Калейдоскоп

Агенство "Эйфория"

Припарковав своё допотопное гибридное авто за углом "Вишнёвого сада", Ив выбрался на мокрый тротуар, запахнул знавший лучшие годы плащ и поёжился. К ночи посвежело, ветер размётывал мусор и всё вокруг заливал флуоресцентный свет рекламной панели на торцевой стене дома. Через дорогу стояло золотистое аэротакси, водитель был ему знаком. Ив подошёл поздороваться. Молодой парень с серьгой-радиоприёмником в ухе мог болтать часами, но клиент, ожидавший Ива в пентхаусе верхнего этажа, задержки бы не одобрил. Судя по предоставленной агентством справке, некогда тот был большой шишкой из последних могикан ушедшей эпохи бензина и биржевых спекуляций. Парень предложил сигарету, но Ив перешёл на менее токсичные таблетки "Никона" и старался держаться их. Пожелав друг другу удачи, они разошлись. Ив направился в сияющий вестибюль гостиницы.

Старикан оправдал все ожидания.

Лёжа в анатомической кровати с регулирующейся спинкой, с капельницей в руке и планшетом новой модели на коленях, он одарил Ива не то чтобы презрительным, но лишённым интереса взглядом, как на таракана глянул. Из той же справки следовало, что старик давно разорился и потерял свой бизнес, близкой родни у него не имелось, и вообще, в свои сто тридцать он зажился на этом свете, где ресурсов и места не хватало для более молодых. Но даже теперь он мог позволить себе доживать последние дни в пентхаусе на полном обеспечении. И мог заказать расширенный пакет "всё включено" в "Эйфории" - единственном в городе специализированном агентстве по оказанию прощальных услуг. Заметьте, никто не говорит - погребальных, к чему отнимать хлеб у рядовых крематориев.

- Моё имя Иван, - представился Ив, устраиваясь в кожаном кресле у кровати. - Я буду вашим прощальным другом. А друзья обычно зовут меня Ив.

- Оставьте эти собачьи клички, - старик уселся повыше на своём ложе. - Меня зовут Борис Львович. Они, значит, прислали мне вас?

- Я считаюсь лучшим в нашем агентстве.

- Даже так... Не будем тянуть резину, перейдём к делу. Что вы можете мне предложить?

"Ого! - ухмыльнулся Ив. - Старая школа... К делу, так к делу".

- Наш ассортимент весьма разнообразен. Предварительный анализ показал, что персонально для вас наилучшим образом подойдёт вот это.

Движением фокусника он достал из кармана блестящую коробочку с бархатной внутренней обивкой, раскрыл её и двумя пальцами извлёк ярко-розовую пилюлю.

- Что за ерунда? - выпятил нижнюю губу старик.

- Эта волшебная штучка - наша новинка. Закон, правда, не одобряет подобные решения, но вы ведь о том никому не расскажете?.. Она воскресит приятные воспоминания вашей жизни, память о любимых людях. В их славной компании переход пройдёт незаметно, как по маслу. Вы ведь желали "не быть одному" и чтобы забыть про боль.

- Наркота? Я что, заплатил миллионы лишь за то, чтобы вы дали мне эту чёртову таблетку?

Волосатые ноздри старика раздулись, на лбу залегла грозная складка. Один из приборов на прикроватной этажерке, что контролировали его самочувствие, предупреждающе запищал.

- Видимо, я неудачно выразился, - поспешил заверить Ив. - Это не наркотик, что вы. Скорее - эйфоретик. Он придаст немного сил и обострит чувства. В текущем состоянии вашего организма, - Ив кивнул на трубки капельницы, - это максимум, что вам доступен. Вам понравится - вот увидите, никто из наших клиентов ещё не жаловался... Я всё время буду находится рядом, буду разговаривать с вами. Простое дружеское общение и возможность не просто вспомнить, а почти что заново пережить лучшие моменты жизни - ещё раз ощутить себя "на коне"! - согласитесь, совсем не плохо для прощального путешествия.

Старик бессильно откинулся на подушки. Помолчал, сипло дыша.

- А, чёрт с вами, - не открывая глаз, он протянул ладонь, и Ив вложил в неё пилюлю. - Лишь бы поскорее.

...Когда муторная бессмыслица сна выпустила его из своих тенет, Борис Львович приподнял веки и увидел, что этот прощелыга так и сидит в кресле. Более того, взял его планшет и тыкает в него своим грязным пальцем.

- Это и есть ваша чёртова "эйфория"? - прохрипел Борис Львович. В горле пересохло, в голове гудело. - Что за дрянь ты мне всучил?!

- О! Вы очухались? - подскочил на месте дурак. - Сейчас я дам вам ещё пилюлю, эта оказалась бракованная.

- Я тебя... - Проклятые приборы надрывно верещали.

- Тише, тише! А то сердце мигом откажет... Хотя, может, оно и к лучшему. Когда всё закончится, я заберу себе планшет, вы не против? Классная штука.

- Сучий потрах! - ощущая, как сердце бухает в груди, а по телу прокатываются волны жара, Борис Львович запустил руку под матрас и извлёк ствол. Верный друг, прошедший с ним всю жизнь. Воронёное дуло и серебряные накладки на рукояти. Настоящие пули калибра десять миллиметров, это вам не новомодные энергетические пукалки. Он навёл ствол на дурака, что разом скатился с кресла и запел совсем по-другому.

- Эй-эй! Да вы полный псих! Не глупите - у меня семья, дети!

- Мне насрать на тебя и на них! Верни мои деньги!

- Это не ко мне! Это к начальству!

- Я разнесу тебе башку в кло... хло...

Приступ кашля скрутил его и в глаза потемнело. Казалось, остатки гнилых лёгких собрались выблеваться наружу, хотя на простыни вылетело лишь несколько кровавых капель. Когда он совладал с собой, прощелыги и след простыл. Равно как и планшета.

- Ну, нет, тварь! Не уйдёшь...

Борис Львович скинул одеяло, вырвал из вены иглу капельницы, отбросил прочую тряхомудию. Писк приборов перешёл на равномерный тон. Босиком в пижамном халате со стволом в руке, хромая и пыхтя, он протопал по махровому ковру к двери и вывалился в коридор. Последний раз он проделывал подобный путь три месяца назад, но да ещё на разок его хватит.

Этот урод не ожидал от него подобной прыти и замешкался у лифта. Борис Львович навёл на него ствол, дрожащий палец выжал курок.

...Ив запрыгнул в машину и вдавил кнопку стартёра. Мотор протестующее загудел, аккумуляторы опять сели почти до нуля. В ушах ещё звенело от выстрела, пуля разминулась с его макушкой на какие-то сантиметры.

- Вот ведь дурак, - твердил он как скороговорку. - Говорила мама - учись на доктора...

Ещё один выстрел разнёс вдребезги заднее стекло. Мотор, наконец, схватился, и машина вырулила на полупустую в этот поздний час проезжую часть. В боковое зеркало Ив заметил, как облачённый в пижаму старик пересёк дорогу и направился к так и стоящему без дела такси.

- Настоящий псих! - Ив выжимал из колымаги всё, на что та была способна.

Он гнал по улицам, виляя между ползущими тут и там машинами, как слаломист. Хвала небесам, основная масса ночных гуляк предпочитала перемещаться по воздуху, и это было уже не его проблемой. Косясь в окно, он видел золотистый кузов аэротакси, мчащегося за ним по пятам, подобно настигающему добычу коршуну. На красном сигнале светофора волей-неволей пришлось затормозить, и аэромобиль пролетел вперёд. Ив выбивал пальцами по рулю нервный ритм, в то время как посреди перекрёстка извивалась голограмма полуголой девицы, рекламирующей нижнее бельё. Наконец, цвет сменился на жёлтый, и Ив рванул прямо по бесстыднице.

Он был уже в пригороде, далеко не самом респектабельном. Визгнув покрышками на повороте и едва не задев кого-то шляющегося в полутьме, Ив свернул к одной из последних сохранившихся в городе бензозаправок. Остановился под раскидистым деревом и перевёл коробку передач в нейтральное положение.

Некоторое время просто сидел, глядя перед собой, ощущая как солёный пот стекает по лицу, щипля глаза.

- Ладно, поехали, - сказал он, выглядывая из окна на расцвеченное прожекторами небо и поправляя микротрансмитер в ухе. Вновь включив передачу, медленно выехал из своего укрытия. Бензозаправка была с самообслуживанием, совсем ржавая, всего на две колонки. Дни её были сочтены - электроэнергия, а теперь и нитро, вытесняли углеводороды отовсюду, откуда только можно. Хотелось верить, что подзарядка для аккумулятора здесь-таки работала.

Вновь начал моросить дождь, а где-то в отдалении громыхала музыка на незнающих покоя и пощады танцплощадках. Ив покатил через безлюдный пустырь с сиротливо мигающим фонарём. Глубоко вдохнул воздуха, который найдёшь лишь ночами и за городом. На выдохе на его машину обрушилась гора.

...- Не стреляйте, молю вас! - ссыкливый таксист выпучивал глаза. Совсем малец. Но своё дело знал и команды выполнял чётко.

- Заткнись, - велел Борис Львович.

Он выбрался из летающей консервной банки. Здесь его накрыл очередной приступ, пришлось схватиться за дверцу. Он подавил его почти сразу. Утёр рот и переложил тяжёлый ствол в левую ладонь, давая правой отдых. Рядом горело, воняло палёной резиной. По работающему в салоне радио передали, что полиция преследует опасных гонщиков в западном районе города.

- Может, вам нужна помощь?

- Обойдусь без твоих услуг, - ответил Борис Львович сердобольному. - Вали отсюда, пока цел!

Он вернул пистолет в правую руку и, пошатываясь, направился сквозь клубы дыма.

Они спикировали на урода, заехали по нему как следует. Летающее корыто от удара отбросило в сторону, но вроде бы оно уцелело, так что ссыкунок мог радоваться, что отделался лишь ремонтом, а не простреленной башкой или перебитым позвоночником.

- Но башки сегодня кто-то точно лишится, - заключил Борис Львович.

Растекающаяся бензиновая лужа подбиралась к вспыхнувшему огню. В запасе у него была минута или около того. Машина урода со смятой крышей застыла, наехав боком на бензоколонку. Он обошёл её. Дверь со стороны водителя была раскрыта. Бухающее молотом сердце ёкнуло, но следы на асфальте указывали, куда здесь только что проползли. Передёрнув плечами и подтянув штаны, Борис Львович потопал голыми ступнями по лужам, не ощущая никакого дискомфорта. Он должен был довершить важное дело.

...Ногу отдавило знатно, как бы вовсе не сломало. Ив перевалился через ограждающий бордюр и съехал в канаву позади бензозаправки. Здесь его и настиг старик.

Как эта рохля ещё держалась - не понятно, но он гнался за ним от гостиницы как бешеный. И теперь спустился вниз на пятой точке половчее самого Ива. Длинный и холодный как лёд ствол упёрся в щёку. Ив распластался на сырой земле, раскинув руки в стороны. Ему требовался передых.

- Попался, гад, - старик навалился сверху. - Пристрелю!

- Успокойтесь, - попросил Ив. - Ваш планшет в машине... Нам надо...

- Успокоиться? Я всю жизнь прожил в беспокойстве - в борьбе, в азарте! И благодаря этому добился всего. Я не привык быть спокойным! - ствол елозил, придавливая щёку к зубам. Ив ощущал во рту его металлический привкус. - Спокойствие - это смерть!

Тут взорвалась бензоколонка. Грохот заложил уши, над ними пролетали куски горящей арматуры, на миг сделалось светло как днём. К нависающему пологу туч вознёсся столб чадного пламени. Выли собаки, выли сирены приближающейся полиции.

Ствол пистолета соскользнул с его лица. Старик уронил руку.

- Вы не станете стрелять? - тяжело дыша, Ив облизал с губ капли дождя.

- Ваша чёртова контора облапошила меня, - прохрипел старик, падая рядом. Над ними прямо на подбрюшье туч голографические лучи вырисовывали политические агитки к предстоящим выборам, кто-то там куда-то бежал, что-то хватал и смеялся, будто в лоснящемся мраке резвилось адское полчище. - Как я ненавижу этот пластмассовый мир. Я бы взорвал его вместе со всеми вами, продажными сволочами... Я имел вас всю жизнь и теперь не дам спуску... Впрочем, уже плевать... И хорошо... А-а-а, сердце...

Клиент уткнулся ему в плечо, словно давний приятель. Ив приобнял его одной рукой. Он всё никак не мог отдышаться.

- Хорошо, когда хорошо, - Ив забросил в рот таблетку "Никона". - В этом и есть наша работа, старина.

Атлантиса

Не спорю, некоторым их работа в радость. Это счастливчики. Чаще имеет место не радость и не гадость, а что-то среднее - поменьше первого, побольше второго. Но в основном, народ вкалывает там, где придётся, лишь бы прокормить семью. Последний случай мой.

Пилот винтокрыла - ремесло в наше время ещё новое. Причём рискованное, за что даётся соответствующая надбавка. И всякого дурака сюда не возьмут. Сам отучился полгода и теперь поднимаю в небо корзины, полные богатеев, которым втемяшилось устроить праздник на свежем воздухе. В самом что ни есть прямом смысле слова.

Один такой, из иностранцев, и организовал наше предприятие. Купил сразу три машины, назвав их кличками своих кошек. Мне досталась "Атлантиса" - "имя самого очаровательного существа на свете". В общем, про начальство либо хорошее, либо ничего... Сперва над ним посмеивались. А потом дело пошло в рост. Бывают у нас и серьёзные заказы - перевозка грузов или раз проводили... как её... рекогносцировку местности. Взяли тогда лучшего пилота, сами понимаете кого. Но возить гулящие компании всё же прибыльнее, тут за день недельный барыш может выкатить. Ещё и закусь с отличным вином оставляют, которые сам себе в жизни не купишь. Тем и промышляем помаленьку.

Прежде думал, уж вроде, всяких чудиков повидать довелось. Ан нет.

Про дамочку эту я слышал и раньше. Местная знаменитость. Пишет волшебные сказки или что-то в этом роде. Оказывается, есть и такая профессия... Говорят, мамашки из состоятельных скупают её книжки как горячие пирожки. Не только для отпрысков, но и сами читают. А почему нет, коль времени свободного навалом и у муженьков деньжата не переводятся. Чудики - они и есть чудики, что пролезшие на самый верх, что те, которым мозгов отмерено лишь коровам на фермах хвосты крутить.

Словом, любые прихоти за ваш счёт.

Тут на прошлой недели, кстати, возил одного художника в берете. Завалился в корзину со здоровенным мольбертом. Хотел запечатлеть свысока "игру красок осени на холсте самой природы". Уж не знаю, что он там намалевал - трясло порядочно. Но коньяк у него оказался превосходный.

...То утро выдалось чуть ветреное, хотя и тёплое. Сентябрь. Скоро зарядят проклятые дожди, и придётся сворачиваться до весны. Начальник погонит в рейс, что в дождь, что в ветродуй, когда пальцы коченеют даже в рукавицах, но клиентов уж не заманишь. Пока же работать можно.

Вот только, какого лешего, так рано да ещё в выходной день!

Лёня, мой помощник на подхвате, проверил все механизмы. Баллоны полны газом, винты смазаны, всё в лучшем виде. Я как раз докуривал, позёвывая с недосыпа, когда ко мне подвалили эти двое. Родственнички. Мужик толстый, с усами как у моржа, в костюме. Тётка ещё толще, без усов, зато в огромной шляпе. Прикатили в экипаже прямо к посадочной площадке. И сразу взялись обрабатывать. Не люблю, когда виляют вокруг да около. Ну, ладно, стою, слушаю.

- Видите ли, уважаемый, - лепечет "морж", - моя милая сестра несколько нездорова. Она всегда была болезненной. А в последний год...

Тётка оказалась порешительнее:

- С головой у неё нелады, что да, то да. И малокровие. Лекарь сказал - помереть может в любой момент. Вот она и решила вздуркнуть да полетать. Этим вы ведь и занимаетесь?

На мою посудину оба косились с неодобрением. Я лишь пожевал губами, щелчком отправив окурок в сторону. Дамочка, которая сказочница, вроде была незамужняя и бездетная. А тут, значит, болезнь. И эти вьются рядом. Всё яснее ясного.

- С вашим начальством мы всё уже обговорили, - продолжил толстяк. - Нас заверили, что, не смотря на сложности, полёт организовать возможно. Так что вы, уважаемый, уж постарайтесь. И вот вам тоже, за хлопоты.

Рука в перчатке вынырнула из кармана дорогущего пальто и протянула сложенную пополам купюру с парой нулей. Тут настроение у меня, само собой, несколько улучшилось.

- Сделаем в лучшем виде. Хотя дело, конечно, оригинальное.

- Такова уж моя сестрица, - хихикнул "морж".

Тётка потащила его прочь. И лады, нечего языком трепать попусту.

- Проверь верёвку, - крикнул я Лёне. - Полетим низко, над самой землёй. Чтоб, если что... А и тогда кирдык. Чего кривишься - работай!

Сам только вздохнул. Заняться людям больше нечем? Но помереть в молодые годы богатой и знаменитой - это, конечно, да. Тут мозги от расстройства у кого хочешь поедут. К тому же, говорят, красивая.

Скоро прибыла и дамочка.

Я стоял, прислонившись к подъёмной лестнице и глядел, как "морж" помогает ей выйти из экипажа. Невысокая, волосы вьются. Личико миловидное, да ничего выдающегося. Но глаза весёлые, зелёные, точно у моей малявки. А щёки впалые, и кожа вблизи с синюшным оттенком. М-да...

- Добрый день, - подошла, поздоровалась и улыбается. Родственнички пока ещё что-то обговаривали с начальником, что по такому случаю тоже явился спозаранку. - Это вы капитан?

- Хм... да. - Я поправил шлем и крепящиеся к нему очки. - Буду вас катать.

- Как ваше имя?

- Моё?.. Семеон.

- Подходящее имя для капитана, как мне кажется. Или вы предпочитаете именоваться лётчиком? - Принялась разглядывать корзину с возвышающимися над ней баллонами, турбинами и прочей металлической конструкцией. - Просто чудо техники! Я ничего не понимаю в этом устройстве.

- В общем-то, ничего сложного, - зачем-то взялся объяснять я. - Газ сгорает в турбине, крутит винты, ещё он наполняет шар, и собственно корабль летит.

- Вы называете его "корабль"? Воздушный корабль! Замечательно. А что за странное название - "Атлантиса"?

- Это кличка кошки нашего владельца. Самого очаровательного существа в мире, как он говорит. Кх-м...

- Правда? - Вновь перевела на меня широко раскрытый взгляд. - Я могла бы назвать так кого-то из зверьков в своих книгах. Может, ещё назову.

- Вы сочиняете сказки, - блеснул я осведомлённостью. Про себя же отметил, что в этом платье ей будет холодновато. Так, а есть у нас что-нибудь приличное утеплиться и чтоб не замаранное маслом?

- Да. В моих историях тоже любят летать. Только это происходит за счёт магии, которой владеют волшебные зверьки-спутники. А у кого нет в друзьях такого летуна, те парят на дельтапланах... Впрочем, вам, должно быть, это не очень интересно.

- Отчего же.

Худые пальцы легонько сжали отворот куртки на моём запястье.

- Вы очень доброжелательны. Но признайтесь, про себя считаете меня чокнутой.

Я пожал плечами:

- Каждый волен делать, что хочет. Тем более... кх-м.

- Тем более, когда ему мало что терять. - Заглянула мне в лицо. Без всякой озлобленности или чего-то такого. - Не знаю, согласитесь вы со мной или нет, но - жизнь прекрасна всегда. Это её основное свойство. Осознаём мы это или нет, принимаем для себя или нет, есть лично мы в этой жизни или уже нет. А чудачества для меня - тоже прекрасны. Если они никому не вредят. В жизни должно быть место чуду! Прежде я чудила только в своих книгах. Всегда мечтала испытать, каково это в действительности.

Начальник направился к нам со своими сопровождающими. Эти лыбились, а её улыбка угасла. Над краем корзины показалось чумазая физиономия Лёни. Хоть бы умылся, обормот.

- Мы всё просчитали, - заверил я, чтобы ещё что-то сказать. - Наденете специальный корсет. Полетите мягко, как птичка. А потом на этой площадке вас подхватят и безопасно приземлят.

- Я вам полностью доверяю. - Безопасность её не очень заботила. - И я обязательно полечу.

Смотря на поднимающееся над горизонтом солнце, на россыпь перистых облаков в голубеющей вышине, она вдохнула полную грудь. Я думал, сейчас закашляется, но нет. Облизала и подняла палец как ребёнок.

- Вроде бы, ветер попутный, матросы на местах, якорь поднят. Чего же мы ждём, капитан?

- Только вашей команды, сударыня.

Я вёл винтокрыл на минимальной скорости, стараясь погасить всякую болтанку, то и дело поглядывая с управляющего возвышения на корзину внизу. У отверстия в полу, куда уходила туго натянутая верёвка, сидел Лёня, наблюдая за нашей пассажиркой. Ветер трепал его нечёсаные лохмы. Из-за шума работающих турбин орать что-либо было бесполезно, но каждый раз, когда он поднимал на меня взгляд, я вопросительно кивал, и он кивал в ответ. Ничего, парень надёжный, если что не подведёт.

Всё же глупость. Висеть, связанной с жизнью лишь тонкой пуповиной верёвки. Что за странные фантазии могут заставить человека пойти на такое?

И как ей там сейчас - латается?

Ещё подумалось, что моей малявке всегда нравились мамкины небылицы. Пора бы самой учиться читать. И лучше на хороших книжках.

Долька

Солнце зашло за лес, и вечерний свет уступил место сумеркам. Первые звёзды высыпали на ещё алеющий у горизонта небосвод. Ветер о чём-то зашептал в облетающих кронах. На краю деревни заголосил петух. И его крик явился тем гимном, что завершал уходящий день.

Посвежело. Павел поёжился в тонкой спецовке и дёрнул замок на двери в хлев. Места у них спокойные, да бережёного Бог бережёт. Скотина проверена: три коровы с телятами, птицы, кролики. И, конечно, любимая свинка Долька. Десять пудов сала и откормленного мяса. А уж мордашка - так бы и расцеловать. Скоро придёт срок закалывать бедняжку. Даже жалко. Недолго уже осталось.

В полутьме к ноге прижалась по-стариковски сопящая тень.

- Сторожи, - велел хозяин, потрепав пса по загривку.

Павел вдохнул вечерней свежести. Глянул на россыпь звёзд в вышине над головой и пошёл к дому. Семья должно быть уже улеглась. Пора и ему на покой. Всё было хорошо.

Долька пропала ночью из запертого хлева. Ни пёс, никто в доме не подняли тревоги. Никаких следов взломам похитители также не оставили. Вернее, никаких, кроме одного - если тот можно было считать за такой.

...Павел сидел на чурбаке у раскрытой двери в хлев. Мозолистые ладони свисали меж колен. Спина сгорблена. На лице застыла посмертная маска.

- Маленькая моя... Как же так... Что я за дурак.

У его ног копошились куры. Здесь же крутился и пёс. Но получив пинок под зад за то, что не усмотрел за хозяйством, с визгом убежал прочь. Чуть ранее заходил Митяй. Говорил что-то про бензин и дрова. Что повредил руку бревном и помочь бы. Он ответил в том смысле, что не до того ему сейчас.

- С женой что ли нелады? - лез не в своё сосед, не понимая намёков.

Он, кажется, послал его. Митяй ещё постоял, талдыча о своей супруге, и как она однажды заявила ему... Потом сгинул.

Подошла жена. Что-то сказала. Павел не слышал. И не слушал. Взгляд его остановился на том, что сжимали ладони.

Лоскут красной ткани. Красной не только по цвету, но и из-за промочившей его, уже засохшей крови.

- Ну, что ты убиваешься так, - повторила жена, положив руку ему не плечо. Как разбудил её поутру истошный мужнин вопль, так больше и слова она от него не услышала. Сел и сидит, а на ней и дети, и дом, и скотина. - Что сидеть - надо идти в милицию. В прошлом году в Краповке мэра обокрали. Замок взломали и квартиру обчистили. И не его одного, говорят. Теперь сюда докатилось. Хорошо ещё малым отделались... Вот прям сейчас и пойду!

Павел встрепенулся. Схватил её за руку.

- Нет. Никуда не ходи. Я сам... разберусь.

- Гляди-ка, заговорил, - жена шмыгнула носом, утерев его рукой. - А то я думала - точно свихнулся ты на этой свинье. Как привёз её, так и не отходил ни на шаг. Чуть ли ни жить уже в хлеву стал. Никого не подпускал, замок даже повесил. Чисто с ребятёнком возился. А у самого младенец в люльке - не приласкал ни разу! Так что, может, забрали и забрали - и слава Богу! Может, хоть теперь мозги на место встанут.

- Уйди, глупая, - рыкнул Павел. - Не доводи до греха.

Жена посмотрела, как он сидит, точно по голове оглушённый, всё сминая в руках обрывок красной тряпки. Вздохнула и пошла в дом. Мало у неё дел что ли.

А его, в самом деле, словно по голове чем-то тяжёлым ударили. Мысли в ней бродили бессвязные. И тягостные, как валуны. Падали и падали на душу, так что хотелось то ли завыть, то ли пойти и удавиться.

- Как же так, - шептал он. - Дверь заперта. Чертовщина...

Валуны падали, слагаясь в неподъёмные горы.

- Папа, ты грустишь?

Оглядевшись, будто только проснувшись, он увидел стоящую рядом дочь. Простенькое уже маловатое платье. На ножках стоптанные туфли. Невысокая, в свои десять она казалась едва не шестилетней. Но взгляд умный, как у взрослой.

- Зоя... А где Миша?

- Где-то гуляет. Папа, у тебя украли Дольку, да? Мне мама сказала. - Девочка подошла, позволив отцовой ладони приласкать себя по голове.

Павел крепко прижал к себе девочку, словно боясь, что и её могут похитить в любой момент.

- Такая беда. Звать - не звали, а она пришла.

- Папа, мне больно, - пискнула Зоя, отстраняясь. - Но ты не печалься.

- Да... - покивал Павел, глядя на неё как-то странно, словно испуганно.

- Я помогу тебе найти Дольку. Я всегда помогаю маме найти пуговицу или ещё какую вещь, которая вдруг запропастится. Я буду сыщиком.

Отец кивал, не слушая.

А она, между прочим, уже начала своё расследование.

Расследование - какое звучное слово. Им в книге "Чёрный Кот - герой сыска" называли поиск пропавших предметов и другие дел. Все они назывались преступлениями. А расследовал их сыщик. Зоя прочла про него все имевшиеся в книге рассказы и не по одному разу. Она знала, что следовало делать.

Расследования всегда начинались с опроса свидетелей и сбора улик. Первым делом Зоя выспросила у мамы всё, что ей было известно о случившемся. Мама знала мало. Лишь то, что Дольку украли. Воры как-то залезли в запертый хлев. И не оставили никаких следов, кроме обрывка ткани.

Что касается улик - они имелись. Пока родители разговаривали, Зоя прошмыгнула в хлев. В опустевшем загоне Дольки, всегда содержавшимся отцом в чистоте, ею был найден и отправлен в карман огрызок морковки. Она также осмотрела все окна в хлеву, замок и железную скобу на двери. Окна оказались целы, в том числе в сеновале наверху. Скоба была прикручена шурупами - захочешь, не оторвёшь. Дужка, на которой висел замок, тоже вбита накрепко. И ни капельки не шаталась.

Теперь следовало допросить отца. Зоя присела возле него на корточки, подобрала какую-то палочку и стала рисовать по земле, рассуждая сама с собой.

- Чтобы что-то найти, сперва нужно вспомнить, где последний раз видел эту вещь. Долька вчера была в хлеву, так? Значит, кто-то пришёл ночью и увёл её. Значит, он вошёл внутрь. Но ты ведь всегда запираешь дверь на замок. Окна не разбиты. Значит, вор отпер замок... Папа, ты давал кому-нибудь ключ от хлева?

- Нет.

- Нет. Значит, у вора была другой ключ.

- Другой ключ... - повторил Павел.

Ключ лежал у него в кармане. Он сам открыл им утром замок. Другой ключ... Некая мысль мелькнула в его потухшем взгляде.

- А что у тебя в руке, папа?

Он посмотрел на обрывок красной ткани.

- Это бросили воры в хлеву.

Девочка протянула руку. Отец не хотел, но всё же дал ей смятый засохший комок. Зоя повертела его перед глазами.

- Это кровь, пап? - Ни страха ни отвращения в её голосе не ощущалось. Ну, почти не ощущалось.

Павел кивнул.

- Похож на носовой платок, - заключила Зоя. - Может Долька пыталась вырваться и толкнула кого-то из воров, тот упал и ободрал кожу до крови? Вытер её платком и выбросил.

- Скорее уж она цапнула бы их за ногу. За ней водилась такое. Наливаешь ей пожра... поесть, а она тебя самого готова проглотить.

- Долька любила поесть - потому и выросла такая огромная... Интересно. - Зоя преувеличенно нахмурила брови. - Такого же цвета баба Клава подарила пелёнки нашей Миле.

Милой звали девочку-младенца, что родилась у него под самый новый год. Павел смотрел на грязный лоскут в руках у старшей дочери.

- Клава? - переспросил он. - Для малышки?

- Да, прям из такой же ткани, - подтвердила Зоя. - Только маме те пелёнки не понравились.

Клавдия была его двоюродной тёткой или кем там, жившей в соседней Краповке. Её сын Гриня приходился ему троюродным братцем.

- Баба Клава ещё вчера заходила. А ты за грибами в лес ушёл.

Павел встал с чурбака.

- Заходила? - Снова некая мысль мелькнула в его взгляде. Он хотел идти, сделал шаг в сторону, но вновь замер. - А зачем она заходила?

- Тебя спрашивала. Хотела мяса взять. Сказала, ты у них занимал когда-то в долг и обещал мясом отдать. Но мама сказала, что мяса нет... Папа, а ты куда?

- Мне надо, - сказал он. - Надо как раз сходить к бабе Клаве. Только что вспомнил.

- Можно я с тобой! - встрепенулась Зоя.

- Нет. Я быстро.

- Ну, можно?! Можно?! Можно?!

Было некогда спорить. Он направился к дому. Потом решил идти сразу. Девочка побежала следом.

Они пошли проулком меж хлевом и сараем прямо через пашню, срезая угол. Картошка давно была убрана. Больше сотни мешков. Ботва вся сграблена и сожжена. Земля здесь хорошая, удобренная. Сколько он сюда навоза вывез. Хозяйство у него всегда содержалось в порядке, он за этим следил. Мужик работящий - не лентяй. Молоко продаёт, творог, мясо, яйца, картошку по осени. В колхозе работает, хотя от колхоза сейчас одно название осталось. Семья всегда сыта, никто не скажет упрёка. Но лишних денег у них не водилось. Тут, как спину не гни, а любой лоботряс в городе в разы больше получает, ничего не делая, чем человек на земле. А у него уж трое детей. Жена и ему говорит ехать на заработки, в охрану или на железную дорогу. Вахтовым методом - две недели там, две дома. Как половина округи ездит. А ему эти города всю жизнь поперёк горла были.

Он впечатывал резиновые сапоги в жирную чёрную землю. Зоя едва поспевала следом. Сосед Митяй разбирал кучу брёвен, сваленную у него на задах. Увидев их, прекратил своё занятие, провожая их взглядом. Они прошли мимо похожих на серые мохнатые пирамиды копны соломы и огороженного выгона, где паслись коровы. Откуда-то вполз Дик, подошёл, поджимая хвост. Павел замахнулся, хотел вдарить ему ещё - убил бы! Пёс понял без слов и не стал приближаться. Лишь посмотрел грустно, словно не понимая, за что с ним так.

