Я говорю, есть только чёрные оливки. Они вроде такие же по вкусу. Брать будешь?

Антон растерянно кивнул, достал какую-то купюру и положил на прилавок. А потом тут же, не взяв ни покупок, ни сдачи, рванул обратно домой.

Сжавшись от озноба, зарывшись в куртку носом, Антон пронёсся по улице. Больше всего на свете он боялся увидеть распахнутую калитку.

Именно так и оказалось. Замок был взломан, и распахнутая калитка приглашала в гости каждого встречного.

Из дома доносились крики, чьи-то голоса и дикий, озверевший от злобы смех. Сквозь весь этот шум Антон услышал и плачь Кристины. Он бы никогда и ни с чем его не перепутал.

Антон подскочил к крыльцу, но внезапно встал как вкопанный. Он понятия не имел, кто в доме и сколько их. Вдруг и его изобьют. Вдруг убьют. Вдруг...

Антон подкрался к одному из окон, где горел свет, и ужаснулся. Три здоровых лысых братка, выпустив из штанов свои причиндалы, окружили Кристину и весело шутили, пока четвёртый её трахал. Сама же Кристина, зарёванная, избитая, в разодранной ночнушке, из последних сил пыталась помешать. Но каждый раз, когда она дотягивалась до насильника, получала хлёсткий удар в ответ.

Антон не знал, что делать. Надо было спасать Кристину, но как? Бандитов много, а Антон один. Звать на помощь некого. Все, кто могли бы помочь, уже давно бы помогли. Но город глухо спал.

Паника сковала горло ледяной хваткой. Антон безмозгло метался по двору и искал подсказку. Что делать?!

Схватил топор, что торчал из чурбана. Сжал до боли, даже костяшки пальцев побелели. Ну и что? Братков четверо, а Антон один. Нужно было что-то потяжелее. В сарае вилы сами упали в руки, но и они не гарантировали победу. Слишком медленное оружие, чересчур громоздкое.

Мысли скомкались, свалялись в грязный комок из трусости и отвращения к самому себе. Казалось, жена звала именно Антона, в её жалостливых стонах он слышал своё имя. Но бандиты от этих призывов хохотали всё громче.

И вдруг всё стихло. Звенящая тишина окружила и уводила от опасности. Быстрыми шагами ноги сами несли прочь, а Антон не хотел сопротивляться. Он не запомнил побега, но теперь с вилами в руках уже топтался на другом конце города. Ненавидел себя, презирал и боялся представить, что теперь будет с Кристиной, но иного выхода представить не мог. Слишком опасно, слишком страшно.

Густая и непроглядная, как холодный кисель, пелена ненадолго спрятала Антона в своей уютной безопасной глубине и тут же выбросила прочь. Антон уже стоял перед дверью гостиной. Кругом были милиционеры, которых сам Антон и позвал в один из тех моментов, которые не остались в памяти.

– Ножевое ранение в живот… – говорил кто-то, но слышались лишь обрывки фраз. – Горло перерезано… Следы побоев…

Антон не решался войти. Из чужих разговоров он понимал, что его ждёт, и боялся увидеть плод своего малодушия. Это хуже смерти. Это приговор. Жить и знать, что ничего не сделал. Мог хотя бы попытаться, но сбежал. Такое не прощается и не забывается. И жалости Антон не заслужил. Того же мнения был и капитан, подтолкнувший его вперёд.

Кристина лежала на диване в остатках ночнушки. Лицо в кровоподтёках, и все следы красоты потерялись за алыми кляксами. Видел Антон и нож, и синюшние пятна от побоев, но слёзы быстро застелили взор.

Антона вывернуло прямо посреди комнаты на пол. И так хотелось, чтобы вышла вон сама жизнь. Эта жалкая, никчёмная душёнка, так и не нашедшая смелости защитить самого близкого и дорогого человека.

Но неожиданно в обезумевшее сознание закралась мысль:

«Это всё сон! Просто кошмарный сон, и сейчас я проснусь!».

И тут же услышал голос:

– Антон! Я, кажется, рожаю.

Глаза Антон открыл, но ещё несколько секунд потерянно оглядывался. Не сразу вспомнил, где находится и что происходит.

Но кошмар… то был не просто сон. Это отпечаток подлости, застывший в памяти.

Бежать некуда. Глава 5

– Ты слышишь, что я тебе говорю? – требовательно повторила Мария.

Она извивалась на кровати, обхватила живот, тяжело и часто дышала.

Антон вскочил на ноги, всё ещё не поняв, что от него требуется.

– Скорую вызывай уже! Чего стоишь? – резко подсказала Мария.

Сам бы Антон вряд ли сообразил. Он выбежал из комнаты и едва не налетел на старика. Тот с самым блаженным видом лежал у стола, подсунув под голову дырявый сапог, а табурет отшвырнул, чтоб не мешался.

– Мужик? – Антон присел рядом и дёрнул его за плечо. – Ты живой или как? – тот в ответ что-то крякнул. – У тебя где телефон стоит?

Но старик больше не издал ни звука.

Антон окинул комнату взглядом и заметил в куче мусора кусок закрученного спиралью провода. Это и вправду оказался телефон, да к тому же ещё и работающий.

На вызов в скорую отозвался прохладный голос женщины-оператора.

– У меня жена рожает! – закричал Антон, не дав ей договорить.

Но оператор не торопилась. Спросила про возраст роженицы, про хронические болезни. Ещё что-то спрашивала, пока не поставила Антона в тупик самым простым вопросом:

– Адрес говорите.

– Я не знаю, – с ужасом признался Антон.

– Как это? Вы не помните, где живёте?

– Видите ли… – пришлось потратить ещё несколько драгоценных минут на объяснения. Антон уже терял терпение: – Вы разве не можете отследить, откуда я звоню?

Оператор откашлялась. Сухонько так, с осуждением. Больше многих слов сказал её кашель, но всё же язвительные замечания она придержала.

– Ждите, машина едет.

– А сколько ждать-то?

– Если дороги не размыло, то часа три-четыре.

– Сколько? – сорвавшись на визг, воскликнул Антон. – А быстрее никак?

– Никак, – коротко ответила оператор и положила трубку.

– Антон! – закричала Мария, и муж бросился к ней. – Ну, что там?

– Три часа. Может, чуть больше.

– О Господи! Он уже лезет. Я не дотяну.

Антон в ужасе перевёл взгляд на живот Марии и сглотнул, через силу продавив слюну. Он видел много фильмов, где роды принимали в самых неожиданных условиях, и с трудом верил, что теперь такая же беда произошла с ним. Одно радовало: благодаря всё тем же фильмам Антон примерно понимал, что надо делать.

– Не переживай, дыши глубоко, выдыхай подольше…

– Я и так этим занимаюсь. Ослеп?

«Ослеп.» – повторил про себя Антон.

Он вернулся в переднюю. На небольшой электроплите в две конфорки стоял пустой чайник. Рядом на полу ведро с водой, накрытое крышкой. Антон налил из него целый чайник и включил конфорку на полную мощность.

Тем временем требовалось найти какие-нибудь чистые тряпки. За этим Антон направился в третью комнату – спальню старика. Лампочка там перегорела, и пришлось наощупь искать шкаф, а потом по запаху определять чистые простыни. Нашлась одна.

– Здравствуй, папа, – раздался за спиной незнакомый раздвоенный голос. Как будто одновременно говорили и мужчина, и женщина.

Антон оцепенел.

– Я… – только и смог выдавить он из себя.

Затихли крики жены и шум ветра за окном. Замолкли скрипучие половицы. Весь мир превратился в пустоту. И тогда голос продолжил:

– Ты не хочешь на меня посмотреть? Не хочешь увидеть, как я вырос? – последнее слово прозвучало одновременно и как «выросла».

Антон прижал к груди простыню и медленно обернулся.

Чёрный силуэт стоял у окна, закрыв собой скудный свет Луны. Лишь один жёлтый глаз горел во всём его чёрном силуэте. Такой большой, что Антон смог различить вертикальный кошачий зрачок.

– Кто вы? – слова драли глотку подобно наждачной бумаге.

– Я ждал (ждала) более тёплого приёма. Я надеялся (надеялась), ты меня обнимешь. Разве не об этом ты мечтал все эти годы? Обнять своего сына (свою дочь)…

– У меня нету детей. Какие-то у вас глупые шутки, – ответил Антон чуть твёрже.

Странный человек так же повысил голос, и от этого задребезжали стёкла в окне:

– А где была твоя смелость, когда мне требовалась твоя защита? Ты трусливо сбежал! Взгляни, какой след мне оставили на память! – силуэт шагнул из темноты.

Показалось его чёрное истлевшее лицо, от которого веяло смертью. Безносый, безгубый урод. Местами кожи и вовсе не осталось, и там проглядывало нечто гнилостное. А на месте второго глаза зияла глубокая рана от ножа.

Антон отпрянул, но наткнулся на шкаф. Дверь с оглушительным хлопком закрылась.

– Страх – твоя жизнь!

– Чего вы хотите? – с дрожью в голосе спросил Антон.

– Твой ребёнок. Принеси его мне.

Антон осел на пол и чёрный силуэт, подобно смердящему великану, склонился над ним.

– Зачем?

– Я должен (должна) был (была) родиться двадцать лет назад! Я! И сейчас я наконец найду себе приют.

– Не понимаю, – признался Антон. – А я…

– Ты принесёшь мне ребёнка, как только он родится.

– Но он же… но я же… – в голове творился бардак. Хотелось встать во весь рост и дать отпор. Но страх тянул вниз. Снова этот всепоглощающий страх и презрение к самому себе за ничтожность. За беспомощность.

– Ты принесёшь его мне, – повторила тварь. – Иначе вы все втроём остынете ещё до рассвета.

Не поверить Антон не мог. Сам вид чудовища не позволил сомневаться.

До боли, до хруста стиснув зубы, Антон согласился. Столько лет он ругал себя за трусость и представлял, как бы поступил иначе, но теперь всё повторялось, а от бессилия вновь опускались руки. Будь на месте гнилой твари бандит, всё бы было совершенно по-другому. Антон бы знал, что делать. А теперь только растерянно перебирал пальцами белую простыню.

Тварь отступила, позволив Антону встать, и тот, сжавшись, уставившись строго под ноги, засеменил к двери.

Чайник уже закипал. Антон набрал два таза воды, разбавил её тёплой и перенёс ближе к жене.

– Ты что? – удивилась она, когда муж втащил первый таз.

– Я помогу тебе. Всё будет в порядке.

– Ты серьёзно? Ты же не умеешь! Я не буду!! Ой, мама!!! – от новой схватки Мария закричала, вцепилась в матрац ногтями и, чуть только боль ослабла, поменяла мнение: – Давай уже быстрее!

Антон молча и упорно делал всё то, что помнил. Казалось, комната превратилась в ад из криков и крови. И сколько продолжалось это, не мог сосчитать ни сам Антон, ни уж тем более Мария. В какой-то момент стало казаться, что время и вовсе застыло, не собираясь двигаться дальше.

– Лучше бы мы остались! – причитала Мария в секунды затишья. – Вот тебе дались эти хулиганы. Ну, рисуют они на стенах, и что? А к рекламе ты чего прицепился? Её всем в ящики суют! Всем! Ой, мамочка!

И снова она закричала.

– А проводница? Она-то чем не понравилась? Бедняжка даже не поняла, о чём ты говоришь!

И снова крик.

А Антон всё уговаривал да успокаивал. Не возражал ничему, но каждое слово отзывалось в груди. Как могла Мария так просто говорить про весь тот ужас, в который превратилась их жизнь? Разве она не страдала от этого?

Наконец по дому разнёсся детский плач, а в руках Антона появился крошечный малыш. Его головка целиком помещалась на одной лишь ладони. Ручки и ножки вяло двигались, а на сморщенном личике изобразилось искреннее удивление. Кристально чистые голубые глаза смотрели на Антона, разглядывали его. Запоминали.

– Неси ребёнка ко мне! – прозвучал раздвоенный голос.

Мария тяжело дышала. Она устала до предела и не соображала, что происходит. Её бой закончился, а Антону же вновь предстояло заглянуть в глаза страху и сделать выбор, от которого зависели три жизни.

Он посмотрел на младенца, взглянул ещё раз на жену и понял, что сдался. На самом деле сдался. Ещё в самом начале. Он видел в каракулях школьников проклятия своему ребёнку. Он принимал рекламные листовки за подмётные письма. Подозревал в наркоманах и алкашах, облюбовавших двор, неотвратимую угрозу. Может, и чёрную Волгу он всего лишь выдумал? Сам себе искал наказание, лишь бы оправдать малодушие давно минувшей ночи. Раздираемый угрызениями совести, видел в совпадениях связи, переиначил страхом столько случайностей, что даже жена уверовала в его бред. Так, может, и старуха просто спятила, и проводница лишь чай принесла? Всё это так обыденно, если посмотреть трезво.

Но если это на самом деле правда?..

– Неси ребёнка! – повторил голос.

И Антон послушался. Медленно прокрался мимо спящего старика и вошёл в соседнюю комнату. Дверь закрылась сама. Силуэт стоял на прежнем месте.

– Я знал(знала), что ты снова струсишь, отец. Теперь всё будет совершенно иначе, – тварь подошла и единственным глазом посмотрела на младенца.

Антон боялся шелохнуться. Он приносил жертву ради своего спасения. Ради спасения Марии. Он убеждал себя, что поступает правильно, но ненавидел от этого ещё больше..

Тварь протянула руку и чёрным гнилым пальцем коснулась лба младенца. В предрассветной темноте Антон увидел, как загораются жёлтым светом глаза ребёнка.

В дверь на улицу постучали и тут же раздался женский голос:

– Откройте. Скорая.

От неожиданности Антон обернулся, но увидел позади лишь глухую темноту. А когда снова повернулся к твари, той уже не было.

Дрожь облегчения пробежала по телу, колени подкосились. Антон чуть качнулся, но устоял. Снова посмотрел на младенца, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

Малыш глядел всё теми же голубыми глазками и совершенно ничего не боялся.

– От собственных демонов не убежать, – услышал Антон.

Но то были лишь первые песни птиц.

Он рядом. Глава 1

– Не могу я так больше! Просто не могу! – жаловался Михаил. Сидел хмурый, как туча, и медленно потягивал пиво. – Я написал заявление по собственному желанию. Хватит с меня! Лучше устроюсь в какой-нибудь офис бумажки перекладывать.

Виктор внимательно слушал друга, не перебивал, но про себя удивлялся: что не нравится? Деньги платят хорошие, а делать ничего особенного и не надо. Сиди да улыбайся. Сутки через двое. А Мишке всё не то.

Виктор знал его ещё со школы, и всегда тот был непутёвым. Закончил одиннадцать классов, институт на какую-то заковыристую специальность, а работал то курьером, то охранником. Последние два года трудился консьержем в «Ангстреме». Жилом комплексе бизнес-класса, битком набитым учеными. Но и это в итоге не подошло.

Впрочем, и сам Виктор был не лучше. К тридцати пяти годам сменил десять мест. Каждый раз, устроившись и попривыкнув, он начинал подозревать, что ему не доплачивают. Виктор считал, что впахивал больше всех, а повышения зарплат всё время доставались другим. Так и получилось, что уже второй месяц он сидел без работы и понятия не имел, куда податься.

– А чего там не так? – спросил наконец Виктор, когда понял, что Михаил молчит.

Тот встрепенулся, вырываясь из раздумий, заглянул в бутылку и смачно отпил. А потом ответил с видом человека, понявшего жизнь:

– Ты вообще понимаешь, кто такие учёные? Думаешь, что каждый из них – это самый настоящий исследователь? Всё замечает, всем интересуется. Как бы не так! Они рассеянные, как я не знаю кто. Вот, бывало, закажут пиццу и забывают об этом. Курьер приходит, я им звоню. А они орут, матом кроют, тишины требуют. И курьер тут же бубнит, что я его не пропускаю и ему ехать надо. В общем, во всём виноват Миша.

– И что? Два года терпел, а тут вдруг взял и устал?

– Ну, не то чтобы устал. Не знаю …

Сложилось впечатление, что причина на самом деле была иная, но озвучить её Михаил не решался.

– А там же хорошие деньги платят, ты говорил.

– Ну чё ты пристал? Ушёл и всё тут! – огрызнулся вдруг Михаил.

Виктор даже оторопел от такой перемены. Столько ненависти вспыхнуло в глазах друга, будто простой вопрос задел очень глубокую рану.

– Ты чего? – примирительно выставил вперёд руки Виктор. – Я только узнать хотел. Может, меня туда возьмут? Ты бы с начальником поговорил, пока он тебя ещё помнит.

– Ладно. Но учти, я тебя за язык не тянул. Потом не рассказывай мне, какая тяжёлая это работа.

На следующий день Михаил, как и обещал, позвонил кому надо, а ещё через три дня Виктор уже вышел на первую смену.

«Ангстрем» представлял из себя обыкновенную многоэтажку бизнес-класса. Под землёй имелся двухэтажный гараж, цоколь занимал просторный холл со стойкой консьержа, закуток с четырьмя лифтами. Среди множества хозяйственных помещений была и коморка для служащих.

С первой сменщицей Виктору повезло. На вид строгая, колючая, как кактус, дама немногим за пятьдесят оказалась вполне милой женщиной. Лидия Павловна, так её звали.

– Вы поймите, Виктор, здесь живут особенные люди, – говорила она когда показывала в коморке что и где лежит.

Небольшая комнатка с трудом вмещала в себя тахту, телевизор, стоящий на маленьком холодильнике, и письменный стол со стулом. А над дверью висели большие часы.

– Ясное дело, что особенные, – согласился Виктор. – Мне уже об этом сообщили.

– Если вы с Михаилом по этому поводу разговаривали, то вряд ли он смог что-нибудь полезное сообщить, – учтиво, но со снисхождением произнесла Лидия.

– А что тут может быть полезным? – усмехнулся Виктор, будто ничего не заметив. – Сиди себе за стойкой да двери контролируй.

– Не совсем. Учёные по натуре люди увлекающиеся. Если они чем-то занимаются, то ни о чём другом уже думать не могут.

– Все такие, ничего нового.

– Вы скоро поймёте, что я имею в виду. Могу пока только дать совет: если вас будут просить в чём-то поучаствовать, не вздумайте соглашаться.

– А что, бывает и такое? – заинтересовался Виктор.

А Лидия спохватилась, будто сказала лишнего, оправила жакет и предложила покинуть коморку со словами:

– Бывает всякое. Но вы всё же не позволяйте собой манипулировать, а то они на шею сядут и ноги свесят.

– Я постараюсь, – заверил её Виктор.

Лидия ещё раз объяснила, что и в каком порядке делать. Она явно была из тех людей, кто уверен в безалаберности каждого. Потом показала фотографию Леонида Владимировича, следующего сменщика, который явится ровно через сутки. И ушла.