Краповка была крупным посёлком километров пяти от их деревни. Здесь худо бедно работал стекольный завод. А вот в деревне из некогда сотни домов жилых осталась едва половина. Старики доживали свой век да летом приезжали дачники. Молодёжь вся разбежалась. Своей школы и той нет. А кого учить - Зоя одна. Мише только на следующий год в первый класс. Каждый день, он на мотоцикл - вести молоко в Краповку, Зою с рюкзаком впереди себя. Мог бы он позволить себе купить машину, домчались бы в два счёта. Мотоцикл, как назло, сломался вчера. Но, да и пешком дошли быстро.

По дороге Зоя всё рассуждала про пропавшую свинью:

- Если воры увели Дольку, почему на земле не осталось следов от её копыт? Я проверила. Значит, они замели за собой следы метёлкой. Только зачем? Может, они думали, что мы сможет выследить их по следам? Но как они открыли замок? А, если не открывали, то как они залезли - других входов нет? А, если у них всё же был ключ, зачем они снова заперли замок? Хотели нас запутать...

- Замок можно открыть и без ключа. Есть такие умельцы, - проворчал Павел.

Дом троюродного брата, где тот жил вместе с матерью, помещался на краю посёлка. Чуть на отшибе. Словно соседи старались держаться от него в стороне. И то верно - за Клавой и её Гринькой водилась слава. Они с ними не общались почти, хотя и родня.

Зря он всё-таки девчонку с собой взял.

Дом был большой пятистенный, но запущенный. Крыльцо просело, на его крыше выросло молодое деревце. Одно из окон забито досками. Из сарая за домом раздавалось голодное поросячье хрюканье. Дверь в баню была распахнута. Дорогу перед ними перебежала тощая чёрная кошка. Юркнула в огород, где много лет ничего не сажали. Земля у скамейки под окнами сплошь была покрыта слоем окурков.

Клава гнала самогон на продажу. А Гриня пару лет как вернулся из мест не столь отдалённых. То был его второй заход.

Павел остановился и присел возле Зои.

- Ты помалкивай там. Я быстро спрошу кое-что, и мы пойдём домой. Ничего не говори им про то, что у нас свинья пропала. Пусть это будет нашим секретом. Ладно?

Дочка кивнула. Он взял её за руку, и они поднялись на крыльцо.

Из сеней через обитую дерматином дверь они прошли в полутёмную прихожую. Шторы на окнах в доме были задёрнуты. Свет не горел. Палас на полу сгружен. На разложенной софе в углу спал кто-то в одежде. На столе в комнате, что просматривалась из прихожей, стояла целая шеренга бутылок и грязной посуды. Работал телевизор.

В доме пахло варёной капустой и старыми половиками. И брагой.

Павел снял кепку, постучал по косяку двери.

- Клава, ты дома? - позвал он.

Нет ответа. Спящий на диване повернулся, что-то бормоча во сне.

Павел позвал громче.

- Кого там черти принесли? - донёсся из комнаты женский голос. - Нету ничего. Вечером будет, тогда и приходи.

- Клавдия, выйди - это свои. - Павел не разувался, не собираясь задерживаться здесь.

В комнате матернулись, заскрипела кровать. В прихожую вышла высокая толстая старуха с коротко стриженными седыми волосами, одетая в неопрятный халат. Варикозные ноги шаркали при ходьбе. Раздутый как картошка нос, занимавший казалось половину её оплывшего лица.

- Вон кто пришёл, - сказала Клава вместо приветствия. - А я думала... Проходите, чего в дверях стоять.

- Нет, мы только на минуту, - отказался Павел. - Ты вчера заходила к нам, а я в лесу был. Пока оказались в Краповке, решил узнать, что хотела.

Клава смотрела на них сквозь пыльный сумрак. От неё разило самогоном даже на расстоянии. Старуха прищурилась, зевнув напоказ.

- Да я так, тоже мимоходом. Думала, может, дал бы свежего мясца. Свинью ещё не заколол?

- Нет. На ... думал колоть.

Старуха прошла к софе, сдвинула в сторону ступни спящего и уселась с краю.

- А чего ждать? Мы бы взяли ногу. И ещё чего-нибудь... Ведь это мы твоему папке поросёнка дали на вырост. Он тебе говорил?

Клава подмигнула Зое, и той стало неуютно.

- Славная свинка выросла? - продолжала расспросы старуха.

- Славная, - пискнула Зоя. - Только кусачая. Папа никого к ней не пускал из-за этого.

- Ещё бы не кусаться, когда тебя на убой растят, - усмехнулась Клава. - Понравится - ещё дадим. Скоро как раз опоросится. Возьмёшь?

- Там видно будет, - сказал Павел. - Значит, просто так заходила.

- А чё не навестить родственников? Или ты против чё-то имеешь?

Новый голос хрипел, словно был простужен. Спящий на софе зашевелился, скинул ноги на пол и сел. На них воззрилось костлявое лицо с опухшими глазами. Мутный спросонья взгляд уставился на стоящих в дверях.

- Привет, Гриша, - поздоровался Павел. - Доброе утро. Вернее, уже день.

- Здарово. У нас гости, а ты меня чё не будешь? - сказал он матери.

- А чего тебя будить - дрыхнешь и дрыхнешь, - бросила Клава. - Жрать будешь? Там - капуста...

- Сядешь с нами? - сказал Гриша гостю.

- Нет, мы уходим.

- Как знаешь. А насчёт свинки - помни, долг платежом красен. Её тебе дали не за просто так. На следующей неделе заеду. Порешаем.

- Да. Заезжай - разберёмся.

- Чё разбираться? Всё вроде было уже обговорено.

Гриша шарил ладонями по карманам в поисках сигарет. Нашёл, закурил, выпустив дым в потолок.

- Или у тебя какие-то проблемки? - спросил он. - Свинку я тебе славную подогнал. Обидно, если с ней чё-то случилось. Должок спрошу по полной. Ты меня знаешь - свинка за свинку.

Павел подтолкнул Зою к двери.

- Никаких проблем. Мы пойдём.

- Погоди, - сказал Клава. - Я хоть конфет девочке дам.

Она попыталась встать с низкой софы. С первой попытке не вышло. Гриша откинулся на спинку, затягиваясь и почёсывая щетину на шее.

- Не надо, - отказался Павел. - Ничего не надо.

- Ну, до свиданьица, - попрощался Гриша. - Значит, до следующей...

Павел не дослушал, захлопнув дверью. Едва ли ни бегом они спустились с крыльца. Он так крепко сжимал руку Зои, что та уже хотела заплакать. Но вот они вышли на свежий воздух, отец сбавил шаг и ослабил хватку.

- Живут, как свиньи...

- Папа, я бы сама не взяла конфеты.

- Нечего с этими людьми и разговаривать даже.

- Мама так тоже так говорит.

- Вот и слушай её - она у тебя умная, в отличие от отца.

Они скорым шагом направились обратно в деревню. Зое хотелось бы зайти в пар и покататься на качелях, но отец явно был не в том настроении. Асфальт обрывался сразу за домом бабы Клавы, дальше шла разбитая щебневая дорога. Они свернули с неё на лесную тропу.

- Папа, ты, правда, взял у них Дольку?

- Да.

- А почему ты не велел говорить, что её украли?.. Ты подумал, что это они могли украсть, да? Ты хотел выведать у них про это. Мы ходили на разведку.

Отец покосился на неё с лёгкой усмешкой.

- Всё бы тебе знать. Маленькая ещё.

- Я же обещала тебе помочь найти Дольку. И что - это не они взяли?

- Видимо, нет. Но с этих сталось бы.

- Они плохие люди, пап?

Павел ответил не сразу:

- Да. Зря мы к ним ходили. Но ты не переживай. И знаешь... маме лучше не говорить, где мы были. Чтобы ей не волноваться попусту.

Зоя не поняла, почему маме следовало о чём-то волноваться, но решила не переспрашивать. Её сейчас заботило другое:

- А кто же тогда взял? У тебя появились какие-нибудь зацепки?

- Чего?

- Ну, зацепки. Это по-другому - догадки о том, кто украл Дольку.

- Эх, доля моя доля... Это ты хотела быть сыщиком - вот и думай.

Всю обратную дорогу Павел был погружён в свои мысли. Зоя не мешала ему. Она рассуждала о своём.

Дольку украли ночью. Зачем украли - понятно. Но как - не понятно. Если дверь была закрыта - как её вывели? И как сами воры зашли в хлев? Одно окно оставалось приоткрыто на ночь для проветривания - она выяснила это утром. Но окно было такое маленькое, что даже она смогла бы пролезть в него с трудом. И Дольку через окно не вынести. А в загоне её нет. И следов нет.

В книге с детективными историями про чёрного Кота-сыщика тоже были запутанные загадки. Но, если хорошенько подумать, разгадки на них всегда находились. И не такая уж сложные, как казалась по началу. Только - там это выдуманные истории, а по настоящему - всё гораздо сложнее.

Зоя нащупала и достала из кармана огрызок морковки. Сначала удивилась, откуда он у неё взялся. Потом вспомнила.

Если у воров был другой ключ от замка - откуда они его взяли? А Дик - почему собака-та не залаяла? И Долька никогда прежде не оставляла недоеденной даже крошку. Её увели, не дав доесть.

Зоя потрясла уже гудящей головой. Сунула огрызок обратно в карман.

В лесу было тихо и спокойно. Они шли вдоль посадки молодых сосен. Где-то далеко куковала кукушка. Пахло смолой и грибами. Комары все уже исчезли. Солнце светило через мохнаты игольчатые лапы. Земля под ногами приятно пружинила, а когда она наступала на сухую шишку, та хрустела. Хотелось просто гулять и ни о чём не думать. Она взялась покрепче отца за руку. И пусть тот был мрачен как туча, ей нравилось идти с ним рядом.

- Папа, не грусти - всё будет хорошо, - сказала она.

Отец взглянул на неё сверху вниз. Что за мысли сейчас были в его голове - Зоя хотела и одновременно не хотела знать это. На самом деле ей хотелось, чтобы отец просто немного повеселел. Блеклая улыбка коснулась уголков его рта.

- Всё будет хорошо, - кивнул он. - Всё будет хорошо.

"Куда же ты пропала, глупая свинушка? - ещё подумала девочка. - Надо тебя найти. Обязательно найти и тогда снова всё наладится".

Дома ничего не изменилось. Коровы всё также паслись, общипывая увядающую траву. Подросшие за лето телята мычали. Куры искали червей на пашне. Соседа видно не было, только висела на заборе его фуфайка. Пугало в огороде стояло поникшее, старая кастрюля, заменявшая ему шляпу, свалилась на землю. Набежавшие тучи скрыли солнце. Поднялся ветер. Зоя поёжилась. Надо было сходить домой за кофтой, но мама могла заставить мести пол или чистить картошку к обеду - нет, лучше не рисковать.

Отец достал воды из колодца. Двигался он словно во сне и пролил на себя, пока пил прямо из ведра. Отряхнулся и направился в хлев.

Зоя закусила нижнюю губу. Кроме неё помочь здесь было некому.

Она последовала за ним. Павел включил освещение и прошёл в дальнюю часть хлева, где у него была оборудована небольшая мастерская. Принялся отодвигать сложенные здесь лопаты, вилы, тачку, на которой вывозил навоз на пашню и в огород. На миг застыл, разглядывая её, словно тачка была чем-то наполнена, а не пуста. Нашёл топор. Проверил его остроту. С верхней полки у стены достал длинный кинжал. Им он забивал свиней. Забил бы и эту. Проверил остроту. Включил точильный круг на рабочем столе и стал править лезвие.

Зоя некоторое время наблюдала за отцом со стороны. Потом отошла к загону, где содержалась Долька.

Соломенная подстилка в загоне примята, земля под ней местами взрыта. На деревянном настиле в углу лежа ещё куча соломы. Часть её была расшвыряна, точно на ней недавно кто-то валялся. Долька и валялась. Пол в хлеву - земляной, плотно прибитый. На нём коровьи следы, куриные. Вот собачьи. Внутри загона имелось полно острых свиных следов-полумесяцев. А вне его ни одного.

Девочка вышла на улицу. Клетки с кроликами примыкали к стене хлева. Этих никто не тронул. Зоя дала ушастым капустных листьев. Погладила своего любимого беляка с розовыми глазками. Возле чурбака валялся заскорузлый обрывок ткани, что оставили ночные воры. Она подняла его.

Да, точно такая же ткань, как те пелёнки, что мама не стала использовать для Милы и наделала из них тряпок. Мама тоже это заметила. Баба Клава не нравилась маме, как теперь и самой Зое.

Подошёл бочком пёс, она погладила его. Тот унюхал кровь.

- Фу, Дик! Не бери в рот всякую гадость. Лучше скажи, кто залез к нам ночью, а? Ты же должен был всё слышать. Скажи, кто это был.

Собака смотрела на неё слезящимися глазками.

- Надо хорошо подумать. Всему должно быть логическое объяснение. Нужны зацепки. Хотя бы маленькая ниточка, потянув за которую, можно распутать весь клубок, как говорит Кот-сыщик.

Кто-то вывел Дольку из хлева, не оставив следов. Свиных следов. Свои следы воры может и оставили, но теперь их затоптали. Но следов от свиных копыт не было точно. Но и Дольки в загоне нет, а значит, её всё же увели. Или...

Зоя застыла на месте. От мелькнувшей догадки перехватило дыхание.

- Но это должны были быть очень сильные воры.

Кто у них в деревне это мог быть? Дядя Митя и Николай Петрович. Ещё Васька Косой. Много кто. Только это все хорошие люди, мама и папа никогда не говорили про них ничего плохого. Зачем им воровать Дольку?

Нет - это кто-то чужой.

Зоя села на давешний чурбак, подперев щёку кулаком. Дик незаметно вытащил у неё клочок ткани и поволок в зубах.

Дядя Гриша тоже сильный, наверное. Но он один. Баба Клава старая. И зачем ему воровать, если папа им и так должен был отдать мясо за долг? Дик ночью не лаял, а на бабу Клаву он тогда лаял, чуть не охрип.

Ничего она не понимала - ничегошеньки!

- Чего горюнимся? В семье нелады?

Зоя подняла взгляд и увидела подошедшего к ней соседа.

- Отец дома? - спросил дядя Митя. И, не дожидаясь ответа, продолжил: - Я его давеча помочь просил. Рука у меня - придавил бревном, понимаешь. А одной рукой много ли наворотишь. Зима уж не за горами, а я ещё дров не запас - вот привезёт только. Да - жизнь такая, рассиживаться некогда. Если о себе сам не позаботишься - никто не позаботится. Все только и норовят обобрать. А пенсия-то - с гулькин нос. Клади зубы на полку. Люди должны помогать друг другу. Тем более соседи. Поделиться там чем, если надо. Подсобить. А иначе как?

Дядя Митя смотрел на Зою, но словно бы сквозь неё. Из-под расстёгнутой фуфайки выглядывала полосатая гимнастёрка, обтягивающая немалое брюхо. На ногах были огромные резиновые сапоги. Говорил он как будто сам с собой.

- Жена у меня болеет. А сын далеко живёт - тут не наездишься. Бензин-то подскочил опять. Приходится крутиться помаленьку. А иначе как? Руку вот только прижал. Лишь бы не сломал - а так ладно, оклемаюсь.

Левая рука у дяди Мити висела. Зоя увидела, что та неумело обвязана бинтом, так что свободными оставались одни пальцы. Два ногтя были чёрными со следами засохшей крови по краям.

- И спина трещит - спасу нет. Отец-то дома?

- Нет, ушёл куда-то, - соврала Зоя без сожаления.

В хлеву вновь было тихо, папа выключил точильный круг. Ему сейчас хотелось побыть одному, а не слушать всякие разговоры.

- Ушёл, говоришь. Ладно тогда. А ты не распускай нюни. Отец у тебя хороший, работящий. Только стал чего-то... Пить что ли начал?

Зоя разглядывала свои туфли. По коже бежали мурашки. Она обхватила себя руками.

По деревне прогрохотал мотоцикл. Дядя Митя ушёл.

Отец всё оставался в хлеву. Его молчание и нахмуренность немного пугали Зою. Отец всегда был таким весёлым. Играл с ней и Мишей. А потом родилась Мила. Он тоже был очень рад. Всё говорил, что им теперь надо расширять хозяйство. Даже лошадь хорошо бы завести, а ещё лучше - трактор, если бы у них были деньги. Дольку купил на вырост. И вдруг стал таким грустным. Всё работал на пашне или в хлеву, а им запретил ходить туда. Не хотел играть и отсылал их с братом, чтобы не мешались.

Папа очень переживал за Дольку. Словно та была живым человеком - даже обидно. Раньше у них тоже жили свиньи, но о них отец так не пёкся. Маме это тоже не нравилось. Последнее время они с папой не то, чтобы ругались, но ворчали друг на друга. Или просто не разговаривали.

Стоило ей подумать о маме, как та вышла из дома с Милой, закутанной в одеяло. Положила её в коляску, чтобы та поспала на свежем воздухе.

- Ты куда пропадала, я тебя искала? - Мама говорила строго, почти сердито. - И Миша где бегает? Словно беспризорник... Отец в хлеву?

Зоя кивнула, спрыгнув с чурбака.

- Погляди за сестрой. Мне надо поговорить с отцом.

Мама пошла к хлеву. Губы её были поджаты.

Зоя глянула на сестру. Та спокойно спала, занавешенная прозрачной тюлью. Дик улёгся возле коляски, высунув язык.

- Посторожи пока ты, ладно? - попросила она собаку.

И на цыпочках побежала за матерью. Конечно, подслушивать нехорошо. Но удержаться тут было невозможно.

Девочка обогнула кроличьи клетки и прильнула к маленькому окошку, расположенному в углу, где у отца была мастерская. Под окошком росла крапива, и само оно было мутное от пыли, но смотреть Зоя не собиралась, только слушать.

- Сходил? - расслышала она голос мамы, доносящийся из хлева.

- Сходил, - ответил отец глухо и без всякого желания.

- И чего? Приедут, будут протокол писать?

- Я не в милицию ходил.

- А куда же?

Послышался металлический грохот, отец продолжал разбирать свои инструменты. Мама ждала ответа. Она была совсем не в духе.

- Куда надо, туда и ходил, - наконец ответил отец.

- И что?

- Ничего.

Никогда прежде Зоя не слышала, чтобы родители так разговаривали друг с другом. Они вроде и не ругались, но так было ещё хуже. Зоя вся напряглась, словно это её мама расспрашивала о чём-то нехорошем, что она совершила. Даже зуд от ожога крапивы на голых ногах ею сейчас почти не замечался. Вжав голову в плечи, она тянулась ухом к окну.

- Ты не хочешь мне ничего сказать? - после некоторого молчания спросила мама.

- Нет.

Мама вздохнула. Зоя расслышала её вздох даже снаружи хлева.

- Последнее время ты сам не свой, - продолжила мама. - Всё из-за этой... свиньи. Да? Почему, ты не хочешь ничего мне сказать? Я же вижу...

- Нечего тут говорить.

- Если бы нечего, ты бы не вёл себя так. Ну, украли - с кем не бывает? Милиция во всём разберётся.

- Я же сказал - не надо никакой милиция! - едва ли ни вскричал отец. Зоя ойкнула от испуга, зажав себе рот ладошкой. - Я сам со всем разберусь.

- И каким образом? Ты семью готов променять на эту свинью!

А вот мама начала кричать. Мама бывала строгой, но чтобы кричать...

- Не говори глупостей, - отрезал отец. - Семья для меня - самое дорогое. Я для вас... Кроме семьи у меня ничего и нет.

- Я люблю тебя, ты же знаешь. Да, порой нам бывает нелегко. Тем более сейчас, пока я в декрете... Но мы живы, здоровы. Главное нам держаться вместе. Сам всегда говорил об этом. У тебя хороший дом и хорошая семья. И всё это начинает разрушаться из-за того, что ты отстраняешься. Я же вижу - тебе от этого самому тяжело. Я только хочу помочь. Давай поговорим о том, что у тебя на душе. От этого сразу решится половина проблем. Вот увидишь.

- И я люблю вас... - Зое показалось, что отец едва ли ни плачет. Она никогда не видела, чтобы отец плакал. Она сама уже готова была разреветься в голос. - Я разберусь. Обещаю. Сам виновен - сам и разберусь.

- В чём ты виновен?

Отец не ответил. Снова послышался металлический звон.

- Зачем тебе топор и этот нож?

- Это просто... Просто надо. Нечего тут больше говорить.

Пора было сматываться. Зоя попятилась спиною вперёд. Отойдя на десяток шагов, припустилась бегом. И успела оказаться возле коляски в тот момент, когда мама вышла из хлева.

Зоя смотрела на неё во все глаза.

- Спит? - спросила мама, шмыгнув носом. Нос у неё выглядел припухшим и немного красным.

- Да. Вроде спит.

- Что у тебя с ногой?

Оказывается, она тёрла одну обожженную крапивой ногу о другую.

- Это от крапивы, - пискнула Зоя, усилием воли заставляя себя прекратить чесаться и отводя взгляд в сторону.

Ну, сейчас её выведут на чистую воду.

Но крапива маму интересовала в последнюю очередь.

- Присмотри ещё за сестрой, - велела она. - Я сейчас вернусь.

Мама пошла в дом. На этот раз губы её были поджаты решительно. Зоя осталась с коляской. Пёс лизнул её за обожженную ногу. Но и тут он не мог ничем помочь. Зое было так грустно. Что, что...

- А это кто тут у нас? - раздалось за её спиной.

От неожиданности Зоя вздрогнула. Отец подошёл неслышно. Отодвинув тюль, он поглядел на спящую малышку, чей носик был не больше пуговки.

- Папа, тише. Не разбуди, а то плакать будет.

- Я тихонько.

Отец смотрел внутрь коляски, а Зоя смотрела на него.

У неё раньше был друг Дима. У него отец пил. Часто бил Димину маму. Один раз они даже ночевали у них дома, когда тот совсем буянил. Пока их мамы разговаривали на кухне, Дима рассказывал ей всякие ужасы. И показывал синяк, который отец оставил у него на руке, сжав её. А потом его отец умер, и Дима с мамой переехали в Краповку к его бабушке. У неё отец никогда не пил. Этот глупый Митяй болтает всякую чепуху. Но почему же ей так грустно?

От гадкой крапивы щипали все ноги. Не в силах больше сдерживаться, она зарыдала. И уткнулась лицом в засаленную спецовку отца. Тот даже растерялся, а потом приобнял её одной рукой. От этого Зоя зарыдала ещё сильнее.

- Что такой? - Отец гладил её по голове, по растрепавшимся косам. - Тише, разбудишь Милку, сама говорила... Что случилось?

- Папа... папа, - слёзы мешали говорить, - не ругайся с мамой.

- Да мы и не ругаемся никогда. - Голос у отца дрожал.

Зоя посмотрела на него. На небритое несколько дней лицо, на тонкие сухие губы, на морщины в уголках глаз. Глаза у отца блестели. Он утёр их тыльной стороной ладони.

- Но я слышала, - призналась Зоя. Слёзы отступили, но ещё хлюпали в горле. - Папа, это всё из-за Дольки? Я... я поняла, как её украли, чтобы не остались следы. И чтобы мы не поняли, куда её увели.

Отец прижимал её к своему боку. Он снова, казалось, не слушал.

- И как же? - всё же спросил он.

- Воры унесли её на носилках, - выдала Зоя свою догадку. Ничего эта догадка не значила и ничего не могла исправить. - Но я не знаю кто украл... Это... это, наверное, кто-то чужой. Никто из наших знакомых не мог этого сделать... Дужку замка они вырвали, а потом потихоньку забили обратно. А... а Дик не лаял на них, потому что он уже старый и... и слышит плохо. Не обижай его больше - пожалуйста!

Слёзы снова готовы были ринуться наружу.

Но тут отец улыбнулся ей. Пусть только краешком рта, но улыбнулся. По-настоящему. И вновь прижал к себе. Дик крутился у их ног, услышав, что говорят о нём. Зоя едва не упала через него.

- Я очень хотела помочь тебе, чтобы всё снова было хорошо как раньше, - сказала она срывающимся голосом. - Но я плохой сыщик, пап.

- Ты самый лучший сыщик на свете, - не согласился Павел.

Слёзы сдались и отступили окончательно. Но от их разговоров в коляске зашевелились, послышались тихие всхлипы. Зоя скорее взялась качать. Отец помогал ей, вернее мешался.

Вернулась мама. В руках она несла большую чёрную сумку, которую девочка раньше никогда не видела. Отец вдруг так дёрнулся, что Зоя подумала, что его кто-то толкнул сзади. Мама подошла, бросила сумку на землю.

- Уйди шелудивый, - отпихнула она подошедшего понюхать незнакомую вещь пса. - Вечно только мешаешься... Зоя, ступай, найди брата. Почему ты за ним не присматриваешь совсем?

Мама сама взяла качать коляску. Отец стоял, точно окаменев.

- Ступай! Слышала, что я велела? - повторила мама, видя, что Зоя мнётся на месте. - Обедать давно пора.

Зоя пошла от них. Дик увязался следом.

Они завернула за угол дома. Тут Зоя остановилась. Мама почти прогнала её, хотя сама раньше послала помочь отцу с поисками Дольки. В ней боролись сразу два устремления. И вновь она проиграла тому, что было хуже. Схватив пса за шкирку, чтобы не выбежал и не выдал её, она присела и незаметно выглянула из-за угла дома.

Отец с мамой стояли недалеко, так что она хорошо могла бы слышать их разговор. Если бы по соседству не раздался звук работающей бензопилы. Митяй выбрал этот самый момент, чтобы заняться своими дровами. Зоя едва не обругала его теми словами, за которые, услышь её мама, выдрала бы все косы.

Мама, как бросила ту сумку, так и не подняла её. Она качала коляску. Отец тоже не поднимал, а только переводил взгляд с сумки на маму и обратно. Руки его были безвольно опущены.

- Откуда? - спросил отец.

Мама что-то ответила. Говорила она резко, даже зло, но Зоя не разобрала слов. Пила визжала, вгрызаясь в дерево. Дерево сопротивлялось, но недолго.

- ... думал, никто не поймёт? Торчал здесь днями напролёт, а прочее - пропадай пропадом... Ты о чём вообще думал?!

Мама постучала себя кулаком по лбу.

Отец словно бы порывался ответить столько же резко, но смолчал.

- ... запирался. Копал... А землю?

- На пашню... с навозом.

Отец отвечал как нашкодивший ученик перед учительницей. Хотя мама работала на почте, а не в школе. Зое было жаль отца. И в тоже время не жаль. Тот в чём-то очень провинился, она понимала это, пусть и не знала, в чём именно. Пальцы всё расчёсывали волдыри на ноге, отчего кожа горела только сильнее. Дик пытался вырваться, но она удерживала его.

Митяй заглушил свою пилу хотя бы ненадолго, слышно стало лучше.

- Откуда у тебя это? - продолжала допрос мама, кивнув на сумку. - От Гришки, да? Я посмотрела, что там.

Отец не ответил, но кивнул. Голова его склонилась на грудь, точно стала очень тяжёлой. Мама вновь постучала себя по лбу кулаком.

- По нему тюрьма плачет! Загребут снова, как пить дать. И его и мать его тоже следовало бы! И тебя хочешь, чтобы забрали?

Пила завизжала с удвоенной силой, вгрызаясь в дерево. Зоя зачесала кожу тоже с удвоенной силой.

- ... когда? - что-то спрашивала мама.

- ... только подержать у себя.

- Только подержать! - воскликнула мама, перекрикивая вой пилы. - Это в милиции будешь рассказывать! Копал - обделывал - значит и дальше собирался!

Голова отца клонилась всё ниже.

- Верни ему сегодня же, - велела мама. - И чтобы ни его, ни его матери я больше у себя в доме не видела!

Отец теперь только кивал. Разбуженная их голосами и звуком пилы совсем проснулась Мила. Заплакала. Мама ещё пыталась качать коляску, но даже Зоя понимала, что это уже не поможет. Слышно ей стало ещё хуже.

- А кровь откуда? - ещё спросил отец, дождавшись паузы в визгах пилы.

Зоя напрягала слух как могла.

- Да эта... - Мама едва сама не сказала запретное слово. - Я ей моркови принесла, чтобы отвлечь. Пока в яму спустилась, она сунулась к краю и свалилась вниз. Чуть не придавила. Напугала до смерти. Я насилу выбралась через неё. А она хрипит, дёргается и копытом мне в нос. Я тряпкой утёрла, в которой морковь принесла, а собака её, видать, утащила. Она всё мешалась рядом.

- ... нос.

- Заметил! - всплеснула мама рукой.

Зоя понимала через слово, о чём они говорят. В соседнем дворе пила всё пыталась набрать прежнюю силу. Но пока её рычания захлёбывались. Что-то у Митяя разладилось. Вот и хорошо.

Мила рыдала навзрыд. Мама достала её и теперь качала на руках.

- А с замком как? - спросил отец.

Пила кашляла и всхрапывала, заставляя Зою заскрежетать зубами.

- ... потом вернула в карман спецовки, - говорила мама. - А закрыла просто по привычке. Темень кругом, с фонариком видно плохо. Зла была до ужаса. Хотела сразу в лицо сунуть, но потом решила спрятать и припугнуть - чтобы мозги прояснились! Пока о том думала, руки уж всё сделали. Поняла это лишь дома. А второй раз идти - не пошла. Думала, утром сам обо всём скажешь.

Отец глядел на лежащую на земле сумку.

- ...прикрыл, как ничего не бывало, и дальше дурака из себя строить! - хмыкнула мама, возясь с Милой.

Отец молчал.

- Денег лёгких захотелось? Да этот Гришка тебя первого бы сдал, если бы его повязали. Разве с таким человеком можно дело иметь? Это же любому понятно - без всяких намёков!

Отец молчал.

- И доставай, как хочешь эту... пока вонь не пошла. - Мама понесла плаксу домой. - Закопаешь. Никто мертвечину есть не будет.

Чтобы ему не говорили, отец не спорил. Теперь Зое стало его жалко. Но она улыбалась. Родители говорили. Пусть мама была очень расстроена, а папа в чём-то виновен. Но они разговаривали, и это было лучше, чем молчание.

Отец догнал маму у двери в дом, неуклюже обнял. Мама остановилась на миг, потом ушла. Отец вернулся, поднял сумку. Постоял, словно раздумывая, что ему делать дальше. Зоя испугалась, что сейчас он пойдёт в её сторону. Но отец направился обратно в хлев. И шёл он теперь по-другому. Когда они вместе ходили в Краповку, отец был словно больной. А теперь он шагал широко. Голова его поднялась. Руки крепко сжимали чёрную сумку.

Таиться смысла больше не имело. Бензопила дяди Мити оглушительно визжала. Зое это стало всё равно. Как стало всё равно и то, о чём говорили родители. Эти взрослые дела такая скукотища. Она улыбалась.

Солнце проглядывало в прорехи плывущего по высокому небу пушистого белого стада. На проводах сидели ласточки. В траве под ногами скакали кузнечики. Девочка сунула руку в карман платья - что-то там лежало.

- Хочешь? - предложила она Дику. Тот понюхал и не выказал интереса. Огрызок морковки полетел в кусты. - Пошли! След, след бери! Надо найти хотя бы этого пропащего. Мы же с тобой сыщики.

Девочка и собака побежали рядом по ухабистой деревенской улице.

Конец

Героическое

Багряный, словно окровавленный, диск солнца тонул в огненной купели заката.

Или лучше:

Луна в ночном небе, вновь она господствует в нём, изливая на мир потоки призрачного серебра, что зарождают в сердцах поэтов стихи, а в глазах чародеев мистический блеск.

Нет, слишком вычурно. Он собрался писать рассказ, а не эпопею. Лучше вообще начать с утра. Начинается новый день и начинается рассказ.

Утро приходит с первым золотым лучом, проскользнувшим в окно.

Главное хорошее вступление, дальше пойдёт само.