Первый день пробежал незаметно. Постоянно кто-то уходил, приходил, звонил, просил. В какой-то момент Виктору стало казаться, что дом всеми двадцатью пятью этажами опустился ему на плечи, а каждое неловкое движение могло обрушить всё. И очень не хотелось этого допускать.

Ближе к полуночи напор убавился. За панорамными окнами холла мелькали машины, прогуливались люди, но в дом никто не заходил. В итоге Виктор решил закрыть двери и отправится вздремнуть хотя бы пару часиков.

Но прежде чем он всё закрыл, из глубины донёсся проигрыш колокольчика. Один из лифтов открылся и выплюнул взъерошенного профессора с девятнадцатого этажа. Большинство профессоров в доме были взъерошенными и неопрятными, но этот вдобавок носил разные ботинки и с трудом удерживал на носу очки в роговой оправе с толстыми линзами. Потому и запомнился с первого взгляда.

– Молодой человек! – крикнул он и прямиком направился к Виктору. – Молодой человек, будьте любезны!

– Да, что вы хотели? – через силу натянув широкую улыбку, Виктор вернулся за стойку.

– Да-да, молодой человек! Одну минуточку! – широкими шагами, размахивая руками, профессор пересёк холл, навалился на стойку и замер, беспомощно глядя на консьержа глазами, увеличенными диоптриями.

– Я вас внимательно слушаю, – после паузы сообщил Виктор.

– Кажется, я что-то хотел… Не могу вспомнить.

– Наверное, это не очень важно?

– Нет-нет-нет, это очень важно! Очень!

– Ну что ж, если вы не скажете, что хотели, я никак не смогу вам помочь.

– Вы… Вы можете подняться ко мне… Там есть кое-что… – неуверенно замямлил профессор.

– Простите, но это не входит в мои обязанности.

– Нет-нет, вы не понимаете. Это очень важно. Нет ничего важнее. Это не займёт много времени. Всего минуту. У вас разве не найдётся свободной минуты? Это наука! Настоящая наука! А не все эти ваши колайдеры!

Профессор тараторил, как пулемёт. Виктор не мог вставить ни единого слова. А потом согласился. Проще подняться на минуту, чем полчаса выслушивать поток сознания:

– Ладно, хватит. Пойдёмте посмотрим, что у вас за важное дело.

– Да, конечно. Я знал, что вы не откажете. Я, понимаете ли, людей сразу вижу насквозь. Почти как рентген. То есть не Вильгельм Конрад Рентген, а его лучи. Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Профессор не унимался всю дорогу до квартиры. В лифте его распёрло рассказать лекцию про евклидово четырёхмерное пространство, но на пятнадцатом этаже он переключился на геометрию Лобачевского. Виктор же потерял всякую связь между его словами и даже не пытался что-то понять. Только в один из промежутков, когда профессор делал вздох, успел спросить, как того зовут. Оказалось, Аркадием Севастьяновичем.

Возле двери в свою квартиру он ненадолго остановился, судорожно пытаясь найти в карманах пиджака ключи. И всё приговаривал:

– Извините, я сейчас. Да где ж они. Чертовщина какая-то.

Просто чтобы проверить, запирал ли вообще профессор дверь, Виктор дёрнул за ручку.

– Вы мой спаситель! – всплеснул руками Аркадий Севастьянович.

Дверь и впрямь оказалась открыта.

В квартире, как Виктор и ожидал, творился бардак. Зал буквально утопал в книгах. Из-за них виднелся заваленный бумагами стол и рядом с ним кульман, загораживающий окно почти полностью. Воздух соответствовал. Сухой, колючий, от него першило в горле и жутко хотелось чихать.

– Вы вообще проветриваете хоть иногда? – спросил Виктор, чем поставил профессора в тупик.

Аркадий Севастьянович завис на добрые полминуты, смотрел на консьержа и хлопал глазами:

– Кажется, да, – наконец изрёк он.

– Ладно, неважно. Чего вы мне показать-то хотели?

– Хотел? Ну да. Вроде хотел.

– Послушайте, это не смешно. У меня есть куча дел, которые ещё надо переделать. А вы тратите моё время.

– Постойте, мне думается, это было где-то здесь…

Профессор забегал из одной комнаты в другую. И всё с таким видом, словно решал важнейшую задачу. Про Виктора он вовсе как будто забыл.

– Может, я пойду? Минута давно закончилась.

– Нет-нет, подождите, – крикнул профессор из соседней комнаты. Подбежал вплотную к Виктору и тихо, словно его подслушивали, прошептал: – Он живёт здесь. Я помню. Я должен помнить. Это очень важно!

– Кто живёт? Где? Здесь? – насторожился Виктор.

– Он где-то прячется, понимаешь ты или нет? Прячется!

Виктор ещё раз окинул взглядом зал с книгами.

– Да здесь кто только не заведётся.

И профессор вдруг вспыхнул от ярости, ухватил Виктора за грудки и сквозь сжатые зубы прошипел:

– Не будь ты таким придурком! Он живёт в одной из трёх моих комнат! Прекрати валять дурака!

Виктор вырвался, отступил на шаг. А Аркадий Севастьянович тут же весь сжался, угас. Ухватился за волосы и осел на пол. Его стало так жалко, что Виктор решил не устраивать скандал. В конце концов, у профессора явно в голове образовалась течь.

– Вы можете по-русски сказать, кто у вас живёт? Это домашнее животное? Собака?

– Не знаю, – коротко ответил профессор.

– Вы потеряли своего кота?

– Не знаю.

– Если он умер, его надо найти, пока он не начал вонять.

Толку от профессора было немного. Виктор решил осмотреться, вдруг сам поймёт, о чём речь. Прошёл на кухню, где бардак был ещё больше. Заглянул в ванную, туалет проверил. Ничего. Заглянул во вторую комнату, где находилась спальня. Тоже пусто.

– Вроде всё в порядке, – сказал он, вернувшись к профессору.

– Хорошо.

– Я так и не понял, о чём вы говорили.

– Когда?

Виктор, закатив глаза, старался сдержать раздражение. Профессор уже вызывал желание пустить в ход кулаки. С такими причудами ему место в психушке, а не в доме для светлейших умов. Как он вообще умудрился сюда попасть? Большинство жильцов получили квартиры от министерства, так неужели и этот чудак чем-то настолько отличился?

– Когда уговаривали меня прийти сюда. Неужели уже всё забыли? Какие-то у вас глупые шутки, – уже хамовато ответил Виктор.

– А что я вам говорил? – с надеждой посмотрел на него Аркадий Севастьянович.

Тут уже завис Виктор. Он только что помнил всё, что трындел профессор, но это оказалось вдруг таким далёким, недостижимым.

– Я не помню, – неуверенно признался Виктор.

·– А зачем вы тогда пришли?

– Не знаю. Наверное, спросить о чём-то хотел.

– О чём? – с детским удивлением спросил Аркадий Севастьянович, словно причин не могло быть вовсе.

– Понятия не имею. Извините, я, наверное, пойду уже.

– Да-да, и дверку прикройте.

Виктор на всякий случай ещё раз извинился и ушёл. Уже в лифте ему и вовсе казалось, что он заходил всего на пару секунд и сразу же ушёл.

Остаток ночи прошёл без происшествий. Виктор проспал до шести утра, а потом с головой окунулся в рутину консьержа. Впускал, выпускал, отвечал на звонки.

Сменщик Леонид появился вовремя. То был добродушный пожилой мужчина с пронзительными глазами. Задавая вопросы, он смотрел пристально, словно проникая в душу. Но неловкости это не вызывало, даже как-то наоборот, подбадривало.

– Ну, как вам у нас? Как первая смена?

– Непривычно, но интересно, – ответил Виктор.

– Ничего необычного не произошло? А то бывает, знаете, всякое.

– Да вроде нет, – напрягся Виктор, стараясь вспомнить, как прошла ночь.

Его мучило странное ощущение, что ночью он куда-то ходил, с кем-то разговаривал. Но это выскользнуло из головы. Осталось послевкусием кошмарного сна, который постепенно выветривался.

Леонид долго заглядывал в глаза Виктора, словно пытаясь угадать, о чём тот думает.

– Если вас что-то тревожит, можете сказать мне. Я многие истории слышал. Даже на первый взгляд безумные, так что не стесняйтесь. Я всё пойму.

Но Виктору нечего было сказать. Он бы и рад, но слов подобрать не мог.

– Всё в порядке, правда, – заверил он наконец Леонида.

Он рядом. Глава 2

Весь следующий день Виктор провёл дома в кровати. Чувствовал он себя отвратительно, словно после дикой попойки. Голова раскалывалась от боли, сил ни на что не хватало.

Вот только спать нормально Виктор не мог. Неспокойные сны сменялись один за другим. То кто-то преследовал его, то убивал или пытал. И каждый раз Виктор открывал глаза от бешенного стука сердца, весь мокрый на взъерошенной постели. Но что ему снилось, забывал напрочь уже через секунду. Потом успокаивался, засыпал, и всё повторялось вновь.

Лишь ближе к вечеру вторых суток стало легче. Появился аппетит, да и мир вокруг как будто вернул прежние краски.

Свой недуг Виктор списал на то, что давно не работал, а тут резко начал и переутомился с непривычки. Ничего особенного.

Следующие три смены подтвердили эту догадку. Виктор уставал меньше, справлялся лучше. Работа ему начинала нравиться. У него на глазах разворачивалась бурная научная жизнь. Постоянно случались сцены, за которыми Виктор наблюдал, как невидимый зритель.

– Ты представь, как это повлияет на химическую защиту объектов! – не сдерживаясь, кричал один академик другому.

Они сидели в холле на диване и что-то обсуждали.

– Но это выходит за рамки бюджета…

– К чёрту бюджет! Вот увидишь, я направлю данные в DIRA и…

– Тише ты. Чего разорался?

На смену одному разговору приходил другой, менялись собеседники и темы. Многие так и оставались для Виктора несвязным набором слов, но некоторые вызывали вопросы.

Один из таких разговоров Виктор услышал совершенно случайно. Он припарковал машину на месте для служащих, что находилось на минус втором этаже, заглушил двигатель и потянулся за пакетом с продуктами, лежащим на заднем сидении. Тот как назло порвался, и всё содержимое вывалилось. Пришлось собирать.

Тем временем мимо проходил Евгений Николаевич Кусков. Узнать его можно было не только по округлому крепкому пузу, но и по свистящей одышке. Вечно краснощёкий, энергичный, он просто не умел говорить тихо. Если кого-то и можно было назвать непримиримым борцом с научными преградами, то именно Евгения Николаевича.

Пока Виктор пытался достать из-под пассажирского сиденья нарезку колбасы, у Кускова зазвонил телефон.

– Да, слушаю! – прогромыхал он и остановился неподалёку от машины Виктора. Послушал немного и заявил: – Почему до сих пор клетка Фарадея не выведена на полную мощность? Я приказывал это сделать ещё неделю назад, – он снова замолчал и долго угукал и мыкал. А затем спросил: – Пятьдесят пятый вообще на месте?

Виктор быстро понял, что слышит нечто такое, что слышать не должен. Замер, чтобы не выдавать себя, даже дышать старался как можно тише.

– Как это вы не знаете? – продолжал Кусков. – Мы же разработали методику… Что? Не помните, когда в последний раз подходили к объекту? – он запнулся и неожиданно спросил: – Что вы мне мозги пудрите? К какому ещё объекту?

Виктор удивился такой перемене, но решил, что объекты всё-таки имеются в виду разные. Не мог же Кусков так резко про это забыть? А разговор продолжался:

– Вы почему мне докладываете об этом? Я не имею никакого отношения к вашему пятьдесят пятому! – ещё одна пауза. Снова угу да мгм, а потом Кусков внезапно спросил: – Вы мне, собственно, зачем звонили?.. Ну, если не помните, то записывайте. Что тут ещё сказать?

На этом разговор закончился. Кусков увесистыми шагами удалился. Глухо пиликнула сигнализация его машины, а Виктор наконец выпрямился с зажатой в руке упаковкой нарезанной колбасы. Из всего услышанного он понял куда меньше, чем из научных лекций. И вроде бы это не имело никакого значения, но почему-то казалось, что всё очень серьёзно. Речь шла не об очередной разработке, а о чём-то секретном, опасном. Настоящая тайна государственного значения!

Расспросить кого-нибудь из жильцов «Ангстрема» Виктор не решился. Мало ли как они отреагируют. Сдадут в секретный отдел на опыты, и никто не вспомнит. Сменщикам Виктор доверял ещё меньше. А вот Михаил, который ему передал рабочее место, мог и ответить на несколько вопросов. По крайней мере, если Виктор копает слишком глубоко, Михаил подскажет остановиться, а не побежит докладывать кому надо.

После смены, не заходя домой, Виктор отправился к нему. Дверь Михаил открыл в семейниках и майке-алкоголичке. От него разило потом и пивом, да и на вид легко угадывался продолжительный запой. Всего неделю не виделись, а Михаил уже напоминал алкоголика с многолетним стажем.

– Один? – спросил он, стараясь сфокусироваться на друге.

– Хреново выглядишь.

– Заходи.

Михаил провёл Виктора на кухню. Бутылок здесь была целая коллекция. Они стояли или лежали повсюду. На подоконнике, на плите, на полу, в раковине. Приходилось выбирать место, куда наступать.

– Ты когда успел столько выпить? – удивился Виктор, убирая бутылки со стула, чтобы сесть.

– Хреново мне, Вить, – ответил Михаил, наливая себе водки. Выпил стакан одним махом и занюхал последней шпротиной в банке.

– Так мне бы сказал. В соседних подъездах ведь живём. Вместе что-нибудь бы и придумали.

– А тут ничего уже не придумать. Всё уже, вилы. Понял? – он ткнул себя двумя пальцами в горло.

– Что случилось-то?

– Сам не знаю. Вспомнить не могу. Постоянно всё забываю, будто ластиком кто-то прошёлся. И со сном беда. Если уж совсем, то на пару часов вырублюсь, но потом понимаю, что какой-то кусок из жизни просто исчез.

– Так тебе не пить надо, а ко врачу бежать. Может, опухоль какая.

– Никакая это не опухоль. Это всё «Ангстрем». После него всё началось.

– Ну да, после него, – согласился Виктор. – Как уволился, так и запил.

– Знаешь, мне иногда кажется, что надо мной какие-то опыты ставили. А потом память стёрли. И теперь я могу вспомнить об этом только ночью, оттуда все эти кошмары.

– Какие ещё опыты? Ты мне никогда не рассказывал, – подался вперёд Виктор.

– Так потому и не рассказывал, что сам не помню. Ну как ты не поймёшь? Они стирали память, и казалось, что день прошёл как обычно. Но это не так. Теперь я это понимаю.

– Короче говоря, ты сам себе навыдумывал и сам же испугался. Всё ясно.

Михаил посмотрел на друга влажными, полными отчаяния глазами. Он больше не стал ничего доказывать. Налил себе ещё один стакан и сразу же его выпил. Занюхал всё той же одинокой шпротиной.

– Я же, собственно, спросить тебя хотел, – вспомнил Виктор. – Ты никогда не слышал про объект пятьдесят пять?

– Нет.

– Что, совсем ничего?

– Он не круглый, – без всякого интереса сообщил Михаил, разглядывая пустую бутылку.

Виктор хотел было сказать что-то ещё, но осёкся. Не понимал, шутит ли друг.

– Этот объект не круглый? – уточнил он.

– Не знаю. Наверное.

– Так ты его видел?

– Вроде нет.

– Но знаешь, что он не круглый?

– Да я просто так сказал, чего пристал?

Острая боль прострелила в висок Виктора и тут же стихла. И резко стёрлось из памяти, о чём был разговор.

– Что сказал? – поинтересовался Виктор.

– Про твой объект.

– Какой объект?

Разговор становился до скрежета зубов неприятным. Хотелось его закончить поскорее и больше не начинать.

– Слушай, я пойду, наверное. Ты это, заканчивай бухать-то. Так печень посадишь, потом хрен вылечишь.

– Потом будет потом. Если совсем не окочурюсь, то выберусь.

Виктор пообещал заходить почаще и непременно вытащить Мишу прогуляться. И ушёл.

А уже дома его накрыла волна безразличия и слабости. Вновь повторилось то, что происходило после первой смены. Будто кто-то вытянул все жизненные соки. Единственное отличие было в том, что заснул Виктор почти сразу, как лёг.

Проспал он до следующего утра и когда открыл глаза, сразу и не вспомнил, где находится. Но память вернулась уже в следующее мгновение.

Он рядом. Глава 3

Три недели прошли быстро. К работе Виктор окончательно привык и уже во всю тратил первую зарплату. С Мишей тоже стало налаживаться. Пить он не бросил, но перестал твердить, что всё забывает. Может, ему просто надоело это повторять, но выглядел он и впрямь лучше. Даже вынес на помойку часть бутылок, хотя его квартире по прежнему требовалась генеральная уборка.

Одно только непрестанно смущало Виктора. Каждый раз, заступая на смену и сдавая её, коллеги задавали странные вопросы. Будто исследователи подробно интересовались, что происходило, что слышал, как самочувствие. Только пульс с давлением не мерили для полной картины.

– Вы сегодня плотно поели? – спросила Лидия.

– Ну так. Аппетита особо нет, – пожал плечами Виктор.

– Почему? У вас всю неделю был неважный аппетит.

– Да как-то не хочется и всё тут. У вас-то как?

Но Лидия никогда не отвечала честно. Это Виктор заметил сразу. Она искусственно улыбалась и говорила нечто вроде:

– С утра съела салат с огурцом и брынзой. Мне понравилось. Домашний рецепт, – а потом снова про Виктора: – А вы по телевизору или в интернете смотрели какие-нибудь передачи?

– Да, глянул один сериал. Даже название не запомнил.

– И как ваши впечатления? Понравился?

– Ну так, не особо. Просто время убил. А вы какие сериалы любите?

– К сожалению, мне некогда их смотреть. Дел много, времени на всё не хватает, – снова ответ был пропитан фальшью. И вновь Лидия сразу вернулась к сменщику: – А Михаил? Как ваше общение с ним?

– Мишка в своём репертуаре. Всё депрессирует, что ничего у него не получается. Зря он отсюда ушёл. У вас тут хорошая атмосфера, хоть и не совсем обычная.

– Значит ли это, что вам нравится работа в «Ангстреме»?

– Конечно! Ещё бы! Такие деньги я больше нигде так легко не заработаю.

– Да, условия тут действительно приличные, – кивнула Лидия.

До самого вечера всё шло будто на автопилоте. Виктор впускал, выпускал, отвечал на звонки. И только перерыв на ужин он решил сделать чуть пораньше. Вспомнил, что не забрал часть продуктов из машины.