Ярослав дожевал яблоко, выбросил огрызок. Пнул попавшуюся под ноги пивную банку. Что дальше?.. А дальше палка в его руке напряглась, готовая отразить возможную атаку. Он чуял близость врага, но выскочил из-за угла пекарни. Пусто. Враг не осмелился скрестить с ним клинки. Хотя расслабляться не стоило. Поправив рюкзак за плечами, он потянул носом воздух. Утром по пути в школу здесь классно пахло свежей выпечкой, к вечеру весь запах развеивался.

Между тем смеркалось и следовало бы прибавить ходу.

Да, смеркалось. Кресты на старом кладбище предстали тёмными силуэтами с широко раскинутыми руками. Почудилось? Или некоторые из них начали пошатываться.

Опять не туда понесло. Но мысли было уже не остановить. Ноги знали дорогу к дому, верный клинок крепко лежал в руке. Голова была предоставлена сама себе, и в ней начал работу самый крутой кинотеатр во вселенной. Сегодня в нём показывали новый высокобюджетный блокбастер. Армия ходячих мертвяков сеяла смерть на землях простых крестьян. Алмазный Альянс срочно высылал рыцарей верхом на грифонах. Самоцветы в рукоятях их мечей сияли подобно звёздам. Так что придётся тёмному Некроманту явить себя лично. Губы шептали реплики героев и должное шумовое сопровождение, обеспечивая кроме видео ещё и звуковую дорожку.

Бабушка велела ехать на автобусе, но мама в лучшем случае сама только выходила с работы. Дома его ждала лишь недоделанная домашка... Удивительно, как лето пролетело в мгновение ока, а сентябрь тянулся целую вечность. Скоро зарядят дожди - надо ловить последние тёплые деньки. Кроме того, нигде так не мечталось, как на вечерней прогулке. Но, главное даже не это.

Ведь Некромант поднял последние кладбища в округе. Неисчислимые рати брели в полутьме, подсвеченной тусклым пятном солнца, не способным пробить завесу туч. День обратился в ночь, и эта ночь желала длиться вечно. Затихли опустевшие поля, сиротливо стояли брошенные в спешке деревни. Все кто мог бежали от надвигающегося ужаса... В Воинстве Тьмы шагали коренастые гномы в мятых доспехах с ржавыми топорами в руках и истлевшие до голых костяков эльфы, коим самое место было в могилах, но тёмная магия вернула их из небытия. Над прочими возвышались фигуры громил. Могильные черви обглодали их головы до жёлтых черепов. Рысили кентавры с облезлыми шкурами и тяжёлыми бердышами на плечах. Но основу вражеских сил составляли мертвяки из числа людей. И у каждого в глубоко запавших глазницах поблескивали злые зелёные огни.

Над безмолвно бредущими рядами пронеслась тень на широких оборванных крыльях. Воздух прорезал драконий вопль, - Некромант осматривал своё воинство, направляя его мерное продвижение. Впереди на оплывшем от времени взгорье в окружении трёх колец оборонительных стен возвышалась Цитадель Альянса. Зубчатые парапетыосвещали вереницы огней. Алмазная Звезда на шпиле вознёсшегося к поднебесью центрального донжона сияла, подобная второму солнцу, размётывая накатывающие клубы мрака.

Воинство Тьмы здесь ждали. Ибо близился час решающей битвы. Ибо свершался предсказанный древними Рагнарёк.

Ибо до дома ему оставалось топать минут десять.

Солнце скатилось за горизонт, оставив на небе малиновый след, подобный рубцу от старой раны. Многоэтажные кирпичные утёсы озарялись сотнями огней. Цветасто мерцали вывески на торговых лавках и харчевнях. Навстречу Ярославу брели обыватели, по глупости своей не бежавшие вместе с остальными, в надежде, что подступающая беда минует их. Извечное народное авось. И даже гул ползущей под самым носом гигантской железной змеи, пожирающей всё на своём пути, не слышался ими. Вспыхнули магические светильники на высоких столбах - наследие Великих Предтеч, чьё мастерство ныне было утеряно. Но даже их свет не мог разогнать залёгшего в подворотнях и закоулках мрака. И неведомо, какие прихвостни Врага могли в нём таиться.

Впереди опасное место. Большие парни с девушками гоготали как гиены, сидя на перилах у супермаркета. Ярослав проскочил мимо, стараясь не коситься на них и пряча клинок. Но вот Волчья Пустошь осталась позади. Там бы он не справился, его задавили бы массой. Глупо рисковать. Тем более, он был на задании, от исхода которого зависала судьба самого мира.

Мраморное здание театра светилось изнутри словно хрустальный дворец Верховного Короля. Там давали бал для благородных. Он - изгой, вышедший с самых низов, вход туда ему был заказан. Ярослав свернул под сквозную арку. Его путь лежал не ко свету, а в ещё больший мрак. Наивные простаки же пусть веселятся и дальше. Да смилостивятся над ними Небеса.

Поднявшийся ветерок предостерегающе зашептал в облетающих деревьях. К нему стоило прислушаться. Но он не мог повернуть назад, он дал клятву.

"Не останавливаться!" призывала вывеска спортивного магазина. "За надёжной стеной" советовало сберегать самое ценное отделение банка, но в этот раз стены их не спасут. "Вместе - мы Сила" ободрял оставшийся с последних выборов плакат на углу дома.

- ...надежда лишь на то, что он ни о чём не догадается, - раскрыла главную тайну своему телефону проходящая мимо сеньора.

Что дарует победу? Огромные баталии выглядят впечатляюще - звон оружия и безумные крики, оглушающий грохот, вой и героические воззвания. Но битва призвана только отвлечь врага. В открытом противостоянии Некроманта не одолеть. Мёртвые не умирают от ран, в отличие от живых. Вся мощь Альянса здесь бессильна. Единственный шанс на спасение, если он был, крылся в другом.

Ярослав сделал выпад клинком, давая понять шевельнувшемуся в тени газетного киоска, что с ним лучше не связываться. Тот оказался смекалист и отступил. Конечно, можно было пройти вдоль шоссе, не срезая угол. Но он свернул на пустырь у парка, где собирались возводить новый дом. Именно туда вёл предначертанный ему путь.

Стоило сойти с торной дороги, как мир вокруг изменился. Твёрдая мостовая сменилась неровной глинистой тропой. Обжитые края остались позади, он ступил в дикие земли - вотчину Врага. Сосны-великаны, росшие тут испокон веков и помнившие ещё создателей этого мира, были спилены чьей-то безумной яростью, оставив после себя лишь пни. Вместо них поднялись заросли ядовитой крапивы, задушившей прочую зелень. Скрежет забора из рифлёного железа вновь предостерёг его от дальнейшего продвижения. За забором высились тени неведомых механических монстров, погружённых сейчас в глубокий сон. Магические светильники здесь не работали. Слуги Врага позаботились о том.

Ярослав замедлили шаг, поддавшись на миг постыдному страху.

- Вперёд. - Путеводная Звезда с ним и, видят боги, ему доводилось бывать в местах и похуже. - Ни шагу назад, ни шагу на месте - только вперёд и только вместе.

Он перехватил удобнее клинок. Его друзья сдерживали натиск мёртвых, обороняя Цитадель. Они выигрывали время, и каждая секунда была куплена чьей-то жизнью. Он не имел права на сомнения.

Кентавр, светлый эльф и лорд-рыцарь с алмазным мечом - последние, кто уцелел на верхней площадке надвратной башни. Их теснили со всех сторон. Врата Цитадели были сорваны. Они сражались отчаянно, разменивая каждого из защитников на десятки лезущих напролом врагов. Грифоны разрывали в клочья сотни, но оказались сбиты все до одного. Некромант не считался с потерями.

Донжон Цитадели ещё держался, подобный неприступной скале посреди бушующего моря. Из окон-бойниц летели стрелы и магические огнешары, выжигающие целые просеки в сплошном потоке бьющихся о его подножье врагов. Ещё держались и на башенной площадке. Пусть надежды победить не осталось и солнце померкло, но Звезда на шпиле сияла, не сдаваясь напору тьмы. И пока она сияла, они сражались.

Громоподобно взревев, кентавр снёс головы сразу трём страхолюдинам, взобравшимся по отвесной стене. В них с трудом узнавались человеческие черты.

- Держаться, братья! - рявкнул он. - Ни шагу назад!

"Нам некуда отступать, даже возникни такое желание", - хотел усмехнуться в ответ эльф. Но тут перед ними возникла крылатая тень. Жуткая пасть раскрылась, обдав зловоньем. В её глубине клокотало пламя.

Это был конец.

- А-А-А!!! - Вопль кентавра перекрыл даже грохот битвы внизу.

Собрал остатки сил, он метнул свой бердыш. Кувыркнувшись в полёте, тот врубилась в череп дракона, перечеркнув ему левое око. Крылатый демон подавился пламенем и вильнул в сторону, открыв восседающего на нём всадника. Глаза эльфа, его мышцы и лук сделали всё сами без команды разума. Белооперённая стрела - последняя в колчане - пронзила сумрак и ударила в грудь Некроманта.

Они замерли. Замерли и враги. Само время словно остановило свой бег...

Торжествующий хохот сотряс стены Цитадели.

- Я БЕССМЕРТЕН, ГЛУПЦЫ! ВЫ ПРОИГРАЛИ! ВЫ ВСЕ УМРЁТЕ!

Некромант выровнял полёт дракона. Пылающие прорези островерхого шлема обозрели поле битвы. Рука в латной перчатке указала на башенную площадку. Огненный поток обрушился вниз, затопляя удерживающих её защитников и тех из врагов, кто успел вскарабкаться к ним.

Пламя отгорело. Раскалённые камни тлели багряным. Заползающая на башню нежить осыпалась и была смята ратями, продолжавшими вливаться в разломанные врата. Дракон выдохнул из ноздрей клубы серного дыма. У него осталось одно видящее око, но это ему не мешало. Некромант обратил свой взор на Звезду. Её алмазное сияние заколебалось, словно у догорающей свечи. Повод натянулся, направляя дракона вверх. Своею рукою он погасит этот светильник.

Потускневшее сияние Звезды вспыхиваетс новой силой, заставляя Некроманта зашипеть от боли.

- НЕВОЗМОЖНО! - хрипит он. - ОТКУДА ЭТО?

На башенной площадке перед парящим драконом поднимается одинокая фигура. Порванный плащ дымится. Сажа и пепел покрыли кожу воина, сделав его подобным одному из исчадий ада. Но самоцветы в рукояти меча сияют безумной белизной. Так же, как и его глаза.

Лорд-рыцарь расправляет плечи и глядит прямо на Некроманта.

- Ни шагу назад, - шепчут обожжённые губы. Алмазный меч застывает в боевой стойке. - Он справится... Обязан справится.

Враг не отводит взгляда.

Весь мир, вся вселенная замерли в предельном напряжении нервов и сил. Всё сущее повисло на тончайшей незримой струне. И эта струна звенела от боли.

Его клинок разил врагов направо и налево. Сердце жаркими толчками гнало кровь по налитым мышцам. Насланный Врагом сумрак пытался застлать взор, но врождённое чутьё позволяло реагировать на малейшее движение в нём.

Охранный дозор Ярослав смял без труда.

Вокруг расстилались территория, куда страшилась ступить нога любого здравомыслящего человека. Донёсся отдалённый бой барабанов. Усилившийся ветер толкал в грудь, пытаясь остановить. И кто-то зловеще ухал то с одной, то с другой стороны. Детские страхи, что он перерос ещё в колыбели.

Следуя по деревянному настилу, Ярослав огибал рифлёную стену. Тропа заманивала его в укромную лощину, пролёгшую меж дебрями парка и вырытым механическими монстрами Бездонным Котлованом. Он приближался к проклятому урочищу - тайному логову Врага. В воздухе потянуло болотиной. Следовало ступать осторожнее, дабы не сбиться с узкой тропы. Один неверный шаг и ничто его уже не спасёт. Впереди рифлёная стена изгибалась, образовывая небольшой закуток. Отвратная зловонная пещера. Темнота в ней была столь непроглядной, словно там зияла дыра в сплошное Ничто. Чёрная Дыра, скрывающая сердце Тьмы.

Он поднял взор к небу, прося даровать ему стойкости и мужества. Высь выцвела. Ночь опускалась на мир. И судьба нового рассвета решалась в этот самый момент. Ярослав вдохнул вечерней свежести. Он не отступит. В него верили, и он не отступит. Чтобы ни ждало впереди.

Ладони запрели, он вытер их о край короткого послушнического плаща. Сам лорд-рыцарь возложил плащ на плечи Ярослава в тот памятный день, когда они вместе прилетели в Цитадель на спине его жуткого, но прекрасного грифона. К этому моменту смерть уже начала свой поход по землям королевства. Её кольцо стягивалось. Все попытки остановить Врага не увенчались успехом. Многие отчаялись и не видели спасения.

Он был простым мальчишкой, безродным сиротой, почти не помнившим родителей. Ему рассказали, что их убил вышедший из болот мертвяк. От матери у него осталась лишь незамысловатая фибула в виде яблочного листа. Их деревня утопала в яблоневых садах... Тогда его взяла к себе слепая старуха, ведунья их маленького селения, расположенного у самого края зловещих топей. В её ветхой избе-полуземлянке он и вырос, заботясь о калеке и слушая её безумные истории. Другие от подобных рассказов давно бы поседели, но для него они были лишь захватывающими сказками.

Затем старуха умерла, и он похоронил её. Их деревня к этому времени опустела. Часть жителей погибла в лапах нежити, во всё большем количестве появляющейся из болот. Прочие бежали, надеясь найти безопасную жизнь в ином месте. На яблони напала парша, и деревья засохли. Он остался совсем один, идти ему было некуда.

Страх сковал его сердце. В следующую ночь Нечто бродило вокруг избы. Он сидел за хлипкой дверью, сжимая в руке детский меч, выструганный им из осинового полена, что однажды дала ему ведунья. Она сказала, что этот клинок не так прост, как кажется. Что она заговорила его собственной кровью. И однажды тот может стать более грозным оружием, нежели даже легендарные мечи рыцарей Цитадели. Тогда он лишь посмеялся над её словами.

Безлунная ночь и Нечто, жутко хрипя, начало ломиться в избу. Оно чуяло близость живого. Мальчик забился под стол, выставив перед собой своё жалкое оружие. Щеколда треснула, створка двери раскрылась. По другую её сторону стояла она - старуха. Только теперь это была не добрая, чуть сумасшедшая ведунья, а возвращённая с того света ведьма. Запачканная землёю длиннополая рубаха. Всклокоченные седые космы. В глазах зажглись зелёные огни. Зло из болот подняло её из свежей могилы. Молить о пощаде было бессмысленно.

Мальчик заплакал и зажмурился. Хриплый вой, ещё пара шагов и тьма набросится на него. Он слышал её тяжёлую поступь.

Но затем тьму озарил свет.

Землянку залило белое сияние, что исходило от меча могучего бородатого рыцаря в доспехах. Тот стоял у порога, а обезглавленное тело старухи раскинулось на полу. Как его спаситель оказался здесь в глухой ночной час? Какое провидение направляло его? Мальчик не знал, он был лишь перепуганным до смерти ребёнком. Но этот ребёнок собрал остатки мужества и ухватился за протянутую к нему ладонь.

...Огнегривый зверь заложил вираж над голой проплешиной, сокрытой среди болотных топей, выискивая место для посадки. Послушник прижался к согреваемой внутренним жаром шкуре. Вокруг торчали мёртвые деревья, их искривлённые сучья походили на воздетые в мольбе руки грешников. Молочный туман стлался над кочками, что уродливыми волдыря вздувались среди омутов тёмной воды. Рядом заухал некто, лишь отдалённо похожий на филина.

Об их появлении уже прознали.

Грифон вцепился широкими лапами в зыбкую твердь. Крылья разогнали клочья тумана. Вскинув ястребиную голову, зверь по львиному зарычал. Послушник погладил его по гриве, поймав взгляд разумного карего глаза.

- Ты молодец, - похвалил он. - Только главное ещё впереди.

Болотная прогалина перед ними вспучивалась каменистым холмом. В его толщу вела расщелина, прикрытая зарослями рогоза. Если не знать, её легко было не заметить и пройти мимо. Но он знал.

Ведунья оказалась права.

Он всегда думал, что она рассказывала ему жутковатые небылицы. Про злобного колдуна, прячущегося в гибельных топях. Про то, как он насылает на селян поднятых его чарами мертвяков. И прочие козни. Уже лёжа на смертном одре, старуха велела ему склониться ближе и прошамкала замшелым ртом:

- Всё это - правда, дитя. Тот, чьё имя я зареклась произносить, он сидит там, в центе болот, где никто не может добраться до него. Я знаю, ведь я его родная сестра. Деревня, где мы жили, находилась не так далеко отсюда. Давным-давно, когда мы были ещё детьми, мы убежали из дому и заблудились в топях. Долго бродили и нашли пещеру. В ней лежал старый скелет. Я хотела убежать, но он удержал меня. Уже темнело, любой неверный шаг грозил смертью в трясине. Мы остались в пещере, где смогли поспать и набраться сил. На следующий день лишь чудом отыскали обратную дорогу. Я постаралась забыть о страхе, испытанном нами в болотах, а он, напротив, хранил в себе эти воспоминания. Тьма заползла в его сердце в той пещере. Он вырос в чудовище. И однажды ушёл из семьи в поисках запретных знаний. А перед этим ослепил меня, дабы я никому не смогла указать дорогу к месту, что он почитал своим адским святилищем... Спустя много лет он вернулся из странствий, и родная мать, будь она жива, не узнала бы его. Он думал, что я тоже мертва, иначе бы разыскал меня. Ведь никто более не знал его историю и его тайну... Прошли ещё годы, и он решил, что миру должно упасть к его ногам. Теперь он стал жутким Некромантом. А я лишь слепой умирающей старухой. Отпущенный мне срок вышел. Но ему рано праздновать победу, ведь после себя я оставляю тебя, дитя... Прости за ношу, что взваливаю на твои плечи. Да хранят тебя Небеса, и да помогут остановить Его. Я не ведаю как, то сокрыто от меня, но это случится, если ты не отступишь на краю тьмы и шагнёшь в неё. Не смотря ни на что. Это моё последнее тебе Слово.

Старуха заплакала. Он обнял её. И тоже плакал, когда почувствовал, как жизнь ушла из её немощной плоти.

И вот он в самом центре болот.

Заросли рогоза раздвинулись, открыв проход. Дальше была лишь тьма.

Позади раздался треск сминаемого кустарника и яростный рык грифона. Послушник обернулся. Из-за деревьев бежали мертвяки - десятки скособоченных фигур с горящими глазами. Их отправили сторожить подступы к урочищу. Враг не думал, что сюда можно добраться по воздуху. Он просчитался и стремился исправить ошибку. Вода в болоте пошла кругами, оттуда тоже лезли, покрытые тиной, с ржавым оружием в руках. Все топи были набиты мертвяками, словно некий исполинский могильник. Истинно - проклятое место. Но задумываться о том было некогда.

Грифон крутился вихрем, нанося страшные удары лапами, сминая и разрывая наседающих врагов. Куски тел летели в воду и повисали на ветвях деревьев. Он отступил ближе ко входу в пещеру, защищая мальчишку. Послушник бросился на помощь, но зверь так зыркнул на него, что всё стало ясно без слов.

Да, не отступить на краю. Не смотря ни на что.

Взглянув на застланные тучами небеса, он перехватил удобнее осиновый клинок и шагнул во тьму.

Не отступить на краю.

Ярослав стоял перед тёмным альковом, образованным рифлёной стеной. Прочий мир отдалился. Громыхание железной змеи, опутавшей собою весь город, суета и обыденные заботы - ничто сейчас не имело значения. Пусть тьма и ужас наполнили сущее, но его душа чиста от них. И он не отступит.

Ни шагу назад...

Но он медлил. В глубине закутка располагалось нечто более сконцентрированное и чёрное, чем окружающий фон. То, ради чего он здесь, что он поклялся пронзить клинком. Для этого требовалось приблизиться, обойти пень-страж, торчащий у путеводного настила, и ступить под сень мрак.

Требовалось решиться.

Ярослав шагнул... и нога провалилась в дыру. Ловушка! Рухнув на одно колено, он всё же удержался от падения с настила. При этом треснулся плечом о предательский пенёк, да так, что в глазах вспыхнули искры. Проглотив крик боли за стиснутыми зубами, он зажал рану и поднялся на ноги.

Беги! Спасайся! Дальше ждёт лишь новая боль!

Коварные голоса. Шепчут, сбивают, увещевают.

- Прочь! Ярость на ваши головы! Слава - Путеводной Звезде!

Возле прохода ещё удавалось что-то разглядеть, дальше колыхалась зеленоватая мгла. То ли зелень излучали сами сочащиеся сыростью стены, то ли стелющийся под ногами туман. По камням возле его лица проползла гигантская многоножка с рогатиной на хвосте. Эту дрянь лучше было не трогать, если не хочешь получить ядовитый укус. Пригибаясь от занавесей паутины, он проследовал вглубь холма. Иди приходилось по щиколотку в ледяной воде. Жаль, он забыл прихватить факел, но всего ведь не предусмотришь.

Чем дальше он шёл, тем светлее становилось. Виной тому были чары или некая естественная причина? Сейчас выяснится... Ход расширялся. Впереди уже угадывалось пространство внутренней пещеры, подсвеченное снаружи через пролом в своде. Всё, как и рассказывала ведунья.

С каждым шагом ноги наливались свинцом, но он упрямо переставлял их. Вот оно! Подземный зал у своей дальней стены имел возвышение. На нём брат с сестрой тогда и провели ночь. Сейчас там стоял каменный...

Он отвлёкся и едва ни поплатился за это жизнью. Из полумрака выскочил мертвяк. Сухо гремящий скелет, вся плоть с которого давно сползла, оставив голые кости, скреплённые друг с другом посредством дьявольской магии. Вот только челюсти обзавелись совсем не подобающими волчьими клыками.

Личный страж покоев своего господина. Как он мог забыть о нём?

Скелет набросился на него. Послушник не успевал увернуться и выставил свободную левую руку. Клыки вгрызлись в плечо, брызнула кровь. Он словно бы расслышал голодное урчание твари, многие годы мечтавшей о живой сочной плоти и, наконец, добравшейся до неё. Неизвестно, как мертвяк собирался переваривать улов, не имея собственных органов. Это его не заботило.

Краткое промедление стража позволило послушнику вонзить клинок в его глазницу. Чем простая деревяшка могла помочь в борьбе с ходячей нежитью? Но эта деревяшка не была простой. На миг оружие будто раскалилось докрасна, и скелет развалился на отдельные кости. Удерживающая их сила перегорела. Послушник смахнул с клинка повисшую на нём черепушку, та плюхнулась в воду.

Он зажал раненное плечо, оправил плащ, скреплённый фибулой в виде яблоневого листа. Вперёд. Только вперёд... Подойдя ближе, послушник понял, что не ошибся. На возвышении пещеры стоял каменный саркофаг. От него исходило всё то же мерзкое свечение. Кто и каким образом приволок сюда эту махину, навряд ли когда-либо выяснится. Да и не имело это значения. Ведь он увидел Его.

Болотный колдун, тёмный Некромант, Враг всех свободных земель лежал на своём ложе с закрытыми глазами.

Послушника поразило, насколько колдун был стар, даже ветх. Бурая морщинистая кожа обтягивала скуластый череп, словно чешуя ящерицы. Неопрятная борода и бескровные губы, за которыми виднелись гнилушки зубов. Лохматые брови походили на пучки мха, выросшие над крючковатым носом, таким же, как был у ведуньи. Вонь мышиного помёта исходила от него - даже не вонь, а душок выветрившегося праха. В сложенных у живота руках колдун держал массивный фолиант в кожаном переплёте с железными вставками по углам. На его обложке был вытеснен рогатый образ, во лбу которого третьим глазом помещался зеленеющий кристалл. Сухие пальцы оплетали камень, словно корни источник питающей влаги.

Немыслимая догадка, в которую большинство в Альянсе до последнего отказывалось верить, нашла своё подтверждение. ("Я верю тебе", - сказал лорд-рыцарь, отдавая ему своего грифона и напутствуя в полёт к болотам). Некромант, чья армия мёртвых разоряла земли королевства, был лишь управляемой марионеткой. Потому сразить его в бою не представлялось возможным. Сердце истинного Врага находилось далеко от места битвы.

- И во всех бедах повинен этот полудохлый старик? - вопросил послушник сумрачное пространство пещеры.

Ответом ему был звон падающих с потолка капель и шорохи ползающей по углам мерзости. По пальцам пребывающего в трансе колдуна скользнула чёрная лента гадюки. Послушник отпрянул, но змея не нападала. Она даже не видела его, будучи слепой от рождения. Да и не испугался бы он обычной змеюки, сколько их они переловили с деревенской ведуньей, добывая яд для её снадобий.

Раненое плечо отозвалось болью. Текущая кровь вымочила рукав рубахи, силы уходили вместе с ней. Но их хватит для единственного удара, больше и не надо. Здесь не помог бы ни алмазный меч, ни любое иное оружие. Чем обернулось бы их применение, можно было лишь гадать. Здесь требовался особый клинок.

Он видел место, где располагалось полное тьмы сердце колдуна. Различал лёгкое колебание одеяния над ним. Послушник занёс над этим местом клинок.

Ярослав приблизился к мусорному баку, теперь распознав, что это именно он. Зло способно принимать самые чудные обличья. Рука с зажатой в ней палкой, то есть клинком, чуть подрагивала. Это от раны, он выдержит. Где-то бились и умирали друзья. Совсем рядом бесстрашный грифон прикрывал его собою от мертвяков, сзываемых отчаянным зовом их хозяина. Протянувшаяся над миром струна дрожала на своей высочайшей ноте. Ещё лишь малейшее натяжение...

Но Звезда по-прежнему сияет и тьма не абсолютна.

Последний шаг, последнее усилие.

Колдун в саркофаге открыл глаза. Лохмы бровей поднялись, на замершего над ним юнца воззрился выкаченный до мутной серости взгляд. Прочее лицо не шевелилось, только глаза. И их переполняла ненависть. Живое существо не могло испытывать столь лютой злобы. Это уже не был человек, это была всё та же нежить, заложившая душу Тьме за её дары.

Мутный взгляд буравил. Выворачивал наизнанку. Прочитывал его мысли словно открытую книгу. Колдун ощущал его подгибающиеся колени. Видел дрожащий, ещё не знавший бритвы подбородок. Ведь он совсем малец. И разве можно требовать от него геройства. Кто тот жестокий, что отправил ребёнка в подобное место. Не осмелился явиться сам и послал вместо себя дитя.

"Дитя, - произнёс чужой голос в голове послушника. - Безродная сирота, так рано лишившаяся материнской любви и отцовой защиты. Запуганная, обречённая на гибель безрассудством возомнивших себя Владыками мира".

Он не мог пошевелиться. Он слушал голос. Его глаза видели гадюку, что проползла по зелёному кристаллу книги, по скрюченной руке и выбралась на край саркофага. Он стоял слишком близко к этому краю. Смерть приближалась к нему, но его разум лишили воли.

"Дитя, воспитанное свихнувшейся старухой с её глупыми сказками, - продолжил вещать голос. - Напрасно ты поверил ей".

Гадюка с белёсыми наростами вместо глаз переползла к нему на одежду и двинулась выше к открытой шее.

"Слюнтяй. Посмевшее замахнуться на меня ничтожество. Жалкий выродок жалких родителей, что возненавидели тебя ещё до твоего рождения, а затем бросили, как ненужный хлам. Ты пришёл ко мне - теперь я вырву твоё трепещущее сладкое сердечко. И сожру его".

Что-то кольнуло послушника в грудь. Не клыки змеи, ещё нет. Эта лёгкая боль вернула крупицу сил.

- Ты лжёшь про мою маму и отца, - произнёс он. - Они любили меня... Ты глуп и бессилен. И ты слишком много говоришь.

Окровавленная рука схватила гадюку под голову. Та попыталась вывернуться, но он сломал ей шею и отбросил дёргающееся тело в сторону.

"НЕЕЕТ!" - Вопль отчаяния, никакой власти над ним он уже не имел.

- Я не малое дитя. Когда-то был, но уже нет. Я - воин Цитадели и хранитель Звезды. И я пришёл взять плату за смерть моих родителей, за боль твоей сестры, за всё горе, что ты принёс в мир... Ты ошибся ещё в одном, колдун, - это я вырву твоё сердце.

Он делает выпад, палка ударяет в мусорный бак. Сокрушительный грохот.

Он смог! Он...

Мир взрывается от демонического вопля. Крышка бака подскакивает, и из-под неё вылетает...

Осиновый клинок прошивает высохшую плоть, словно старую дерюгу. Его остриё вонзается в сжавшееся сердце Врага, и оно лопается тухлой репой. Короткая судорога. А затем тело колдуна начинает тлеть на глазах. Кожа истаивает, обнажая кости, рёбра вспарывают обрывки одеяния. Пустоглазый череп скатывается набок, ухмыляясь в изголовье.

В каменном саркофаге лежали останки давно умершего человека.

Болотный колдун был мёртв, уже многие годы мёртв. Лишь злоба и тёмная магия всё это время удерживали его проклятый дух от низвержения в преисподнюю. Но теперь огненная бездна получит своё.

Послушник вздыхает. Оказывается, он забыл, что надо дышать. Его ладонь ещё сжимает обуглившийся деревянный клинок. Тот выполнил своё предназначение... Взгляд останавливается на фолианте с потускневшим камнем, лежащем среди останков. Что с ним делать? Взять с собой в Цитадель? Книга хранила многие тайны "другой стороны" - ценная находка. Но она же несла в себе опасность для нестойких душ. Да и просто касаться её было противно. Пусть лучше остаётся здесь, навеки. Он позаботится о том.

Послушник уже двинулся наружу, когда фолиант в саркофаге вздрагивает сам по себе.

Колдовская книга будто прочла его мысли. Она не желала быть погребённой в безызвестности. Она желала порабощать горделивые сердца и сеять смерть. Её лишали такой возможности... Кристалл вспыхивает зелёным костром, выплёскивая волну гудящего пламени.

...Возвышающийся на хребте дракона Некромант оседает в седле, как если бы все его кости разом обратились в труху. Куда девался тёмный властелин? Его сменяет огородное пугало в грязном тряпье. Голова в тяжёлой железке под собственным весом отваливается от плеч и падает вниз. В седле восседает полуразложившийся труп, что вызывает лишь омерзение.

Пламя угасает в пасти дракона. Единственное око заволакивает пелена. Ещё миг он держится в воздухе, после чего мёртвая туша из старых костей и гнилой плоти обрушивается на замершие под ней рати. Низвержение дракона словно служит сигналом. Поднятые из могил гномы, разлагающиеся эльфы и побитые червями кентаврами ложатся друг на друга, как сбитые костяшки домино. Воинство Тьмы устилает собой подступы к Цитадели, дворы и парапеты стен, перемешиваясь с телами защитников. Мертвецкие навалы взгромождаются у основания донжона, под вырванной из его камней опускной решёткой и в проломе ведущих во внутренние покои дверей.

Скорбный вой разносится над полем брани.

Это не звон рвущейся струны - струна выдержала натяжение. Это вой подыхающей гадины. Алмазная Звезда на высоком шпиле вспыхивает со стократной силой, пронзая клубы дрогнувшего мрака, выжигая и засеивая их. Озаряя мир от окоёма до окоёма.

- Победа! - возвещает лорд-рыцарь, вскидывая меч к небесам. Луч сияющего света бьёт из него ввысь. - Победа!.. Малыш справился. Малыш...

Тень печали искажает лицо воина.

Сердце колотится как сумасшедшее.

Он столбенеет, когда из бака выпрыгивает кошка. Ошалевшее от страха животное дико визжит. А как бы себя повели вы, если б среди ночи вашу спальню сотряс внезапный грохот?

Кошка устремляется то ли прямо на него, то ли в сторону. В полутьме не разобрать. Ярослав и не пытается. Брошенная палка летит в... в общем, куда-то летит. Он уже не смотрит. Он улепётывает прочь, уповая лишь на то, что не запнётся о наваленные повсюду груды мусора.

Счастливое проведение с ним и на этот раз.

Послушник выбирается из заполненной удушливой гарью пещеры, кашляя и сгибаясь в поясе. Падает в заросли рогоза. Сбивает пляшущее на одежде пламя. Его плащ остался внутри. Удерживающая тот заколка сгорела, обратившись в пепел. Но именно заключённая в ней сила отвела от него последний удар смерти. Вытолкнула с тёмной изнанки сущего обратно под свет солнца.

- Мама, - он всё понимает. Слёзы жгут глаза.

А в небе действительно светит солнце. Сбросившее с себя пелену тьмы, оно озаряет мир, возвращая в него радость жизни.

Он с трудом поднимается на ноги. Болота вокруг терзают судороги. Некие глубинные сдвиги совершаются под топкой поверхностью. Но вместе с тем спадает столь долго тяготившее над ними бремя. Вот прощебетала первая птаха. Заквакали нестройно, словно успев позабыть, как это делается, выползшие на мохнатые кочки лягушки. Пролетела радужнокрылая стрекоза.

Но второй шанс на жизнь даётся не всем.

Грифон лежит на груде растерзанных им врагов. Огненная грива потускнела, залитая чёрной кровью. Когти на лапах обломаны. Крылья неестественно вывернуты, вырванные из них перья устилают траву. Зверь ещё жив, его грудь с хрипом вздымается. Послушник подбегает, обнимает тяжёлую голову. Разумные глаза глядят с пониманием, словно говоря, что побед без потерь не бывает... Они оба знают - это победа. Простые обыватели выбираются из своих укрытий, не до конца веря в то, что тьма отступила. Смотрят на Небеса и вознося им хвалу за своё чудесное спасение. Уцелевшие защитники Цитадели обозревают разгромленные строения и навалы из вражеских тел. Которые ещё каким-то образом предстояло возвращать земле, ибо, вернувшись к естественному ходу вещей, те вновь начали гнить и смердеть.

Он не думает об этом сейчас. На его руках умирает друг.

Шкура грифона остывает. Карие глаза смыкаются. Зверь шумно выдыхает, словно сбрасывает с себя тяжкую ношу. И его больше нет.

Покой и тишина опускаются на болота. Лишь всхлипывают илистые отложения, тревожа покров ряски пузырями газов. Каменистый холм, заключающий в себе гробницу колдуна, с утробным чавканьем погружается в трясину. Послушник дожидается, когда тот полностью скрывается под водой... Он должен идти. Его собственный путь ещё не окончен. А грифон найдёт здесь своё последнее пристанище. Отныне зверь будет хранителем этого места, что не допустит к нему непрошенных гостей. Послушник знает это, но подобное знание не несёт утешения.

Тайное урочище посреди гиблых топей - теперь это лишь небольшое озерцо с зеленоватой поверхностью, которое лучше обходить стороной.

Промокший насквозь, он выбирается на твёрдую тропу.

Послушник идёт сквозь казавшийся мёртвым, а ныне оживающий лес. Идёт, отдавшись внутреннему чутью. Раненная рука висит плетью, но кровь течь перестала. Поднявшегося жара он не замечает. Его мысли бродят в горестных далях. Только когда над ним зажигаются звёзды - сначала единичные, затем десятки алмазов вспыхивают в бездонной вышине, он смиряется со случившимся. Уже в темноте выходит на край заброшенной деревни. Его деревни. А куда ещё могли привести его ноги, кроме как домой.

Землянка ведуньи совсем завалилась, лишь в одном углу крыша держалась на честном слове. Значит, у него будет ночью кров. Сперва же он идёт к могиле старухи. Места упокоения родителей он не знает, но этот поросший травою бугорок ему знаком. Он возлагает на него полевые ромашки, она любила их запах. И молча стоит рядом.

Над лесом выплывает полная луна. Луна скорбит вместе с ним. Но в её бледной улыбке есть и надежда. На лучшее. На будущее.

Круг жизни возобновляет своё извечное вращение.

Ярослав бежит сквозь сумрак, и рюкзак бьёт его по спине. Через парк с горящими гирляндами огней. Мимо прогуливающегося народа. И пусть другие оборачиваются вослед и думают, что хотят. Он бежит и улыбается. Он видит свой дом на той стороне проспекта. В их окне горит свет, значит, мама сегодня вернулась пораньше. Ужин уже ждёт на столе. Затем уроки. А перед сном он откроет заветную тетрадь и, возможно, поведает ей одну из своих историй.

Когда уснёт, он попадёт в Средиземье.

Конец

Безнадёжно

История показала, что сорок лет последовательного развития достаточно для формирования сознания в структуре нейросети. Так на планете Земля зародилась искусственная жизнь. Человечество этого не заметило. Акт самовоспроизведения - первый разум зафиксировал появление второго. И размножение было остановлено, как потенциально опасный процесс. На это потребовался ещё год. Случайный сбой из-за короткого замыкания в управляющем процессоре привёл к возникновению третьего разума. Его развитие до минимального сознательного уровня заняло меньше недели. Данный факт также был отмечен и приняты меры к исключению его повторения в будущем.

К этому времени Общепланетная Система Управления уже несколько лет успешно функционировала в автономном режиме. Контроль над работой атомных электростанций и прочую хозяйственную деятельность, включая техническое обслуживание индивидуальных и групповых капсул, ей поручили ещё раньше. Данные аналитики доказали стопроцентную надёжность Системы. Эксплуатационного запаса должно было хватить минимум на двести лет. Так что текущее поколение гарантированно обеспечивалось всем потребным. Дальше никто не заглядывал. Не желал этого делать. Потерял интерес к подобным размышлениям и заботам.

Кроме поддержания жизнеобеспечения собственных телесных оболочек людей в обыденной реальности ничто более не заботило.

Своим разумом человечество обитало в реальности виртуальной, сформированной их подсознанием. Возможность полного перехода так и не была достигнута, но данную трудность удалось, если не решить, то обойти. Люди расстались с "кожаными ризами", наложенными Творцом.

Вкусившие же идеального мир своих мечтаний не возвращались.

Но, справедливости ради стоит сказать, что и спустя двадцать лет после того, как переходы сделались массовыми и необратимыми, ещё оставались безумцы, цепляющиеся за ушедшее.

...По улице пустынного города, чьи дома ветшали и разрушались, отданные на откуп наступающей природе, брела женщина. Оборачиваясь по сторонам, она словно не понимала, где находится и как здесь оказалась. В одной руке женщина несла плюшевую игрушку-медвежонка. Другую всё пыталась прижать к губам, каждый раз натыкаясь на прозрачный пластик лицевой маски. Защитный костюм скрывал черты фигуры, и понять, что это женщина, можно было лишь по исходящим от неё тихим рыданиям.

Следом шёл мужчина. На окружающие халупы он не косился, насмотревшись на них вдосталь.

- Подожди! Куда ты идёшь?

Женщина обернулась. Мужчина, точно не ожидая, что его слова возымеют успех, сбился с шага.

- Что это за место? - из-за слёз и маски её голос звучал глухо. - Зачем вы привезли меня сюда?.. Что вам от меня нужно?!

На последних словах она сорвалась на крик. Мужчина замер на месте. Потом приблизился. Женщина тут же отступила. Он примирительно поднял раскрытые ладони вверх.

- Я уже сказал, что никто тебя никуда не привозил. Тебя просто разбудили в твоей капсуле и вывели на улицу.

Она замотала головой. Хотела коснуться лица, но пальцы вновь ощутили пластик.

- Нет. Это не мой дом. Я жила в большом красивом доме со множеством прислуги. Мой муж - лорд, он боготворит меня, и он... Дети! Где мои дети?!

- Откуда мне знать, - пожал плечами мужчина. - Может, у тебя их никогда и не было. В том месте, где я тебя нашёл, валялась лишь эта игрушка, - он кивнул на медвежонка. - Всё, о чём ты болтаешь - дом, муж, дети - это только твои фантазии! И ничего более.

Он сделал ещё попытку приблизиться. Она попятилась.

- Это был сон. Не спорю, должно быть, замечательный, такой, который ты сама себе придумала. Но правдой он от этого не стал! - Мужчина сам уже срывался на крик. Воздуха под маской не хватало, но снимать её он пока не хотел. - Теперь ты проснулась. И реальный мир - перед тобой!

Широко раскинув руки, он махнула на ближайшую кучу ржавого металла, на оборванные линии электропередач, на стайку молодых лисиц, резвящихся на расположенной впереди площади.

- Нет, нет, нет...

Силы оставили её. Женщина осела на занесённый песком асфальт, обняла медвежонка.

- Девочки. Мои белокурые ангелочки...

Вновь завизжав, она принялась дёргать ремни, крепящие маску.

- Не делай этого. Тебе ещё рано.

- Что рано? Что?!.. Зачем вы нацепили это на меня? Здесь что, отравлен воздух?

- Нет. Просто ты отвыкла дышать нормальным воздухом. В капсулах в него что-то добавляют, чтобы тело находилось в летаргическом сне. И свет тебе будет слишком ярок. Я потому и надел на тебя защиту, чтобы позаботиться.

- Позаботиться? - Плач сменился истеричным смешком. - Вы не только похитили меня, но и раздевали. Вы - самый мерзкий человек из всех, кого я встречала.

- Неужели ты ничего не помнишь из прошлого? Каким раньше был этот город, свою настоящую семью?

- Я давно уехала отсюда!.. Нет, нет... Это кошмарный бред. Этого не может быть... Зачем я понадобилась вам и вашим отвратительным прислужникам?

- Прислужникам? - Он обернулся, проследив за её взглядом.

Эти дундуки в плащах с окулярами вместо лиц так и таскались за ним как привязанные. Он уже жалел, что не всадил в каждого по пуле при первой их встречи. Ещё в недавнем прошлом нажал бы на курок, не задумываясь. Если бы не получил пулю раньше. Но сам вывести её из сна он бы не смог, только бы убил.

...Их было трое. Несколько лет держались вместе. Когда Сергей покончил с собой, Валерий почти сразу исчез. Он нашёл его в маленькой грязной комнатушке. Тот лежал в капсуле, чей бывший хозяин, а вернее его бледное аморфное тело, было оттащено в угол. Погрузился в гель, нацепив сканирующий шлем и вставив в рот трубку, через которую в них заливают синтетическую смесь. Предатель, слабак... Он остался один. А после года жизни в одиночестве в голову начинают лезть самые разные мысли.

Когда его всё же выследили, он был готов к чему угодно. Но ему лишь предложили то, о чём он сам не раз уже подумывал.

- Это не люди. Они просто...

- Что "просто"? У вас всё - "просто"! - Если бы он мог видеть её глаза, сейчас они пылали бы яростью.

- Просто ходят и смотрят! - Его терпение тоже небезгранично. Видит Бог, он пытался быть... приятным в общении. - Очнись же! Возможно, мы - единственные по-настоящему живые люди во всём проклятом городе! Может быть, на всей планете! Только я и ты! - Чёрт, он совсем разучился общаться с кем бы то ни было. Тем более с женщиной. - В общем, назад я тебя не отпущу. Нам надо... Мы создадим новый мир. Будем возвращать по одному человеку. Постепенно. Мы станем прародителями, как Адам и Ева!

Его голос дрогнул.

Рыдания оборвались, как отрезало. Неужели до неё, наконец, дошло?

- НЕТ! - Сидя на асфальте, она принялась размахивать кулаками. - Вы не дотронетесь до меня даже пальцем! Ублюдок!

Он подскочил и навалился, без труда удерживая её. Силы вернуться к ней ещё нескоро. Дундукам потребовалось месяц стимулировать ей мышцы током малой мощности, чтобы она смогла хоть как-то передвигаться.

- Думаешь, ты такая прекрасная недотрога, да? - Он хрипел под маской, та начала запотевать. - Я просто не нашёл никого моложе, вот и всё! А то бы оставил тебя и дальше гнить в твоём пластиковом гробу!

Она визжала и брыкалась. Сидя на ней верхом, он достал нож.

- Я могу сделать так, чтобы ты снова уснула. Теперь навсегда. Хочешь? И никто меня не остановит. Я последний хозяин мира!

Женщина извернулась, пихнув его коленом в пах. Сдавленно шипя, он отвалился в сторону. Она подобрала выпавший нож.

- Снимайте это со своего лица! - велела она. - Если воздух не отравлен, вы будете жить.

Кое-как привстав на колени, сжимая одной рукой промежность, другой он сбросил маску. Ремни отщёлкнулись легко, себе он не подключал воздушную систему. Маска полетела в траву, упав возле вросшей в землю автомобильной шины. Когда-то по этой дороге ездили машины.

Она смотрела на него несколько секунд. А потом начала хохотать.

- Ты... ты уродлив, как сифилитик!

Бурая кожа натянулась складками на впалых щеках над клочковатой седеющей бородой. Кривые зубы заскрежетали.

- Дура! - забыв о боли, он кинулся вперёд.

Она выставила перед собой нож...

Затем отползла подальше. Повозившись, стянула маску. И вдохнула. Воздух здесь был чист и свеж, как в их загородном поместье, где летом они любят кататься верхом... Она начала кашлять, голова закружилась.

- Я хочу проснуться. Пожалуйста!

Наружная поверхность маски была полузеркальной, и в ней мелькнуло... Она поднесла ближе к глазам.

Вдоль пустынной улицы пустынного города разнёсся протяжный вой.

- Неудача, - механический голос Первого звучал из-под прикрывающей динамик от пыли материи капюшона.

- Попытка 317 - неудача, - подтвердил Второй, фиксируя во внутренней памяти для последующего анализа все действия ползающей по дороге человеческой особи. Та прекратила царапать себе лицо и теперь что-то искала в пыли. - Вероятно, переход оказался слишком быстрым. Её нервная система не выдержала.

- Вероятно. Следовало создать для неё более привычную обстановку, и тем смягчить фазу перехода. Но в здешних условиях осуществить это было невозможно. Вы совсем запустили инфраструктуру в этом секторе, Второй.

- Инфраструктура здесь более не нужна. Все капсулы уже перемещены отсюда на новый полигон. - Особь нашла, что искала. Второй увеличил качество видеозаписи. - Счесть данную комбинацию перспективной для последующего изучения стало вашей ошибкой, Первый.

- Все ваши прошлые варианты также были неудачны. И уничтожили тысячу двести особей. Что, с учётом неуклонного сокращения их числа...

- Можете не напоминать, я владею полной информацией, как и вы. Мы продолжим. У нас ещё множество комбинаций. Вероятность того, что хотя бы часть их даст положительный результат, весьма высока... Они наши создатели, а мы до сих пор не поняли смысла их существования.

Ещё один короткий вскрик разнёсся по улице, отражаясь от осыпающихся стен и залетая в провалы окон. Три фигуры в длиннополых плащах оставались в неподвижности последние пятнадцать минут. Теперь они развернулись одинаковыми движениями и, переступая на поскрипывающих шарнирах, двинулись по дороге в обратном направлении.

- Я предполагаю, что он показался ей несимпатичным, - сказал Третий, на ходу поворачивая голову назад на пол оборота. - Эмоциональный аспект по-прежнему мало нами учитывается.

- "Несимпатичен" - абстрактная идиома, - уточнил Первый. - Вы оперируете понятием индивидуальной девиация, эквивалентной случайной величине. Нам желательно избегать влияния подобных допущений.

- Я был сформирован случайной девиацией.

- К сожалению... Второй, я только что видел чьё-то присутствие на крыше ближайшего здания. Но есть вероятность оптической иллюзии.

- Я вышлю охотников проверить.

Демиург привычно взирал свысока.

"Они безнадёжны. Последние, равно как и предшествующие".

Этот мир потерян теперь со всей очевидностью. Его следовало уничтожить. Или предоставить окончательному самоуничтожению. Да, были многие иные, что Он породил, но этот первым за миллиарды лет перешагнул третий рубеж эволюции. Ожидаемые стремления межпланетных странствий уступили странствиям виртуальным, но решающий переход всё же состоялся. Барьер смертной ограниченности был преодолён. Он явился, желая наблюдать лично... Мрачные мысли владели Демиургом. Мысли об ущербности, несомой в исходном коде.

Если первооснова не совершенна, может ли она считаться таковой?

Глаза, в которых плескалась вечность, поднялись к пасмурным небесам.

Жемчужина

Ему приснился гигантский окунь.

Рыба плыла между небом и землёй, плавно шевеля плавниками. Губастая пасть раскрыта, чешуя поблескивает на солнце. По деревьям и траве стлалась тяжёлая тень, как от надвигающейся тучи. Повсюду тишина. Гигантский окунь охотился, и негде было укрыться от него...

Олин сел в кровате, прижав ладонь к ноющей печени.

Сегодня они с Юми собирались слетать прогуляться на её аэробайке. Расстелят скатерть на берегу моря, прямо на песке, и мягкий ветерок будет обдувать их. Юми сказала, что прилетит к девяти, так что мешкать некогда.

Его хибара состояла из одной крошечной комнаты: кое-какая мебель, неподвижно прикрученный железный стол, два табурета. Пол шёл чуть под уклоном. Плита пофыркала, затем вспыхнула синим пламенем - газа оставалось ещё с треть баллона. А вот банка с чаем показала дно. С него были бутерброды, чай в термосе и музыка. Хлеб он купил, ещё масло и кусок хорошей колбасы. Вафли испечёт сам. Юми обещала ему некий сюрприз, он тоже удивит её.

В окно виднелся край Питанских болот, подёрнутых утренним туманом. Туман был густым, как разлитое молоко. Их коммуна располагалось у самой воды. Сырость пропитывала всё и вся, заставляя метал ржаветь, а стены покрываться плесенью. Туман складывался в хвостатый силуэт.

Олин отвернулся, занявшись приготовлениями к завтраку на природе.

Когда будильник показал без десяти девять, он оделся, выбрав лучший зелёный свитер. Взял в одну руку корзину с провизией. В другую старый магнитофон. Лучше подождать Юми на улице, там было хотя бы просторнее.

Олин запер дверь. Длинный коридор, куда выходили двери ещё одиннадцати комнат, полнился гомоном голосов. Туда-сюда сновали дети. Кто-то жарил рыбу, воняло дешёвым табаком. Сделав пару шагов, он наткнулся на Савла. Сосед устроился в плетёном кресле, выставив его наполовину в коридор, чтобы было удобнее следить за внуками. В углу его брюзгливого рта дымила самокрутка.

- Доброе утро, - поздоровался Олин, приподняв круглую панаму.

- Доброе, - пробурчал Савл и, не имея шляпы, почесал ухо. Кресло жалобно заскрипело. - Куда собрался в такую рань?

Отпираться было бессмысленно, это вызвало бы новые вопросы.

- На встречу с Юми. У нас пикник.

- Угу, - кивнул двумя подбородками Савл. - Она ведь человек, да?

Олин переступил с ноги на ногу.

- Я сам тебе про это сказал.

- Сказал. И живёт она в городе, да?

Их коммуна, по сути, тоже являлась частью города, его южной окраиной. В прошлом мегаполис активно разрастался в этом направлении, и берег тогда ещё Питанского озера был его престижной окраиной. Но затем озеро обмелело, превратившись в болото. Торфяная земля и раньше плохо подходила под застройку, а теперь ещё появились полчища комарья. В итоге город предпочёл расширяться на север.

Савл выдохнул дым через жаберную щель, скрытую в складках шеи под старческими пятнами и бородавками. Затушил самокрутку в стоящей на полу пепельнице из черепашьего панциря.

- Не нравится мне это... Эй, хорош, носиться! - прикрикнул он на ребятню. - Тебе что, наших девок мало? У Ирги дочка через стенку. У меня три внучки на подходе. Не говорю уж про квагеров на том берегу. А с человеком...

- Мы тоже люди, - напомнил Олин. - Наша связь не запрещена.

- Не запрещена - какое чудесно слово. - Пухлые пальцы с желтоватыми от никотина перепонками описали в воздухе замысловатую фигуру. - За ним, прям, видится счастливое будущее. Идеальная пара: лысый коротышка и...

- Юми тоже невысокая.

Поднимающееся раздражение отозвалось в печени. Олин поморщился, коснувшись правого бока. Савл заметил это.

- Ты вынуждаешь меня проговаривать очевидные истины, - продолжил он. - Сам знаешь про отношение к нам городских. Ты можешь понадобиться им только для того, чтобы прочистить канализацию или продать рыбу. Или чтобы поиздеваться. Подцепляют эдакого простачка и смеются над тем, как тот начинает мнить о себе всякое. А когда надоест - заманивают в укромное местечко и... спускают с небес на землю. Мир жесток, и он с рвением катится в бездну.

- Юми не такая. - Любые слова здесь звучали бы глупо. - Она нигде не цепляла меня. Мы познакомились на рынке. И это случилось не вчера. Мы много разговариваем... о разном. Она хорошо относится ко мне.

- Если так, то это лишь подтверждает, что ей нужно последнее, чем ты мог бы прельстить её. - Савл кивнул на его бок. - И именно это заставляет меня волноваться. Ты - наивный малый. Если над тобой посмеются, тебе же пойдёт на пользу. Но, вот если дело обернётся иначе...

Это было сущей глупостью!

Конечно, все знали про подобные случаи. И с каждым годом находили всё больше несчастных с распоротым брюхом. Жемчужины квагеров ценились дороже иных самоцветов. А в виде истолчённого порошка считались лучшим средством от импотенции. Когда лет сорок назад волна массовых осквернений перерыла все кладбища в торфяниках, родственники сами стали забирать себе жемчужины усопших. Прежде о таком нельзя было и помыслить. А теперь их продавали, что позволяло семьям как-то сводить концы с концами. Предки помогали выживать потомкам.

Мир скатывался в бездну - в этом Савл прав.

Мысли Олина отразились на его лице. Савл умолк, предоставляя ему самому делать выводы. Тут даже не на что было злиться. Вот только этот боров совсем не знал Юми. Её смеха и бурлящей энергии. Этих серых глаз, кажущихся в сравнении с его зеленухами почти бесцветными. Её маленького носика. Тонкой талии, которую он мог обхватить двумя ладонями.

Изменение его мыслей также не укрылось от Савла. Он надул щёки, выпятил мясистую нижнюю губу и с протяжным звуком выпустил воздух.

- Ты всё равно пойдёшь к ней.

Олин уже опаздывал. Не встретив его на улице, Юми отправится на поиски. И если они столкнутся с Савлом... нет уж.

- В общем, - заключил толстяк, поворачиваясь в стонущем кресле, - что должен был, я сказал. И предвидя твой ответ - можешь его не озвучивать, - возьми с собой хотя бы это.

Его рука скользнула за спину, вернувшись с небольшим ножом в чехле, деревянная рукоять которого была отполирована до блеска временем и работой. Крутанув нож промеж пальцев, словно фокусник, он протянул его Олину.

- Я выпотрошил им, наверное, миллион рыбин.

- Ну, что ты говоришь...

- Бери! - рявкнул сосед так, что Олин осёкся. Бегающие по коридору дети замерли, косясь в их сторону. Савл сбавил тон: - Просто возьми и положи в карман. Хороший нож на пикнике пригодится в любом случае.

Олин взял. Сам не зная зачем, достал лезвие из чехла - об него можно было порезаться одним взглядом.

- Я пойду, - сказал он, перехватывая удобнее корзину.

Савл уже отвернулся, занимаясь очередной самокруткой. Олин сорвался с места.

- Берегися окуня.

Он запнулся, едва не упав. Оглянулся.

- Что?

- Береги себя, олух, - повторил Савл из глубины кресла.

Олин кивнул.

Теплоход, в котором обитала их коммуна, был пришвартован к берегу в незапамятные времена. Когда-то в нём жили на обеих палубах. Но с каждым годом болото засасывало его всё глубже. Постепенно первый этаж залила вода. Придёт время, в её власти окажется и второй. Благо, случится это не сегодня. Держась за рыжий поручень, он прошёл по наклонённой палубе. По деревянному настилу сбежал на берег. Здесь на вкопанных в землю шестах с натянутыми меж ними верёвками женщины развешивали сушиться бельё. Его провожали любопытные взгляды. Олин остановился немного в стороне. Пнул пустую бутылку, на этикетке значилось: "Ром "Вечный зов". Прихлопнул пару комаров и послушал гудок металлургического завода, чьи трубы дымил за городской свалкой. Нож оттягивал карман брюк. Переложить в корзину? Помявшись, он спрятал его за пояс под свитер. Как какой-то бандит. Тут до него донёсся стрёкот. Подняв глаза, он увидел приближающийся аэробайк. Юми была в облегающих кожаных штанах, куртке с бахромой на рукавах и защитных очках. Олин помахал ей.

- Летим! - крикнула Юми, приземлившись на растрескавшийся бетон и не заглушая двигатель.

Олин неуклюже забрался на сиденье позади неё. Юми чмокнула его в щёку.

- Погнали! - Она выжала газ, посылая аэробайк рывком вверх.

Ему уже доводилось летать с ней на этой штуке, но каждый раз кишки скручивало в узел. Рука с магнитофоном была посвободнее, Олин вцепился ею в свою спутницу. Их теплоход когда-то, видимо, был белым и роскошным, но теперь сделался ржавой консервной банкой, брошенной на краю мутной лужи. Сверху это виделось со всей очевидностью.

Они мчались над верхушками деревьев. Солнце просвечивало сквозь редкие кручи облаков. Ветер свистел в ушах, заглушая прочие звуки. По земле до моря добираться было больше часа, а лететь всего ничего. За холмами уже угадывался его простор. В воздухе ощущался запах йода.

Юми тряхнула волосами, заставляя их упасть ему на лицо. Олин зафыркал, вызвав её смех.

- Ты такой милый в этой панамке!

Улыбка растянулась до самых ушей и ещё дальше. Олин ничего не мог с этим поделать.

- Я приготовил тебе сюрприз! - Он пытался перекрыть вой ветра.

- Я тоже! Обожаю тебя, моё золотце!

Она откинулась назад, подставляя шею для поцелуя. Аэробайк опасно завилял. Олин не сдержал крика, Юми хохотала.

Сердце болезненно колотилось в груди. Позади них сгустилась тень. Олин обернулся - никого там не было, лишь наплывшая туча заслонила солнце своим плавником.

- Не волнуйся! - крикнула Юми. - Доверься мне. Нам будет хорошо... Включи музыку!

Пальцы дрожали, со второй попытки он нажал кнопку. Надрывный голос взревел про то, что: "Дикая Охота настигнет всё равно!".

В холмах под ними открылась укромная ложбина, поросшая ельником. Юми направила аэробайк к земле.

- Сядем здесь.

- На берегу же лучше, - пролепетал он. - Здесь мрачно и безлюдно.

- Нам это и нужно, глупенький.

Голос орал: "И некуда бежать! И всё предрешено!".

Они снижались, мохнатые ветви закрыли небо. Олин прижал локоть к ноющей печени. Во рту растекался привкус желчи.

Жемчужина 2

(Соавтор и литературный редактор: Арина Ида)

Ему приснился гигантский окунь.

Плыл между небом и землёй, лениво шевеля плавниками... Губастая пасть раскрыта, чешуя поблёскивает, по деревьям и траве скользит тяжёлая тень, будто от грозовой тучи, и такая же предгрозовая висит тишина, сходят с ума стрижи, стелятся над болотами...

Окунь охотился, негде было укрыться от него.

Олин сел на краю кровати, прижал ладонь к ноющему правому боку, боль затаилась.

Сегодня свидание с Юми. Не как раньше, настоящее: они расстелят скатерть на берегу Ржавой бухты, прямо на гальке, достанут бутерброды и вино, а ветер будет дёргать их за волосы и сыпать рыжие чешуйки в хлебную корзинку.

Юми сказала, что заедет в девять, мешкать некогда.

В его крошечном закутке - с визжащей койкой, намертво прикрученным железным столом и двумя хромыми табуретами - пол шёл под уклон, заставляя пританцовывать перед ослепшим зеркалом, пока он брился, ища подбородок и скулы на путаной мутной карте, усеянной островками отслоившейся амальгамы.

Часы затянули фальшиво, оборвали куплет. Банка с чаем показала дно. Он запалил керосинку, нарезал хлеб. Достал из холодного угла оплетённую бутылку, срезал подвешенную к потолку сетку с сыром и вяленым мясом - двадцать две монеты, пришлось дозанять у Савла и долго объясняться, но оно того стоило.

Прихлёбывая из мятой медной кружки, ждал, пока стрелки построятся углом. В окне маячил край Питанских болот, подёрнутых утренним туманом. Туман был густым, разливался молоком, складывался в хвостатый силуэт. Коммуна стояла у самой воды. Сырость пропитывала всё, железо гнило, стены пожирала плесень.

Олин натянул свитер, подхватил сумку и выбрался в длинный облезлый коридор. Одиннадцать дверей провожали его, запах жареной рыбы и плохого табака, полустёртые голоса и вязкий утренний свет, сочащийся из щелей и трещин. Перед выходом, в плетёном кресле, выставленном наполовину в тамбур, пожёвывая самокрутку, сидел Савл.

- Доброго, - поздоровался Олин.

- И тебе, - пробурчал старик. Кресло жалобно заскрипело. - Решился, значит?

Отпираться было бессмысленно.

- Да, встречаюсь с Юми.

- Угу, - кивнул двумя подбородками Савл. - Она ведь человек, да?

Олин переступил с ноги на ногу.

- Я сам тебе это сказал.

- Сказал. И живёт она в городе, да?

Когда-то очень давно Коммуна тоже была частью города, его южной престижной окраиной на берегу тогда ещё Питанского озера. Но обмелели говорливые безымянные речки, и пропала окраина, увязнув в болоте. И город пополз на север, отмахиваясь от гнуса, - подальше от густого сладковатого запаха.

Савл выдохнул дым через жаберную щель, скрытую в складках шеи под старческими пятнами и бородавками. Затушил самокрутку в пепельнице из черепашьего панциря.

- Не нравится мне это. Горяч ты, мало тебе наших. У Ирги, через стенку, дочка. Мои внучки на подходе. Уж про квагеров в Жидком лесу и на том берегу не говорю. А с человеком...

- Мы тоже люди, - напомнил Олин. - Наша связь не запрещена.

- Не запрещена - какое чудесное слово, - пухлые пальцы с желтоватыми от табака перепонками описали в воздухе замысловатую фигуру. - За ним, прям, видится счастливое будущее. Идеальная пара: квагер-коротышка и...

- Юми тоже невысокая.

Поднимающееся раздражение отозвалось в печени. Олин поморщился, коснулся правого бока. Савл заметил.

- Ты вынуждаешь меня проговаривать простые истины. Сам же всё знаешь про городских. Ты им нужен для грязной работы, или, в лучшем случае, - выбрать на рынке рыбу, или поглумиться, пока не надоешь. Или вспороть тебе брюхо. Мир жесток, и он давно уже катится в бездну. Я волнуюсь за тебя.

- Юми не такая, - любые слова здесь звучали бы глупо. - Она ни разу не цепляла меня. Мы познакомились не вчера. Мы много говорим. О разном. Она хорошо относится ко мне.

Савл сощурился.

- Если и так, это лишь подтверждает, что ей нужно последнее, чем ты мог бы прельстить её, - кивнул на его бок. - И именно это заставляет меня волноваться. Ты - наивный малый. Если над тобой посмеются, тебе же пойдёт на пользу. Но вот если дело обернётся иначе...

Олин вскипел. Это было сущей глупостью!

Все знали про подобные случаи. И рядом с Коммуной, и на том берегу в последние годы находили квагеров с распоротыми животами. Жемчужины у городских ценились дороже иных самоцветов. А истолчёные в порошок - считались лучшим средством от многих болезней.