На парковке машин было мало. На весь этаж не набралось и дюжины. Совсем скоро здесь будет не протолкнуться, но сейчас каждый шаг эхом метался между стен.

Виктор уже подходил к местам для служащих, когда до него донёсся неприятный запах. Будто кто-то наложил кучу, пока никто не видит. И, конечно же, убрать за собой ему и в голову не пришло. Пускай другие ковыряются.

Уборщики сейчас занимались верхними этажами, и Виктор заранее знал, что они скажут. По расписанию с парковкой они возились днём и до завтра возвращаться сюда не станут. А жильцы прибегут жаловаться консьержу, потому как он всегда крайний.

Представив во всех подробностях, каким отвратительным может быть вечер, Виктор решил самостоятельно убрать дерьмо. В конце концов, он сделает это в перчатках и потом хорошенько помоет руки. И никому никогда об этом не расскажет.

Запах шёл от серебристой Шкоды Кускова, что сразу же вызвало множество вопросов. Евгений Николаевич сейчас должен быть на работе, а без машины он не покидал «Ангстрем» даже когда отправлялся в соседний магазин. Да и на такую подлость – нагадить посреди парковки, вроде бы он не был способен. Скорей уж ждёшь чего-то подобного от чокнутых профессоров.

Стоило подойти ближе, как стало ясно, что всё куда хуже. Из-за машины по бетонному полу расползалась бурая жидкость. Кроме фекалий теперь хорошо различался и металлический запах крови. От этого букета к горлу подступил комок, и если бы в желудке было хоть что-то, Виктора тут же бы и вырвало.

Ещё два шага и из-за багажника Шкоды показалась голова Евгения Николаевича, лежащая в луже. Седоватые волосы свалялись в крови, а взгляд безжизненно устремлён в потолок.

Виктор через силу сделал ещё несколько шагов и заглянул за машину. Ноги подкосились от потрясения, и пришлось хвататься за Шкоду, чтобы удержаться на ногах.

Светлая рубашка Кускова была усеяна ножевыми ранениями и полностью пропиталась кровью. Но самое отвратительное находилось ниже пояса. Правая нога Евгения Николаевича отсутствовала. Ниже середины бедра мокрая штанина была разорвана, из неё торчал обрубок. Вторую ногу как будто тоже пытались отнять, распороли брюки и даже начали пилить, но остановились. На это указывала глубокая борозда поперёк бедра.

Виктор потрясённо стоял и смотрел, не понимая, правда это или бред. Он не мог даже решить, что ему делать. Бежать прочь? Остаться?

А потом первый шок спал, и Виктор бросился вызывать полицию. До лестницы, потом по ней, по коридору среди подсобок и, наконец, ворвался в холл, едва не сорвав дверь с петель. Все присутствующие разом замолчали, обернулись к Виктору. Но он этого не заметил. Взмыленный, бледный, он судорожно прошёл к стойке, схватил телефон и набрал «02».

– Полиция. Чем я могу вам помочь? – прозвучал женский голос.

И вдруг Виктор понял, что совершенно не помнит, о чём хотел сообщить. Вроде случилось нечто ужасное, бесчеловечное, но теперь оно блеклой тенью колыхалось на границе сознания. Уловить это не получалось, как бы не старался.

– Я вас слушаю, говорите, – настаивала оператор.

– Простите, номером ошибся, – коротко ответил Виктор и положил телефон.

От потрясения Виктор не мог отойти не один час. Он пытался вспомнить хоть что-то. Где был? Куда ходил? Зачем? Но чем больше об этом думал, тем больше казалось, что и вовсе он от стойки не отлучался. Да и зачем? Вроде даже поужинал здесь же.

Виктор рассеянно выполнял обязанности, невпопад отвечал на вопросы. Раз его за это даже послали куда-то, но Виктор и не думал обижаться. Пропустил мимо ушей и с улыбкой переспросил:

– Прошу прощения, я отвлёкся. Что вы сказали?

Но жилец только махнул на него и не снизошёл, чтобы повторить.

Ближе к полуночи, как снег на голову, из лифта вывалился Аркадий Севастьянович. Иначе он не выходил. Всегда спотыкался на ровном месте, часто падал и тут же вскакивал.

Виктор смутно припоминал, что был с этим человеком какой-то неприятный случай, но подробности давно забылись. Только осадок остался. Будто профессор заставил куда-то идти и что-то делать, что Виктору совсем не хотелось.

Сегодня Аркадий Севастьянович напялил бежевый плащ, будто снятый с плеч Коломбо. Смотрелось это комичнее, чем обычный помятый костюм. Вот только подол плаща был испачкан кровью. Несколько пятен, которые могли навести на подозрения.

Аркадий Севастьянович кивнул консьержу и уже подбежал к двери, когда Виктор его окликнул:

– Постойте, вы прямо так и пойдёте на улицу?

Аркадий Севастьянович замер, осмотрелся по сторонам, словно Виктор обращался к кому-то ещё. Но в холле больше никого не было.

– Вы со мной, что ли, говорите? – спросил он и подошёл.

– Да, у вас на плаще кровь. Вы так не далеко уйдёте, я думаю.

– Правда? – Аркадий Севастьянович посмотрел на плащ и с жалостью зацыкал, когда заметил пятна. – Действительно. Где только успел?

– Я, само собой, не о чём вас спрашивать не буду, но всё же посоветую переодеться.

– Думаете, стоит? – придирчиво всматривался Аркадий Севастьянович в кровь. – Пожалуй, вы правы. Так идти не стоит. Но переодеваться… Это ведь надо снова подниматься, время тратить.

– Если хотите, может оставить плащ мне. А когда вернётесь, я вам его верну.

– Да? – профессор немного поколебался и согласился.

Он закрутился, завертелся, запутался, стаскивая плащ. А когда всё же справился, бросил его на стойку, как простую тряпку. И снова нацелился на дверь. Ни спасибо, ни до свидания.

Виктор затолкал плащ в нижний ящик стойки, где и так уже хватало мусора. И забыл об этом напрочь. Не вспомнил даже, когда ранним утром Аркадий Севастьянович вернулся, пробежал мимо него к лифту и исчез из виду.

Ближе к полудню явился Леонид. Как всегда, в хорошем настроении, добродушный.

Обменявшись будничными фразами, он осмотрел стойку. Обычная процедура. Проверить, всё ли на месте и исправно ли работает. И когда очередь дошла до нижнего ящика, Леонид вытащил плащ, расправил и удивлённо обратился к Виктору:

– А это что такое?

– Видимо, плащ.

– С кровью?

– Да? – Виктор придирчиво осмотрел пятна и предположил: – Может, кто-то из жильцов засунул?

– Чтобы этого не случилось, вы, когда отлучаетесь, должны закрывать стойку на ключ.

– Да, я помню, в инструкции так и написано, – задумчиво проговорил Виктор.

– Но ведь это пальто сюда как-то попало?

– Как-то попало.

Леонид положил руку Виктору на плечо и серьёзно произнёс:

– На первый раз мы сделаем вид, что я ничего не находил. Но учтите, в следующий раз я буду вынужден доложить об этом.

– Я понял. Этого не повторится, будьте уверены.

На обратном пути домой Виктор упорно пытался вспомнить, из-за чего его отчитывал сменщик. Что-то простое и не особо важное. Вроде бы какая-то находка.

Это бесило. В очередной раз Виктор заметил, что память стала дырявой, как решето. Постоянно всплывали какие-то обрывки, де жавю, ассоциации, но подробности тонули в забвении. И сколько же на самом деле уже забыто? Может, годы?

В какой-то момент Виктор решил, что ответ он найдёт у Михаила. Тот ведь жаловался на похожие симптомы. Вдруг это какая-нибудь болезнь?

– Чё ты такой бледный? – спросил первым делом Михаил, когда открыл дверь.

– Поговорить надо, – не дожидаясь приглашения, Виктор прошёл на кухню.

Без бутылок здесь стало просторнее, но в раковине по прежнему лежала гора немытой посуды. Да и проветрить было бы неплохо.

– Что стряслось-то? – спросил Михаил, усаживаясь напротив друга.

– Скажи, как ты понял, что теряешь память? – спросил Виктор напрямую.

Михаил прищурился, разглядывая Виктора, словно искал подвох. Но всё же ответил:

– Сначала я этого не замечал. Находил вещи там, где их не оставлял, какие-то заметки в телефоне, которые не писал. Мелочи. Но этих мелочей собиралось всё больше. Как снежный ком они набирались, набирались. А потом в такое же решето превратилось и моё прошлое. Вот ты, например, помнишь, как мы познакомились?

– Конечно! – усмехнулся Виктор. – Это было… В детстве, кажется. В школе… – ужас охватил его. Такая простая вещь, очевидная. Неужели это возможно было забыть? Но Виктор вытаращился на друга и не мог хотя б примерно назвать дату. – В первом классе? Или во втором?

– У меня можешь не спрашивать, – пожал плечами Михаил. – Я так много забыл, что ещё чуть-чуть и не назову твоего имени. Но я уже смирился. Мне уже всё равно.

– А как же твои родные? Семья?

– Они у меня есть?

Вопрос этот был пропитан таким нескрываемым безразличием, что Виктору стало не по себе. Его ждала такая же участь.

– Миш, я и не знал. Почему же ты не рассказывал?

– Забыл, – с печальной улыбкой ответил Михаил.

Виктор спешно распрощался и ушёл. Не мог он больше смотреть на друга. Слишком яростно от этого скреблась в груди тоска.

Он рядом. Глава 4

После того разговора каждое утро, проснувшись, Виктор старательно перебирал в памяти все главные события своей жизни. Но был ли в этом хоть какой-то толк? Разве он вспомнил бы, что забыл что-то?

От всех этих переживаний Виктор заметно похудел, потерял интерес ко всему тому, что раньше любил. Всё чаще он ловил себя на странной мысли, что Михаил продержался два года, а ему уже хочется написать заявление и бросить всё. Но зарплата была слишком соблазнительна. Да и виновата ли во всём работа?

Каждая смена всё больше походила на каторгу. Сконцентрироваться на чём-то он не мог, постоянно терял нить разговора. А жильцы «Ангстрема» будто специально обращались к нему всё чаще и всё время требовали, требовали, требовали.

К полуночи у Виктора оставалось сил, лишь чтобы дойти до коморки и уткнуться в подушку на несколько коротких часов. И когда с этим приходилось повременить, он и возмутиться не мог. На всё уже было плевать.

Потому когда в холл забежал курьер, расплёскивая на ходу дождевую воду, Виктор взглянул на него полузакрытыми глазами и тихо спросил:

– Что вы хотели?

Курьер снял рюкзак и вытащил из него свёрток. Положил на стойку, достал следом бумаги и прочитал:

– Посылка для Афанасьева Аркадия Севастьяновича. Квартира тысяча девятьсот пятьдесят пять.

Виктор набрал телефон квартиры и долго, настойчиво вслушивался в гудки. Не отвечали. Позвонил ещё раз и снова тишина. Хотел и третий раз набрать, но курьер нетерпеливо спросил:

– Слушай, друг, мне бежать надо. Может, ты примешь посылку, а потом сам передашь?

Виктор пожал плечами и расписался в бумагах. Обычное дело. За полтора месяца работы так выкручиваться приходилось часто.

Курьер быстро собрался и пошёл на выход. Лишь у двери остановился со словами:

– Только не затягивай, дружище. Сразу сходи и передай.

– Может быть, Аркадия Севастьяновича дома нет. Как будет мимо проходить…

– Не-не, он дома. Я ему минут двадцать назад звонил, предупреждал, что приеду.

– Хорошо, я поднимусь к нему, – с тяжёлым вздохом пообещал Виктор.

Он закрыл за курьером двери, навёл порядок на стойке и с посылкой отправился к лифту. Свёрток был тяжёлым, и если бы не усталость, Виктор наверняка посмотрел бы, что это такое. Но сейчас просто держал его в руках и мечтал поскорее от него избавиться.

Дверь в квартиру Аркадия Севастьяновича оказалась приоткрытой. Виктор постучал и, не дожидаясь ответа, сразу вошёл.

Первое, что бросилось в глаза – это бардак. Всё в книгах, в чертежах и тетрадях. А стены и потолок, будто в пещере первобытного человека, расписаны нечёткими рисунками и отдельными фразами:

«Он живёт в моей квартире».

«Он рядом»

«Пятьдесят пять, как номер»

«Он не круглый»

«Он любит мясо»

Виктор не помнил, чтобы заходил сюда хоть раз, но уверенности в этом не было. Может, просто забыл, как и многое другое. Но неужели здесь обитал человек «великого ума», как называли Аркадия Севастьяновича его соседи? Такому профессору давно пора к психиатру на приём, причём в смирительной рубашке.

– Аркадий Севастьянович, вы дома? – позвал Виктор.

И тишина.

Проще всего было оставить свёрток возле двери и уйти, но Виктор решил убедиться, что с профессором всё в порядке. Он положил посылку и прошёл на кухню, осмотрел ванную и туалет. Хотел заглянуть в спальню, но вдруг чья-то рука легла ему на плечо, когда он прикоснулся к двери.

Виктор от неожиданности вздрогнул, шарахнулся в сторону, снося попутно кипу книг.

– Вы что здесь делаете? – требовательно спросил Аркадий Севастьянович.

А Виктор глядел на него с ужасом, словно увидел призрака, и слова вымолвить не мог.

– Вы что себе позволяете? Стучаться не пробовали? – настаивал профессор.

– Я не хотел. Вам посылка. Я принёс, – сбивчиво оправдывался Виктор. – Я кричал. Проверить хотел.

– Кричали? Я ничего не слышал. Наверное, опять заработался.

– Я посылку там положил, у двери.

– А, да-да, я понял, – профессор не сводил глаз с Виктора и явно чего-то ждал.

– Я ничего не взял, не смотрите так на меня.

– Но наверняка что-то видели?

– Что, например? Ваш бардак? Ну, это ваше дело. Главное, чтобы тараканы к соседям не побежали.

– Тараканы? – профессор серьезно задумался, осмотрелся – Нет, не думаю, что тараканов он есть будет.

– Кто? – не понял ничего Виктор.

– Тот… – Аркадий Севастьянович на секунду запнулся, скользнул взглядом по стене и произнёс: – Тот, кто живёт в третьей комнате. Вы его видели.

– Простите, но я и в спальню-то зайти не успел.

– Может, просто забыли об этом? Сходите ещё раз.

Виктор не решился спорить. С психически нездоровыми он вообще побаивался конфликтовать. Вдруг ещё ткнут чем-нибудь.

Поднявшись, он открыл дверь в спальню, зашёл и осмотрелся.

Комната была небольшой. Двуспальная не застеленная кровать, шкаф и телевизор на стене. Ваза с искусственным цветком в углу. Ни двери, ни арки Виктор не заметил.

А в зале Аркадий Севастьянович уже притащил себе табурет, расселся на нём нога на ногу.

– Ну что? Теперь увидели? – спросил он с улыбкой.

– Спальня как спальня, никакой третьей комнаты там нет.

– И именно поэтому вы там торчали полчаса?

– Как? – Виктор посмотрел на наручные часы и присвистнул. Время уже близилось к часу ночи. – Но я этого не помню.

– Единственный способ хоть как-то помнить о… – снова профессор запнулся, но, глянув на подсказку, продолжил: – О пятьдесят пятом, это оставить себе подсказки везде, где только можно. Чтобы каждый раз напоминать себе. На секунду расслабились и всё, пустота.

– Это кто? Призрак, что ли, какой-то?

– Это важный объект для исследования. Я создал прибор, чтобы перебороть его ментальное поле. Ты как раз его принёс.

– То есть, если нажать кнопку, то я вспомню всё?

– Да. И я думаю, вы понимаете, насколько это важно. Вы так часто жаловались мне на ослабевшую память, что наверняка захотите опробовать прибор первым.

– Я? Жаловался вам? Я не помню. Боже, как мне всё это надоело. Я согласен, – решил Виктор, не колеблясь.

Он не видел причин отказываться. Если есть хоть малейшая надежда закончить эту пытку, то почему бы не попробовать?

Аркадий Севастьянович сходил за посылкой, развернул и достал небольшой предмет, похожий на катушку зажигания для какой-нибудь шестёрки. По середине была деревянная рукоять и две кнопки.

– Одна запускает процесс поглощения ментальных волн, вторая должна заполнить ими прежние участки памяти, – объяснил профессор.

– Не понял. Если нажать вкл, я вспомню, а если выкл, то забуду?

– Пятьдесят… Пятьдесят пятый подчиняет себе каждого, кто его видит. Он постепенно вытесняет все воспоминания, образуя на их местах полости. Кнопка вкл позволит восстановить эти полости. Кнопка выкл, по идее, опустошит их снова.

– Что ж, выкл я вряд ли нажимать буду.

– Не зарекайтесь, – ухмыльнулся профессор. – Итак. Нажимать надо будет только после того, как вы войдёте в комнату и увидите… пятьдесят пятого. Всё ясно?

Виктор кивнул и взял прибор.

– Ну, попробую.

Он вернулся в спальню и с удивлением понял, что рядом со шкафом есть вполне обычная дверь. Такую не заметить невозможно.

Виктор подошёл к ней, невольно ступая на мысочках. Словно боялся, что его услышат раньше времени. А потом вдруг осознал, что наверняка уже не раз за сегодня поступал точно так же, и даже усмехнулся своей наивности.

Открывать было страшно, но Виктор, стиснув зубы, потянул за ручку.

За дверью оказалась небольшая комната без мебели, без обоев, с заклеенным газетами окном. В полумраке, в самой глубине что-то двинулось, закопошилось.

Виктор выставил вперёд руку с прибором и мелкими шагами вошёл внутрь. Свет из спальни падал ровно перед дверью, очерчивая чёткий прямоугольник. И Виктор старался его не покидать.

Пятьдесят пятый застрекотал, закряхтел и выполз на середину. Показалась его фигура, отдалённо похожая на человеческую. Неказистый и уродливый, он с интересом глядел двумя угольками глаз на Виктора.

Объект сделал ещё один шаг, и свет упал на его отвратительное естество. Ничего более мерзкого существовать просто не могло. Оно было не круглое и не квадратное, не вытянутое и не короткое. Невозможно было понять, человек это или животное.

Виктор настолько поразился уувиденному, что не сразу сообразил нажать кнопку. Одна лишь мысль пульсировала в голове. Если эта тварь существует, то помнить о ней было бы невыносимо. Но Виктор её прогнал. С таким воспоминанием проще справиться, чем с беспамятством.

Он нажал кнопку, но сразу об этом пожалел.

В один момент вспенилась память кровавым бульоном. Все два месяца работы в «Ангстрем» он прислуживал пятьдесят пятому. Убивал и расчленял, чтобы притащить свежего мяса этому существу. Каждый раз возвращался сюда по приглашению профессора, а потом исполнял просьбы объекта, которому не было места среди живых.