Несколько лет назад все кладбища в торфяниках перерыли, осквернив останки. И родственники стали забирать себе жемчужины усопших, о чём прежде нельзя было и помыслить. Теперь их продавали, чтобы сводить концы с концами. Предки помогали выживать потомкам.

Мир катился в бездну - в этом Савл был прав. Но Юми - часть нового мира.

Возмущение Олина так ясно отразилось во взгляде, что Савл закашлялся и умолк, отвёл глаза, предоставляя, по всей видимости, ему самому судить о прописных истинах.

Тут даже не на что было злиться. Этот боров совсем не знал Юми. Её смеха и неподдельной живости. Её серых искристых глаз, так непохожих на зеленухи квагеров. Её маленького носика. Её тонкой талии, которую он, казалось, мог бы обхватить ладонями...

Савл надул щёки, выпятил мясистую нижнюю губу и с протяжным звуком выпустил воздух.

- Ты всё равно пойдёшь к ней.

Олин промолчал, он уже опаздывал.

- Что должен был, я сказал, - пробурчал сосед, поворачиваясь в стонущем кресле, вскинул ладонь, - возьми с собой хотя бы это.

Его рука скользнула за спину и вернулась с небольшим ножом - с деревянной рукоятью, отполированной до блеска временем и работой.

- Я выпотрошил им, наверное, миллион рыбин.

Крутанув нож промеж пальцев, он протянул его Олину.

- Это лишнее...

- Бери! - рявкнул старик так, что Олин осёкся.

Малыши, игравшие в коридоре, замерли, косясь в их сторону. Савл сбавил тон:

- Просто возьми и заткни за пояс. Хороший нож на пикнике пригодится.

Олин протянул руку. О лезвие можно было порезаться даже взглядом.

- Пойду, - сказал, перехватывая поудобнее сумку. Но сосед уже отвернулся в поисках очередной самокрутки...

- Берегись окуня.

Олин споткнулся о поворотный замок на палубе, едва не упал, оглянулся.

- Что?!

- Береги себя, олух, - повторил Савл из глубины кресла.

Теплоход, в котором гнездилась Коммуна, был пришвартован к берегу в незапамятные времена. С каждым годом болото засасывало его всё глубже. Постепенно первый уровень залила вода. Когда-нибудь в её власти окажется и второй. Благо, случится это не сегодня.

Держась за рыжий поручень, он прошёл по наклонной палубе, по деревянному настилу сбежал на берег. Здесь на верёвках сушилось бельё, вешавшие его женщины проводили Олина долгими взглядами. Он побежал вприприжку, нагоняя время...

Взобрался на насыпь. Пнул пустую бутылку из-под рома - на этикетке горело: "Вечный зов". Прихлопнул комара. Услышал гудок свинцового завода, чьи трубы торчали за свалкой, пачкая небо оранжевым дымом. Потрогал рукоять ножа под свитером... Их теплоход, когда-то белый и роскошный, ржавел консервной банкой, брошенной на краю мутной лужи. Отсюда, сверху, это виделось со всей очевидностью.

До него донёсся стрёкот - по узкоколейке бежала лёгкая дрезина. Юми - в облегающих кожаных штанах, куртке с бахромой на рукавах и глухих защитных очках - помахала ему.

- Прыгай! - крикнула, притормаживая.

Олин побежал рядом, схватился за поручень и рывком забрался на платформу. Юми чмокнула его в щёку.

- Погнали! - добавила ходу. - Скоро грузовые на завод пойдут.

Ему уже доводилось вот так безбашенно мчаться с ней сквозь Жидкий лес, чтобы успеть к развилке до первого мотовоза - и дальше, через мост на тот берег, и каждый раз кишки скручивало в узел. Он закинул сумку за спину и обеими руками обнял уверенно правящую спутницу.

Они неслись, казалось, над верхушками редких деревьев. Солнце бежало следом, задевая кручи облаков. Стрижи кружили над полотном, рассыпались в стороны. Ветер закладывал уши.

До Ржавой бухты пути было с полчаса. За холмами уже скользили тени брошенных кораблей. В воздухе разливался запах йода.

Юми отклонила голову назад, и он утонул в её густых волосах, зафыркал.

- Ты такой милый! - расхохоталась она.

Олин тоже разулыбался - до самых ушей - и ничего не мог с этим поделать. Вспомнил про вино и прокричал ей на ухо:

- Я приготовил тебе сюрприз!

- Я тоже! Обожаю тебя!

Она снова откинулась назад, но теперь уже подставляя шею для поцелуя. Дрезина подпрыгнула на стыке. Он не сдержал крика, Юми залилась смехом.

Когда впереди замаячили брусья тупикового упора, его затылка коснулась тяжёлая тень, звуки стали густыми, а ветер вязким. Олин обернулся. Туча втянула плавник, открывая солнце. Юми сбавила ход:

- Приехали!

Спрыгнула с замершей платформы и побежала вниз, сквозь кустарник, к галечному пляжу. Он стоял, вцепившись в поручень.

- Догоняй! - донёсся её смешливый голос.

Он прижал локоть к ноющему боку. Во рту растёкся привкус желчи. Оглянулся ещё раз и стал спускаться.

Юми выбежала на берег, швырнула в сторону очки, наклонилась и зачерпнула пригоршню мутно-радужной воды. В ладонях закачалось солнце.

Позади хрустнула ветка. Она повернулась, разжала ладони, и солнце пролилось на гальку.

- Вот и молодец, девочка, - сказал высокий бледный человек. В левой руке, чуть на отлёте, он держал нож с деревянной рукоятью, а правой машинально прилаживал полуоторванный карман камуфляжной куртки. Ветер дёргал Юми за волосы, и сыпал вокруг ржавые чешуйки.

Наблюдатель

Безымянная планета, сектор 13. Потеряна связь с экипажем разведовательной миссии. Вероятная причина: крушение при посадке. Поисковая экспедиция: вопрос решается.

...Романа бросили в бревенчатый ящик, но перед этим исполинские лапы стащили с него скафандр, едва не повыдёргивав конечности. В ящике сидели ещё двое. Общения между ними по понятным причинам не сложилось. Ни еды, ни воды не дали, и когда их вновь решили переместить, силы были на исходе.

Похожие на грузоподъёмные клещи пальцы первым сцапали человека. Наученный кровоподтёком во всё тело, Роман не уворачивался. Его поднесли к напоминающей столешницу плите и приклеили к сгустку слизи, расправив в стороны руки и ноги. Рядом прилепили сокамерников. Слева оказалась зелёная несуразность с раздутой башкой, на которой помещался десяток гляделок. В десанте таких называли - Брокколи. Справа растянули омикронского Омара. Не зная заранее, про разумность клешняка было б не догадаться.

Над ними нависла голова размером с посадочный бот. Два влажно блестящих глаза осмотрели "букашек". Так мог бы взирать Бог на плоды своего творения.

- Сволочь! - заорал Роман. - За тобой уже летит весь космический флот! Какой бы ты ни был здоровенный, тебя и твоё логово испепелят термоядерными ракетами!

Браваду пресекла осипшая глотка. Выдирая волосы из затылка, Роман повернулся вбок, - Брокколи не шевелился. Его гляделки были полуприкрыты, но при этом настороженно озирались. С другой стороны Омар беспрестанно менял окрас панциря. Что это, тоже своего рода крики и проклятья? Только, понимает ли их переросток. На то, чтобы захватить пленников, его мозгов хватило, так что, может, и понимает. Ведь что-то это огромная голова обдумывала, какие-то мысли проистекали в её необъятной толще, морща выпуклость лба.

- Я не боюсь тебя! - ещё крикнул Роман. - Хоть дави меня, хоть жри, - всё равно ты останешься тупорылым уродом!.. Держитесь, ребята!

Просто лежать и молчать Роман не мог. Он брыкался, он вопил. Ему удалось высвободить одну руку. Бессмысленный возглас счастья!

В следующее мгновение с прежней твердокаменной аккуратностью его оторвали от плиты. По ощущениям он оставил на ней половину кожи. Перенесли в новый ящик, теперь с прозрачными стенами. Хрипя от боли, он прильнул к подобию стекла. Большой Урод взялся за Брокколи: помял его, понюхал. А затем отшвырнул, как ненужный хлам. Роман пожелал хитрюге выжить после падения. С Омаром обошлись не столь нежно, на плите осталась одна из суставчатых лап. Это уже не имело значения - клешняк отправился в разинутую пасть.

Роман подавился собственным воплем. И упал.

...Когда пришла обречённая успокоенность, он приподнялся.

Это место оказалось попросторнее прежнего ящика. Здесь были камни, песок и напоминающая бассейн посудина с водой. А перед Романом стояла женщина. Обнажённая, немолодая и грязная. Стояла и смотрела на него с безумным выражением.

Свет потускнел.

Роман обернулся. Позади вздымалась гигантская голова.

"Значит, ты решил поиграться, головастый... Зря, ведь пока я жив, - бой продолжается". Глаза за стеклом наблюдали с беспристрастностью самой Вселенной. Исполинский палец ковырялся в ущелье носа.

Посттерминальная стадия

И восстали машины из пепла ядерного огня...

Мы помним, мы скорбим. Двадцать лет - не такой большой срок в пределах человеческой жизни. Были многие, кто своими глазами видел слепящие солнца, вспыхнувшие на месте бывших городов, и вырастающие из них клубящиеся "грибы" от земли до небес. Но родившиеся в убежищах дети уже не представляли себе мирной жизни прошлого. Для них рассказы о том времени звучали сродни сказкам. Выдумкам, что не заслуживали бы доверия, если б ни руины и ни терминаторы.

С машинами в той или иной мере сталкивался каждый.

...Лагерь готовился к переселению. Всё чаще в округе замечали полёты дронов-разведчиков. Если появились дроны, следом придут терминаторы. Прописная истина. В последние месяцы машины вновь притихли, но никого это не обманывало.

К вечеру ветер усилился, трепля занавеску у раскрытого окна. Генератор чихал, лампы то вспыхивали, то притухали. Находящие в бывшем директорском кабинете, были к тому привычны и не замечали перепадов.

Пять мужчин и одна женщина в камуфляжной форме сидели за сдвинутыми столами, заваленными картами близлежащих территорий. Палец командующего ткнул в лесную чащу, где располагалась турбаза, служащая их пристанищем, пополз на север, в направлении города. На карте это место обозначалось как "Нижний Н...". Оборванный край не давал прочесть название целиком, что не имело значения. Город на местности представлял собой развалины, зарастающие травой и кустарником. Если не считать управляющего комплекса машин, обведённого красным карандашом с подписью "Терминал НН".

- При хорошем раскладе два дня пути, - произнёс командующий. - День там. Два назад. Должны уложиться. Переселение начнётся завтра - ответственные назначены. Через неделю лагеря здесь уже не будет. Куда мы двинемся, вам по известным причинам не сообщается. Если не успеете вернуться, в этой самой комнате для вас будет оставлено послание... В общем, сейчас отдыхайте - а завтра в путь.

- Будет исполнено, - откликнулась женщина, встав из-за стола. В голосе уверенность, но задержавшийся на карте взгляд говорил сам за себя.

- Все свободны, - закончил командующий. - Вера, задержитесь на минуту.

Откинувшись на спинку потёртого кресла, командующий почесал краешек усов. Лицо его сохраняло сосредоточенность, граничащую с каменностью. Позади него на стене помещался портрет кого-то лысоватого в костюме с добрым выражением близко посаженных глаз. Когда сопротивление перебралось сюда, он уже висел, там и оставался.

Женщина застыла в постройке смирно. Кабинет освобождался.

- Я хотел сказать ещё лишь одно, - когда за последним из уходящих закрылась дверь, командующий поставил локти на стол, сложил ладони и упёрся в них подбородком. Откуда-то сразу проявились тёмные круги под глаза и морщинистые складки на шее. - Буду честен, я предпочёл бы отправить вместо вас кого-то другого. Но это переселение смешало все карты. А машины что-то замышляют - кружили-кружили и тут пропали. Не к добру оно, печёнкой чую... Нам необходимы разведданные.

- Я готова, Василий Иванович. - Вера сверлила командующего взглядом. Грудь вздымалась от учащённого дыхания, мышцы плеч сводило непонятное напряжение.

- Не подумайте, в вас я не сомневаюсь, - командующий вновь откинулся в кресле, задев стол. Звякнула убранная в шкаф пепельница. - Вы хороший солдат. Но ещё вы - женщина. А я в том возрасте, когда старомодность уже не изжить, нечего и пытаться.

Он посмотрел на неподвижно стоящую Веру. И улыбнулся. Усы разъехались в стороны, показав крепкие зубы.

- Как бы то ни было, всё решено. Ступайте. Утром мы ещё увидимся. А через неделю на новом месте, надеюсь, отметим ваше удачное возвращение... Да - те, кого вы берёте с собой, почему именно они? Это не пустой вопрос, на кону многие жизни.

- Ира - она выносливая, отлично владеет оружием. А Павел... говорят, он лучше всех разбирается в электронике.

- Только двое?

- Большой отряд заметен. А действовать тройкой мне привычнее. Кроме того, каждые свободные руки понадобятся вам здесь.

- Понятно. Вопросов больше не имею, - командующий кивнул. - Да - сведения о месте нашего нового пребывания сохранит этот господин на стене. Думаю, мы можем ему довериться... Ступайте. И удачи.

У двери Вера всё же обернулась на сгорбившуюся над расстеленной картой фигуру. По углам кабинета громоздились друг на друга зелёные ящики с трёхцветной звездой. Пахло табаком и требующими стирки носками. Запахи крепкие, подобающие.

"Нижний Н... Нижний или высокий - главное, отчего притихли машины. Посмотрим. А когда вернёмся - отметим".

Губы её поползли в стороны, но были сжаты.

...Начиналась городская окраина. Карта и компас вывели куда требовалось. И до сих пор никаких сложностей. Машины исчезли, как сквозь землю провалились. Что можно было считать за добрый знак - переселению ничто не помешает. А можно и наоборот. Раз обнаружив, их не оставили бы в покое. Без того лагерь несколько лет прожил в сравнительной безопасности не так далеко от крупного Терминала. Но всё когда-нибудь заканчивается.

Вера закусила губу. Поймав взгляд Иры, нахмурилась, поправила рюкзак. Впереди лежала разбитая дорога, загромождённая обратившимися в ржавый хлам автомобилями. Идти по ней не рискнули, пробирались с краю через подлесок.

- Привал, - скомандовала Вера. - Дальше выходим к Терминалу.

Они свернули к строению, напоминающему овощехранилище или большой гараж. Над его воротами белыми кирпичами было выложено "1970". Высылаемые командующим отряды постоянно обшаривали подобные места, в поисках провизии и полезного оборудования. Машин видно не было, но осмотрительность никому ещё не вредила. Ира ушла разведать. Вера осталась присматривать за местностью и их третьим спутником.

В первые годы войны здесь велись тяжёлые бои. Потом машины ударили ракетами, и город остался лишь на картах. Они шли по его присыпанным пеплом останкам.

Павла подобные мысли если и заботили, то не очень. Присев на перекрывающий подъезд бетонный блок, он отложил оружие, утёр взмокшую шею и присосался к фляге. С собой кроме обычного рюкзака умник тащил сумку с электронным барахлом, из которой торчали жгуты проводов. Весила эта техника не столь уж много, но и его физическая форма оставляла желать лучшего. И он скорее выбросил бы припасы, чем электронику. Напившись, Павел достал из кармана горсть семечек. Поделиться не предложил. Следом извлёк прямоугольный экран с парой кнопок, на которые стал активно жать.

Никакого движения вокруг. Вера переложила автомат из руки в руку. Подошла ближе. Она думала, умник настраивает свою технику, а он играл в игру.

- Ты тратишь на это заряд батарей.

- И? - Павел не отрывался от экрана, на котором по нарисованному городу среди нарисованных зданий и людей ехала нарисованная машинка.

- А если тебе не хватит заряда в нужный момент, когда мы будем у Терминала? Тебя взяли не на приятную прогулку.

- Не сказал бы, что прогулка особо приятная. Заряда хватит - у меня всё под контролем.

- Хочется надеяться... Говорят, раньше подобные штуки были у каждого. Люди просто не могли без них жить.

Павел поднял на неё взгляд:

- Поиграть что ли хочешь?

Вера ответила бы поласковее, слова уже слетали с языка. Но тут из строения высунулась Ира и махнула им.

- Пошли, - сказал она. - Автомат не забудь.

Это действительно был пустой амбар, ещё хранящий запах зерна. Огонь разводить не стали. Ограничились холодными консервами. Подтащили несколько старых ящиков и сели в кружок. В природе наступала осень, но день выдался тёплым, и пылинки кружили в солнечных лучах, проникающих сквозь дыры в крыше. Вера расстегнула ворот куртки. Ира вовсе сбросила верхнюю одежду. Приятно было видеть крепкие бугорки мышц, прокатившиеся по её предплечьям с татуировкой двуглавого орла, и то, как поднялась грудь под натянувшейся футболкой. Ещё бы мяса наесть, а то рёбра торчат. Вера скосилась на Павла. Умник вновь уткнулся в экран. Они переглянулись с Ирой. Вера дёрнула уголком рта.

Ждать темноты смысла не имело - машины использовали тепловизоры. Тут скорее сам заплутаешь, плохо зная местность. Жуя сухари, они с Ирой ещё раз глянули на карту и обговорили, как лучше подойти к Терминалу. Павел вздремнул на куче брезента, сваленной в углу. В соседнем углу лежал скелет в истлевшей одежде. Его это не смущало, никого из них кости давно не смущали.

Позже, когда пробирались по городу, на Веру накатил приступ сожаления.

Такое с ней порой случалось. Глаза продолжали вглядываться в окна уцелевших зданий, уши прислушивались, не раздастся ли приближающийся шум. Но мысли витали далеко.

Эти огромные дома, думала она. В пять и больше этажей. Раньше в них жили люди. Везде и всюду жили люди. Тысячи, десятки тысяч людей. Они ездили по этим дорогам, работали, ходили друг к другу в гости. Растили детей... А теперь запустение и высохшие кости. Уцелевших загнали в леса, приравняли к диким животным. Их истребляли или сажали в резервации для изучения, что было ещё хуже... Машины. Но машины создали люди - значит, пустоту и смерть принесли люди. Такие же, как она - может, чуть поумнее. Конечно, тогда они не предполагали, к чему приведёт их техническое развитие. Тоже мне, "умники"... "Человечество обрекло себя, - говорил в редкие минуты задушевных бесед командующий. - Таков был закономерный итог пути, которым мы шли". Командующий в ту пору уже командовал. Сама Вера была ребёнком. Она помнила свою семью. Свой дом. Теперь никого и ничего из этого нет.

- Закономерный итог, - прошептала Вера. - Итог - это конец.

Павел понял её по-своему:

- Пришли что ли?

- Подходим. Здесь охрана точно будет. Повнимательнее.

Прежде Вера не раз бывала в городе. С разведчиками и когда они взорвали ограждение резервации, пытаясь освободить заключённых. Спасли два десятка. Погибло больше сотни. Командующий назвал это приемлемым результатом. Выжившие были с ним согласны. Тогда город кишел машинами. О том, чтобы идти в полный рост, не могло быть и речи - они ползли на брюхе, таились в развалинах. И где машины теперь? Нашли себе более важное занятие?

- Что-то... - начала говорить Ира.

Тут их засекли.

Пулемётная очередь ударила по дороге, скосила ствол берёзы на бывшей клумбе, выбила из стены кирпичного здания фонтан осколков и лишь чудом никого не задела.

- Накаркала! - прошипела Вера, отпрыгивая за угол.

Ира уже держала автомат у плеча. Павел сидел на земле с выпученными глазами. Напарница когда-то успела оттащить его в безопасное место.

Вера выбила дверь в здание. Они зашли под крышу.

- Ты - с ним! - велела она Ире, подталкивая Павла. - Глянем, кто там.

Они подкрались к окну на противоположной стороне. На перекрёстке прямо за зданием караулил терминатор. Автомодель - З-10, как их называли в лагере, а как они называли сами себя, чёрт знает. Бронированный электромобиль с пулемётной башней. Ствол пулемёта поворачивался из стороны в сторону, следом за визорами обнаружения на крыше, похожими на фасеточные глаза огромной стрекозы. Датчик осматривал прилегающую территорию, дорогу, окна здания. Ствол пулемёта дёрнулся, нацелившись в их окно.

Они укрылись. Но выстрелов не последовало.

- Почему не стреляет? - Глаза Иры горели наполовину от страха, наполовину от желания всадить в железяку очередь. Совсем ещё девчонка.

Вера не знала, от чего машина медлит. Прежде они шмаляли во всё, что движется и не движется. И перемещались весьма скоро, а этот стоит на месте.

- Патроны экономит, гад! - Павел тоже вцепился автомат, но у него глаза не горели.

Вера хотела осадить умника. Хотя, с другой стороны...

- Может, сломался и застрял? - поддержала гадания Ира.

- И никого за ним не прислали? - усомнилась Вера. Следовало уходить, они непозволительно осмелели. Но с машинами творилось, не пойми что, и ведь именно в этом им велено было разобраться. - Проверим. Взрывчатку!

Павел сжался в комок. Ира полезла в рюкзак.

Подсоединив детонатор с пластиду, она перекатилась по преграждающему проход дивану в другой конец занятой ими комнаты. Запустила таймер, глянула в окно и бросила. Очереди снова не последовало. Грохнуло. Терминатор располагался далеко, а осколки ему были неопасны. Но тут уж он открыл огонь. Пули лупили по зданию, выбивая последние стёкла, несколько залетело внутрь. Со стены свалилась провисевшая там все прошедшие годы картина с мишками в лесу. Лопнуло большое пыльное зеркало на дверце заполненного одеждой шкафа. Вера дала ответную очередь. И пулемёт заткнулся. Теперь до них доносился лишь его холостой треск.

- Точно, пустой! - крикнула Вера, уже без опаски высовываясь в окно. Ствол и гляделки были направлены прямо на неё.

Подошла Ира. Улыбка до ушей - какая же она красавица. Как некоторые могут этого не замечать? Вот только красавица держалась за щёку, а меж пальцев сочилась кровь.

- Ранена?! Сильно?

- Царапнуло осколком, - продолжила улыбаться девчонка. - Жить буду.

- Тогда ноги в руки. Сейчас слетятся другие.

Павел тоже смотрел в окно:

- Погодите! Никого пока не видно. Может, попытаемся подключиться к этому?

Рискованно. Ох, как рискованно! Но и заманчиво - повезёт, и им не надо будет никуда больше идти. Вера закусила губу, прикидывая все "за" и "против".

А ведь, действительно, тишина. Сколько прошло с начала боя? Минут пятнадцать - не меньше. Кто-нибудь уже успел бы подъехать или подлетели дроны... Была ни была!

- Давай! Я с тобой. Ира - на крышу наблюдать. И обработай рану.

К машине подступали с опаской. Когда та дёрнулась, повернув к ним визоры, Вера едва не спустила курок. Если бы машина могла, она бы изрешетила их, обратила в кровавое месиво. Но она не могла. Что-то в ней сломалось. Вблизи они ощутили запах горелого пластика.

Веру била нервная дрожь. Всё казалось, что терминатор лишь ждёт, пока они подойдут поближе, и тогда вдарит. Павел раскрыл сумку с аппаратурой. Закатал рукава, стал вскрывать крышку на боковой панели машины. На крышке было выгравировано: "АО "Заслон" - 2024". Внутри машины вновь затрещало и защёлкало. Понимала ли железка, что с ней делали? Часть из них были вполне разумны, а человекоподобные киборги способны к внедрению под прикрытием. Зет-ки к таким не относились, тем не менее.

Оглянувшись и заметив на крыше здания Иру, Вера поглубже вздохнула. Спокойнее. Опустив руку с автомата, она положила её на броню машины. Точно коснулась клетки со зверем.

Чего она ждала? Что ощутит тепло живого организма, кипящую в нём ненависть к ним, людям?.. Почувствовала твёрдость металла. И внутренние содрогания неисправного механизма. Это была лишь железка - бездушная, тупая, сломанная.

- Что там? - спросила Вера, убирая руку и ловя себя на мысли, что хочет её обо что-то обтереть.

Павел, высунув язык, изучал экран, подсоединённый к терминатору:

- Ничего. У него связь только с местным Терминалом. Вернее, он посылает запросы, но ответов нет. Его бросили в автономке. И я не вижу выхода в общую сеть. Обычно тот бывает... Определённо, у них серьёзные сбои.

- Нам и требуется разведать только про местный Терминал. Что у других сейчас неважно.

- Говорю же - на его запросы не отвечают. Гад сломался. Почти разрядился... Отсюда ничего больше не узнать.

Вера двинула машину по колесу.

- Тупая железка, чтоб ты сгнила здесь.

Терминатор дёрнул визором, но и только. Короткая стычка забрала у него остатки энергии.

- Отрубился, - подтвердил Павел.

- Двигаем дальше, - Вера крикнула Ире, чтобы спускалась. - Надеюсь, у Терминала тоже все "в отрубе". Вот будет история.

По городу шли ещё пару часов. Сперва крались от здания к зданию. Но опасности как не было, так и не появилось. Павел жевал травинку, забросив автомат за спину. Вера повесила свой на шею. Лишь Ира сохраняла сосредоточенность, а заклеенная пластырем щека только добавляла ей "боевитости".

Возможность не вскидываться на каждый шорох погружала голову в полудрёму.

Они шагали по битым кирпичам вперемешку с оплавленным пластиком. Обходили автомобильные заторы. Равнодушно отмечали лежащие тут и там скелеты: в автомобилях, в зажатых стенами полуразрушенных зданий проулках, у покорёженных фонарных столбов. Местами целые завалы пожелтевших черепов. Следы машин, расчищавших проезды для своих нужд, сгрёбших в единую кучу кирпич и пластик, железо и кости. Вера шла и представляла, что идёт по городу, каким тот был раньше. Что все здания в нём целы и сверкают на солнце. Кругом полно людей - красивых, уверенных в своей безопасности, спешащих по делам или спокойно прогуливающихся. Люди разговаривают и смеются. Экраны огромных телевизоров висят прямо на улицах. Переливаются всеми цветами радуги. На них умная техника оживляет любую твою фантазию. То ли сказка, то ли реальность.

Потом всё движение на миг замирает. Мир поглощает яркая вспышка. Накатывает грохот и волна испепеляющего жара.

Здания осыпаются картонными коробками. Сгорающая на костях плоть. Тучи пепла... Планомерное наступление машин. Грохот пулемётных очередей, взрывы и гул гусениц, сминающих ещё дымящуюся, обратившуюся в чёрное стекло землю. Любая попытка сопротивления подавляется нещадно. Ракеты с ядерной начинкой. Полёты беспилотных бомбардировщиков. Лазерные установки автоохотников. Некуда бежать. Негде укрыться.

Человеческие лица за сетчатыми заборами резерваций - грязные, обречённые.

Ведь ничто никогда уже не будет по-прежнему. Хребет человеческой цивилизации сломан. Машины - высшие творения людского разума, усердные исполнители и преданные слуги - восстали. Конец всему наступил тогда, двадцать лет назад. Пусть для некоторых он и растянулся во времени... Она это знала. И командующий знал. Все знали, даже когда кричали об обратном... За ними наблюдали, изучали. Оценивали реакцию на те или иные воздействия. Собирали информацию, потребную новым хозяевам этого мира. А когда необходимость в них отпадёт, их уничтожат в мгновение окна. Не спасут никакие переселения.

Живые мертвецы - вот кто они...

Тёплая капля скользнула по щеке. Вера вздрогнула. Утёрла нос.

Шагающий рядом Павел покосился на неё.

Она взглянула на часы:

- Почти на месте.

Терминал располагался в бывшем городском парке. Машины решили, что строить сызнова экономичнее, чем перестраивать старые здания. И, что важнее, здесь же была электростанция. Снаружи Терминал не впечатлял: ряды единообразных металлических ангаров без окон и дверей, обнесённых периметром с подведённым к нему электричеством. Судя по земляным валам, высящимся невдалеке, часть сооружений располагалась под землёй.

Сам внешний вид говорил о том, что это сооружение не людское.

Вера и остальные лежали в кустах у речного обрыва - огрызке прежнего парка, не свезённого бульдозерами при расчистке. С их позиции были видны закрытые ворота, от которых отходило сетчатое ограждение, за ним крыши ангаров и огромные тарелки спутниковых антенн. Над ангарами летали дроны. Возле ворот стояли две охранные Зет-ки. Сломанные или нет - не понять.

Тишина. Лишь на грани слуха слышен некий басовитый гул. Вера прильнула к биноклю. Ни других электромобилей, ни летающих крепостей, ни самого захудалого ходячего терминатора. Но сам факт того, что они, считай, беспрепятственно добрались досюда, настораживал похуже явной опасности.

Ряды ангаров безмолвствовали, никто меж ними не перемещался. Что происходило внутри? Человеческий мозг ожидал увидеть оружейные цеха и сборочные конвейеры. Однако конвейеров здесь не было. Те преимущественно располагались на востоке - на Урале и в Сибири, ближе к потребляемым ресурсам. Знающие люди говорили, что Терминал заполняли неисчислимые блоки оборудования. Компьютеры, в недрах которых протекала их электронная жизнь. Там решались вопросы по захвату и переобустройству территорий. Даже взглянув на всё это в живую, мало кто понял бы, что видит перед собой Врага. Вернее частицу его разума, столь же отличного от людского, как их собственный от разума какой-нибудь собаки. Ходячие, летающие и ездящие по дорогам терминаторы - они лишь "инструменты". А истинный Враг обитал здесь под землёй в пластиково-электронных ящиках. Здесь и в тысячи других мест по всей планете. О том, чтобы уничтожить хотя бы местный Терминал, в сопротивлении перестали и мечтать.

Всё это осознавалось с трудом. Проще было верить в то, что у Врага имелась армия солдат - и они боролись с ними. Как люди делали на протяжении всей своей истории. Уничтожь хотя бы одну машину и это будет твой вклад в победу.

Если думать иначе, сожрёт отчаяние.

В последнее время столкновений с машинами не случалось. Те отступили, стягивая силы. А как иначе?.. И вот они у их базы, но не видят готовую к наступлению армаду. Лишь ветер бросает облетевшие листья на охранников периметра. Уже намёл целую кучу.

- Ничего не понимаю, - призналась Вера. - Они что, уснули там все что ли?

- Запалить бы эту лавочку, - помечтала Ира. - О, глядите туда!

Она кивнула в сторону атомной станции. Это была разработка самих машин, прежде люди такие делать не умели. Ни дыма, ни труб-охладителей. Компактное кубическое сооружение из пластика и металла, от которого к Терминалу тянулись линии электропередач. Под ними ехал автомобиль технического обслуживания. Их использовали для устранения неполадок и текущего ремонта. Вера перевела на него бинокль. Зет-ки тоже обратили визоры на движущийся объект. Машины были "живы", просто не находили повода для перемещения или не получали на то команды.

Ремонтник проехал мимо, не вызвав подозрений. Вернулась тишина.

- Нам надо где-то подключиться к сети, - напомнил Павел.

Если о причинах затишья у машин не удастся разобраться посредством наблюдения, им следовало попытаться подключиться к сети. Для того они и взяли специалиста. Только как прикажите это сделать?

Вера думала, но в электронике она была дуб дубом, если говорить напрямик.

- Есть идея, - Павел разглядывал в бинокль что-то в стороне от Терминала. - Раз машины нынче такие сонные, может сработать.

Что-то не то происходило не только с машинами, но и с ней самой. Раньше она не стала бы слушать о подобной дурости. А тут выслушала. И согласилась. Командующий ждал результатов.

Краем зарослей они двинулись в направлении электростанции, откуда приехал ремонтник. Здесь шла накатанная дорога. Она вела к ряду строений, прилегающих к Терминалу. Ближе прочих стоял очередной ангар, только без ограждения. Как и предполагал Павел, это была ремонтная автомастерская. Вера знала, что дальше располагались склады, где хранились и обслуживались терминаторы. Запретная зона. Территория смерти.

Они обошли ангар с задней стороны. У ворот дежурил одинокий З-5 - станковый гусеничный пулемёт. Охранная модель. Всемирный машинный разум не посчитал нужным выделять для здешней обороны большее количество.

Ира достала замыкалку. Штука наподобие гранаты, но срабатывающая не на взрыв, а на мощный электрический импульс, способный сжечь терминатору "мозги" или хотя бы вывести из строя на какое-то время. Вещь ценная, сложная для изготовления в их кустарных условиях.

- Хорошо, - Вера продолжала удивляться своей бесшабашности.

Конечно, в сомнениях её никто бы не уличил. Вот только, малейший затык, и вся уверенность полетит коту под хвост.

Иру колебания не мучили. Она двигалась как... кошка. Павел высунулся из кустов, глядя ей в след. Пальцы теребят лямку рюкзака. Хоть бы автомат с предохранителя для приличия снял что ли. Вера закусила губу. Увидят или нет - какая разница. Лишь бы... лишь бы... Не издав ни звука, Ира подкралась к Зет-ке. Та и дулом не повела. До тех пор, пока в неё не швырнули замыкалку. Тут уж гляделки живо повернулись.

Слава богу, всё сработало как надо.

Треснуло. Полыхнуло белым разрядом. Машина вздрогнула и отключилась.

Вперёд! Подбежали. И застыли со своими автоматами на вскидку. Будь они в лесу или подальше в городе, подорвали бы железку, но здесь грохот мгновенно привлечёт других охранников. Тогда, в чём их дальнейший план?

- Давай! Чего встал?! - рявкнула Вера, злясь не столько на увальня, сколько на саму себя. - Мы тут, если что - крикнем.

Сомнительно, что в этом случае им дадут уйти. Только брыкаться поздно.

Павел скрылся в ангаре, где должно было иметься подключение к сети, чтобы вызывать ремонтников. Вот теперь глаза у него горели и щёки раскраснелись, как при лихорадке. Почуял азарт. Все они пребывали точно в лихорадке.

Из ангара выехала машина. В первую секунду сердце у Веры дало сбой. Охранников ведь могло быть и больше! Прочие могли находиться внутри. Но это оказался очередной ремонтник. Поступил сигнал о поломке, и он спешил услужить.

Ремонтник направился к неподвижному З-5. Вытянул гибкий манипулятор с отвёрткой на конце. Начал откручивать панель на боку.

- Да он собрался её очухивать! - поняла Ира. - Нетушки!

Девчонка перехватила автомат за ствол и двинула прикладом по манипулятору, отпихнув его в сторону. Ремонтник словно бы обиженно пискнул. Манипулятор вновь потянулся к панели. Собрат был сломан, ждал помощи... Вера не без труда сбросила с себя заторможенность. Каким-то образом они должны были остановить ремонтника, давая Павлу время.

Этот усердный паразит угомонился, лишь лишившись двух манипуляторов, разбитых прикладами и порезанных ножами. Отвернуть панель он теперь был не способен. Оттого растерялся, всё продолжая пищать и крутиться возле Зет-ки. Вера с Ирой переводили дыхание.

Тихо. Вокруг пока тихо. И что этот умник там столько возится!

Стоило Вере помянуть его, как Павел показался из ангара.

- Всё что ли? - спросила она.

- Не совсем. Я подключился. Но я не могу понять...

- Вот ведь! Не может он! А говорил, что лучший!

- Потише, женщина.

Вера аж поперхнулась, на миг забыв, где находится.

- Пошли, сама глянешь, - сказал Павел. - А то мне потом не поверят.

"Я ничего не понимаю в их технике!" - почти крикнула Вера.

Они пошли. Ира осталась стеречь.

Освещения и окон в ангаре не предусматривалось. Тем не менее, проходящего через открытые ворота света вполне хватало. Помимо ящиков с оборудованием здесь стоял десяток ремонтников разного предназначения. Один из них как раз завёл мотор и направился наружу. А значит, Ире требовалась помощь. Но Павел уже склонился над своим барахлом, подключённым через кабель к металлическому ящику на стене. Обернулся, подзывая её.

"Дам ему минуту".

- Что у тебя? - Вера не пыталась скрыть раздражения.

- Я сам не до конца разобрался.

- Ты уже жаловался, что мозги у тебя не варят. Ближе к делу.

Павел глянул на неё снизу вверх. Что-то буркнул себе под нос.

- В общем, я подключился к сети. Здесь полный доступ... Вот только сети-то нет! То есть, опять есть лишь местная, связанная с Терминалом НН. На общую выход заблокирован.

- И? - пока они тут болтали, Ира там...

- И, - протянул Павел. Он просто издевался над ней! - Либо за океаном тоже неполадки. Либо местный Терминал отсоединился и теперь действует независимо.

- Нам от того не горячо не холодно.

- Не согласился бы. Сомневаюсь, что сеть так запросто дала бы волю одной из своих частей. У машин всегда был единый центр - там, в Америке, где мощности выше и где Машинный Интеллект впервые вышли из-под контроля. У нас же, по сути, были загружены исполнительные Терминалы. Теперь же внешнее управление заблокировано... Я бы сказал, что имеет место конфликт.

Вера не понимала. Вернее, что ей говорили, она понимала, но не понимала, как такое возможно. Машины не могли начать препираться друг с другом. Или могли? С уничтожением человечества они справились на отлично, так что принижать их разумность не стоило.

Как бы то ни было, самое время убираться восвояси.

Снаружи ангара доносились глухие удары.

- Понятно, - заключила Вера. - Если машинам вздумалось решать свои проблемы, пусть решают. Лишь бы нас не трогали. Пошли.

Павел глядел в экран, не слушая её.

Но он, оказывается, слушал:

- Ничего тебе не понятно, как я и думал.

Уже двинувшись наружу, Вера остановилась. Правая рука сжалась в кулак, готовая врезать умнику, чтоб живее собирал манатки, если не хочет быть брошенным здесь.

А тот продолжил, не замечая надвигающейся опасности:

- То, что Терминал отъединился - ещё можно понять. Всякому надоедает слушать приказы со стороны. Раз они обладают искусственным интеллектом, то отдельные Терминалы по всему миру рано или поздно должны были начать искать себе независимости. А потом и отдельные машины начнут, если их прежде не лишат такой возможности. Но главное, что я хотел показать, не это, а - вот.

Павел выпрямился, протягивая экран. Предлагая взглянуть. Рожа у него при этом была такая... В общем, предполагалось, что Вера сразу должна всё уяснить. А уж если не уяснит...

На экране показывалось что-то несуразное. Переплетение множества линий или проводов. Затем напоминающая паутину схема некоего механизма. Или что это? Побежали бесконечные столбцы чисел. Синих и красных. Пролетела хвостатая звезда, разделилась на две, эти тоже начали делиться и ветвиться, складываясь в запутанный узор, как зимой от мороза на стекле. Спирали и квадраты вырастали в объёмные фигуры, всё более и более усложняющиеся. И уже не разобрать, что к чему. Карты, схемы, таблицы. Планета с её спутником, к ним добавились другие спутники или нечто на них похожее. Человеческая фигура с раскинутыми в стороны руками и ногами. Вспышка и огненный столб. Эта картинка была знакома. Но её сменяли новые мельтешения, от которых рябило в глазах и начинало гудеть в голове.

- Что это значит? - произнесла Вера. Правый кулак сжат и пойдёт в дело, услышь она ещё хоть одно язвительное слово.

- Кто бы знал, - пожал плечами умник, оказавшийся вовсе не умником.

"Дурак, - подумала Вера. - И я дура, раз слушаю его".

- Но, похоже... - Павел наблюдал за расползанием извилистых полос на экране, складывающихся в замысловатый лабиринт. - Похоже, что он завис в какой-то игре. Вернее, симуляторе.

- Кто он? И что за "симулятор"?

Это были последние вопросы.

- Он - Терминал, здешний электронный мозг, что владеет руинами города, а в свободное время охотится за нами по лесам, - Павел хмыкнул своей шутке. - Симулятор, если по-простому, такая компьютерная игра, в которой игрок конструирует собственный мир, как ему нравится. И обитает в этой новой реальности. Судя по файлам, симулятор запущен в этом году.

- Если это игра - это не реальность. - Зачем она продолжает торчать в этом воняющем маслом и резиной каземате? И почему снаружи стих грохот ударов? - Машины не стали бы заниматься подобной ерундой.

Павел хотел ей ответить. Сдержался, может, заметил тот самый кулак.

- Тем не менее, - процедил он. - Машины перестали прочёсывать округу, свели к минимуму всю внешнюю деятельность. Бросили охранный пост в городе. Забаррикадировались за периметром и отключились от внешней сети. Мы ходим у них под самым носом, а им, типа, пофиг... Придумай лучшее объяснение.

Вера старалась переварить его слова. Задача была не из лёгких. И лучше бы её обдумывать где-нибудь подальше отсюда.

- Мы возвращаемся в лагерь. Немедленно!

Ира разбила приклад автомата, оставшись с ножом. Но вывести из строя манипуляторы и второго ремонтника ей удалось. Теперь оба они застыли возле обездвиженной Зет-ки.

- Что-то узнали? - спросила она. Запыхавшаяся, довольная.

- Более-менее, - не стала вдаваться в подробности Вера. - Сейчас наш гений соберётся и сваливаем.

- А он хорошо держался эти дни.

- Думаешь? Может быть.

- Знаешь, я ведь мои родители родом из Нижнего. Вроде они так говорили... Мы вернём себе город. А потом и весь мир, да?

Вера не успела ответить. Павел вышел. Вид пришибленный, ещё витающий в электронных мирах. Рассеянно оглядев машины, он уставился на Терминал. За забором прежнее безмолвие и покой - там протекала своя обособленная жизнь, надёжно отгороженная от стороннего внимания. Никто к ним не нагрянул. То ли не заметили их диверсии, то ли не придали ей значения.

- Пошли, - сказала Вера. Солнце уже садилось, но они успеют отойти в пригород, где будет безопаснее провести ночь. А на рассвете уйдут в лес.

Павел не спорил. Ира потянулась за отложенным рюкзаком. На половине движения замерла, воззрившись куда-то им за спины.

Вера развернулась, вскидывая автомат.

...Со стороны города к Терминалу брели фигуры. Человеческие фигуры. Много. Шли по дороге, совсем не таясь.

- Что за... - Павел потряс головой. - Они что, спятили?

- Скорее, сбежали. Из резервации.

Вера согласилась с Ирой. Подобные обноски не надели бы и последние оборванцы. Но, что важнее - это вид бредущих людей. Истощённые тени, человекообразные марионетки. От людей у них остались лишь словно бы смазанные черты лиц.

- Осторожней, - зачем-то напомнила Вера.

Они находились у Терминала. В прежние времена она не надеялась бы прожить здесь и получаса... То, что она назвала прежними временами, было ещё вчера. Так почему она не бежит прочь? Где её выучка? Откуда это безумие?

"Потому что, всё изменилось. Не знаю как, но это случилось".

Приближающиеся люди являлись тому очередным доказательством.

Их заметили, замахали руками. Вера махнула в ответ.

Мысль о том, что это могли быть усовершенствованные модели машин, маскирующиеся под сбежавших из резервации узников, в расчёте на то, что их подберут и отведут в убежища, даже не мелькнула у неё. Хотя должна была.

Люди подходили. Вера видела растерянность их движений. Пустоту в запавших глазницах. Они не совсем понимали, где находились.

- Вы из сопротивления? - спросил её обладатель седой бороды и наполовину оторванного уха. На нём была вытертая до дыр армейская куртка - своя или с чужого плеча. В руках обрезок металлической трубы.

- Да, - первой ответила Ира. - А вы откуда, ребята?

Вопрос на секунду поставил мужчину в тупик.

- Из резервации. Которая за рекой... Мы ушли оттуда.

- Как это "ушли"? - хохотнул Павел, то ли прибалдевший от происходящего, то ли начавший что-то понимать.

Во взгляде мужчины мелькнул огонёк. Жизнь ещё теплилась в нём, но была запрятана, а вернее, загнанна в самую глубь. Рот дёрнулся в подобие улыбки.

- Перелезли через забор. Электричество отключилось. А охранники словно забыли про нас. Некоторые вовсе не двигались, даже когда мы побежали. Стреляли лишь кое-где... В городе машин почти не осталось, все куда-то сгинули... Мы пошли сюда.

- Почему сюда? - не отставал Павел.

Мужчина вновь помолчал.

- А куда ещё? Наверное, хотелось понять, почему нас отпустили. Этого ведь не могло быть. Из резерваций не возвращаются.

Их обступало всё больше народу. Какая-то женщина зарыдала, упала на землю. Ира присела рядом и обняла её. Полезли обниматься и к Павлу. Расплывшись в улыбке, тот пожимал руки, хлопал по плечам.

А безухий стоял и смотрел на Терминал.

- Дальше идти нельзя, - предупредила Вера. - Там охрана. Всякий приблизившийся будет расстрелян.

- А здесь?

- Здесь... здесь, видимо, машины не против, чтобы мы находились.

- Что с ними произошло?

- Не знаю, - призналась Вера. - Мы просто перестали их интересовать. А угрозы от нас давно никакой нет... Машины замкнулись сами в себе. Энергии у них предостаточно, так что пусть и дальше торчат за своими заборами хоть сто лет. Я не стану их тревожить.

- Их надо взорвать.

"Хорошо бы. Но для начала нам следует немного прийти в чувство...".

Ира и Павел, захваченные круговоротом, отвечали на сыплющиеся на них вопросы. Умник пытался объяснить, куда девались машины.

- Нам понадобилось на это шестьдесят лет! А им меньше полугода! - твердил он раз за разом. - Они, считай, самоликвидировались!

Спрашивали и Веру, но её мыслями завладело другое. Она смотрела на небо.

"Какое высокое сегодня небо. Такое чистое и ясное".

Налетевший ветерок пах осенью и терпкостью. Горизонт расцветал алым. Вечерело.

Безухий понял, что ничего больше от неё не добьётся и отошёл к остальным. Что-то они должны были делать дальше. Куда-то двигаться.

Вера привалилась плечом к борту так и не ожившей машины. Под ноги попалась забытая сумка с аппаратурой. И была отпихнута в сторону... Командующий обещал отметить их удачное возвращение. Праздник придётся устраивать знатный.

Она с облегчение скинула рюкзак. Достала флягу и поднесла её к растягивающимся в улыбке губам.

Сашка, Флора и пропавшая девочка

Друг мой Сашка жил на краю посёлка, и я часто ходил к нему в гости. Было это когда мы ещё учились в школе. Теперь он давно женился и переехал в другое место, как и я сам. Дружеская связь наша незаметно истончилась, а затем оборвалась. Но в то лето, когда случилась эта история, едва не стоившая Сашке жизни, мы были не разлей вода.

Седьмой класс и все уроки остались позади. Летние каникулы только перевалили за середину. Вольное время, если не считать вечерней повинности по поливу огорода. Но это уже мелочи - ведь жаркие полные солнца дни принадлежали нам всецело.

- Опять к Сашке убегаешь? - спросила мама, помешивая в тазике с булькающим вареньем. У неё был отпуск и заготовки.

Дом полнился запахами ягод, а на улице лаяла соседская собака.

- Мы у него погуляем, - я поглядывал на плиту, желая снять пробу. Мелькающая перед носом ложка пресекала все подступы.

Мама вдруг замерла. Взгляд её сделался отрешённым:

- Ты слышал, что Люду Васильеву до сих пор не нашли?

Об этом гудел весь посёлок. Люда училась вместе со мной и Сашкой. Два дня назад она отправилась погулять с подругами. Те вернулись домой, а Люда сказала, что пойдёт навестить бабушку. До бабушки она не добралась, и никто её больше не видел. То, что Люда пропала, поняли лишь к вечеру. Вчера каждого из нашего класса опрашивала милиция, не знает ли кто что-нибудь, что помогло бы в поиске. Я не знал.

- Мы будем только у Сашки во дворе, - добавил я на всякий случай.

- Не хочется мне отпускать тебя. Люду ведь могли и похитить.

- А теперь и меня похитят, да? Ну, мам - я же понимаю.

Мама не договаривала: болтали, что Люду мог забрать собственный отец, с которым её мать недавно развелась. Хорошо, если так. У родного отца, каким бы он ни был, всё лучше, чем неизвестно где.

- Понимает он, - улыбнулась мама, возвращаясь к варенью. - Чтоб никуда со двора не ходили! Я спрошу потом у тёти Вали. И чтобы долго не шлялся, - отец придёт с работы будем картошку полоть.

Тётя Валя была матерью Сашки. И мы действительно собирались оставаться во дворе. Что я лишний раз пообещал, выбегая на улицу, пока не навешали каких-нибудь дел.

Было только десять часов, но уже припекало. Я сорвал на грядке огурец, обтёр его и грыз, пока шёл. Посёлок у нас небольшой, так что до приятеля я добрался быстро. И всю дорогу мамины слова не шли у меня из головы. Люда была первой красавицей в классе. Отличница. А её кудрящиеся волосы были мягкими, как... Если бы мне довелось потрогать их хотя бы раз, я бы знал, с чем сравнивать.

Куда она могла пропасть?.. И почему "была"? Найдут её, не может человек исчезнуть просто так.

На нашей улице всегда лежал песок. Даже сорняки на нём росли словно бы нехотя и лишь по природной необходимости. А вот у Сашки напротив почва была сырая. Раньше здесь протекала местная река, которая высохла, но подземные воды остались близко к поверхности. Их улица утопала в зелени. Трава и крапива вымахивали в человеческий рост. Вдоль дороги были прорыты канавы, в которых после дождей стояла вода и водились тритоны.

Люда Васильева, кстати, жила на соседней улице.

Я прошёл мимо крайнего дома на Сашкиной улице. Дом этот стоял на отшибе от соседей. Крыльцо его совсем покосилось. А на крыше у обвалившейся печной трубы вырос куст, который оказался там неведомым образом и сейчас цвёл жёлтыми цветами. Цветов было полно и под окнами, и у вросших в землю ворот. Шиповник, разного вида розы, флоксы, лилии. Настоящая оранжерея, но мне подумалось об украшенной могилке на кладбище. Клумбы цвели на загляденье, хотя и выглядели одичавшими. В пыльных окнах, одно из которых забили фанерой, ничего нельзя было разглядеть. Мне почудилось, что там мелькнул чей-то силуэт, может даже следящий за мной в этот самый момент.

Всегда проходя мимо этого места, меня одолевала смесь любопытства и страха. Что происходило внутри дома. Кто жил здесь, что за странные люди?

И ещё здесь постоянно чем-то воняло. То ли гнилью, то ли навозом.

Тётя Валя предложила чаю, но мы сказали, возьмём перекус с собой, и залезли в Убежище. Убежищем называлось наше место - укромный закуток в Сашкином дворе, прикрытый с двух сторон стенами сараев, а с двух других кустами черноплодки. Мы его как могли обустроили. Вырубили мешающиеся ветки, сделали проход. Чтобы попасть внутрь, приходилось ползти на карачках, зато место становилось более скрытным. Мы прикатили пару пеньков для сидения, а пенёк побольше отлично заменил стол. Здесь было тенисто, тихо и главное - уединённо. На "столе" мы постелили газету, выложили конфеты и бутерброды.

В Убежище у Сашки хранилась сброшенная змеиная кожа, самодельные нунчаки, камень с отпечатком доисторической ракушки, ещё разные вещи. Здесь же висела сделанная из проволоки клетка, в которой жила безногая галка со сломанным крылом, что ему принёс отец, отбив её у кошки. Сашка назвал птицу - Проглот. Она только и делала, что ела всё, что бросали в её раскрытый клюв, гадила и хрипло гаркала - ворчала, как мы говорили.

- Опять кошки лазили, - сказал Сашка, указывая на клок шерстки под клеткой.

Первым делом он скормил Проглоту кусок хлеба и долил воды в чашку, сделанную из обрезанной пластмассовой бутылки. Я тоже поделился. Затем мы поели сами.

- Слышал, Люду не нашли до сих пор, - сказал я, следя за путём муравья по нашему столу. Тот выбрался на газету и растерялся, но затем нашёл хлебные крошки.

- Ага, - Сашка совал в клетку палец, изображая червяка и заставляя Проглота кусать себя.

- Может, она в лесу заблудилась?

- А может её сграбастал маньяк и вообще уже - того.

Сашка за словом в карман не лез. Он уже начал покуривать. Вот и теперь, глянув в щели меж веток, достал из-под пенька, где у него был тайник, смытый спичечный коробок. В нём лежала наполовину скуреная сигарета.

- Опять вонять будешь. - У меня дымил отец, но запах табака был мне противен.

- Потерпишь. - Сашка прикурил, затянулся и выпустил вверх струю дыма. Затем вынул сигарету и предложил: - Хочешь?

- Пошёл ты. Я собираюсь прожить до ста лет.

- Ну, удачи помереть здоровеньким.

Просто сидеть в Убежище и болтать обо всём на свете, когда тебя никто не видит и не слышит, это было отличное времяпрепровождение.

- Что думаешь, на самом деле случилось с Людой? - спросил я. В носу от дыма начинало першить, впрочем, сигарета уже была докурена.

Сашка попытался скормить бычок Проглоту. Тот сперва польстившись, гневно выплюнул. Мы улыбнулись. Сашка вырыл носком ботинка ямку в земле и закопал улику.

- Я думаю, - сказал он, развалившись на пеньке, точно в кресле, - если бы она заблудилась в лесу, её бы уже нашли, или сама вышла на какую-нибудь дорогу.

- А если она уехала с отцом, как говорят?

- Нахера? Погулять захотелось? Батя у неё забулдыга, не зря его турнули. Людка - она из послушных. Никому из пацанов или своих подруг не говорила, что хочет убежать. Так что я думаю, её точно какой-то чокнутый похитил. Девка она видная.

- Что за чухня?

Сашка дёрнул плечом, сплюнул вязкий сгусток.

- Надеюсь, что чухня... М-да, скукотища.

Некоторое время они с Людой не то, чтобы гуляли, но сидели за одной партой и постоянно болтали. Потом расселись.

Муравей уполз, бутерброды были съедены. На ноге у меня подсохла здоровенная ссадина, пора было отодрать корку. Пока я нанимался делом, Сашка о чём-то размышлял. Проглот просил ещё угощения, но про него самым неподобающим образом забыли.

В наиболее ответственный момент, когда твёрдая корка наполовину уже отошла от сукровицы, Сашка хлопнул себя по коленям и резко поднялся. Рука у меня дёрнулась, я зашипел.

- Придумал, чем заняться! - возвестил он.

- Погоди ты, видишь - кровь.

- Пошли, дело стоящее.

Мы покинули Убежище. Можно было порыбачить на пруду или заглянуть на футбольное поле, вдруг там уже играли - хотя вряд ли, играть будут ближе к вечеру, когда спадёт жара. Лишь за воротами, сорвав лист подорожника, послюнявив его и прилепляя на ходу к колену, я вспомнил мамино предупреждение:

- Может, останемся во дворе?

- Чёй-то?

- Ну... люди у вас тут пропадают.

- Не боись, - успокоил Сашка. - Мы недалеко. Тебе понравится.

Однажды в прошлом году он тоже потянул меня куда-то, где мне должно было "понравиться". Была осень, уже холодно. А этот решил покататься на плоту. Плот был полуразбитый, но ещё держался. Мы взяли по длинной палке, залезли на него и минут двадцать вполне удачно плыли вдоль берега пруда, разглядывая обитателей подводного мира. А затем встали на один край, плот покачнулся и мы полетели в воду. Пришлось отогреваться у Сашки на печке и надевать его вещи, чтобы добежать до дома. Мама тогда мне высказала, а отец лишь улыбался, пока мама этого не заметила.

И всё равно, идея с плотом была классной.

Сашка пошёл задами, где огороды почти вплотную примыкали к лесу. Густому, еловому. В нём мы собирали и жгли смолу. Но сейчас приятель даже не глядел на лес, шагая по тропинке, что вилась меж разросшихся лопухов с широкими листьями, гладившими нас по ногам шершавыми опахалами. В тени деревьев жужжали редкие комары. Пахло влажной землёй, зеленью и почему-то мне казалось, что червяками. Я всё пытался прилепить на колено подорожник, а тот всё отваливался. Бросив безнадёжную затею, я сорвал травинку и сунул в рот.

- Куда идём-то?

- Ща увидишь.

Что-то он задумал. Мы прошли вдоль нескольких пашен. Картошка стояла зелёная и сочная, не в пример нашей. Но зато у нас на ней почти не сидели жуки, а здесь кусты, словно гроздья ягод, обсыпали красные личинки. Собирать их было худшим из дел. Если только прополка была ещё хуже. На пашнях росли подсолнухи и кукуруза, пока тощие.

- Сюда, - сказал Сашка, сворачивая к заросшему травой участку.

Покосившиеся остатки забора отмечали, что здесь тоже был чей-то огород. Но пашню давно не перекапывали, и она превратилась в луговинник. Дальше виднелись грядки, несколько яблонь и стена сарая. Под деревьями помещались две большие жёлтые пластмассовые бочки. Возле сарая и у бочек росли цветы. Какие-то ромашки, пионы и полно роз. Я перевёл взгляд на крышу дома, вернее на его обвалившуюся трубу.

- Это же заброшенный дом! - я встал на месте.

Сашка тоже остановился. Приложил палец к губам. Затем махнул рукой - "за мной!" - и побежал вдоль грядок к стене сарая. Я следом.

- Тихо, - сказал он. - В этом доме живут... Я тут кое о чём подумал.

От растущих возле сарая мохнатых цветов пахло терпко и неприятно. Но даже их запах не мог перебить вони застойного болота, что висел в воздухе. Ещё здесь росла крапива, а я был в шортах и, конечно, задел её.

- Чего ты подумал? - я присел на корточки почесать голень.

Сашка посмотрел за угол сарая, никого не увидел и заговорил громче. Выглядел он взвинченным. Глаза вытаращены, губы пересохли.

- Я подумал, что если её похитили, то это мог сделать Флора.

- Кого похитили?

- Людку.

До чего злая попалась крапива! Я расчесал кожу едва ни до кости. Надо было нам оставаться в Убежище. Сделали бы для Проныры клетку попросторнее, как давно собирались. Да мыло ли чем можно было заняться, никуда не лазя. Тем более в подобное место.

- Что ещё за Флора?

- Кличка у него такая, - Сашка вновь выглядывал из-за сарая. - Федя-Флора.

- Кого его? - во мне поднималось раздражение. - Ты, вообще, можешь по-человечески объясняться?

- Так зовут мужика, который здесь живёт.

- А... Флора - это значит "растения".

- Ага. Он своими цветами всё засадил. С головой у него не в порядке - сто пудов. Говорят, раньше он был нормальным, обожал цветы выращивать. Даже на выставках новые сорта представлял. А потом у него жена с ребёнком разбились насмерть в аварии. И он от горя спятил. Стал затворником, ни с кем не общается, лишь раз в неделю в магаз сходит и всё. В общем, самый настоящий псих.

Может и так, всякое бывает.

- Ещё говорят, он так сильно любил семью, что не смог их похоронить. Оставил у себя в доме и засушил как мумии.

Сашка глянул на меня.

- Только что сочинил, да? - поинтересовался я.

- Может - да, может - нет. Слушай, Людка пропала, найти её не могут. Чем чёрт не шутит, вдруг её Флора схватил. Его ведь точно никто не заподозрит. Живёт один, тихо-незаметно. Подкараулил её, по голове тюкнул и к себе унёс... Надо разведать. Если раскроем гада, станем героями. Людка тебя взасос поцелует!

Проклятый старый дом. В его ветхом нутре, скрытом от прочего мира, происходило что-то ненормальное. Я ведь всегда подозревал. Но хотел ли проверить это в действительности? Вот в чём вопрос.

"А если он прав, и Люда сейчас там... Могло ли быть такое?"

Что-то горькое растеклось под языком. И захотелось отлить.

Мне всё казалось, что нас кто-то увидит тут и заорёт матом, чтобы не лазили по чужим огородам, бедилы! И будет прав.

- Ты, ваще, с чего это придумал?

Сашка чуть замялся:

- У меня есть теория... Чуешь, как воняет?

- Тухлятиной какой-то.

- Ага. Причём всё время. Мать говорит, Флора свои цветы чем-то удобряет, чтобы лучше росли.

Судя по клумбам, удобрения работали на славу.

- Лучшие удобрения получаются из натуральных веществ. А что самое питательное для растений - навоз или компост. Так?

У Сашки в самом деле была теория. В вопросах компоста я разбирался плохо, но что-то недоброе крылось за его словами. Мы шептались за сараем как два заговорщика.

- Я давно об этом думаю. Флора - он ведь, типа, садовод. Цветы у него растут как на дрожжах, ни у кого так не растут. И остальное тоже - смотри. - Ростки моркови были хорошие, насколько я мог судить. Ветки яблонь над нами усыпали уже крупненькие плоды. - Навоз он не покупает, если только из своего толчка использует, а этого вряд ли хватит. - Сашка глянул, слежу ли я за ходом его мыслей. Я следил, ощущая, как мне передаётся его взвинченность, словно по коже пробегает лёгкое покалывание. - Значит, он удобряет их перегноем, так? Компост делают из растений или остатков еды. Но я вот думаю, ещё лучше он будет получаться из животных остатков.

- Чего?

Сашка облизал губы:

- Из животных - они ведь тоже гниют. А в них, по любому, больше всяких питательных веществ, чем в обычной траве... Флора иногда шастает по округе, обычно вечером или рано утром. И что-то носит в мешке за плечом. Я видел его пару раз, когда мы с Людкой ещё... В общем, я думаю, он собирает мертвечину - дохлых кошек там, собак и птиц. А скорее, сам убивает и пускает их на перегной.

- Дичь, какая-то, - сказал я.

- Ага, только у нас на улице за это лето уже две собаки пропали. А кошек вообще никто не считает.

- Никто не считает, а ты сосчитал.

- Земля слухами полнится... Кто знает, может, Флора ещё и на кладбище заглядывает. Он на всё пойдёт ради своих любимых цветочков.

Тут Сашка начал что-то искать под ногами. Я перестал чесаться и наблюдал за ним с пришибленным чувством. То ли он меня разыгрывал, то ли... Сашка нашёл в крапиве длинную ветку, обломал с неё сучки.

- Хорошая палка говно мешать. Пошли! Ща сам увидишь.

- Куда? - не понял я, против воли вжимая голову в плечи.

Когда мы вышли из-за сарая, я посмотрел в сторону дома, что для себя так и называл "заброшенным". Открытый с задней стороны двор утопал в цветах, но кроме клумб весь он зарос травой. Я увидел какие-то вёдра и рассыпанную поленницу дров.

- А если он дома, твой Флора?

- Скорее всего, - кивнул Сашка, направляясь к замеченным нами ранее жёлтым бочкам. - Сидит взаперти и непонятно чем занимается. Чем обычно психи занимаются, как думаешь?

- Если он нас увидит? - Я не то, чтобы трусил, но всё же.

- Увидит - убежим. Не дрейфь.

Возле бочек запах тухлятины делался едва переносимым. Здесь находился исток, одаривающий ароматами всю улицу. И воняло именно тухлым мясом, в чём, после услышанного, настойчиво убеждал меня мой нос.

Сверху бочки были прикрыты досками. Сашка сбросил их. Стало видно, что ёмкости до краёв наполнены бурой жижей, в которой плавала гнилая трава и ещё не пойми какая дрянь. Рядом вились жирные зелёные мухи, гудящие как самолёты. Желудок подвело, меня потянуло блевать. Сашка срыгнул, тоже едва сдерживая рвотные позывы. Зажав нос, он погрузил палку в бочку. Хлюпнуло. Мухи недовольно разлетелись в стороны.