Убивать Виктор начал, когда заметил профессора, отрезающего ногу Кускову. Потом были другие жильцы, курьеры. Сколько всего? Двадцать? И никто никогда не вспомнит ни об одном из них.

Но это было ещё не всё. Все те воспоминания из далёкого прошлого, которых так не хватало ещё мгновение назад, вспыхнули вдруг. И каждый был связан с пятьдесят пятым. Он проник всюду и заместил друзей, родных и знакомых. Вместо бабушки был пятьдесят пятый. Первый поцелуй был с пятьдесят пятым. Первый фильм, увиденный в кинотеатре, был про пятьдесят пятого. И невыносимая боль охватило Виктора.

Он не мог терпеть. Желал лишь смерти. И чудом вспомнил про выключатель на приборе.

Едва не задыхаясь от ужаса, Виктор наощупь нашёл кнопку и нажал…

Он рядом. Эпилог

– Лидия Павловна, пожалуйста, не отвлекайтесь, – напомнил Леонид.

Лидия встрепенулась, заглянула в планшет и продолжила:

– Да, простите. Возвращаюсь к подопытному сто тридцать семь. Наблюдается критическое нарушение всех уровней памяти. После применения объекта ноль пятьдесят пять один он впал в состояние эмбриона. Полностью потеряны навыки, приобретённые после рождения. В том числе прямохождение и речь.

– Значит, будем дорабатывать.

– Аркадий Севастьянович утверждает, что проблема не в приборе, а в том, что подопытный последовательно использовал оба режима работы. Нейронная сеть просто не выдержала такой нагрузки.

– Неужели ноль пятьдесят пятый такой ужасный, что подопытный решил его забыть?

– Описать он ничего не сможет. К сожалению.

– В любом случае надо вернуть объект на базу. В «Ангстреме» слишком много сопутствующих потерь.

– Какой объект? – нахмурилась Лидия.

– В планшете вроде должно быть написано, – смутился и Леонид.

Оба сотрудника уткнулись в свои планшеты, перечитали памятку и Лидия продолжила:

– Да-да, пятьдесят пятый. Два с половиной года он не на базе, а никто не заметил. Странно как-то.

– Забыли просто, – усмехнулся Леонид.

– Оно и к лучшему. Пожалуй, нам стоит испытать в полевых условиях ещё одного подопытного. Снизим интенсивность общения с объектом. Предположительное время теста – год.

– Хорошо. Я доложу в DIRA, – Леонид кивнул, быстро напечатал дополнение к памятке и отложил планшет. – Всё-таки Аркадий – гений. Никак в голове не укладывается, что он эту штуковину собрал в одиночку.

– Кажется, у него команда была.

– Да? И где же она?

Но в ответ Лидия Павловна лишь пожала плечами.

Желание. Глава 1

Даже в тёплом мерцающем свете свечей Лисандр выглядел слишком бледным. Неподвижно лежал на красном шелковом белье и самодовольно изучал тело Виктории. Её тонкую талию и пышные груди с розовыми острыми сосками, красивое кукольное личико, полное детской непосредственности и слишком живые для вампира голубые глаза. С высокомерием, достойным Первого, Лисандр наслаждался её усердием и лишь изредка поглаживал ногу.

А Виктория старалась. Она давила отвращение к ледяной коже Лисандра, терпела твёрдую, но до мурашек холодную плоть в себе. Теперь это уже было привычно. Когда целый год приходится исполнять прихоти Посвящённых клана, такие мелочи становятся рутиной, хоть каждый раз всё более обидной.

Виктория двигалась ритмично и дышала в такт проникновениям. Вознестись на пик наслаждения получалось редко, но сегодня был, похоже, именно такой день. Внизу живота начинало покалывать, по коже волнами пробегали мурашки. Ещё совсем немного, и истома разольётся по телу нестерпимым счастьем, а каждое движение приближало этот момент.

Внезапно Лисандр вздрогнул. Следующий скачок Виктории, и он выгнул спину, зажмурился. Всего несколько секунд – и всё кончилось. Виктория прекрасно понимала, что будет дальше, и потому спешила…

– Хватит, – устало произнёс Лисандр.

Но Виктория не могла остановиться. Всего несколько мгновений… тяжёлое дыхание… всё чаще… быстрее… и вот…

– Слезай, тебе говорят! – прикрикнул Лисандр и сбросил с себя девушку.

Пик так и остался не взятым, и это было уже не просто обидно. Злость подступила к горлу, едва не вырвавшись оскорблением. Лишь чудом Виктория удержалась от непростительной ошибки. Закрыла лицо руками, чтобы Лисандр не увидел слёз, и кинулась прочь из комнаты.

Нагишом она преодолела путаные коридоры древнего замка, пересекла красную гостиную с высоким камином и портретом Первого над ним. Ещё несколько поворотов, и Виктория ворвалась в общую спальню Дочерей. Не обращая ни на кого внимания, она бросилась на свою кровать и лицом зарылась в подушку.

Несправедливость душила, сжимала тисками грудь и вырывалась горькими стенаниями. Год назад Виктория пришла к воротам замка с единственной целью: стать вампиром. Все истории и байки, что слышала она про повелителей ночи, взрастили в ней уверенность, будто нет ничего прекраснее. Погрязнуть в грехах? Что ж, это разумная и даже приятная плата за вечную свободу. Так она думала.

На деле же всё оказалось совсем иначе. Её нарекли Дочерью и целый год использовали как угодно. Начиная с беспрерывной уборки и готовки и заканчивая ублажением Посвящённых.

Каждая ночь превращалась в муку. С раннего вечера Дочери и Сыновья готовили пир, цедили свежую кровь из узников, ремонтировали мелкие поломки и стирали бесчисленные шторы, простыни, всевозможную одежду. Когда же пир начинался, они забирались под столы и до самого утра без разбора ласкали пирующих. Иногда в пылу возбуждения Посвящённые могли выпустить Детей клана из-под стола, и тогда пир перерастал в оргию.

С Викторией же было немного иначе. Её красота будила в Посвящённых желание, и после обычных подстольных ласк её уводили для более тесного общения. Так, после длинных ночей, полных похоти, Виктории оставалась лишь пустота в душе и чувство, будто её окатили помоями.

Таниша, ещё одна Дочь клана, села на край кровати Виктории, положила руку ей на спину и сочувственно спросила:

– Вик, ну ты чего?

– Надоело! – промычала та в подушку. – Как же мне всё это надоело. Я не надувная кукла, чтобы меня вот так просто трахать!

Таниша лёгким касанием скользнула по ноге Виктории сначала в одну сторону, потом в другую.

– Опять не успела кончить?

– Ну причём здесь это? Я стала вампиром не для того, чтобы со мной обращались как с тряпкой.

Едва заметно Таниша проникла между бёдер подруги и двумя пальцами провела по губам.

– Ты ещё влажная. Хочешь, сходи к Сыновьям? Они тебе помогут.

– Не хочу! – внезапно развернулась Виктория и рывком села. – Единственное, что мне нужно – это свобода. И если понадобится, ради неё я уйду из замка!

– Зачем ты спешишь? Мы пока только Дочери, но ведь так будет не всегда. И потом, как ты будешь искать кровь в городе? Ты вообще хоть раз в жизни убивала?

– Как-нибудь найду, не страшно. Но здесь я точно не останусь.

Виктория встала и подошла к гардеробу, достала вешалку со своими вещами. Обтягивающие джинсы, топик и кожаная короткая куртка. Всё, с чем пришла она сюда год назад и с чем уйдёт сегодня.

– Ты что, даже ночи не дождёшься?

Виктория посмотрела в окно на пасмурное утреннее небо. Серость уже неделю хозяйничала над головами и не пропускала ни одного прямого луча солнца.

– Думаешь, распогодится? – задумчиво спросила Виктория.

– Ну… не знаю, – неуверенно ответила Таниша. – Вряд ли, но всякое бывает.

– А вообще плевать. Здесь я не останусь больше ни на минуту.

Виктория спешно оделась, нацерила кроссовки и крепко обняла подругу на прощание. Та заплакала, попыталась что-то сказать, но Виктория приложила палец к её губам, а затем развернулась и ушла.

Желание. Глава 2

Виктория добралась до города только к вечеру, когда густые тучи разродились мелкой изморосью и быстро утопили улицы в темноте. Дороги ещё гудели, остывая после час пика, а свет окон только складывался в мозаику домашнего уюта.

Промокшая и голодная, Виктория всё чаще сомневалась в верности своего решения. Пока она резко одёргивала себя, вспоминая про оргии и бесконечные издевательства, но понимала, что скоро будет жалеть.

Она нашла заброшенный дом на окраине, где устроилась в одной из квартир. Съехавшие жильцы оставили почти всю мебель, и пусть та не казалась надёжной, это было лучше, чем ничего.

Следующие три ночи Виктория бездумно бродила по городу в поисках крови. Она хищным зверем глядела на прохожих, но напасть не решалась. Её не пугало оказаться слабее, но мысль, что придётся сделать другому больно, представлялась невыносимой.

А голод тем временем нарастал. Он был куда сильнее обычного, и утолить его не удавалось даже сырым мясом, что встречалось на помойках. От него голова шла кругом, мерещились лица знакомых в безликих отражениях витрин, слышался мелодичный призыв Первого.

«Напади. Убей. Напейся вдоволь.».

Но остатки человечности всё же были сильнее.

Вернувшись после очередной безрезультатной вылазки, Виктория обнаружила в своей кровати бездомного. Тот развалился на кровати на манер морской звезды и раскатисто храпел. Жалкий тип, наполненный кровью под завязку. Слишком соблазнительно, чтобы просто так развернуться и уйти.

Не помня себя, Виктория подкралась к бездомному. Она не чувствовала его запаха, не видела грязь на его теле. Всё её внимание устремилось к пульсирующей ярёмной вене.

Виктория встала на колени и склонилась над жертвой. От голода шумело в ушах, сердце в предвкушении чужой смерти рвалось из груди. Но когда бритвенно острые клыки Виктории уже почти коснулись кожи несчастного, она сделала над собой усилие и отскочила к дальней стене.

Первая жертва не может быть такой ничтожной. Разве это и есть удел вампиров? Нет. Хищник не питается падалью, он охотиться на тех, кто умеет сопротивляться.

Виктория отползла, опёрлась на стену и долго так сидела, не отрывая взгляда от своих коленок.

– Так больше нельзя, – наконец сказала она вслух.

Виктория явственно ощутила, как близка теперь грань. Либо она научится самостоятельно добывать кровь, либо придётся вернуться в замок Дочерью и остаться игрушкой для постельных утех. Второго она себе не простит никогда, значит, и допускать этого нельзя. Тогда выходило, что вариантов нет совсем.

Желание. Глава 3

Музыку ночного клуба было слышно за несколько кварталов. Густые басы, адреналин и страсть манили к себе полуночников, обещая дурман в любом виде. И это действовало лучше всякой рекламы.

Возле входа толпилось не меньше сотни человек, но рослый охранник с каменной рожей стойко выискивал самых красивых. Он пальцем указывал на счастливчиков, и те с радостными визгами протискивались внутрь.

Виктории даже ждать не пришлось. Чуть только она подошла, как охранник выбрал её и подманил к себе. Она же не заставила повторять дважды.

Жара и духота внутри вытесняли здравый рассудок, музыка оглушала, а частые вспышки света на доли секунды позволяли увидеть, как счастливы все без исключения.

Виктория протолкнулась к барной стойке и, облокотившись на неё, осмотрелась. Она выжидала, когда жертва подойдёт сама, хотела увидеть её похоть, достойную наказания. Но одна песня сменяла другую, а жертва всё не появлялась.

– Заказ? – крикнул вдруг на ухо бармен.

Виктория замотала головой, и тут же парень, что стоял рядом, показал что-то пальцами. Бармен кивнул.

– Если позволишь, я угощу, – пояснил незнакомец.

– Чуть-чуть, – с обворожительной улыбкой согласилась Виктория и обернулась.

Стоило лишь увидеть жертву, как слова пропали вовсе. Парень был красив до безумия. С правильными чертами лица и трёхдневной щетиной, с крепким стройным телом, рельеф которого не выпячивался из-под футболки, как у самовлюблённых качков. Пронзительными карими глазами он смотрел в самую душу Виктории, но не видел там пустоту. Такой человек не достоин смерти за попытку познакомиться, но отказать ему язык не поворачивался.

– Всё в порядке? – поинтересовался он, когда пауза затянулась. – Ты так смотришь, будто призрака увидела.

– Я? Не, всё нормально, правда. Просто музыка очень громкая.

– Мне тоже это не нравится. Друг пригласил, а я теперь не знаю, как сбежать.

– Ты как-то слишком быстро, – правдоподобно насторожилась Виктория.

– Не-не, я ничего такого не предлагаю. Просто, если музыка не нравится, можно пойти по городу прогуляться.

– То есть без всякого «поехали ко мне»?

– Конечно, без. Сказал бы, что я не такой, но ведь ты не поверишь.

– Не поверю. Но проверить можно. В любом случае, я оглохну, если останусь.

Вместе они покинули клуб и только через квартал с облегчением вздохнули.

– Не знаю даже, зачем я согласился туда пойти, – оправдывался парень. – Мне эта музыка ещё неделю будет сниться. Кстати, меня зовут Игорь.

– Вика, очень приятно, – ответила Виктория и в шутку протянула руку.

Игорь её принял и поцеловал.

– Ого, ты такая холодная. Замёрзла?

– Ну не май месяц на улице, это точно.

– Если хочешь, зайдём куда-нибудь?

– Давай лучше просто погуляем. Сто лет не гуляла ночью.

– А ты хорошо сохранилась. На самом деле я тоже не помню, когда в последний раз просто так ходил, без особой цели.

– Нет времени?

– Скорее нет компании. Все куда-то спешат, вечно бегут, а жизнью насладиться времени нет. Работа, дом, снова работа.

– И клубы.

– Клубы?

– Ну да. Там громко и весело, всё в темпе жизни. Хороший отдых, если не хочешь сбавлять обороты.

– Есть такое. А от чего ты хотела там отдохнуть?

Виктория задумалась и осторожно ответила:

– Сложно сказать. Есть много вещей, от которых я устала, вот только с местом не угадала.

– Понимаю. Убежать от рутины иногда хочется до чесотки, но вот куда бежать, никто наверняка не скажет.

Незаметно неслись минуты, а разговор плавно перетекал от одной темы к другой. Ноги шли сами собой и постепенно привели к парку. К густому лесу в черте города без фонарей и лишних глаз. Самое подходящее место, чтобы слова начали касаться тонкой черты, за которой запреты перестают существовать.

– Скажи, а ты боишься смерти? – спросила Виктория в продолжении одной из тех самых тем, что требуют откровения.

– Наверное, – подумав, признался Игорь. – Мне кажется, все боятся, хотя всё равно мы все умрём.

– А что, если смерть – это только начало? Не в том смысле, что рай и ад существуют. Представь, если бы смерть означала всего лишь начало новой жизни. Вечной. Тогда бы ты боялся умереть?

– Вечная жизнь? Это что-то про реинкарнацию?

– Нет. Говорю же, без всякой религии.

– Знаешь, это представить сложно, но было бы интересно. Столько сразу идей бы появилось, столько всего сделать бы потребовалось.

– А как же наслаждение?

– Звучит очень заманчиво, но вечную жизнь посвятить наслаждениям? Мне кажется, это быстро надоест. А вот стоящее дело не надоест никогда. Поставить себе недостижимую цель и через века её добиться. Что может быть приятнее?

– Это как-то слишком амбициозно. Зачем? Столько усилий ради одной цели…

– А зачем тогда бессмертие?

Речь Игоря проникала в душу и бередила то, что умерло год назад. Виктория, сама того не замечая, ловила каждое слово и наслаждалась. Музыкой, нежной мелодией распространялись они в холодном воздухе и рушили последние рубежи. Виктория давно забыла о голоде и о том, что Игоря назначила жертвой. Ей было до мурашек приятна его близость, но с каждым вздохом хотелось большего.

Внезапно она обогнала его на полшага, приподнялась на мысочках и поцеловала. Игорь ответил. Подхватил её на руки и прижал к себе так крепко, что стало слышно биение его сердца.

– Боже, ты вся дрожишь от холода! – оторвался он на секунду и снова впился в неё поцелуем.

– Согрей меня, – шепотом попросила Виктория прежде, чем их губы вновь сомкнулись.

Они так стояли долго, но кончилось всё в один миг. Виктория осела, приложила ухо к его груди и вслушалась в ритм. Скорый, твёрдый, готовый повести на подвиги ради неё.

– Давай ещё пройдёмся. Скоро рассвет, – предложил Игорь, и Виктория кивнула в ответ.

В глубине парка, забывшись в тишине и покое, стояла старая церковь. К ней не вела ни одна дорожка, а вездесущие мародёры так и не дотянулись до её дверей. Лишь единицы знали о её существовании, и Виктория была одной из них. В свою бытность готом она наткнулась на церковь и была поражена её ветхой, обшарпанной, пропитанной запахом забвения красотой.

Именно к церкви, незаметно подсказывая дорогу, вела Виктория, и скоро та появилась из-за деревьев. С двумя башнями по бокам от входа и одной чуть ниже с другой стороны. Острыми шпилями они царапали желтоватое ночное небо города. Но слишком тяжелы были тучи, и чистота за ними оставалась недостижимой. Многочисленные статуи застыли в библейских сюжетах на крыше и в стенах. А две фигуры ангелов как будто вышли из витражей передних башен и замерли в полушаге от падения. Они следили за праведниками, проходящими в ворота церкви, но в ожидании своём ослепли и осыпались, покрылись грязью и зеленоватым мхом. Стали слишком грешными, чтобы продолжать бессменный надзор.

– Никогда не слышал, что в парке есть такая красота, – прошептал, задрав голову, Игорь.

– Это будет нашим секретом, – шепнула в ответ Виктория.

Желание. Глава 4

Виктория подошла к дверям и со скрипом приоткрыла одну створку.

– Даже не закрыто? – удивился Игорь.

Вместо ответа Виктория пальчиком поманила его за собой и проскользнула внутрь.

Рубиново-красный и изумрудно-зелёный тусклый свет слабо проникал в зал, переплетаясь в чудные оттенки и бросая пугающие тени от колонн и скамеек, оживляя алтарь и всесвещник перед распятием.

Каждый шаг отзывался под сводами эхом и казался неуместным, совершенно лишним в этом царствие тишины.

Виктория прошла на середину и остановилась. Игорь тихо приблизился и нежно обнял её за плечи, поцеловал в шею. Нехотя, заранее намекая на отказ, спросил:

– Может, лучше уйдём?

Виктория обернулась и пристально взглянула ему в глаза.

– Если хочешь…

– Нет, – он поцеловал её, затем прервался на секунду, чтобы сказать главное: – Я тебя хочу.

Не отрываясь друг от друга, спотыкаясь и чуть не падая, они добрались до алтаря и вслепую скинули всё лишнее, оставив один лишь красный бархат. Вместо давно потерявшего свой смысл барахла Игорь положил на алтарь Викторию.

Он жадно покрывал её поцелуями, спускался ниже и когда одежда стала преградой, спешно её скинул, раздеваясь и сам. Лаской своей, страстью своей он заставлял изгибаться Викторию и стонать. Она запуталась пальцами в его волосах и жадно впитывала тепло каждого поцелуя. Всё ниже и горячее, пронзая тело огнём, они приближались к заветной линии.

Следом за топиком полетели джинсы, и, не дав Виктории перевести дыхание, Игорь прильнул к её лону. Стоны переросли в крик наслаждения, и эхо счастья рассеялось под ветхими сводами.

Как не хватало этого тепла! Как одиноко было без любви. Только теперь Виктория поняла, что холод и безразличие стали для неё ядом. Теперь же она вознеслась на небеса и пик был взят с неумолимой скоростью.

Виктория потянула Игоря к себе и ловко села сверху. Его смуглое загорелое тело пробудило голод, а желание пылало от близости его затвердевшей горячей плоти. Взрывная волна ещё не стихла, и тяжёлое дыхание не успокоилось. Хотелось выждать немного, прежде чем они сольются воедино.

– Я не знаю, как ты это делаешь, но ничего слаще я в жизни не пробовал, – признался Игорь, облизывая с губ остатки восторга Виктории.

«Просто ты никогда не пробовал вампира» – чуть было не ответила она и, чтобы сдержать слова, отдалась поцелую.

Когда желание стало нестерпимым, Виктория рукой направила его плоть в себя и бережно впустила внутрь. Трепетный выдох сорвался с её губ, жар наполнил живот. Но хотелось больше. Поначалу медленно она скользила вверх и вниз, растягивая приливы тепла, лелея каждый момент, что напоминал о жизни. Когда этого становилось мало, она ускорялась. Прижав груди руками, старалась она добраться до своего мёртвого сердца и заставить биться в такт страсти.

Вместе с желанием усиливался и голод. С каждой секундой он всё сильнее взывал утолить его. Пружина возбуждения сжималась, и всё сложнее становилось сдерживаться. Вены, полные крови, соблазняли, дразнили. И в глазах меркло.

Внизу живота уже зарождалась эйфория, но и голод не пропадал. Всё чаще он заставлял скалиться клыками и нестерпимо сильно тянул вкусить человеческого тепла.

«Я сделаю всего пару глотков» – убеждала себя Виктория. «Он не будет против. Совсем немного крови, только чтобы заглушить голод.».

Но тут же ругала себя. Всё слабее и не охотнее, но ругала.

И наконец от приступа истомы мышцы напряглись. Виктория выгнула спину и запрокинула голову. Она лишь на секунду потеряла связь с действительность, запутавшись среди облаков седьмого неба. Как ждала она этого день ото дня. То чувство, как сжимается всё внутри и облегает виновника торжества. Даже с мёртвым сердцем в груди бушевал огонь.

И вдруг тепло Виктория ощутила во рту. Солоноватое, божественно вкусное. Оно наполняло желудок и распространялось оттуда по ещё ноющему от неги телу.

Виктория открыла глаза и ужаснулась. Она припала губами к шее Игоря и втягивала в себя его кровь. Остановиться не могла, слишком силён ещё был голод.

А Игорь был как будто не против. Лежал спокойно и даже не шевелился. Только мужественность его обмякла, похолодела. Впрочем, сейчас всё это было неважно.

Насытившись, Виктория распрямилась и вытерла с подбородка протёкшие капли крови.

Игорь всё так же лежал, закрыв глаза.

– Прости, я всё могу объяснить, – извиняясь, залепетала та.

Игорь молчал и теперь.

– Эй, ты слышишь? – Виктория затеребила его за плечо. – Прошу, скажи, что слышишь.

Но ответ она знала. Игорь был мёртв, и сердце его уже остывало.

Виктория соскочила на пол, вцепилась в свои волосы и в панике осмотрелась. Что делать, она не имела ни малейшего понятия, зато прекрасно понимала, что эта скорбь, сводящая с ума, останется с ней навечно. Никогда уже она не будет прежней, и во снах тень Игоря не даст ей покоя. Ничего уже не изменить…

Тем временем рассвет пробудил первых птиц, и свет, проникающий через витражи, стал ярче. Таниша ошиблась: даже спустя четыре дня не распогодилось… Наивная девчонка только и делает, что боится и надеется…

«Да о чём я только думаю?» – возмутилась Виктория и вернулась к своей трагедии.

Подошла к телу Игоря, провела рукой по его неподвижному лицу и поцеловала совсем уже холодные губы.

Странное дело, заметила Виктория, горе её остывало так же быстро, как и тело первой Игоря. Она ещё помнила, как приятно было ощущать его в себе, но это уже казалось банальным пустяком.

Прошло ещё несколько минут, и Игорь вовсе стал омерзителен. Слабый смертный, корчащий из себя романтика. Таким людям не суждено быть счастливыми, а значит, и бессмертия они не достойны.

Виктория спокойно оделась и, помахав рукой трупу, направилась к выходу. Ещё раз она обернулась у самой двери. Улыбка чуть подёрнула уголки её рта, и одними губами она произнесла:

– Ничего слаще ты и не попробуешь.

Она открыла дверь и вздрогнула. На пороге стоял Лисандр. Первый из клана. В облегающем строгом костюме чёрного цвета и с тонким красным галстуком на шее.

– Поздравляю с первой охотой, Сестра, – сказал он и протянул руку.

Виктория колебалась лишь мгновение. Теперь была предельно ясна пропасть между Детьми клана и Посвящёнными, и она наконец осталась позади. Пали оковы страха и сомнения, а столь желанная свобода теперь стала реальностью.

– Похоже, нам пора возвращаться, – согласилась Виктория и приняла руку Лисандра.

Золото

В серебристой темноте ночного леса было жутко. Вася, продрогший до костей, не чувствовавший ног и рук, плёлся через густой снег навстречу неизвестности. Он давно уже смирился с неминуемой смертью и даже не надеялся на спасение. Но всё же не мог дожидаться кончины в бездействии. Потому и шёл.

Вдалеке раз за разом слышался вой. Голодный, жадный, возбуждённый от запаха ослабшего человека. Волк шёл по следу Васи уже не один день, но всё время держался совсем далеко. Сегодня же каждый его вой звучал всё ближе. Казалось, ещё немного, и где-то в темноте сверкнут хищным огнём глаза, раздастся грудной хриплый рык. Тогда всё будет кончено.

Вася гнал от себя эти мысли. Образы кровавой смерти лишь добавляли его отчаянию тоски. А это слишком тяжёлый груз, чтобы тащить через заснеженный ночной лес на обледенелых ногах.

Скудные остатки припасов Вася оставил в палатке ещё утром. Там не хватило бы даже на обед, так что было решено не тратить силы попусту. Лишь заветный мешочек с золотым песком лежал за пазухой. Пять фунтов, которые гарантировали безоблачную жизнь. И с этим грузом Вася не расстался бы ни за что. Как бы не тянуло карман, как бы не казалось бессмысленным, жизнь значила куда меньше, чем золото.

Впрочем, что дороже, Вася тоже не раз уже гадал. Он пару раз хотел отсыпать часть песка. Четверть, не больше. Но, стоило достать мешочек, развязать и заглянуть внутрь, как сердце щемило от жадности. Столько сил было потрачено ради этого золота, столько друзей погублено и предано. Нет, лучше умереть.

Вася вдруг понял, что стоит на месте. Прислонился к холодной березе и тупо смотрит перед собой. От усталости глаза закрываются сами собой. Пришлось хорошенько постараться, чтобы вновь двинуться вперёд.

Ночь, казалось, никогда не кончится. Пусть, она и длинна в этих широтах, но не бесконечная же! Не может же такого быть, что рассвет так и не забрезжил до сих пор над лысыми макушками деревьев.

И вой. Опять этот вой. Гулкий, распространяющийся эхом по всему лесу. Он будто вырывал из оцепенения холодной тишины. Напоминал, что жизнь ещё не кончена.

Вася и сам хотел взвыть. Так ему было нестерпимо от того, что выход ещё не показался, а снег становился как будто только гуще. Голод яростно, до тошноты урчал в животе, и от этого тоже хотелось выть.

И вдруг свет показался в густой темноте. Бледный и далёкий, он напоминал мираж. Призрак предсмертного бреда, порождение горячки. Вася даже моргнул несколько раз и специально отвёл взгляд, чтобы потом вновь поискать огонёк глазами. И нашёл.

Счастью не было предела. Сердце заколотилось, разгоняя кровь по заиндевевшим венам. Из груди вырвался не то крик, не то рык ликования. Вася нерешительно шагнул вперёд раз, другой. А потом, словно ополоумевший, что было мочи рванул вперёд.

Ноги подвели, и Вася плашмя рухнул в снег. Лицо обожгло холодом, в рот набилось ледяное крошево. Но свет уже был совсем рядом. Он разделился, вокруг показались очертания дома. Два мансардных окна, веранда, крыльцо с лесенкой, и два фонаря снаружи. И печная труба, из которой струился дым.

Спасение. Именно спасение видел Вася перед собой. Он кое-как поднялся и вновь двинулся вперёд. Медленно, цепляясь за деревья.

И наконец добрался до ступеней. Взобрался по ним уже на четвереньках. Ноги совсем отказали. И постучал из последних сил.

Дверь отворилась почти сразу. На пороге стоял крепкий мужчина с пышной бородой. Он изучающе осмотрел Васю, но не проронил ни слова.

– Пусти. Озолочу, – просипел Вася.

– Нет, – ответил мужчина. – Твоя ноша слишком тяжела, чтобы найти здесь спасение.

– Я замерзаю. Там волки. Молю тебя, пусти.

– Не волков тебе страшиться надо, а самого себя.

– Половина! Два с половиной фунта золота твои! Только пусти!

– Торговались ли те, кого ты за это золото своими руками душил? Торговались ли те, кого ты бросал умирать в одиночестве?

– Всё возьми! Все пять фунтов. Уедешь потом из этой дыры в Петербург. Будешь балы устраивать, рауты. Только пусти.

Мужчина закрыл дверь, не дав Васе договорить. На злость не было сил, а в душе осталась непроницаемая пустота.

Вася достал мешочек с золотом и заглянул внутрь. Холодный блеск металла впервые за всю жизнь вызывал отвращение. А ведь ради него и отправился Вася с друзьями в Сибирь. Только ради него решился он на безумство – обокрасть прииск и пешком отправиться в Томск. И ради него одного за другим убивал тех, с кем надо делиться. А теперь…

Волчий вой зазвучал совсем близко. Среди деревьев показались угольки глаз. Хищник чувствовал, понимал. Он знал, что ждать осталось немного.

Вася опёрся на закрытую дверь. Зажмурился.

– Да подавись! – крикнул он в последнем приступе отчаяния.

Бросил мешочек в сторону зверя и вдруг понял, что нет больше ни света, ни уютного домика с горящими окнами. А сидит он у толстого старого дуба. И больше не может бороться со сном.

Забастовка

Ночь, тусклая настольная лампа, чашка кофе, монитор. За окном накрапывал дождь, но сквозь толстые бордовые шторы его барабанная дробь едва слышалась. Антон устало постукивал по клавишам, заканчивая рассказ:

«Джек приоткрыл дверь, и сердце заколотилось, как безумное. Мурашки пронеслись по спине, шевеля волоски.

Чудовище было здесь. Оно стояло спиной к двери и громко дышало. Оно было высокое, со здоровенными руками. На его пальцах виднелись острейшие когти.

Казалось, Джеку надо было срочно бежать прочь. Но он не мог сдвинуться с места. Только зубы лязгали, как обезумевшие.

И вдруг чудовище развернулось, показав свою жуткую нечеловеческую морду с блестящими паучьими жвалами, торчащими поверх рта.».

Антон поставил точку, откинулся на спинку стула и произнёс:

– На сегодня всё. Ну его. Надоел.

Вторую неделю он писал этот рассказ, и всё время что-то было не так. То саспиенса не хватало, то фокал скакал, то ещё какая-то жуть в текст пробиралась. А хотелось-то по заветам коучей: шесть слов в предложении, четыре предложения в абзаце, постельная сцена на третьей странице, расчленёнка на шестой. При этом дуга характера должна чётко обозначиться, а сюжет делиться поровну на семь ступеней.

Но постоянно что-то мешало, а Антон переписывал и переписывал, и переписывал.

«Джек покрылся мурашками от увиденного», писал он в напряжённой сцене. «Сердце заколотилось, срываясь в галоп, зубы залязгали от дикого ужаса»

Сцена первого появления чудовища сменялась промежуточной. А потом снова:

«Мурашки галопом пустились по спине. Сердце забилось чаще от дикого ужаса. Зубы беспрерывно стучали»

Затем снова сюжет становился на пару абзацев спокойным, размеренным. Вводил читателя в заблуждение. И вдруг опять:

«Мурашки частыми волнами пробегали по коже. Сердце беспрерывно колотилось в груди. Кошмар заставлял зубы клацать галопом…»

И всё в том же духе. Иногда к этому набору добавлялись шевеления и вставания дыбом волос, помутнения в глазах и холод, который то бегал по спине вместо мурашек, то остужал кровь в жилах и венах.

Не устраивал Антона и главный антагонист. Чудовище казалось недостаточно чудовищным. Его появления были предсказуемы, а страх от них слишком наигранный. Иной раз хотелось смеяться в самых напряжённых сценах, а это вовсе не укладывалось в правила жанра.

Частенько менялось и место действия. То герой среди ночи спасался от чудовища в старом замке, то метался по маленьким комнатёнкам деревенского дома, то вовсе плутал среди надгробий на могилах заброшенного кладбища. Но где бы не настигало героя чудовище, автора все равно что-то не устраивало, и рассказ правился заново.

В один из тех дней, когда работа над рассказом, казалось, вот-вот закончится, Антон включил компьютер, открыл файл редактора и обомлел от увиденного. Вместо привычного названия там значилось новое: «Заявление о начале забастовки». И дальше шёл незнакомый текст:

«В связи с неоднократным нарушением трудового законодательства Российской Федерации в отношении обеспечения условий трудовой деятельности, попрании норм морали и нравственности, а также ввиду противоречия основам здравого саморедактирования, мы, Профсоюз мурашек, объявляем забастовку. Ниже изложены наши требования:

1. Нормирование рабочего дня. Мы требуем проводить все мероприятия, связанные с эксплуатацией нашего труда, строго в светлое время суток, а также ограничить наше появление четырьмя выходами. Каждый выход свыше этого количества должен оплачиваться по двойному тарифу.

2. Для повышения уровня безопасности мы требуем перед забегами тщательно обрабатывать поверхность типа «кожа» в анатомическом районе спины и рук, сбривать волосы на маршруте движения, заранее высушивать поверхность от пота и выдавать каждому члену бригады мурашек по каске и паре специализированной обуви типа «сандалии».

Также в целях безопасности требуем на протяжение маршрута работы обустроить пункты отдыха. Там должны быть оборудованы места для сидения, кондиционеры и доступ к свежей воде.

3. Должно быть заранее обговорено число мурашек в бригаде, и их количество не должно превышать десяти.

В случае неисполнения требований, к забастовке присоединятся наши товарищи из смежных профсоюзов.»

Антон ухмыльнулся и попытался вспомнить, когда мог всё это написать. Даже затылок почесал, что позволял себе в редких случаях. Но и это не помогло. Текст заявления как будто появился из ниоткуда. В итоге Антон плюнул и всё удалил, а после начал писать рассказ по памяти заново, благо знал его почти наизусть.

Получалось на диво хорошо. Герой пугался как надо, покрывался мурашками, стучал зубами и несколько раз так обомлел от ужаса, что сердце едва не разорвалось. Даже чудовище получилось именно таким, каким хотел Антон: жутким и страшным, с примесью паучьей омерзительности и пылающими ненавистью угольками глаз.

Работа затянулась до позднего вечера, плавно перетекла в ночь. Антон выключил компьютер незадолго до рассвета, оставив вычитку на потом, и отправился спать.

Утром вместо рассказа в файле опять оказалось заявление о забастовке. Только текст на этот раз был иным:

«В связи с полным и вопиющим игнорированием наших требований, мы, Профсоюз мурашек, совместно с Обществом сердечных биений и Ассоциацией зубов, выдвигаем ультиматум. Наши новые требования, помимо уже озвученных, таковы:

1. Сердцебиение должно быть урегулировано и не превышать ста двадцати ударов в минуту в пике. Должны быть заранее оговорены отсутствие аритмии, стенокардии и прочих опасных для здоровья нарушений сердечного ритма.

2. В случае если сердцебиение ускоряется чаще двух раз на протяжении одного авторского листа, то необходимо присутствие врача-терапевта и своевременный контроль артериального давления.

3. Запретить сжимание зубов с давлением, превышающим двенадцать атмосфер, дабы не повредить дёсны.

4. Запретить скрежетать, скрипеть, хрустеть зубами чаще одного раза для каждого типа действия на всё произведение либо проконсультироваться со стоматологом в случае крайней необходимости.

5. Прежде чем употреблять термины «стучать зубами», «лязгать зубами», и все синонимы, необходимо применить защиту типа «каппа», а также сократить этот прием до 5 раз за всё произведение.

В случае повторного игнорирования наших требований и продолжения нарушений российского трудового законодательства, мы применим решительные меры.»

Антон насторожился. Уж слишком это все походило на компьютерный вирус. Где только подцепил его? Сидел в популярных социальных сетях, на сомнительные сайты забираться и не думал. А всё равно подхватил. Но делать нечего, главное, что быстро стало об этом известно.

Антон нашел бесплатный антивирус и хорошенько почистил им компьютер. А когда решил, что опасность миновала, начал писать заново.

Возможно, все те дни, потраченные на рассказ, не хватало именно этого? Антона уже через несколько абзацев подхватило вдохновение и понесло стремглав по сюжету. Получалось все просто идеально. И герой умирал от страха правдоподобнее, чем в реальной жизни. И чудовище от слова к слову становилось всё ужаснее. Весь покрытый гнилостными язвами и плешивыми клочьями меха, с пылающими яростью красными глазами и с паучьими жвалами, торчащими из пасти. Он беспрерывно орал гортанным ревом и, как приклеенный, следовал за героем то на кладбище, то в древнем разрушенном замке.

Будь у Антона больше времени, он бы целый роман написал. А то и серию романов! В которой герой все так же бегал бы от чудовища, покрывался мурашками, лязгал зубами и слушал бы зашкаливающее сердцебиение. Тем более что премудрый сюжет не требовался. Просто почаще вставлять хоррор сцены и пореже спокойные.