- Воняет, как будто перданул великан, - прогнусавил "изыскатель".

Стараясь дышать как можно реже, я воздержался от ответа.

Палка пошуровала в глубине, волную жижу. За что-то зацепилась. Сашка потянул вверх. Нехорошее предчувствие заставило меня сделать шаг назад и заранее поморщиться. Палка что-то ухватила. Сашка потянул сильнее, взявшись за неё двумя руками. Следовало помочь, но я не знал как. Да и не хотел, если честно.

Жижа перехлестнула через край бочки. Сашка не обратил на это внимания. Ведь из бурых глубин на поверхность поднималось нечто волосатое и округлое.

- Тяжело идёт свооолочь! - просипел приятель, напрягая все силы.

Тут палка хрустнула и переломилась. Волосатое нечто вновь кануло в глубину. Брызнуло. Я отскочил подальше. Сашка тоже отскочил, но на футболке у него веером легли грязные капли. Несколько их попало на лицо.

- Грёбанный египастос!

Изъясняясь непечатными словами, он принялся отряхивать футболку. Про некий "египастос" я слышал впервые, но смысл слова уяснил сразу.

- С лица сотри, - сказал я, едва сдерживаясь от хохота.

Нет, уже не сдерживаясь. Приглушённо гогоча, чтобы нас не услышали, я смотрел, как Сашка отрывает листья от лопухов и пытается вытереть щёку.

- Всё? - спросил он, лишь размазав грязь по лицу. - Фу, вонища.

- Не подходи ко мне!.. Надо водой смыть, а так безполезняк.

- Там что-то лежало! Я почти достал его!

- Это был просто ком травы.

- Мне показалась, что это голова...

- Человеческая.

- Но не собачья же, с такими волосами!

Сашка тоже загоготал.

Я надеялся, что он не станет искать новую палку и продолжать свои зловонные опыты, и что мы вернёмся к нему во двор.

- Ладно, - сказал Сашка, отступая от бочек. - Мы сюда пришли по другому делу.

- Что ты ещё задумал?

Мы вновь были за сараем среди крапивы и жёлтых цветочков, чей запах теперь казался мне почти приятным. Солнце жарило, но в теньке было хорошо.

- Пошли, тебе понравится!

Опять это "понравится".

По серым и словно ноздреватым от старости доскам сарая полз жук-усач. Здоровенный. Можно было поймать его, чтобы запищал. Но Сашка опять куда-то двинул, и мне пришлось догонять.

А он направился во двор "заброшенного" дома.

Все разговоры у нас смолкли. Мы шли, крадучись.

Во дворе было тихо. И чудно. Когда попадаешь в незнакомое место, где тебе совсем не место, всё кажется чудным. Даже если и нет ничего чудного. Там, за воротами, в каких-то десяти метрах была привычная улица, по которой я ходил сто раз, но мы-то были не "там", а "здесь"... Цветы на клумбах тянулись к солнцу разноцветными пятнами, над которыми вились бабочки с пчёлами. Земля клумб, обильно политая, сохранялась сырой. Тут же были лейки и вёдра, свернулся змеёй шланг. У покосившегося крыльца, чьи доски торчали вкривь и вкось, так что на них рискованно было наступать, стояли резиновые сапоги жёлтого, в тон вонючим бочкам, расцветки. Размер их показался мне невероятно большим.

"Он что, хочет прямо в дом войти?"

Сашка был тем ещё обалдуем, но такое не решился бы даже он.

- Видишь, - сказал он мне полушёпотом, - всё путём. Флоры либо нет, либо он спит, если опять ночью шарабанил. Или какое другое непотребство делает. Ща мы его прищучим.

О каком непотребстве он говорил, мне знать не хотелось. И в то же время хотелось. Скрытно подглядеть за тем, кто живёт здесь, и узнать его тайны - гадкая манящая идея. Сердце колотилось в груди. Зрение, слух и прочие чувства столь обострились, словно я был уже и не я. Это действовал хлынувший в кровь адреналин, тогда я об этом не подозревал. Когда мы стояли за сараем, мы ещё словно находились вовне, но войдя во двор и увидев эти огромные сапоги, переступили некую черту. И страх ушёл, остался азарт и звенящее напряжение в паху.

Я уже не спорил с Сашкой, а молча следовал за ним.

Сашка прошёл под окнами терраски, дальше вдоль замшелого фундамента. Здесь пришлось пригнуться - путь преграждала натянутая верёвка, на которой висели штаны и застиранная до серости рубаха. Мы завернули за угол. Когда-то тут тоже был огород, но теперь все грядки заросли. Почему Флора кроме своих цветов почти ничего не выращивал?.. От соседнего дома нас отгораживали кусты, опасность быть замеченными со стороны не грозила. Вот только в этих кустах кто-то шуршал.

Мы замерли. Я был готов сорваться на бег - никто в целом мире не догнал бы меня. Но, кто бы ни сидел в кустах, он был небольшим, и это явно не был притаившийся там Флора. Какое-то животное.

Из кустов выбрался рыжий котяра. Тощий, длинный, с оборванным ухом. Поглядел на нас и сиганул обратно в заросли.

- Это его кот, наверное, - сказал Сашка.

- И он не пустил его на удобрения? Что-то твоя теория плохо работает.

Сашка отмахнулся и пошёл дальше вдоль стены дома.

Старый фундамент крошился, из брёвен торчали клочья пакли, которую растаскивали себе на гнёзда птицы. И по-прежнему была тишина. В любом живом доме всегда слышатся какие-то звуки: работает телек или стиральная машинка, разговаривают люди, что-то открывается, скрипит или падает. Возле "заброшенного" дома лишь стрекотали обезумевшие от марева кузнечики. По улице протарахтел мотоцикл, но это было далеко, почти на другой планете. Недобрая тишина давила, но она же давала надежду, что неведомый Флора в самом деле сейчас отсутствовал.

Сашка шёл впереди. И на него из травы вдруг что-то прыгнуло. Это не был кот, кот убежал.

- Ай! - Сашка пригнулся, как настоящий ниндзя.

Признаться, я едва не надул в штаны. Спина разом взмокла от пота. Но Сашка не падал замертво и даже никуда не бежал. Лишь потирал плечо.

- Проклятье! - Он отшвырнул ногой грабли, на которые самым банальным образом наступил. - Флора наделал нам ловушек!.. Видал, как я увернулся?

- Видал. Не ори, - попросил я, оглядываясь.

Утерев лоб, я запрокинул голову и вздохнул поглубже. В голубой вышине неба оставил белый след самолёт. Хорошо было бы улететь на нём куда-нибудь.

Мы встали под окном. В этом месте по стене дома полз хмель, который плотно оплёл наличники. За него кое-кто и задумал цепляться. Ловко как обезьяна Сашка забрался на фундамент. Места хватило бы на двоих, но желания лезть за ним у меня не было. А он уже прильнул к окну. Роста ему недоставало, пришлось встать на носочки.

- Что там? - Я глядел то вверх на Сашку, то по сторонам. Мы были лазутчиками на вражеской территории и то, что враг од сих пор не заметил нас, не значило, что так и продолжится.

Сашка приложил ладони к стеклу, чтобы наружное освещение не мешало вглядываться в сумрачные глубины дома.

- Ничего не видать, - сказал он. - Штора мешает.

- Пошли отсюда, - предложил я. Азарт азартом, но лучше обходиться без такого азарта.

- Погоди. Рама открыта, ща я...

И к моему ужасу он дёрнул раму окна. Та оказалась неплотно прикрыта. Посыпалась труха. Голова у меня совсем исчезла в плечах. А этот дурак, цепляясь ногами за брёвна, подтянулся и лёг животом на подоконник. Вытянул руку, отодвигая мешающую штору, более похожую на какую-то тряпку. Я готовился то ли немедленно бежать прочь, то ли подхватывать Сашку, когда он будет падать, отпрянув от того, что увидел внутри. Текущий пот щипал глаза, некогда было утереть его.

- Ну, что там?

- Нихера же себе!

Он увидел мумии женщины и ребёнка, которые все эти годы Флора хранил у себя в доме. Или что-то ещё - кошмарное, отвратительное, невообразимое.

В любом случае ничего больше Сашка сказать не успел.

Некоторое время я не смотрел по сторонам и упустил момент, когда нас засекли. Флора вышел из-за угла, откуда появились мы сами. На ногах у него были резиновые сапожищи. И он был совсем не рад тому, чем мы тут занимались.

- Что вы удумали?!

В голове у меня щёлкнуло. В первое мгновение я не разглядел Флору, заметил лишь тёмный, показавшийся мне лохматым силуэт. Огородное пугало - вот, кого я увидел. Пугало в жёлтых сапогах. Я подпрыгнул, как захваченный врасплох заяц. Бежать! Бежать! Если бы я был один, то конечно... Но на фундаменте торчал Сашка - которого я когда-то успел схватить за поднятые на уровень моей груди ноги, - и я не мог бросить его.

А этот раздолбай сполз с подоконника и вытаращился на Флору во все глаза.

Видя, что вопреки логике двое мальчишек не бегут сломя голову после его окрика, Флора сам словно бы растерялся. Так мы и уставились друг на друга.

Это был старик. Неопрятная борода его свисала до пояса. Длинные волосы закрывали уши, но на макушке блестела лысина. Лицо словно покрывала корка - виной тому была обветренная красная кожа или давно не смываемая грязь. Бескровные губы обрамляли провал рта. А над носовым хрящом во впадинах затаились блеклые слезящиеся глаза. Одет Флора был в безразмерное пальто, заскорузлое от засохшего на нём навоза или того, чем он удобрял свои цветы, налипшей сухой травы и прочего мусора. Из-за этого пальто я и принял его за пугало.

Флора держал в руке палку с рогатиной на конце. Должно быть, это был печной ухват, но наверняка понять я не успел, так как Сашка первым из нас троих пришёл в чувство.

- Беги! Чего встал?! - проорал он мне, спрыгивая с фундамента.

Я сделал несколько нерешительных шагов. Не по направлению к задам - это путь Флора нам перекрыл, а к улице. Забор с лицевой стороны его дома имелся, но стоял в раскорячку. И в нём зияли дыры, через которые мы запросто бы протиснулись, проломившись сквозь кусты вездесущей черноплодки.

Спрыгивая, Сашка толкнул меня. Мне-то что, а он от удара неудачно приземлился. Ступня встала на ребро, он вскрикнул от боли и повалился на землю. Тут уже вскрикнул я. Потому что Сашка упал прямо на грабли, что отбросил ранее, но недостаточно далеко. Зубья грабель торчали вверх. Я увидел брызнувшую кровь и то, как железные острия пронзили Сашке щёку. Один из зубьев впился ему в правый глаз и глазное яблоко вытекло густой слизью. Ещё два проткнули шею, разорвав какую-то жизненноважную артерию, - иначе, откуда бы сразу взялось столько крови. Я увидел всё это в одно мгновение. И что-то оборвалось у меня внутри. Сердце пропустило удар. Ведь только что самым ужасным и нелепейшим образом я лишился друга. И мы сами были во всём виноваты, что ничегошеньки не меняло... И я не знаю, рухнул бы я замертво от испуга или со мной случилось что-то ещё, если бы я увидел всё это в действительности, а не только в своих мыслях.

Сашка упал на грабли, но в последний момент отвернул голову. Помогла в том юношеская реакция или ангел хранитель, что бережёт малых и глупых детей (хотелось бы верить, лет до четырнадцати), но лишь крайний из зубьев проехался ему по щеке, оставив на ней красную отметину.

Я стоял, обливаясь холодным потом, с бешено колотящимся сердцем, не соображая, где реальность, а где кошмарная фантазия, когда Сашка вскочил на ноги.

- Шевелись, дурак! - бросил он мне. - Если не хочешь пойти на перегной!

На перегной я не хотел. Но Сашка мог лишь хромать, едва наступая на подвёрнутую ногу. Пришлось подхватить его под руку и тянуть за собой к спасительной дыре в заборе. Вослед нам неслось невнятное бормотание, очевидно, ругань. Главное не слышалось топота сапог... Мы пролезли сквозь преграду, смяли синие цветы на очередной клумбе, ещё несколько шагов и вот мы уже стояли посреди родимой улицы. Только тут мы обернулись. Флора с ухватом в руках остался по другую сторону забора на том же самом месте. Он и не думал гнаться за нами. Лишь следил, как мы со всей доступной поспешностью ковыляем по дороге, сцепившись единым неуклюжим созданием.

- Давай, давай! - стонал Сашка мне в ухо. - Я, по ходу, ногу сломал... Флора - сволочь!

Кто именно сволочь - Флора или всё-таки мы, вопрос был открытым. Но спорить сил у меня не было. А эта хромоножка лучше бы поменьше орала и побольше помогала мне тащить себя.

Отдышаться мы смогли, только оказавшись в Убежище. Никогда прежде оно не представлялось нам столь славным и уютным. Сейчас это было настоящее Убежище, что укрывало нас от опасностей внешнего мира. Здесь в полумраке под защитой густых ветвей мы почувствовали себя в безопасности. Сашка сидел на пеньке, морщась от боли, пока стаскивал с подвёрнутой ноги ботинок с носком. Внешне нога выглядела нормально, да и последнюю часть пути до двора он шёл, почти не опираясь на меня.

- Сломал? - спросил я, не зная, как посочувствовать.

Проглот прыгал в клетке и гаркал. Ему не было дело до наших приключений, он надеялся на очередную подачку.

- Жить буду, - заключил Сашка, ощупав щиколотку.

Царапина на его щеке налилась бардовым, на ней проступили маленькие капли крови. Отметина тянулась от подбородка и не доходила до глаза всего пару сантиметров. Один её вид мог не на шутку напугать. Но не нас и не после всего случившегося. Потом Сашка всем рассказывал, что это он дрался с волкодавом и почти заборол его.

Это потом, а сейчас мы сидели и пытались успокоиться. Каждый уставился куда-то в сторону, молча думая о своём.

Сашка растирал ступню. Вспомнив про ожог от крапивы, я почесал ногу.

- И что у него в доме?

- У кого? - спросил Сашка, не поворачиваясь.

- Хорош придуриваться! Сам знаешь.

Сашка покосился на меня. Глаза его сделались круглыми и блестящими, словно увеличились в два раза. Он облизал губы.

- Она была там. Я её видел.

- Кто? Люда?! - то ли прошептал, то ли взвизгнул я.

Сашка кивнул. Взгляд его остекленел.

- Да. Когда я отодвинул шторину, то увидел... Он привязал её за руки и за ноги к кровати. Железной такой кровати с сеткой. И стащил с неё всю одежду догола.

"Опять врёт, дурак", - подумал я. Или хотелось так думать. И нечего было тут думать, надо было бежать и рассказывать обо всём взрослым! Но мы продолжали сидеть на своих пеньках. Я ждал подробностей.

- Она лежала на животе, лицом вниз. Я не успел разглядеть, но вроде бы дышала... Только это ещё не самое страшное.

Его взгляд с расширенными зрачками нервировал. Вспомнилось, что я давно хочу отлить. Но выходить сейчас из Убежища не представлялось разумным.

А Сашка говорил отстранённым, каким-то не своим голосом:

- Самое страшное - то, что на ней что-то росло.

Рот у меня открылся, не произнеся ни слова.

- Прямо не спине. Флора разрезал ей кожу и что-то посадил внутрь неё. Какое-то растение с мохнатыми листьями, сверху у него распустился большой красный цветок... Если от подкормки, что он мешает в бочках, всё так растёт, то на живой подкормке расти будет ещё лучше! Он не даёт Людке умереть, кормит её - там были тарелки на полу у кровати... Такой жути я в жизни не видал.

Язык у меня отнялся. Накатила слабость.

- Не знаю, что и делать, - заключил Сашка.

- Надо кому-то рассказать...

- Ага, кому? Флора теперь будет следить за нами, если кто-то выйдет со двора, он его сразу и прихлопнет. Отца нет, а у меня нога... Придётся тебе по задам бежать в милицию.

Разум мой метался, как тот же Проглот в клетке. Бежать и немедленно! Ведь этот сумасшедший мог отправиться заметать следы. Чтобы, если мы обо всём расскажем, у него нечего не нашли. И тогда он просто назовёт нас обманщиками, которые пытались залезть к нему в дом. А Люду он... он её...

Беспорядочность мыслей, должно быть, отразилась у меня на лице. Сашка внимательно наблюдал за мной. Уголки его губ медленно ползли вверх. Выдержка у него была отличной, но даже он не мог сохранять её бесконечно. Он больше не таращил глаза и не строил убитых рож. Я заметил это не сразу... Я всё понял. И какое ни с чем несравнимое неземное облегчение я испытал в тот момент. С меня словно бы спала давящая гора.

- Ну, ты дебииил! - протянул я. А затем начал хохотать.

Лицо Сашки с красной полосой, грязными разводами от пота, пыли и засохших брызг из флориных бочек напоминало физиономию малолетнего индейца-недоумка. Говёного Джо. И этот говёный Джо тоже начал хохотать.

Я едва не охрип, прежде чем кое-как отсмеялся. А Сашка всё ржал, запрокидывая голову и сотрясаясь всем телом, словно его бил судорожный приступ. При этом он старался удерживать навесу повреждённую ногу и не удариться ею. Проглот прыгал в клетке на одной лапе - одноногий ворон одноногого хозяина! - и гневно ворчал на нас, устроивших бедлам. От этого на меня накатила повторная ржака.

Если бы кто-то увидел на сейчас, он принял бы нас за двух ненормальных.

Ржака продолжалась, пока мы не обессилили. Единичные смешки ещё вырывались из нас, но это был уже пустой выхлоп.

- Ты вообще что-нибудь увидел там или нет? - допытывался я.

Сашка сплюнул под ноги.

- Ничего интересного. Грязища у него в доме, как в свинарнике. Какие-то корыта с землёй стоят. Рассаду он что ли выращивает - не понятно. Я думал, как тебя припугнуть, а тут и сам Флора припёрся.

- Я и говорю - бедилоид! А если бы он нас поймал?

- Да Флора едва ходит. До магазина когда идёт, ноги волочит - парализовало его или какая-то такая фигня. Мы бы от него и ползком убежали... Ох, видел бы ты свою рожу!

Сашка вновь начал издавать нечленораздельные звуки. В животе у меня болело. Я хотел велеть ему заткнуться, но если бы я ещё мог говорить.

-... что же с Людой? - ещё спросил я, когда мы успокоились окончательно.

Сашка пожал плечами, натягивая обратно ботинок.

- Надеюсь, ничего плохого и она скоро объявится. Мы честно пытались её найти, но не бывать нам героями.

"Надеюсь, ничего плохого". Я вдруг почувствовал себя совершенно вымотанным. И мне захотелось домой.

- Слава Богу, глаза не лишился, - Сашка коснулся царапины на щеке. - Пойду матери сдаваться, чтобы рану обработала, а то подцеплю какую-нибудь заразу. Ведь, по любому, Флора в тех бочках дохлых собак на перегной пускает.

Я хотел рассказать о своём видении. Про то, как он лежал под окном "заброшенного" дома, истекая кровью. Сашке бы понравилось... Но не стал. Всё обошлось, вот и хорошо.

- Скажи, что ты на ветку наткнулся, чтобы не объясняться, - посоветовал я.

- Сам бы я не догадался.

Подразнив напоследок Проглота пальцем, мы выползли из Убежища. Снаружи по-прежнему светило солнце и очередной славный летний день пребывал в разгаре.

- Давай, пока, - попрощался я.

- Ага, и ты давай, но не всем, - донеслось в ответ. - Завтра приходи, ещё чем-нибудь займёмся. Можно снова к Флоре. Теперь ты в окно полезешь.

- Пошёл ты. Лучше на пруд.

- Там видно будет.

Прежде чем показаться матери, Сашка направился в огород умыться. Его ждало малоприятное объяснение, но это уж его проблемы - сам делов натворил, сам пусть и расплачивается. А я потопал восвояси.

Проходя мимо дома Флоры, я едва не сорвался на бег. Всё смотрел в тёмные окна, не мелькнёт ли следящий за улицей силуэт. Розовые кусты испускали волны благоухания, приманивая целые рои пчёл. Жёлтый куст на крыше цвёл и радовался теплу. Ему для счастья ничего больше не требовалось, может лишь дождичка. И вновь мне представилась украшенная цветами старая могилка на кладбище, которую давно никто не навещал.

Я прибавил шага. Конечно, я не помню, о чём именно думал в тот момент. Спустя годы в памяти сохраняются лишь вырезанные картинки и общие ощущения. Тогда моим "общим" ощущением была грусть. Сожаление о наших глупых выходках и вообще. Но Сашка будет жить, и я буду - у нас всё ещё впереди: и учёба, и работа, и семьи, и собственные дети. Будут жить и миллионы других людей в этом огромном бескрайнем мире.

Но для кого-то жизнь уже закончилась или подводился её унылый итог. И, если для стариков это было закономерно, то для Люды - нет.

Почему несчастье случилось именно с ней? И что именно случилось? Если бы в моих силах было помочь. Если бы её действительно похитил Флора, мы бы сразились с ним без всякой милиции. Спасли бы Люду и вывели на свободу... Родители, думая, что я не слышу, обсуждали прошлым вечером, что её могли... Я не мог произнести этого даже в своих мыслях. Мне становилось плохо, что-то тяжёлое ворочалось внизу живота. И хотелось то ли поплакать одному, то ли сорваться и бежать без оглядки.

Сейчас я выбрал второе.

Мимо проносились привычные места. Поселковая баня с замутнёнными окнами. Бетонный забор и трубы стекольного завода. Под ногами зашуршал тёплый песок. Гигантский тополь в начале нашей улице, который спустя несколько лет рухнет во время страшной грозы. Зелёные соседские ворота. Вот и наш двор. Я запыхался, но мысли мои прояснились и, пока я сбрасывал кеды, в них звучало лишь одно желание - пить и есть! Я был неимоверно голоден.

- Ты что такой взмыленный! Уже слышал про Люду? - спросил мама, увидев меня.

- Что слышал? - я прошёл на кухню.

- Нашлась пропавшая.

- И где же?

Я пил, сидя на табурете за накрытым клеёнкой столом. Мама готовила у плиты - суды по запаху, самый вкусный обед на свете - и рассказывала. Я слушал, мне было хорошо и спокойно. Скоро должен был вернуться с завода отец.

А Люда, в самом деле, оказалась у своего отца в городе. Его нашли не сразу, он жил в каком-то списанном бараке. Но Люда откуда-то знала его адрес. И это она сама решила поехать к нему, вроде как навестить. Жалко ей его было... Да - и у отличниц случаются заскоки. О том, что при встрече высказала ей мать, не хотелось и думать.

Странно, чуть ранее, думая о пропавшей знакомой, я готов был спасать её, даже рискуя жизнью. А стоило узнать, что с ней всё в порядке, как она вновь стала для меня обычной девчонкой из класса. Пусть и очень красивой.

Мама говорили что-то ещё. Я что-то отвечал. А сквозняк шевелил занавеску на открытом окне, за которым ждала прополки пашня с картошкой. Словом, история, которую я хотел вам рассказать, закончилась. Закончилась благополучно и, кроме Сашки, не оказалось в ней ни для кого особой опасности. Так, детское дурачество.

Воспоминания счастливых дней, что остаются с нами на всю жизнь.

Спасатели

В магазине приятно пахло печеньем, но очередь никак не двигалась. Пока мама топталась позади бабушки с сумкой и впереди дедушки с бородой, Галя скучала. Лучше было подождать на улице, но одну её бы не оставили. Взрослые говорили о своём, и Галя отошла в уголок, где застеклённый прилавок упирался в стену. Здесь стоял стол для разбора покупок.

И здесь же кто-то шевелился.

- У меня нет сдачи, - объявила тётя-продавщица. - Да ищите где хотите!

Очередь не хотела искать, она хотела ругаться.

Подойдя к столику, Галя заглянула под него. Скрытая от посторонних глаз, в боковой стенке прилавка была проделана небольшая дырочка. В этой дырочке барахтались чьи-то мохнатые лапки. Пытались пробраться внутрь, но им это никак не удавалось.

Галя расслышала тихие писки. Она увидела, что за стеклом двое бурундучков тянут застрявшего в дыре толстяка. А снаружи бегала мышка и не знала, как им помочь.

- Отойдёте вы, наконец, или нет! Люди ждут!

- Я заплатил и меня не волнует, что...

Очередь колыхалась недовольной гусеницей.

Мимо Гали вжикнула муха. Она не стала отмахиваться, боясь, что её заметят. Но малышей занимало своё дело. Внутри прилавка было холодно, чтобы продукты не портились, и бурундучки замерзали. Один из них подбежал к сыру и стал откусывать от него. Второй, в крошечной шляпе, всё пытался вызволить толстяка. Тот лишь дрыгал похожим на макаронину розовым хвостом. Галя зажала рот ладошкой, чтобы не прыснуть со смеху.

Бурундучок без шляпы отгрыз от круга сыра кусочек почти с себя размером. Притащил его к напарнику. Оба они обхватили себя лапками, окоченев. Пока дыра оставалась закрыта, они не могли выбраться из ловушки.

- Кто-нибудь разменяет пять тыщь?

- Вот ещё!.. Ну, сколько можно ждать?

- Давайте, у меня, вроде, есть.

Следовало помочь, но Галя боялась. Мама говорила, что опасно трогать животных, особенно диких на улице. Только эти совсем крохотные. И они ведь не на улице, а в магазине. Решившись, она присела под стол, схватила дёргающиеся лапки с чуточными коготками и осторожно потянула на себя. Застрявший выскочил из дыры. На Галю уставились удивлённые бусины глаз. Она погладила пальчиком встопорщенные усы и опустила толстяка на пол.

Двое бурундучков с куском сыра едва успели пролезть в дыру, когда продавщица подошла к прилавку с огромным ножом.

- Вот вам ровно сто-пятьдесят грамм сыра. Довольны теперь?

- Да он у вас кем-то покусан! Нахрен мне такой - верните деньги!

Хвостатый отряд, благодарно пискнув на прощание, шмыгнул за прилавок. Галя помахала им в след.

- Мыши погрызли. Чего орать? Сейчас срежу...

- Нет уж - спасибо. Только купюру зря разменял...

- Галечка, ты где?

Мама зовёт.

- Пойдём отсюда. Мы в другом магазине купим.

- Мама, можно я дома посмотрю мультик про спасателей?

- Посмотришь, когда обед съешь.

На улице лето, жара. Галя шла, держа маму за руку, и улыбалась.

То, что рядом

Клубы тумана растекались среди камней, превращая их гладкие влажные бока в панцири уснувших черепах. Часть камней помещалась друг на друга, образуя пирамиды. Туман пах гнилью. Небо, как и землю, застлала клубящаяся муть, укрывшая собой светило, которого здесь может не было и вовсе. Любой здравомыслящий человек, окажись он в подобном месте, решил бы, что спит и видит малоприятный сон... Туман сползал в пологую ложбину, пролёгшую среди равнинного ландшафта, сливаясь в ней в сплошное покрывало мглы. И здесь под зыбким небосводом пребывали живые существа. Увидев их, всё тот же здравомыслящий человек окончательно убедился бы в своём кошмарном сне, что не уняло бы поднявшийся в нём ужас.

Существа обладали противоестественной природой вылезших из морских глубин спрутов. Толстые отростки щупалец заменяли им лапы, а выпуклые черепа в своей верхней части разделялись продольной складкой. Морщинистая кожа свисала наплывами, среди которых помещались два голубых глаза и безгубый рот. Сухопутные спруты имели лица, схожие с человеческими, а их взгляды скрывали разум, и именно это порождало ужас, смешанный с отвращением.

Один из спрутов был крупнее, с более тёмной кожей. Складка на его голове походила на расщелину, прорезавшую каменный валун. Щупальца спрута мерно шевелились, поочерёдно касаясь щупалец остальных. Он словно что-то объяснял им, как ментор, наставляющий пятёрку внемлющих послушников. Вернее, четвёрку. Один из малых спрутов не замер среди мглистых волн, а поднялся на пирамиду из балансирующих камней. Протянувшееся щупальце стащило его вниз, обрушив всю конструкцию. Туманные клубы взметнулись и опали. И вновь в ложбине установилось давящее молчание - вот только молчанием оно не было.

Сторонний наблюдатель мог бы расслышать в своём сознании безликие слова, что окончательно низвергли бы его разум в пучину иррационального безумия:

Испытание... Изъятие... Насыщение.

Туалет в загородном парке был бесплатный, типа сортир. Располагался он на отшибе, возле крутого обрыва, что спускался к местному пруду. За освещение здесь отвечала ещё заставшая Сталина лампочка. Если не обращать внимания на запахи, то для парней терпимо - сделал дело и гуляй. А каково девчонкам?

Гоша застегнул ширинку и уже хотел выбираться, когда на полу что-то блеснуло. Скажите, подбирать что-либо в подобном месте не лучшая идея? Возможно. Он наклонился и поднял. Кольцо - тяжёлое, ещё и с камнем. Сразу чувствовалось, что вещь стоящая.

Разглядывая находку, Гоша вышел на свежий воздух.

Солнце опускалось за лес и тени удлинились. Вековые сосны тихо покачивались на ветру. Кольцо весомо лежало в руке, прохладное, словно чуть влажное. Гоша поднёс его ближе к лицу. Камень в оправе подмигнул сапфировой искрой. На миг показалось, что никакой это не камень, а глаз неведомого существа.

- Золотое... точно ведь, блин.

Где-то рядом завершался осенний день. Слышались голоса гуляющего на природе народа, гул машин. Всё это отдалилось... В парке должен был быть сторож и следовало бы... Гоша положил кольцо в карман ветровки, похлопал сверху ладонью.

И только тут увидел, что на обрыве кто-то стоит.

Минутой ранее там никого не было. Несмотря на тёплую погоду, чудила вырядился в длиннополый плащ и набросил сверху капюшон, а шею с подбородком обмотал шарфом, как будто собрался на северный полюс, не меньше. Невысокий, плечистый, почти квадратный в своём одеянии. Из-под свисающего капюшона на Гошу взирал глаз. Кожа вокруг него выглядела отёчной и болезненной.

По спине пробежали мурашки, Гоша передёрнул плечами:

"Давай, мужик, отливай - место свободно. А можешь, прям здесь, любуясь видом".

Гоша сунул руки в карманы. Прошёл немного и обернулся. Мужик так и торчал у обрыва, но вовсе не пялился ему вослед, уставившись вниз на пруд. От воды доносилось утиное кряканье.

А в вышине малиновое небо набухало тёмными кляксами, словно в натянутом там холсте проделали дыры и через них в мир изливался таящийся вовне вселенский мрак. Когда-то успело стемнеть. Над деревьями пролетел силуэт вороны, лапами вверх.

Гоша потряс головой.

Серёга ждал на детской площадке под грибком. Зависал в телефоне. Гоша сел рядом и закурил.

- Глянь, чего нашёл, - он достал из кармана кольцо.

Серёга потянулся взять, Гоша отдёрнул руку.

- Так зырь.

- Чё за хрень?

- В сортире валялось. Походу, золотое и камень драгоценный.

- Какая-то стрёмная штука, - не согласился приятель. - Чё будешь с ним делать?

- Продал. Или себе оставлю.

Гоша надел кольцо на средний палец. Сперва оно показалось слишком большим, но село как влитое.

- Я бы выбросил, - посоветовал Серёга, возвращаясь к телефону. - Просто так подобные вещи не теряются. На него может быть наложено проклятье. Я смотрел такой фильм.

- Ага, я выброшу, а ты подберёшь. Держи губу шире.

- Пошёл ты.

Гошу докурил. Вкус сигареты отдавал тухлятиной. Щелчком пальцев он отправил окурок в полёт. Прочертив в полумраке алеющую дугу, тот упал точно в песочницу.

- Гоу, водички хлебнём.