Опьянённый чувством выполненного долга, Антон побродил по двору, гадая, стоит ли идти в супермаркет или в местном магазине прикупить пельмени, поглазел на девчонок из соседнего подъезда. И вернулся домой в приподнятом настроении.

Пока закипала вода для пельменей, Антон решил ещё раз перечитать своё творение и убедиться в его великолепии. Открыл файл и увидел самое страшное, что только мог представить: вместо рассказа на экране появилась всего одна фраза:

«Мы вас предупреждали!»

Это было до боли обидно. Идеал, который, казалось, повторить невозможно, бесследно исчез. Но долго горевать поэтому поводу не пришлось. В дверь постучали.

Поначалу Антон не обратил на это внимание. Кому надо, тот звонком бы воспользовался. Но стук повторялся вновь и вновь, и Антон все же отправился узнать, кому на ночь глядя пришла в голову мысль его навестить.

В прихожей Антон невольно перешел на цыпочки. Подкрался к двери, словно боясь себя выдать, и заглянул в глазок. Лестничную клетку видно не было, всё тонуло в густом мраке. Впрочем, какое-то шевеление Антон всё же заметил.

— Кто там? — спросил он, стараясь говорить твёрже.

Ответа не последовало, но дверная ручка начала медленно поворачиваться. Вверх-вниз-вверх-вниз.

— Я сейчас полицию вызову! — пригрозил Антон.

И это подействовало. Ручка прекратила дёргаться, а через глазок показался свет. Антон заглянул в него ещё раз и с удивлением обнаружил, что все лампы работают как надо.

Что происходило, Антон не мог сказать наверняка. Все предположения скорее напоминали идеи для новых рассказов, нежели логичную версию. На секунду даже показалось, что об этом и вправду можно написать новую страшную историю. Уже и название было готово — «Ночной гость». Но стоило отойти от двери, как в замочной скважине что-то щелкнуло. Ручка провернулась вновь.

Заворожённый, Антон наблюдал за тем, как дверь медленно открывается. Только когда за ней показалось черная тень, Антон бросился вперед и попытался придавить дверь обратно. Не получилось. Мощный толчок отбросил через всю прихожую.

На пороге стояло чудовище. Антон узнал его сразу, хоть и не мог поверить своим глазам. Все эти язвы, жвала, длинные когти, глаза и клочья меха – всё это Антон уже не раз описывал во всех подробностях и ни с чем другим не спутал бы. Слишком ярко он представлял чудовище в своем воображении.

А теперь оно пришло, чтобы сожрать своего создателя.

***

— Так и писать? — жалобно спросил Антон, боясь обернуться.

— Да, прям так и пиши, — гортанным басом велело чудовище.

Оно сидело в тени в дальнем углу комнаты, куда свет от настольной лампы едва доставал. Пока писатель исправлял ошибки, чудовище съело горячие пельмени, а теперь лениво равняло напильником когти, при этом выстукивая жвалами популярные ритм, словно это барабанные палочки.

Антон хотел было возразить что-то про саспиенс и правила жанра, но коснулся щеки со свежим фингалом и резко передумал. Положил руки на клавиатуру и с тяжким вздохом напечатал:

«По его гладко выбритой, просушенной от пота спине пробежала бригада из десяти мурашек в касках и сандалиях. Они делали перерывы каждые несколько сантиметров и отдыхали в кондиционируемых помещениях, где можно было посидеть и выпить свежей воды.

Сердце колотилось бешено, но пределах ста двадцати ударов в минуту, не срываясь в аритмию, стенокардию и прочие нарушения сердечного ритма. А врач-терапевт, что стоял поблизости, регулярно замерял артериальное давление.

Зубы, защищённые каппой, негромко залязгали. А когда чудовище подошло ближе, то и вовсе сжались до… Просто сжались с нагрузкой, не превышающей двенадцати атмосфер. На всякий случай стоматолог, что стоял рядом с врачом-терапевтом, осмотрел дёсны и…»

Дописать Антон не успел. Услышал прямо за спиной тяжёлое зловонное дыхание и зажмурился в ожидании удара.

— А последнее предложение ты зачем написал? — недовольно пророкотало чудовище. — Отставить самодеятельность.

— Мне что… — Антон нервно сглотнул и дрожащим голосом произнес: — Мне опять переписывать? Да?

Чудовище заколебалось. Оно слегка приоткрыло занавеску, выглянуло на улицу и поморщилось при виде предрассветного неба.

— Ладно, пусть будет. Добавь там для чудовища красивую самку и заканчивай. И не забудь, все жили долго и счастливо.

Мотель "Некалифорния"

Узкая лента дороги бежала сквозь ночную темноту перед одиноким грузовиком, что заблудился во мраке. Фары тщетно рыскали в поисках поворота к дому, но находили лишь бескрайние поля да серый асфальт меж ними.

Олег, водитель грузовика, допил последний энергетик и бросил пустую банку к остальным. С каждым разом они бодрили всё слабее, а от этой и вовсе никакого толку не было. По-прежнему хотелось плюнуть на всё и закрыть глаза. А дальше будь, что будет.

В салоне стояла нестерпимая жара. Как назло кондиционер сломался, а через приоткрытое окно задувал горячий встречный ветер. Он лишь развевал волосы да забрасывал в грузовик дорожный мусор. Олег весь покрылся потом и с отвращением терпел прилипшую к телу рубашку. Часто протирал рукавом лоб, щеки. И вглядывался в темноту в надежде увидеть хоть что-то, кроме полей и дороги.

Хоть бы стоянка встретилась. Самая невзрачная, безлюдная, забытая всеми и неотмеченная ни на одной карте. Но нет. Кругом темнота, звёзды на небе танцуют с Луной и тишина. Сон подкрадётся – не заметишь.

Радио долго было выключено. Олега раздражали жизнерадостные, как под копирку, ведущие и современная музыка. Всё это казалось пластмассовым, ненастоящим. Театральной постановкой сельского драмкружка. Но теперь без этого стало совсем уж тоскливо, а в монотонном гуле двигателя всё отчётливее слышалась колыбельная. Не отрывая взгляд от дороги, Олег нажал кнопку и услышал проникновенный голос:

– Ночка сегодня хороша, вам не кажется? Жаркая, душная, по-настоящему летняя. В такую ночь хочется слушать что-нибудь особенное. И вот я подумал: вы соскучились по классике? Я точно соскучился. Следующая песня специально для таких же стариков, как я.

И зазвучало знакомое соло на акустической гитаре. Старые-добрые Eagles, и их бессмертный хит «Hotel California».

Олег улыбнулся, перехватил руль поудобнее и стал подпевать. Он любил эту песню. Она связывала с воспоминаниями о молодости и тех мечтах, в которых представлялась жизнь. Наивных, романтичных и непременно светлых. Но не успела начаться сама песня, как веки Олега налились тяжестью, а нос перевесил голову. Олег встрепенулся, хлестанул себя по щеке.

– Хоть бы уже эта долбанная стоянка показалась, что ли, – пробубнил он вслух.

Прошло ещё пару минут, бархатный голос начал историю про странный отель и его обитателей, а Олег вновь заклевал носом.

Он с трудом вырвался из накатившего сна и чудом выровнял фуру за мгновение до того, как та съехала в кювет. Испугаться Олег не успел, тут же заметив вдалеке красные огни вывески. Следом из темноты проступили освещённые очертания одноэтажного здания.

Олег сбавил ход, когда надпись на вывеске стала различима, и прочитал «Мотель Некалифорния».

– Очень кстати, – обрадовался он.

Мотель представлял из себя небольшое вытянутое здание с крытым крыльцом, на которое выходили двери и окна всех номеров. Сбоку стояла пристройка, похожая на коробку.

Олег выключил радио на последних словах песни, завернул на парковку и остановился возле «Mercedes-Benz», единственного автомобиля на стоянке. Выбрался, закрыл фуру и медленно поплёлся к пристройке с надписью «Reseption».

Олег шёл словно в тумане, засыпая на ходу. Дорога утомила, но до дома ещё далеко. И как удачно встретился ему мотель. На дороге из ниоткуда в никуда, один среди нигде и никогда.

Олег смотрел под ноги и вздрогнул, когда с трелью колокольчика распахнулась дверь, а на пороге появилась крупная женщина с видом неукротимой львицы. Она была в футболке с надписью «Это не рай. Это не ад.» и неестественно улыбалась, растянув до предела губы.

– Добро пожаловать в мотель «Некалифорния», – сказала она. Посмотрела на Олега, перевела взгляд на фуру и добавила: – У нас есть свободные номера в любое время года. Хотите зарегистрироваться?

– В общем-то да, – растерянно согласился Олег.

Он прошёл за женщиной внутрь, хотел осмотреться, но успел заметить только двустворчатую дверь с надписью «Буфет», когда свет вдруг погас.

– Извините, у нас часто пробки выбивает. Сейчас с вами закончим и я всё починю, – успокоила женщина.

Она зажгла свечу на латунном подсвечнике и в его мерцающем свете сделала в книге запись. Заняло это не больше пары минут, и женщина вновь подняла голову.

– Пойдёмте, я покажу вам номер, – сказала она, взяла свечу и повела Олега к выходу.

На улице прошли по крыльцу, мимо плотно закрытых дверей и окон с чернотой по ту сторону. На потолке висело длинное, во всё крыльцо зеркало. Там мир казался другим. Похожим, почти таким же, но всё же иным.

– А это вам зачем? – спросил Олег, указав на потолок.

Но вместо ответа женщина произнесла нараспев:

– Чудесное место. Просто чудесное место.

И Олег решил не настаивать. Он перевёл взгляд на окно одного из номеров и увидел девушку в чёрном. Её бледное, покрытое растёкшейся тушью лицо казалось знакомым, даже родным. Но та злость, с которой она самозабвенно колотила молотком телевизор удивляло куда больше.

– Вы её даже не остановите? Это у вас в порядке вещей, что ли? – спросил Олег.

И услышал вежливый ответ:

– Это запланированные повреждения. Некоторым нужно забыться.

В соседнем номере женщина в простеньком домашнем халате с отвисшими дырявыми локтями, танцевала вальс. Непричёсанные, растрёпанные волосы с проседью, руки, обнявшие воздух. Одиночество сквозило от этого танца. А на тумбочке, на потухшем телевизоре, стоял ноутбук, где проигрывалась старая свадебная запись. Лиц молодоженов было не разглядеть, но они танцевали вальс.

– А некоторым надо помнить, чтобы не сойти с ума, – пояснила женщина с подсвечником в руках.

Они шли дальше, и в каждом окне Олег видел странных людей. То толстяк в одних семейных трусах, взмокший от пота и заливисто хохочущий, уставившись в телефон, то старичок с козлиной бородкой, мечущийся по комнате и раз за разом глядящий на наручные часы.

Было многое, что казалось знакомым, но Олег спал на ходу. Он устал от дороги, он хотел лишь уснуть.

И когда женщина со свечой, повторив в очередной раз, какое прекрасное место этот мотель, остановилась у нужной двери, Олег не сказал спасибо. Просто прошёл внутрь и закрыл за собой.

В комнате было темно, и огромное зеркало напротив кровати переходило в зеркало на потолке. На тумбочке вместо телевизора стояли бокалы для шампанского и пустое ведро со льдом.

– Могли бы в своём чудесном мотеле и бутылочку предложить, – с обидой подумал Олег.

Он быстро разделся и лёг. Смотрел на себя в зеркало, пока глаза не закрылись сами, и забылся в неспокойном сне.

Ему что-то снилось. Может, кошмар, а может, и нечто откровенное, что не вспомнится никогда. Но внезапный стук по стеклу пробудил его.

Олег рывком сел, посмотрел в окно, но там никого не было, а свет всё ещё не работал, оставив парковку в кромешном мраке.

Стук повторился, давая подсказку, куда же смотреть. Олег медленно повернул голову и от неожиданности глаза его расширились.

Там, на той стороне зеркала, стоял мужчина. С прилизанными на бок чёрными волосами, в светлом костюме и с вызывающе жизнерадостным галстуком-бабочкой, пусть и чёрного цвета.

– Ты ещё кто, мать твою, такой? – еле сдерживаясь, чтобы не заорать, спросил Олег.

– Ваш консьерж, – фальшиво улыбнулся незнакомец.

– На хрен иди! Я спать хочу!

– Вы будете шампанское?

Олег хотел послать его подоходчивее, но перевёл взгляд ниже и увидел в ведёрке на стороне консьержа бутылку. Алкоголь был слабостью Олега. Одной из тех, с которой бороться бессмысленно и бесполезно. Чем крепче, тем лучше. Или, хотя бы без газов.

– Я б лучше винца выпил.

– К сожалению, вино у нас не наливают с 1969 года.

– Давненько. Ну ладно, идите сюда. Сколько с меня, тысячи полторы?

Консьерж подхватил бутылку и принялся ловко её открывать.

– Что вы, для наших постояльцев бутылка бесплатно.

– Это что, сон? – улыбнулся Олег. Он не понимал ровным счётом ничего. Сознание ещё оставалось в туманной полудрёме.

– Вам кажется, что вы спите?

Консьерж хлопнул пробкой и налил шампанское в бокал. Олег с удивлением следил, как с его стороны бокал наполнялся сам по себе.

– Хорошие у вас тут фокусы, – усмехнулся он.

Подхватил бокал, понюхал и разом всё выпил. Пусть кисло-сладкое, пусть газы сразу попросились наружу, но приятное тепло уже текло по венам. Олег часто напивался с самого утра, причём чем раньше, тем лучше. Так проще дожить до вечера, отстраниться от всех проблем, будто спрятавшись за стеклом.

– Чудесное место. Просто чудесное место, – повторял еле слышно консьерж.

– Да уж. Налейте-ка ещё маленько, – попросил Олег и вернул бокал на место.

– Боюсь, вам пора.

Консьерж кивнул в сторону кровати. Олег обернулся, но не понял, что должен увидеть. Пустая кровать, взъерошенная постель, и вещи на стуле. Всё, как и должно быть.

– Посмотрите выше, – подсказал консьерж.

Олег поднял взгляд. В потолочном зеркале, в той реальности, которая находилась за ним, отражение Олега всё ещё лежало в кровати и мирно спало. Не зная, как реагировать, Олег обернулся к консьержу и только теперь понял, что не видит своего отражения там, где оно должно быть.

Консьерж с извиняющейся улыбкой развёл руками. Он всё знал, но объяснять не собирался. Встал вполоборота и предложил наблюдать.

Двойник медленно отодвинул одеяло, сел. Затем так же механически поднялся и направился к двери. Олег часто озирался по сторонам, всё ещё надеясь увидеть двойника рядом, уж слишком он казался реалистичным в отражении.

Двойник покинул комнату и Олег из любопытства отправился следом. А позади консьерж всё повторял: «Чудесное место. Просто чудесное место».

Вдоль крыльца частой чередой были расставлены свечи. Они, будто специально выложенная тропинка, вели куда-то. Двойник шёл по ней в отражении, Олег не отставал в реальности.

Всё выглядело, как обычный кошмар, но ветерок, холодивший босые пятки, твердил, что это не сон.

Когда позади осталась комната с суетливым стариком, тот вышел на крыльцо и не спеша пошёл за Олегом. Из другой комнаты к нему присоединился толстяк. Потом и женщина с проседью, а за ней девушка с потекшей тушью. Они не пытались догнать Олега, но невпопад повторяли:

– Добро пожаловать в мотель «Некалифорния».

– Чудесное место. Просто чудесное место.

– В любое время вы найдёте здесь приют.

Олег прошёл за двойником на Reseption. Свечи вели дальше, в распахнутые двери буфета, где в центре небольшого зала стоял один стол и всюду были зеркала. На стенах, на потолке, даже кафель на полу, и тот был начищен до зеркального отражения.

Двойник лёг на стол, а сам Олег замер в проходе, ожидая, что будет дальше. Постояльцы протиснулись мимо него, окружили стол, который в реальности был пустым, и достали ножи. Переглянулись, словно решая, кто будет первым, и принялись резать воздух, пронзать его размашистыми ударами, часто колоть.

Воздух…

В каждом зеркале Олег видел, как удары проникали в тело двойника, как кровь растекалась по столу и струилась на пол, как нижнее бельё превратилось в бурые мокрые тряпки. Во все стороны летели куски мяса. Да и постояльцы не боялись испачкаться, покрыться чужой плотью, их это как будто только веселило.

Двойник молчал. Он мирно лежал, улыбался и затухающим взглядом смотрел на Олега. Будто ничего не происходит, словно ничего другого и не могло произойти.

Олег не выдержал и отступил. Хотелось сбежать как можно дальше, не задерживаясь ни на секунду. И только теперь он понял, что знает всех постояльцев.

Жена, не принимающая старости, живущая одними воспоминаниями; дочь, что изводила всё новыми прихотями, но отказы не принимала. Вечно занятой друг, который в редких разговорах вспоминал былые времена и с упоением рассказывал о своих новых кутежах. И, конечно, начальник, проевший плешь придирками и претензиями, только и знающий, что грозить увольнением.

Все свои неудачи, обиды, разочарования эти люди сваливали на Олега. Изо всех сил пытались зарезать, заколоть, зарубить отражение и никому не был интересен оригинал.

Олег отступил ещё на шаг и наткнулся на женщину со свечой. Теперь на её футболке была надпись «И даже не чистилище». Как будто это что-то значило.

– Вы можете покинуть мотель в любое время, которое вам удобно, – произнесла она механическим голосом.

– Ага, – ошарашенно ответил Олег и, обогнув её, бросился к машине.

А в спину услышал:

– Но вы никогда не сбежите.

Он сел в свой «Mercedes-Benz» и проклял того идиота, что перекрыл фурой выезд. Кое-как всё же вырулил на дорогу и понёсся навстречу заре, чтобы следующим вечером вновь вернуться в мотель «Некалифорния».

Последний человек. Глава 1

– Процедура очистки окончена, – прозвучал женский голос искусственного интеллекта, и дверь в жилую капсулу разгерметизировалась.

– Спасибо, – тяжело выдохнув, поблагодарил я программу. Поднял свёрток и вошёл внутрь.

Тёплый, чуть приглушённый свет зажегся с открытием двери, а на панели напротив тут же появилась карта галактики с мигающими точками-колониями. Рядом, на соседнем экране, вокруг своей оси крутилась Земля с иссиня-чёрными морями и океанами и с песочного цвета пустынными материками.

Пусть мне и стукнуло три дня назад семьдесят восемь лет, я не мог вспомнить Землю иной. Той зелёной цветущей планетой, что осталась на старинных фото и в тысячах фильмов. Похожую красоту можно было встретить в далёких колониях, а Земля… Похоже, её конец я наблюдал своими глазами.

К концу 24 века мусор и токсичные отходы загрязнили природу до предела, и началось вымирание всего живого. В считанные годы погибли больше половины зверей и птиц, растений и рыб, насекомых. Затем, будто этого было мало, начал стремительно истощаться озоновый слой, и делом времени стала минута, когда космическая радиация прорвётся в атмосферу. Ситуация выходила из-под контроля, надежда исправить что-либо своими силами таяла на глазах, и назревало самое тяжёлое решение в истории человечества.

Двадцать лет назад, в 2394 году, совет Звёздной Федерации приказал покинуть столичную планету до тех пор, пока природа не восстановится сама. Либо навсегда, если все же Земля погибнет. Всё командование перебралось на Терра Нову – самую развитую из полутора тысяч колоний.

Вместо миллиарда последних землян командование оставило на Земле тысячу сторожей. Тех, кто добровольно вызвался наблюдать за процессом восстановления. Можно было обойтись и автономными станциями: андроиды собрали бы сведения гораздо точнее и оперативнее, но общественность не могла смириться с тем, что на Земле не останется людей.

Сторожам соорудили капсулы в крупнейших городах мира, обеспечили таблетированными питательными веществами и субстратом на ближайшие полторы сотни лет, а также снабдили искусственными деликатесами вроде кофе и шоколада для повышения морали. Медицинскими станциями для поддержания здоровья и молодости на клеточном уровне была оборудована каждая капсула, так что при лучшем исходе сторож мог прожить на Земле сотню лет, а то и больше.

Одним из сторожей был я, пятидесятивосьмилетний инженер, только-только закончивший разработку новой фабрики на Плутоне. Это казалось хорошим способом уйти от всех проблем. Пожить в одиночестве, подумать о вечном, а потом, когда контракт через двадцать лет кончится, вернуться к работе. Но я представить себе не мог, как будет тяжело просыпаться каждый день и видеть пустынную мёртвую планету.

Я часто бродил по улицам Москвы и не понимал, как такое возможно. Ни единой живности, ни тончайшей зелёной травинки. Когда мне было двадцать восемь лет, я оставил этот город шумным, суетливым, пусть не без проблем, но живым. А теперь не мог пройти без скафандра по тем местам, что поселились в моём сердце на полочке с названием «Детство. Отрочество. Юность».

Сложно было не только мне. За первые десять лет мы потеряли половину сторожей, ещё через пять лет нас осталась лишь сотня. А сегодня… Сегодня нас было только десять человек. Кто-то погибал по неосторожности, забыв об опасности, несколько человек умудрились заболеть и не воспользоваться медицинской станцией вовремя. Но большинство сходили с ума. Они твердили, будто слышат голоса родных и видят лица друзей в иллюминаторах. Это было самым страшным испытанием – их беспрерывно взывали милые сердцу люди, и от этого сдавались все без исключения. Кто раньше, кто позже, но все рассказывающие о галлюцинациях вскоре покидали капсулу без скафандра.

Поначалу большие потери возмущали командование. Они, сидя в тепле и уюте на Терра Нове, окружив себя помощниками и секретарями, верещали от негодования. Считали нас ни на что не способными и называли неадекватными тупицами. Но жаренный петух заглянул к ним в гости раньше, чем к нам на замену были отправлены «адекватные люди». Одна за другой стали вымирать колонии. То неизвестная болезнь выкашивала всё население в считанные недели, то колонисты принимались воевать на уничтожение между собой. Одним словом, неприятности появились куда более важные, и на нас просто не осталось времени.

Впрочем, и с этими важными делами справиться у командования не получалось. Постепенно из полуторы тысяч колоний осталась всего сотня крупнейших, а разорванные производственные цепочки обернулись серьёзным экономическим кризисом. Что уж там говорить о каких-то сторожах? Нам перестали отвечать три года назад, оставив один на один со своими проблемами.

Каждый день с тех пор я следил за картой галактики и со странным щемящим чувством ждал, когда потухнет очередной эфир. Колонии редко успевали даже сигнал бедствия отправить. Просто трансляция заканчивалась, и точка гасла. Сегодня таких было сразу две планеты, что оставило безлюдным восточный рукав галактики.

– Андрей, - раздался голос искусственного интеллекта, оторвав меня от раздумий, – есть входящий звонок из Лос-Анджелеса. Будете разговаривать?

– Да, включай громкую связь.

– Привет, сосед! – тут же на экране с планетой развернулось новое окно и показалось лицо Майкла. Смуглый парень с другого края света, единственный из всех, кто до сих пор умел улыбаться. Привычка сильнее депрессии, что ли? – Чё как?

– Неплохо. Сходил прогулялся, в Большой Театр заглянул.

– О, круто! У нас тоже много больших театров. А как ваш называется? А за кулисы лазил?

Я не понял, шутил ли он, но на первый вопрос решил не отвечать.

– Нет, что мне за кулисами делать? Я же не актёр какой, да и на балерину не очень-то смахиваю.

– Зря, очень зря. Я бы полазил. Знаешь, у нас в Голливуде полно сцен.

– Да, я помню. В первый же день…

– В первый же день туда отправился, и знаешь что?

– Знаю, ты в восторге.

– Вот именно, старик, я в восторге! Они там столько всего наснимали, что куда не наступишь, по-любому это место в каком-нибудь фильме было. И это круто, старина, серьёзно, невероятное впечатление. Помнишь тот фильм, где они сначала поцеловались, а потом забыли об этом? Ну вот, я на той скамейке посидел, представляешь?

Майкл говорил так быстро, что не будь нейросети, я бы ни слова не понял. Да и так не особо успевал за потоком его мыслей.

– Видимо, это была лучшая скамейка в твоей жизни?

– Ну, вроде того. Но вид там уже совсем не тот. Знаешь, когда видишь чёрный океан и высохшие деревья, сложно поверить, будто это то же, что и в фильме.

– Наверное, потому я старые фильмы и не люблю.

– Да-да, я эти слова через раз слышу. Ты, кстати, нашёл ту пластинку? Кажется, Магомаев, да?

– Как раз сегодня в одной антикварной лавке отрыл.

– А вот это я никак не пойму. Зачем тебе это старьё? В фонде культуры есть всё, и притом в отличном качестве, а ты бегаешь и ищешь то, чему на свалке уже лет двести, как быть пора.

– Ну, ты же искал скамейку из фильма… Какого? Сорок третьего года?

– Две тысячи сорок второго.

– Тем более.

– Ладно, уел. Твоя взяла. В любом случае, это лучше, чем уйти в себя и окончательно спятить. Ты ведь не собираешься? – Майкл быстро погрустнел, отвёл взгляд от камеры, а речь его растеряла прыть, став тяжеловесной и неповоротливой.

Он хотел об этом поговорить, но не знал, как начать. Вчера одиннадцатый сторож Самир из Каира не вышел на связь. Он уже две недели слышал, как его зовёт отец и младший брат, а во время последнего звонка и вовсе разговаривал больше с ними, чем со мной. Было ясно, что надолго его не хватит, но оттого не менее оглушительным стало молчание на следующий день. Я послал дрон и нашёл тело Самира перед входом в его капсулу.

– Иногда ночью я просыпаюсь от того, что слышу чей-то голос, – признался я. – Тогда бывает очень страшно. Но вскоре приходит понимание, что это всего лишь кошмар, и мой рассудок пока здоров. Уж не знаю, насколько меня хватит, но галлюцинаций пока нет.

– Это радует… Хотя слово какое-то тупое для нашей ситуации.

– И не говори.

– Старик, ты помни главное: чтобы не случилось, я готов тебя выслушать. Что угодно, в любое время. Главное – не слушай все эти голоса, их не существует.

– Майк, всё в порядке. Пока я могу это сказать абсолютно точно. Но ты и сам, если что… Ну, ты знаешь.

– Знаю, старина, ты всегда на связи. Просто… нас так мало осталось, и когда уходит ещё один, это как нож в сердце.

– Это точно…

– Ладно, иди слушать свою пластинку, а я пока с данными разберусь.

– Как у тебя там? Без изменений?

– Только к худшему. Даже не представляю, сколько ещё мы будем следить за разрядкой атмосферы. Надоело, честное слово.

– И мне, Майк. И мне.

Лицо Майкла исчезло с экрана, но я долго ещё смотрел в ту же точку. На земной шар, совершающий очередной оборот вокруг своей оси.

Такие разговоры были лучшей поддержкой, на которую я мог рассчитывать, но после них на душе становилось неимоверно тяжело. Словно камень, висевший на шее, увеличивался вдруг в разы. Или это облегчение принимало неожиданный вид? В любом случае, я до сих пор жив, и это куда важнее, чем минутная тоска.

А музыку слушать мне сегодня расхотелось совершенно. Я положил свёрток возле проигрывателя, но пластинку так и не достал. Вместо этого отправился есть таблетки с питательными веществами и запивать их субстратом. Не настоящая еда, но хватит её ещё лет на сто. Что будет дальше, пока и думать не хотелось – до следующего года бы дожить.

Последний человек. Глава 2

Через два месяца нас осталось пятеро, и началось лето. Я больше не видел улыбки Майкла в наших ежедневных разговорах, а пластинка так и лежала возле проигрывателя, завёрнутая в старые газеты.

После пробуждения я подолгу лежал в кровати и уже даже не пытался собирать данные о состоянии природы. Все мои обязанности окончательно потеряли смысл, когда я посмотрел ток-шоу из эфира Терра Новы.

В студии собралось два десятка светлейших умов и самых громких голосов Федерации. Все спорили до хрипоты и разве что не пускались в рукопашную, пытаясь переубедить друг друга. А темой был всё тот же чересчур затянувшийся кризис.

– У нас осталось всего сорок планет! СОРОК!!! Мы никогда не восстановим экономику хотя бы до того уровня, что был ещё пять лет назад! – выпучив глаза, кричал какой-то академик. Из себя его вывело заявление коллеги, будто хуже уже не будет, дно достигнуто и теперь начнётся откат.

– Восстановить промышленность до приемлемого уровня будет не так трудно, если мы сохраним хотя бы основу космического флота, – парировал ему генерал с роскошными усами. – Колонизировать планеты заново – не самая простая задача, но вполне исполнимая.

– По-моему, на это нам надеяться как раз и не приходится. Парнас за месяц превратился в выжженную пустыню, когда три корабля, заправленные антиматерией под завязку, на него рухнули. Вы уверены, что Олимп и Валгаллу не постигнет та же участь? – ядовито усмехнулся известный на всю Федерацию журналист.

Так они рассуждали не один час. Пытались друг друга поддеть, упражнялись в остроумии и красноречии, но ничего стоящего предложить не смогли. Всё, что они говорили, было и раньше хорошо известно, а сам спор только вгонял в тоску.

Постепенно все мнения свелись к тому, что даже с одной планетой человечество сможет возродиться как космическая цивилизации. Присутствующие успокаивали и себя, и зрителей тем, что когда-то всё начиналось именно с одной единственной Земли. Теперь же известны технологии настолько продвинутые, что землянам четыреста лет назад, на заре космической эры, могли только сниться.

За три часа ток-шоу лишь один специалист – философ – так и не проронил ни слова. Он слушал всех, иногда делал пометки в своих бумагах, но когда приходил его черёд говорить, он показывал, что пропускает ход. Только когда ведущий объявил об окончании эфирного времени, философ попросил дать ему слово.

– Вы сказали многое, но ничего из этого не было главной причиной кризиса и тем самым вердиктом всем нам, – на этих словах он сделал паузу и обвёл присутствующих внимательным взглядом, а затем медленно и отчётливо продолжил: – Вы все рассуждаете о том, как выбраться из кризиса, приводите в пример Землю и это, в общем-то, было бы правильно, если бы не одно но. Тогда мы, люди, обитали на Земле, на той планете, что нас породила. Понимаете, что я имею ввиду? Без Земли человек не может существовать, просто потому, что это наш дом. Это фундамент, на котором мы стояли посреди космической пустоты всю свою историю. Теперь Земля умерла, и мы погибнем следом, как бы упорно не пытались подсовывать под ноги другие планеты.

Зал в ту минуту окаменел, как окаменел и я. Слова философа казались настолько правильными, что не оставалось больше места для надежды. Я… все мы вдруг стали не наблюдателями восстановления Земли, а зрителями заката человечества.

Тогда я и понял, насколько бессмысленно моё пребывание на Земле. Всё уже предрешено, и ничто не исправит наших ошибок. Я бы хотел услышать голос своей мамы, чтобы она позвала к себе, пообещала бы, что всё будет хорошо. Или жены, моей единственной и неповторимой, моей любимой Лары. Я бы тогда не медлил. Даже прощаться бы ни с кем не стал. Вышел бы на улицу в одном нижнем белье и с счастьем принял бы смерть. Но голоса выбирали не меня.

– Андрей, есть звонок из Тель-Авива. Будете разговаривать? – спросил искусственный интеллект настолько неожиданно, что я вздрогнул.

– Не хочу, – машинально отозвался я, но тут же передумал: – Подожди, сейчас к монитору подойду, потом включишь.

– Хорошо.

Поговорить с живым человеком мне было действительно необходимо, иначе я и голосов-то не дождусь. Так повешусь на собственном галстуке, не оставив записки.

Рудольф из Тель-Авива выглядел не лучше меня, если не сказать хуже. Уставшие впалые глаза и грузные мешки под ними, грязные взъерошенные волосы. Он постоянно морщился, будто ему на ухо говорили неприятные вещи, на которые он не мог ответить.

– Неважно выглядишь, – сказал Рудольф вместо приветствия.

– Кто бы говорил, – усмехнувшись, парировал я.

– Мне-то в любом случае недолго осталось.

– В каком смысле?

– Они зовут меня, Андрей. Три дня не замолкают и просят, чтобы я к ним вышел. А я устал сопротивляться.

– Значит, ты уже всё решил?

– Да.

Ком подступил к горлу, и я глотком попытался продавить его обратно. Обидно мне было не потому, что ещё одного из нас скоро не станет. Меня задело именно то, что я принял это известие как само собой разумеющийся ход вещей. Как статистик, добавляющий палочку в столбик «убыло».

– Мне будет тебя не хватать.

– Андрей, может, это прозвучит грубо, ты извини, но тебе и самому осталось недолго. Не успеешь заскучать.

– Ты считаешь, я следующий?

– Я не знаю этого, но ты послушай, о чём говорят колонии. Они пытаются состроить из себя крутых, бесстрашных ребят, но на деле их поджилки трясутся сильнее нашего.

– Было бы странно, если бы они не боялись.

– Вот именно, они боятся. И в первую очередь боятся сгинуть в десятках и сотнях световых лет от родины.

– И нам, по-твоему, от этого должно быть легче?

– А ты бы что предпочёл? Погибнуть в перестрелке из-за безделушки или с пониманием, что идёшь к родным, выйти на улицу?

– Я бы предпочел ещё немного пожить.

– А такого варианта нет. Либо там, либо здесь. Всё просто.

– Знаешь, я всегда думал, что когда человек выходит… ну, ты понимаешь, то он уже ничего не соображает. А ты совсем нормальным кажешься. Это как-то странно.

– Всё просто: я действительно не спятил. Я совершенно в здравом уме и трезвой памяти, а решение это принял только потому, что понял его суть.

– Звучит громко.

– Ну, как есть. Ладно, счастливо тебе оставаться, сейчас ещё с Ширил попрощаюсь и всё. Если рай или ад существует, то буду ждать тебя там. Каждый день с восьми до девяти у самого центрального кафе.

– Ты думаешь, там будут кафе?

– А вдруг? Заодно и проверим.

Он отключился прежде, чем я успел сказать ещё хоть слово. Не хотел, чтобы прощание затянулось.

Всего парой фраз Рудольф заставил меня взбодриться. Он смог убедить меня в том, что о нашей участи мечтали бы многие колонисты, если бы поняли её преимущество. Мелочь, но приятно.

Последний человек. Глава 3

Прошёл месяц. На карте осталось только двадцать три точки, а сторожей – всего трое.

Ширил из Дрездена не смогла пережить уход Рудольфа. Всего через неделю её разум пошатнулся. Без всяких голосов она выбежала на улицу в чём мать родила и через несколько шагов упала замертво.

А мы поставили ещё одну палочку в графе «убыло»…

Побродив по капсуле, я наконец решил заварить себе искусственного кофе, а потом сел к экрану в поисках занятия, которое ещё не вызывало отвращение.

– Набери Пхеньян, – подумав, попросил я программу.

– Конечно. Желаете включить громкую связь?

– Включай.

Джунсо долго не отвечал, позволив мне сделать несколько глотков кофе.

– Андрей? Ты сегодня как-то рано, – он появился сонным, потёр глаза, но даже теперь казалось, что держал их закрытыми.

Обычно мы созванивались, когда в Москве уже был поздний вечер, когда Джунсо только просыпался, а я собирался ложиться спать. Сегодня же я нарушил это правило.

– Да-да, прости. Просто хотелось увидеть твоё заспанное лицо, – отшутился я.

– Только ведь заснул, первый сон увидел. Ну да ладно. Как ты? Депрессия затихла, как я посмотрю?

– Нет, но у нас временное перемирие.

– Интересно, как вы договаривались?

– Знаешь это чувство, когда просыпаешься и понимаешь, что всё не так уж и плохо? Так вот, сегодня я выглянул в иллюминатор и увидел, как солнце блещет в окнах дома Пашкова. По-моему, Москва – это самый красивый город галактики.

– Ну конечно, Москва, да. Про Пхеньян забыл?

– Вот именно так мы и договаривались.

– Когда ты вспомнил, что есть Пхеньян, то сразу успокоился? Я рад, что ты, наконец это понял.

– Ну всё, заладил. Ты же знаешь, что мне деревни не нравятся? На всякий случай напоминаю.

– То есть ты любишь, чтобы город был по размерам как небольшая арабская страна?

– Всё лучше, чем кучка небоскрёбов среди гор.

– Зато воздух чистый… когда-то был.

– Да уж, чего точно не хватает, так это воздуха.

– И неба голубого.

– И неба голубого… – задумчиво повторил я. – Уже днём видны звёзды.

– Ну, пока есть солнце, день с ночью ты точно не перепутаешь, – сказал Джунсо и грустно засмеялся.

– Я рад, что ты в норме.

– Так и будешь это повторять каждый раз?

– А ты против?

– Честно говоря, мне кажется, что тебе наоборот хочется, чтобы это всё поскорее закончилось.

– Может, ты и прав. Я сам до конца не понимаю, чего хочу, – вяло согласился я.

– Бросай эти глупости. Что будет, то будет, а мы пока всё равно живём.

– Знаешь, это забавно. Мне тут вспомнился один случай из детства. Как-то раз мне оторвало ногу, и я попал в травматологию. Даже не спрашивай, как так получилось. В общем, ногу приделали новую и положили меня в четырёхместную палату. Туда в тот же день попали ещё трое пацанов, а уже через пару дней все разговоры были о том, кого первым выпишут.

– Ну и как ты думаешь? Кто из нас первый будет?

– Не знаю, как будет теперь, но тогда я ушёл предпоследним. А парень, который остался, расплакался, когда мы прощались. Понимаешь, он остался последним, и ему уже не с кем было поговорить по душам.

– И к чему ты мне всё это рассказал?

– Я не хочу быть последним.

– Не волнуйся, не будешь. А я плакать не стану.

Мы тепло попрощались и выключили камеры. Я потянулся, допил остывший кофе. Не зная, чем заняться, долго осматривал капсулу. Маленькую, эргономичную, но за годы моего присутствия превратившуюся в склад старых вещей.

Я насобирал сотни две настоящих книг, ещё больше дисков и кассет, какие-то смартфоны, планшеты и тысячи сувениров. В моей коллекции были матрёшки с правителями двадцать второго века, плюшевый медведь, подстаканники с вождями и царями, несколько бронзовых и гипсовых бюстов. Когда место закончилось и встал вопрос, чем можно пожертвовать, я решил ничего не выкидывать, но и нового не приносить. Единственным исключением стала пластинка Муслима Магомаева, которую я до сих пор ещё не послушал. Может, теперь время пришло?

Я встал и подошёл к проигрывателю, скинул газеты с пластинки и пальцами провёл по выцветшей фотографии певца на обложке. Тот антиквар, в чьей лавке я нашёл этот раритет, пришёл бы в ужас, узнай он, что собирался я сделать.

Я вытащил пластинку из обложки, установил на диске проигрывателя и с волнительным предчувствием перевёл тонарм на крайнюю дорожку.

Заиграла светлая быстрая музыка, и густой, как эхо горного хребта, голос подтвердил мои слова. Москва – лучший город земли. Жаль, что Джунсо не слышал этой песни, иначе не стал бы спорить. Вот только танцующих девчат на голубых площадях увидеть ему уже не суждено.

Следом шла песнь надежды. Столько я в ней слышал веры в светлое будущее, грядущее с рассветом, что слёзы проступали на глазах.

«Ночь пройдёт, настанет утро ясное.

Знаю, счастье нас с тобой ждёт…»

И так хотелось, чтобы правым оказался Муслим Магометович, но веры во мне не осталось ни на грош.

Я уже хотел выключить проигрыватель, уж слишком сильно он бередил раны, но третья песня заиграла раньше, и рука не поднялась её оборвать.

Обволакивающий голос заполнил комнату особой нежностью, раскачиваясь на волнах прибоя. Дальние дали предстали перед моими глазами синей вечностью и вдруг буря взбеленила воды, вспенила волны и обрушила непостижимую мощь на скалы. А затем вновь ненадолго подарило им море покой.

Я слушал, задержав дыхание, и видел далёкое прошлое, когда с родителями я отдыхал на берегу Чёрного моря. Купаться тогда уже было нельзя, но мы гуляли по набережной и слушали, как шелестит вода по песку. Мне, маленькому мальчишке с взъерошенными волосами, нравилось кормить чаек. Наглых, отъевшихся и возмутительно крикливых. Они целыми стаями зависали над пирсом и на лету хватали куски хлеба, которые я им кидал.

Уже тогда, при виде рыб, я изо всех сил пытался уговорить маму хотя бы поплескаться у берега. Я не понимал, как море может быть грязным, если там живут такие красивые перламутровые существа с длинными змеевидными хвостами и плавниками, похожими на гусиные лапки. Только спустя годы, в больнице я увидел, что происходит, когда морская вода касается кожи. Химический ожог появляется всего через пару минут, а дальше кожу разъедает до самого мяса.

Море, море…

Последний человек. Глава 4

Джунсо сдался через десять дней, когда на карте осталось всего восемнадцать точек. Он ушёл тихо, не попрощавшись. Может, не хотел, чтобы мы с Майклом пытались его отговорить, а может, было стыдно признать, что вся его бравада осталась лишь на словах. В любом случае, мы поставили очередную палочку и продолжили ждать своего конца.

В тот день мне стало тесно в капсуле, и после долгого перерыва я отправился на прогулку. Захотелось уйти далеко-далеко, чтобы на вернуться.

По Моховой, мимо Манежа и Александровского сада я дошёл до Тверской, взглянул на Кремль и подумал, что Купольный Дворец на том месте, где когда-то находился подземный торговый центр, не очень-то здесь к месту. Я заколебался на минуту, гадая, куда дальше. Решение оказалось принять совсем непросто.

Я вернулся к капсуле и направился в другую сторону, к Боровицкой площади. Оттуда через Большой Каменный Мост, где камень остался лишь в названии, уступив место полимеру повышенной прочности. Вдоль по Большой Якиманке, разглядывая старые здания позапрошлого века. Эко-Тек как он есть. Множествами изгибов и тонких линий вся улица превращалась в единый ансамбль, плавно перетекая из одной постройки в другую. Шапки искусственных растений на крышах, продолженные вьющимися гирляндами с пёстрыми цветами до первых этажей, создавали иллюзию города-сада, а сами дома отдалённо походили на мощные многовековые деревья.

Сколько раз эта красота путала меня и заставляла хоть на секунду, но усомниться, будто воздуха нет. Первые годы я с трудом боролся с желанием снять шлем скафандра и проверить. Не сделай это десяток сторожей вместо меня, я бы точно совершил нечто подобное, но теперь слишком много чужих граблей лежало вокруг, и наступать на них самому не хотелось.

Первую остановку я сделал, пройдя ещё немного по Крымскому Валу, возле информационного стенда парка культуры и отдыха. Он до сих пор работал, получая энергию от солнечных батарей. Уж чего-чего, а ультрафиолета нынче было более чем достаточно.

Рядом с картой парка находился диск голографического гида, и я, не удержавшись, нажал на кнопку краткой справки. Тут же проявилась миловидная девушка с пышной копной светлых волос и стройным телом, затянутым в штатный костюм министерства культуры.

– Парк культуры и отдыха имени Шкурова, ранее – имени Горького, был открыт двенадцатого августа одна тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Его территория составляет более трёхсот гектар и включает в себя Нескучный сад, Владимирские горы, Музеон, а так же медиакомплекс Венус и Галактический сад. Главная арка, макет которой вы можете увидеть в выставочном зале, была построена в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, а ей на замену в две тысячи двести девятнадцатом году была возведена новая арка в стиле неодеконструктивизм. Так же в центре парка есть стела в честь две тысячи двести двадцать второго года, но в данный момент она находится на реставрации и временно заменена на голограмму.

Я машинально посмотрел поверх гида, но не увидел даже голограмму. Зато арка, напоминающая свалку арматур, пусть покрылась грязью и обветшала, всё же оставалась на месте.

А гид продолжала:

– В две тысячи двести семьдесят восьмом году парк получил статус единственного на планете крупного насаждения живых деревьев в черте города. Данный статус является действующим и по сей день. Ждём вас в гости в любой день недели и в любое время. Вход платный – пятнадцать тысяч рублей на взрослого и двенадцать тысяч на ребёнка.

Гид расплылась в белозубой улыбке и исчезла. Наврала, не покраснев, и сбежала. Статус парка давно стал пустышкой, когда все живые деревья превратились в частокол высушенных солнцем стволов. Теперь же и частокол поредел, почти совсем скрыв следы былой красоты.

Дольше здесь задерживаться мне было незачем, да и остановку эту я не планировал. Просто давно не гулял в этом районе и не удержался. А главной моей целью был двор, в котором я родился и вырос. Я долго откладывал момент, когда придётся столкнуться с памятью лицом к лицу, а теперь чувствовал, что время пришло.

Как в далёком детстве, я прошёл под аркой в свой двор и с щемящей болью увидел, как всё здесь изменилось. Детская площадка покрылась песком и принесённым ветром мусором, а лужайка, где раньше резвились собаки, а в жаркие ясные вечера мы собирались шумными компаниями и готовили шашлыки, превратилась в пустыню.

Чуть вдалеке виднелись синие окна школы, в которой я проучился от звонка до звонка. Там же и любовь первая была, от которой сердце стучало, как умалишённое, и там же случались первые драки. Стоило закрыть глаза, и я отчётливо вспоминал лица одноклассников и друзей, их звонкие голоса.

– Кто не спрятался, я не виноват! – услышал я и сам не понял, из памяти ли воскрес этот зов, или правда был здесь кто-то ещё.

Я открыл глаза и успел лишь краем глаза заметить, как за угол дома юркнул мальчишка в красной футболке. Пусть он никак не мог здесь появиться, но любопытство взяло верх, и я поспешил за ним.

Перед поворотом я задержался на мгновение и тут же услышал вновь:

– Андрюха, ну ты где? Играть-то будешь или опять зассал?

Теперь я точно мог сказать, кто это. Олег – мой сосед, друг и самый мерзкий мальчишка из всех. Сколько он раз меня подставлял и заставлял краснеть – не сосчитать. Казалось, смыслом его жизни было сделать гадость и выйти сухим из воды. А потом наши пути разошлись, и в последний раз мы общались лет тридцать назад. Тогда он осел на небольшой планете далеко от Солнца. Одной из тех, что пали первыми.

Я скучал по нему слишком сильно, чтобы удержаться и не выглянуть из-за угла.

Никого. Совсем.

Голос был миражом, рождённым моим одиночеством. Я сам вскормил иллюзию, сам до зубовного скрежета желал вернуть из небытия хоть самые крохи прошлого и теперь, разочарованный и уставший, обрушился на себя самой отборной бранью. Каким же дураком я прожил всю жизнь, не понимая своего счастья?! Вечно в гуще событий, беспрерывно с кем-то общаясь, я мечтал убраться подальше от людей и стать отшельником. Сбежал на Плутон, где жителей на всю планету и сотни не наберётся.

А теперь жалел…

Я вернулся в капсулу уже ночью, фонариком прокладывая путь по тёмным улицам. На экране мигал значок вызова, а искусственный интеллект, едва впустив меня внутрь, сообщил о том, что Майкл ожидает на линии уже три часа.

– Слава богу, с тобой всё в порядке! – с облегчением сказал он, как только включилась трансляция. – Ты так долго не отвечал, что я уже начал думать самое страшное.

– Всё нормально, не переживай. Просто ходил к дому, где вырос, и немного задержался.

– Зачем? Старик, прошлое лучше оставить в прошлом. Это всё уже история.

– Моя история. Я не хочу уходить, забыв, откуда пришёл. Ты так не считаешь?

– Может быть, но мой дом в Северной Каролине, а это далековато от Лос-Анджелеса.

– Даже не знаю, повезло тебе или нет, – хмыкнул я.

Майкл на мгновение отвёл взгляд, поджал губы, а затем посыпал новыми вопросами:

– И что там? Как там? В квартиру заходил? Или просто у двери постоял?

– Только во дворе был. Постоял, осмотрелся и обратно пошёл. Это оказалось тяжелее, чем я думал.

– Да погоди ты! – воскликнул вдруг Майкл.

– Хорошо, зачем…

Я на полуслове понял, что произошло, и осёкся. Майкл виновато потупил взгляд, долго смотрел вниз, а потом закрыл глаза ладонью.

– Они мне всю ночь спать не давали, – дрожащим голосом объяснил он. – Жена и обе дочери, брат, мама, папа… Все по очереди.

– Майк… – я хотел сказать что-нибудь особенное, но ничего в голову не лезло. Даже самое банальное придумать не мог.

«Я не хочу быть последним.» – только и крутилось на языке. – «Не хочу быть последним.».

– Я не знаю, как долго продержусь, но буду бороться до последнего. Ты же меня знаешь, старина. Я им так просто не сдамся, – он заводился с каждой фразой и наконец обернулся к двери с криком: – Вы слышали? Хрена лысого вы меня голыми руками возьмёте!

– Сказал бы я, что твой настрой – это главное, но мы с тобой прекрасно знаем, что это не так. В любом случае, ты держись.

– Да уж. Тут и сказать нечего. Я ведь пари с Рудольфом заключил, что останусь последним. Получается, проиграл. А я, знаете ли, ненавижу проигрывать.

– Надо было мне с вами поспорить. Почему не предложили-то?

– На самом деле ты тогда в очередной раз задепрессировал и не особо разговаривать хотел. А мы были уверены, что ты-то как раз не жилец.

– Я тоже так частенько думал.

– Вообще странные вы люди, русские. Вечно ходите хмурые какие-то, не улыбнётесь лишний раз. Смотришь на вас и думаешь: «Либо повесится, либо застрелится.». А как что случится, так вы с тем же хмурым видом идёте напролом, и хрен вас остановишь. Никогда мне этого не понять.

– Это комплимент или укор?

– Наверное, и то и другое. А что, ты обиделся?

– Нет, на что тут обижаться? Я и сам порой не понимаю, как до сих пор не наложил на себя руки.

– Если ты решил меня опередить, то даже думать не смей. Меня там уже заждались, и я не хочу, чтобы ты им всё настроение своей кислой мордой испортил.

– Как скажешь, – тяжело выдохнув, согласился я и через силу улыбнулся. – Не буду.

– Вот можешь же, когда хочешь. Не так и сложно старому другу улыбнуться, правда?

–- Можно вопрос?

– Старина, о чём разговор? Для тебя всё, что угодно.

– Ты говорил, что родом из Северной Каролины. Давно оттуда уехал? Ну и вообще. Как там было?

– По-моему, я тебе об этом рассказывал? Или не тебе? А, ладно, всё равно делать нечего. Я родился сто шестнадцать лет назад в маленьком городке и одновременно столице штата Эшвилле…

Мы проговорили ещё часа два, прежде чем я начал откровенно клевать носом. Тогда Майкл прогнал меня спать.

Последний человек. Глава 5

Следующие три дня мы общались много, и я своими глазами видел, как неуклонно Майкл приближался к последней черте. Всё чаще он отвлекался на разговоры с галлюцинациями и меньше понимал, что их не существует.

Когда на четвёртый день он не ответил на звонок, я лишь тяжело вздохнул. Отправлять дрон не стал – мне не хотелось видеть друга мёртвым. Просто я с горечью принял своё одиночество, и в нём был мой траур по всем павшим.

Вместо разговоров теперь я следил за картой. Двенадцать точек, и каждая могла исчезнуть в любой момент. Иногда я слушал их эфиры, но в них уже безумие играло финальные аккорды. Оглушительно громкие, пронизанные безысходностью и хоронящие себя заживо.

Где оставались верующие, только и говорили теперь об Апокалипсисе и Суде Божьем. На Олимпе, последней военизированной колонии, генералы уже готовились вцепиться друг другу в глотку, и ни одной передачи не обходилось, чтобы кто-нибудь не подрался.

А Терра Нова обсуждала новую болезнь. По отрывистым сведениям, попадавшим в эфир, я узнал, что смерть там потеряла ореол спокойствия. Умирая, люди поднимались вновь и после этого желали лишь одного – вкусить живой плоти. Мне были знакомы похожие сюжеты из фильмов и книг, но я никогда бы не подумал, что этому найдётся место в реальности.

Колонисты требовали эвакуации, решение о которой никто принимать не решался. Говорили, что ситуация под контролем и опасаться нечего. Всё как всегда, вот только люди не верили. Самые отчаянные выбирались с планеты любыми возможными и невозможными способами, но другие колонии не спешили их принимать. В лучшем случае помещали на карантин, в худшем – казнили.

Федеральное командование, о котором вспоминали всё реже и неохотнее, ещё пыталось что-то предпринять. Собирали гуманитарную помощь, руководили флотами, направляя их на поддержку порядка в самых горячие точки. Выступали с витиеватыми заявлениями чуть ли не каждый день. Но всё, за что они брались, песком осыпалось сквозь пальцы.

Каждый день я проводил у мониторов и ждал, когда же погаснет следующая точка. Случалось это всё реже, но и исчезать уже было почти некому.

Канули в небытие Олимп и Прованс, Альспекта, Мансур. Некогда эти названия значили многое, и колонисты на них могли похвастаться самыми передовыми технологиями. Промышленные центры, снабжавшие федерацию андроидами и производственными роботами, космическими кораблями, медицинскими станциями, поддерживающими жизнь и здоровье в человеческих телах на протяжении веков.

Пропал эфир и с Арго – аграрного центра галактики. Именно там создавался субстрат и таблетки с концентрированным питательным веществом, обеспечивающие дальние экспедиции вечными припасами. Огромная планета с невероятно плодородной почвой стала вновь безлюдной.

Двух недель не прошло, как Терра Нова из планеты, с которой бегут все, превратилась в единственный приют для беженцев. Всем стало плевать на оживших мертвецов, уже вовсю бушевавших в крупных городах. Это было лучше, чем превратиться в камень, как случилось это на Ла-Шансе. Или раствориться до состояния киселя, что произошло с населением Б-2.

Так мы остались один на один. Последний сторож Земли и последняя колония человечества. Оставалось только гадать, кто из нас протянет дольше, а каждая секунда лишь приближала ответ.

И точки расставились над «i» с началом осени. Я слушал аудиоспектакль с Терра Новы за авторством одного из последних классиков двадцать четвёртого века и лениво хлебал кофе. В восторге я не был, но когда программа прервалась и началось срочное сообщение, резко захотелось услышать продолжение.

– Извините, что прервал… – прозвучал мужской голос.

Но его тут же оборвал женский:

– Как-будто тебя кто-то слышит.

– А вдруг? Не хочется быть последними людьми в целой Вселенной.

– Да делай ты что хочешь, только давай быстрее. Они вот-вот прорвутся.

– Ладно, ладно. Дай мне минуту. В общем, если меня кто-нибудь сейчас слушает, это хорошо. Если нет… ну что ж. Значит, я обращусь к космосу. Мы держались, сколько могли, но эти существа слишком агрессивны. В первые дни после смерти, пока мышцы не разложились слишком сильно, они куда сильнее и быстрее обычного человека.

– Да кому это интересно? – вновь прозвучал женский голос.

– Не перебивай, Ева. Так вот. Они с лёгкостью расправились с нами и нашли каждого, где бы он не прятался. Ладно… это правда неважно. Я, последний мужчина на Терра Нове, хочу сказать только одно:…

– Прорвались! Адам, они прорвались!!! – раздался вопль.

Что-то загрохотало, прозвучало несколько выстрелов, и трансляция оборвалась.

А я остался один. Совсем.

И что делать дальше? В голове воцарилась пустота, и тишина зазвенела в ушах. Я тупо уставился на мёртвую карту галактики, но ни жалости, ни радости не испытывал.

Долго ли я сидел в прострации, так и не допив кофе, не заметил.

Последний человек.

Последний.

– Андрей, мы тебя ждём. Иди к нам, – позвала меня мама.

Я ничего не спрашивал и ни секунды не сомневался. Допил кофе, поправил причёску и направился к двери.