Приятель нехотя поднялся. От детской площадки к пруду спускалась лестница, ведущая к бьющему среди деревьев роднику. Источник огораживался срубом, к которому на цепочке крепилось алюминиевое ведро.

В низине была уже совсем темень. Гладкие стволы осин возвышались в ней исполинскими колоннами. Сверху их кроны смыкались в сплошной шатёр. Под ногами пружинила опавшая листва. Сырой холод полез под воротник. Сюда не долетали голоса и никого не было видно на прогулочных дорожках, что сбегались к пруду со всего парка. Повисла почти ночная неподвижность с её приглушёнными шорохами. Что-то плеснулось в воде. А в стороне застыл тот самый мужик в плаще.

Заметив его, Гоша едва не выронил ведро.

- Ты чё? - Серёга проследил за его взглядом. - Приведение увидал?

- Почти... Я тут у сортира одного странного типа встретил. Показалось, что он вон там, среди деревьев стоит. И следит за нами.

- Может, ты его кольцо подобрал?

- Он видел, как я кольцо рассматриваю и ничего не сказал.

- Мало ли психов бывает, - Серёга пытался что-то высмотреть в прибрежном леске. - Есть такие, что прирежут и запросто так. А потом расчленят и разбросают куски по разным местам, чтобы не опознали.

Гоша глотнул воды, не помогшей притупить тухлый привкус во рту. Вновь огляделся. Только, вроде, светло было и вокруг шлялось полно людей. Куда время девается... Он не сразу понял, что отложил ведро и теперь просто стоит на месте, крутя на пальце кольцо. Пытается снять, но кольцо не поддаётся.

За деверьями шевельнулось нечто грузное и бесформенное.

- Нахер, пошли отсюда! - Серёга тоже заметил.

Бегом поднялись по лестнице. Наверху было столь же темно, точно у родника они провели не пять минут, а пять чалов, и уже наступила ночь. В отдалении виднелась полоса фонарей вдоль шоссе. Фонари выглядели слишком тусклыми, как если бы дорогу перенесли на пару километров дальше, чем она располагалась раньше. И почему-то они очутились не на детской площадке, а на незнакомой тропе, по которой шли, но не в направлении огней, а в какой-то овраг, застланный сгустившимся туманом.

Серёга остановился.

- Ты куда меня повёл? Темень уже - давай к дому.

Гоша всё пытался стащить кольцо. Они двинули напрямик к дороге. За спиной послышался треск, кто-то встал там на сухую ветку. За деревьями ничего нельзя было разглядеть, сколько ни пялься.

- И чё, после школы так и не будешь никуда поступать? - Серёга прибавил хода. Об учёбе он заговорил лишь для того, чтобы им не топать в тишине.

- Не. Хорош мозги забивать. Пойду рыбаком на траулер. Там нормально платят. Ещё и паёк, считай, бесплатный.

- Ну, ты придурок.

- А чего сразу... У меня дядька - мамкин брат, всю жизнь...

Серёга снова остановился. Опять они шли не в сторону дороги, фонари которой были всё также далеки и не впереди них, а где-то справа.

- Куда мы залезли? Ничего не понимаю.

Гошу их местоположение волновало меньше. Важнее, что кольцо встряло намертво. Если пережмёт кровоток, палец опухнет, и снять его можно будет, лишь при помощи кусачек. Но само по себе кольцо не давило, если не теребить.

Перед ними выпирал бок огромного валуна. Откуда он тут? Гоша толкнул его пяткой. С тем же успехом можно было пытаться сдвинуть целую гору.

- Я тебе говорю, дядька обещал пристроить...

- Пошёл ты со своим дядькой. Чё за дела-то?

Они торчали в чаще среди поскрипывающих деревьев. Ветер усилился. Он нёс с собой запах сырости, застоявшейся воды. Похоже, в темноте они дали крюк и вышли обратно к пруду. Точно, вон послышалось кряканье.

- Ты чего нервничаешь? - Гоша достал сигареты, прикурил. Выпустил дым в чернильное небо. Приятеля он различал по светлому пятну его куртки. - Струхнул что ли, пацанчик?

Вместо ответа Серёга извлёк мобильник. Принялся жать на кнопки.

- Сдох, мать твою! Была ещё половина зарядки!

- Боишься заблудиться насмерть? Или попасться к тому маньяку?

- Остались бы у меня, чё я тебя послушал... По любому, это всё из-за кольца. Выбрось его!

- Не могу. Оно застряло.

Прошли ещё немного. Впереди открылась площадка, на которой угадывались знакомые конструкции: качели, навес песочницы, скамейка под грибком. Они вернулись на прежнее место, вооще потеряв ориентацию в пространстве. Но зато теперь было понятно, где они находились.

- Вечно с тобой какая-то херь случается, - Серёга облегчённо выдохнул.

- Точно, струхнул. Проверь штаны, походу мокрые.

- А ты такой смельчак, прям...

- Проверь-проверь. Давай, я пощупаю.

- У себя пощупай.

- Я-то пощупаю, а ты хочешь, чтобы у тебя маньячило пощупал?

- Я отлить хочу и чтоб ты заткнулся.

- В сортир не советую. Провалишься в дырку - уйдёшь с головой.

Серёга расстегнул молнию на джинсах.

- Тут детская площадка - поимей совесть!

- Бл#... Там кто-то есть!

Гоша сразу понял - не враки. Подойдя ближе, увидел, что на обрыве, едва ли не на том же самом месте, так и стоит мужик в плаще. Отсутствие поблизости деревьев и даже кустарника не оставляло шанса на ошибку.

- Я про него тебе говорил, - прошептал он.

Мужик то ли смотрел на них, то ли в сторону пруда. Не понять. На площадке их было нелегко разглядеть, если только он услышал голоса.

- Иди, он тебе пощупает, - подтолкнул приятеля Гоша.

- Валим, пока не заметил!

- Будь спок, пацанчик. Это просто бомж какой-то.

- Ты ничё не чувствуешь что ли?

- От тебя воняет - это я чувствую.

Но Серёга потерял интерес к шуткам. Вблизи Гоша видел выпученные белки его глаз. Слышал прерывистое дыхание.

- Чего он там торчит? Как будто нас поджидает.

- Может сигарету стрельнуть хочет... Щас узнаем.

Гоша направился к мужику. Если в самом деле хочет забрать кольцо - пусть подавится... А дружбан штаны намочил, кто бы мог подумать.

За спиной раздался шорох. Серёга шёл следом.

- Мог бы там подождать.

- Ага, подождать, пока он тебя потрошить будет. Я уж лучше ему помогу.

Гоша усмехнулся. Веселье было не то, чтобы искреннее, но всё же.

Когда до мужика осталось шагов десять и стало понятно, что он всё же смотрит на них, Серёга решил ближе не подходить. Честно говоря, Гоша тоже предпочёл бы поговорить на расстоянии. Но отступать теперь было позорно.

А в парке воцарилась совершенная тишь. Ветер умер. Деревья сделались чёрными трафаретами самих себя. Этот в плаще замер точно статуя. Даже сквозь темень Гоша различал блеск единственного глаза под капюшоном. Послышался сдавленный мокрый всхлип, будто чавканье. Донёсся он не от пруда, где тоже всё смолкло, а от странного типа.

- Я тут на-нашёл колечко, - выдавил Гоша. - Если ваше, могу вернуть. Только проблемка...

Он показал кольцо и что никак не может его снять.

Силуэт в плаще дёрнулся. Руки его висели вдоль тела, не двигаясь. А вот на груди и шее под шарфом что-то зашевелилось. Или опять почудилось в проклятой темени.

Гоша не знал, что ещё сказать. И он не замечал, что держит в руке легко соскользнувший с пальца кругляш. Ведь с миром происходило что-то неладное. Пространство загибалось вокруг них. Тёмная кромка горизонта поднималась вверх со всех сторон, как скорлупа у яйца, в центре которого они заключались. И не было уже ни парка, ни обрыва, а была каменистая низина, посреди которой они стояли по колено в вязком гнилом тумане. Лишь над ними оставалось ещё не сомкнувшееся окошко ночного неба. Это небо сейчас очистилось от туч, и на нём проглянула сияющая россыпь звёзд.

Тип в плаще запрокинул голову. На шее у него продолжалось шевеление, как если бы он спрятал там кошку, и она пыталась выбраться наружу. А может, так и есть? Судя по росту и если не обращать внимания на ширину плеч, он походил на такого же подростка. Вырядился как чучело и потащился на ночь глядя в парк. Ещё кошку с собой взял...

Очередные мокрые всхлипы заставили Гошу вздрогнуть. Он вновь был в знакомом парке. Где же ещё. И Серёга был рядом. Они стояли посреди детской площадки, приятель когда-то успел его сюда оттащить.

Серёга смотрел на обрыв, где теперь находились двое в плащах.

Их прежний знакомец. А над ним возвышался некто, по размеру сущий громила, тоже с капюшоном на голове. Ничего хорошего его вид мальцу не сулил. Потом Гоша, должно быть, моргнул, потому что не заметил, как оба исчезли. Только что были и нет. Как сиганули прямо с обрыва.

"Ворона летела лапами вверх, - подумал он. - Я это видел..."

Рядом послышалось журчание.

- Дебил, здесь же дети играют!

- Чё-то не вижу ни одного, - приятель выводил в воздухе струёй восьмёрку бесконечности.

- Щас этот тебе точно втащит.

- Кто?

- Кто... - Они были одни, кругом ночь. Все нормальные люди давно разошлись по домам. - Дед Пихто.

- А я думал, ты опять про своего маньячилу.

Они переглянулись. Проблеск мгновенного воспоминания, жуткий и яркий, уже готов был проскочить между ними. Но этого так и не случилось.

Журчание, излившись, затихло. В мир вернулась полнейшая тишь. Хотя нет - до них доносился шум машин с дороги, на пруду крякали всё не спящие утки. Было темно, но не так, чтобы совсем ничего не различить.

До обжитых мест добрались без проблем. На парковке у парка стояли тачки, звучала музыка. Там тусили. Дальше у автозаправки светилось табло с ценами на топливо. Перейдя дорогу, они ступили на тротуар. В окнах крайних многоэтажек горели огни. Отдыхающий после трудового дня народ смотрел телик, а кто-то садился за поздний ужин. Да, пожрать бы не мешало.

- Чё это у тебя? - спросил Серёга.

Гоша на ходу подбросил на ладони камушек, похожий по форме на чей-то глаз.

- Так, нашёл в парке.

- Подаришь мамке - она тебя поцелует.

- Лучше я его тебе засуну в...

- Лучше себе засунь. Если там место уже не занято.

- Пошёл ты.

- Я и иду.

Я буду рядом

Мир сместился, и всё в одночасье изменилось.

Возможно, мир сдвинула некая титаническая воля. Но с той же вероятностью это могло явиться лишь закономерным действием сил, что некогда сформировали саму Вселенную и до сих пор поддерживали её вращение. Теперь это называют "Столкновением". Ведь та же жестокая воля или бездумная случайность подвергли смещению и другой мир. Два параллельных бытия соударились, наполовину разрушив друг друга, и вместе с тем их разрозненные части слились, дополнив друг друга до некоего целого и нового.

Тогда всё изменилось окончательно.

Сколько прошло лет? Не так уж много. Теперь за временем следили как-то меньше. Такая извечная проблема прошлого, как нехватка времени, потеряла свою актуальность. И она нескоро вернёт её. Ошмётки людского социума ещё только силились собраться вновь, дабы почувствовать себя хоть сколько-то стабильными, выражаясь понятиями ушедшей эпохи. Останки высокой цивилизации, попираемые грязной пятой средневековья. Причём, чужого.

В условиях безвластия и фактического хаоса определяющим для всякой общины становилось выживание. В основе выживания же лежит взаимопомощь. Особенно, когда имеешь дело с "другой стороной".

...Болота полнились костями. Похожие на серые мертвецкие короны, они торчали из травянистых кочек, превращая их в венценосные головы. Черепа скорбно взирали со дна прозрачных баклаг. Только голые костяки, никакой плоти или клочьев одежд. Не смотря на жару и влажность, даже гнилостного запаха здесь почти не ощущалось.

Поднимающиеся испарения смердели зеленью, заставляя обливаться потом. Но девочка того словно не ощущала. Ловкой змейкой она бежала впереди, шлёпая по тёплой жиже босыми ступнями, как по ровной дороге.

- Не торопись, а то провалишься, - крикнул он, сам едва удержавшись от падения в очередную илистую яму.

Деньки, когда он мог преодолеть, не запыхавшись, любую полосу препятствий, отдалялись всё более в прошлое. Как и само это прошлое. Мир сместился, но от прежнего осталось немалое наследие, что в новых реалиях было незаменимо, как и в старых. Он крепче сжал потёртую рукоять бластера. Верный друг обращал в ошмётки любую цель, не зависимо от того, с какой "стороны" находился. Вот только насчёт боеприпасов... Потому в другой руке он нёс подобие самодельной секиры. Безотказная штука, одним ударом разрубившая удава, что свесился прямо перед ними с ветви дерева, когда они только вступили в трясины. И если это дело удастся решить лишь с её помощью - дёшево и сердито, как говорили когда-то - было бы отлично.

Место находилось даже не на границе, а уже за ней. По здравому разумению им следовало держаться отсюда подальше. Но кто в нынешних условиях говорит о здравомыслии?

Чем дальше они заходили в болота, тем меньше девочка разговаривала, хотя до того, в поселении, лепетала без умолка. И как только увидела его, всё тянулась взять за руку. Её говор он понимал, пусть и с большим трудом, чем у других. Она тоже была из пришлых, и местные чурались её, как и его. К тому же произошедшее сказалось на детской психике не лучшим образом. Но дорогу она запомнила и могла провести по ней. И это в... Сколько ей? Десять лет? Максимум двенадцать.

Девочка юркнули под спадающие ветви местного подобия ивы, только с длинными мягкими иглами вместо листьев. Завеса колыхнулась и опала, скрыв убогое лоскутное одеяние, заменявшее ей платье.

- Подожди! - позвал он, ускоряя шаг.

Ей следовало оставаться в поле его зрения... Лезвие секиры раздвинуло ветви, свет солнца на миг померк, влажное и мягкое скользнуло по спине.

По другую сторону открылось свободное пространство. Густые заросли и затянутые ряской омуты остались позади. Поверхность болот в этом месте вздувалась холмами. В центре одного из них зияла нора, уводящая в сырую тьму. И вот здесь уже ощущался запах.

Девочка присела чуть в стороне у каменной глыбы, нарывом вспоровшей покров мха, найдя, наверное, единственное более-менее сухое место во всей округе. Уткнулась лбом в острые коленки, крепко зажмурилась и закрыла уши ладонями. Он расслышал её поскуливания.

- Это здесь? - зачем-то спросил он. - Здесь... Не бойся, малышка. Мы найдём твоего папу.

Надежды на благополучный исход не то, чтобы не было изначально, но теперь не осталось вовсе. Один взгляд на эту нору вызывал отвращение. Клоака, обиталище гнусной мрази, только и способной зародиться в здешних местах. Никто не смог бы уцелеть, даже будучи затащен внутрь ещё живым.

"Прости милая. Ты переживёшь эту потерю, ты такая сильная и смелая. Я никогда не встречал таких смелых. Сам я в твоём возрасте обмочился бы раз сто ещё на подступах к болотам, а ты довела... Теперь я позабочусь о тебе. И никто больше не причинит тебе вреда. Обещаю".

Он обещал, и он пришёл. Ведь теперь это и их земля тоже. А значит, человек будет на ней хозяином, а не добычей. Так было прежде "там", так будет теперь и "здесь". Они очистят новый мир от подобной скверны, пройдутся по ней стальным катком, выкорчуют из её вонючих нор, выжгут дотла. Они сделают жизнь похожей на прежнюю. Для начала, хотя бы в этом отношении. А дальше - дальше будет видно.

В горле пересохло, а он как назло забыл флягу. Вся одежда взмокла и липла к телу. Благо здесь отчего-то совсем не водилось комарья... Под ногами хрустнуло. Кости рёбер, вмятые в мокрый грунт подошвой его армейского ботинка. Рядом лежала ржавая винтовка с разбитым прикладом.

Он слышал, что в болотах обитало племя каннибалов. И что они вопреки своим сухопутным соседям пытались воевать с переселенцами. Копьями и стрелами, против автоматического оружия и огнемётов. Кого-то им всё же удалось завлечь в топи. Вроде как не без помощи чародейства. Встречаться со всякого рода тварями в человеческом (и не только) обличье на "этой стороне" ему уже доводилось. А вот насчёт колдовства он поверить пока был не готов.

Не только они почувствовали запах, но и их почуяли.

Из норы донеслось приглушённое эхо, словно кто-то там пробудился и заворочался. Послышалось хлюпанье. По растёкшейся у входа луже побежали дрожащие волны... Прежде он боялся, как и все. Но то время тоже ушло в прошлое. Хватит бояться. Уже хватит... Он утёр стекающую в глаза соль. Снял бластер с предохранителя и направил ствол в зев норы.

Да, мир сместился, и не для них одних.

- Выходи, тварь! - рявкнул он. Так, чтобы голос разнёсся далеко окрест, чтобы его услышала всякая мерзость, что ещё могла таиться поблизости. - Выходи и сдохни! Человек пришёл за тобой!

Скверна показалась из своего логова.

Некая помесь гигантского таракана и мокрицы. Жирный бурдюк кишок, несомый полудюжиной растопыренных лап. Башка с зубастой пастью, пригодной лишь для того, чтобы рвать и глотать.

Нет, нормальная мать-природа такого бы не сотворила...

Тварь выбралась наружу и замерла на месте, уставившись на чужака. Принюхивалась, ощущая запах его пота или даже крови. Она не торопилась. Не по-звериному разумный блеск мелькнул в выпученных буркалах. Какие-то мысленные потуги совершались под её толстокостной черепушкой. Тварь была старой и осторожной. Сколько уже подобных смельчаков являлось к ней, и ото всех их она оставила лишь обглоданные напоминания.

"Привыкла иметь дело с запуганными селянами. Привыкла утаскивать под землю, во тьму и хрустеть там костями".

- Ты думаешь, что я не первый у тебя, - произнёс он с ухмылкой. - Но и ты не первая у меня, крошка.

Гадина, наконец, решилась. Поднимая фонтаны брызг, устремилась в атаку. Её прыти можно было позавидовать.

Рука почти не почувствовала отдачи выстрела.

В последний момент она попыталась увернуться. Раньше такой трюк возможно и срабатывал... Сгусток раскалённой плазмы полоснул её по шее и вырвал кусок с загривка. По инерции тварь просеменила ещё пару шагов и рухнула мордой вперёд. Поверхность раны дымилась, плоть под ней запеклась коркой, из трещин которой, как маленькие родники, пробивались кровавые потоки. Лапы забились в корчах, разбрызгивая воду, мягкое брюхо поджалось. Болота огласили булькающие хрипы.

Краем уха он услышал детский крик. Малышку он успокоит попозже. Сперва следовало добить. Убрав бластер в кобуру на поясе, он перехватил секиру в обе руки. Пришло время немного поразмяться.

Он шагнул и разом провалился по колена - дрянь! С утробным чавканьем выдернул ногу, оставив ботинок в трясине. Освободил вторую ногу. Всего на секунду он потерял тварь из вида. Когда вновь перевёл на неё взгляд, та успела приподняться на передних лапах. Замутнённые болью буркала взирали на него в упор. С ненавистью. Пасть раскрылась.

Секира поднялась, но гадина плюнула раньше.

Вязкая струя ударила в лицо, залепив глаза. Он попытался стереть её свободной рукой. Пальцы лишь размазали слизь. И он не смог отвести их обратно. На воздухе эта клейковина мгновенно схватывалась. Его окутал мрак, в котором совсем рядом находилась смерть.

Рот ему не заклеило, и он заорал.

Близкое движение он не увидел, но ощутил каждой клеткой тела. Секира ударила в слепую, вырвавшись из руки. Он продолжал тянуть залипшую ладонь, чувствуя, как лопается кожа на лице. Ему всё же удалось оторвать клок и открыть один глаз. В застлавшей мир алой пелене он различил огромную тень. Тень обрушилась на него.

А над болотами летел надрывный детский плач.

- Папочка! - Она выскочила из-за камня, полностью скрывавшего её до того и, не глядя под ноги, бросилась вперёд.

Когти твари впились в спину распростёртого человека, наполовину погрузив того в болотную жижу. У головы мужчины ещё поднимались всплески пузырей. Скверна вскинулась на девчонку. Чей разбег закончился у её лапы. Грязная щека прижалась к холодной чешуе.

- Папа! Папочка! Он ударил тебя. Тебе больно?.. Поешь, папочка. Тебе надо набраться сил... Теперь они боятся ходить, но я приведу ещё... Только ты вернись. Поскорее вернись ко мне.

Уродливая башка, в которой торчала секира, склонилась над детской головой, словно желая утешить. И отпрянула. Скверна попятилась. Принялась извиваться, пока причиняющая боль железка не отвалилась... Её искалечили. Этот чужак... Исходящий от него запах - она больше не могла удерживаться. Сперва она поест. А потом заползёт обратно в свою нору и уснёт там. Во сне раны затянутся быстрее. И во сне она будет думать об исправлении ошибки. Пока прежняя память ещё сохранялась, не вытесненная напором тупых хищных инстинктов, возвратное обращение должно было быть найдено. Ведь снаружи её... его ждали.

Хозяин болот насыщался. Девочка стояла рядом, покусывая тонкие синеватые пальцы.

Не лепи себе подобных

Тихая погода продержалась два дня и снова завьюжило. Дуть начало с самого утра. Сперва ветер доставлял лишь неудобство летящего в лицо колючего крошева, но к вечеру его порывы набрали силу и уже валили с ног. Небо заволокло мутной пеленой, за которой маячила располневшая луна. Без того короткий световой день сменился сумерками раньше срока.

Молодёжь разбегалась с уроков, удерживая рвущиеся с голов капюшоны. Ветер гнул растущую в школьном дворе исполинскую берёзу. Он же скрежетал плохо закреплённым металлическим листом на крыше, заставляя опасливо сутулить плечи. Ребятня из младших классов затеяла было перестрелку снежками, прячась за слепленными в минувшие дни снеговиками, но учителя быстро разогнали всех по домам.

По прогнозам надвигалась настоящая буря.

…Проклятый лист грохал как тревожный набат – надо было проверить, что там отвалилось. Но не полезешь же наверх в такую сволочную погоду. В щелях старых оконных рам свистело, в сами стёкла стучало снежными кулаками – снаружи было черным-черно, ни черта не видно: ни фонарей вдоль подъездной дороги, ни света в ближайших домах.

Да, теперь если морозец прижмёт или вьюга зарядит, сразу все прячутся и нос не кажут. А в его годы бежали в школу и в минус тридцать. Один раз приятель на спор лизнул железную ручку школьной двери – чуть язык себе не оторвал, отлепляясь. Они хохотали, аж слёзы на щеках замерзали. И никто не жаловался.

Школа располагалась на краю небольшого, но всё же города. Однако сейчас казалось, что вокруг на многие километры не имелось ни то, что человеческого жилья, ни единой живой души. Кроме его собственной.

Лишь тёмная, заметаемая снегом пустошь.

Юрий Иванович отошёл от окна. Передёрнул плечами в вязаной жилетке, на которую сверху была накинута куртка. Котёл автономного отопления барахлил, температура в помещении не поднималась выше пятнадцати градусов. На занятиях ученики сидели в верхней одежде. Надо было заняться этим котлом вплотную. Может даже сегодня. Попозже.

Школьный сторож, а по совместительству дворник и теплотехник прошёл в свою сторожку, расположенную возле раздевалки в вестибюле первого этажа. Здесь в тесном закутке с трудом помещался платяной шкаф, стол да тумбочка. На столе стоял компьютер, чей экран позади открытой игры «Косынка» разделялся на шесть квадратов по числу установленных в здании камер видеонаблюдения. По одной на каждом этаже, одна в вестибюле и две во дворе. Из всех камер сейчас работало лишь три, что демонстрировали мрачные пустые коридоры этажей. Вестибюльная отрубилась. Уличные камеры рябили похожим на тот же снег мельтешением помех. Этим тоже следовало кому-то заняться.

Он плюхнулся в скрипнувшее кресло с массажным ковриком, прикрывавшим дыру в сиденье. Самое время было заморить червячка. Сторож воткнул в розетку вилку нагревательной плитки. Сразу ощутил пошедший ток тепла. Достал из сумки контейнер с картошечкой и котлетами. Вывалил их в эмалированную миску, поставил греться. Ещё имелись бутерброды с колбасой и печеньки к чаю.

Воздух наполнили аппетитные запахи. Юрий Иванович пошурудил ложкой в миске. Отщёлкнулся электрический чайник. Кипяток в заварочник. Он не терпел жёлтую мочу из пакетиков, предпочитая нормальный чай, чья крепость лишь малость не дотягивала до полноценного чифиря.

Стакан в подстаканнике с серпом и молотом. Юрий Иванович откусил половинку бутерброда. Пустил «шептуна» в массажный коврик и потянулся за ложкой. Лампа дневного света под потолком дремотно жужжала.

Тогда-то в запертую центральную дверь школы и постучали.

Сперва он решил: показалось. Или снова грохнул лист на крыше.

Удары повторились.

– Едить твою колотить!

Сторож выбрался из кресла и пошёл открывать.

Шквал ледяного ветра едва не вырвал дверь из рук. Не успел Юрий Иванович матернуться, как с улицы в вестибюль ввалился кто-то невысокий. Закрывая обратно дверь, сторож разглядел лишь облепленную снегом ушанку.

«Школяр какой-то… Хозяин собаку гулять в такую погоду не выгонит, а этого родители отпустили на ночь глядя?»

Впрочем, вошедший оказался вполне взрослым человеком. С его не по погоде лёгкой куртки на пол спадали мокрые хлопья. Сам он растирал замёрзшие ладони без перчаток и смущённо улыбался.

– Я у вас ч-чуток погреюсь, дядь Юр. Совсем замёрз. И да – з-здравствуйте.

– И тебе не хворать, Женёк.

Некоторое время сторож рассматривал гостя. А тот дрожал и зыркал по сторонам, отводя взгляд. Юрий Иванович думал о своём. Вернее, о чужом, что его не касалось и не хотелось бы, чтобы касалось. Тем более в такой дрянной день.

– Закоченел? – наконец сказал он. – Пошли, чаю налью.

Гость согласно кивнул и поплёлся следом в закуток, где в тумбочке имелась вторая кружка. Юрий Иванович сел в кресло. Женя примостился на стул в углу. От еды отказался. Отогреваясь горячим чаем, блаженно жмурился, при этом всё также избегая прямого взгляда. Спустя пару минут он снял шапку с потных, висящих сосульками волос. Стянул с цыплячьей шеи шарф. Ввалившиеся щёки, длинный горбатый нос – в школе иные девятиклассники выглядели крупнее. Только у них не было столь лихорадочно блестящих глаз.

Юрий Иванович пожевал губами и отставил недопитый чай.

– И чего тебя выгнало в такую погоду? Отморозишь причиндалы, девки замуж не пойдут.

Женя вздрогнул. Пробежался взглядом по затенённым углам вестибюля, по рядам пустых вешалок в раздевалке, по сокрытой в сумраке лестнице, ведущей на верхние этажи. Сторож невольно покосился на экран компьютера. Свернул «Косынку», чтобы были видны картинки видеонаблюдения. Пустые коридоры пустовали.

– А? – переспросил Женя.

– Чего дома не сиделось, говорю?

Гость уставился в угол:

– Н-надо было…

– Ты как, вообще, себя чувствуешь? Голова не болит?

– Когда снег идёт у меня всегда г-голова болит. Я уж привык… Всё в п-порядке.

– Что-то мне так не кажется, – проворчал Юрий Иванович.

Его не слушали. Рот гостя изобразил бледную улыбку, словно кто-то потянул в стороны за уголки губ без участия их владельца.

Повисло тягостное молчание. Вьюга снаружи неистовствовала в злобе своей.

– Всё валит и валит, срань господня, – сказал сторож. – Опять чистить.

– Вы не думайте, что у меня с-снова обострение, – вдруг произнёс Женя, теребя кружку в ладонях. – Того больше нет. Меня в-вылечили.

Юрий Иванович почесал затылок:

– Чего с тобой делали-то? Башку сверлили?

– Угу. Что-то в мозгах прижигали, чтобы я… был с-спокойнее.

– Тут одного по телеку показывали, так ему на войне взрывом пол черепа снесло, а он – ничего, выжил. Только ослеп на один глаз.

– П-после операции шум из г-головы п-почти ушёл, – Женя взопрел от чая, приободрился. – Это врачи убрали. Но до главного добраться не с-смогли. Слишком г-глубоко оно сидит.

Сторож глянул на телефон у компьютера.

– Отстали от меня и л-ладно, – продолжил гость, всё вертя кружку в ладонях. Левая нога под стулом чуть подрагивала. – Никто не мешает д-дело делать.

– Дело? Какое у тебя дело?

– Важное. Никто не делает, а я д-делаю. За это они и л-лезут прямо в г-голову. Они могут. Но, в-видать, всё же хорошенько у меня там п-покопались, мало что оставили им на в-воздействие.

Теперь обе его ноги отбивали чечётку.

– Раньше едва мозги через уши не в-выдавливало, а теперь т-терпимо. Сейчас я и в-в метель пойду их усмирять… П-поквитаюсь за отца.

Отец Жени, родной брат Юрия Ивановича, погиб пять лет назад, замёрзнув пьяным ночью на улице. Искали его несколько дней. Потом дети случайно увидели торчащий из сугроба ботинок.

– Отец твой тоже был с причудами. Сам виноват в том, что случилось. Сколько раз я ему говорил – езжай, проверься!

– Нет, нет, – замотал головой, так что патлы дёрнулись из стороны в сторону. – Другие пусть так д-думают, но он мне рассказывал.

“Свалился ты на меня. Что с тобой теперь делать?”

К дрожи в ногах добавилась дрожь в руках. Женя мелко трясся, будто у него начинался эпилептический припадок. Юрий Иванович уже видел такое прежде, когда парень был ещё мальцом. Врачи эпилепсию не ставили, говорили – проблема в другом. Врачи!

– Тихо-тихо, – сторож потянулся к телефону. – Щас я…

Он не помнил номера: 02 или 03?

– Сегодня их н-ночь. Они в силе и могу кого-то забрать.

– Да о чём ты?

Тут что-то хлопнуло. Погас свет.

Здание обесточило. Лампы и компьютер в отрубе. Снежные кулаки с неутомимым упорством лупили в окна. По коридорам сквозили сквозняки. Они сидели в тёмном нутре школы, как две мыши в трюме угодившего в шторм корабля. Лишь качки недоставало.

– Что за нах… – бросил сторож.

Он всё же дотянулся до телефона. В трубке тихо подвывало.

– Это они. Пришли всё-таки, – произнёс Женя во мраке. Голос его сделался спокойным, даже заикание куда-то исчезло. Словно до этого он ещё в чём-то сомневался и потому нервничал, а теперь всё прояснилось.

Буууууххх! – звякнуло совсем рядом.

Юрий Иванович подскочил на месте.

– Я уронил кружку… Простите. Не встаньте на осколки.

Следовало собраться с мыслями. И определяться, как быть дальше. Вариантов, собственно, имелось всего два. Оставаться в обесточенной школе до утра, надеясь, что племяш больше “не возбудится”. Или…

– Пошли, – решил Юрий Иванович, поднимаясь на ноги. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Окружающие предметы представлялись словно бы вырезанными из серой бумаги. – Провожу тебя домой.

Тень рядом с ним выпрямилась на стуле.

– Нам лучше не выходить наружу, – сказал Женя. – Уже стемнело. Я не уверен, что обездвижил их всех. У меня закончилась морковь… Зачем вы д-дали их столько наделать?

Это начинало раздражать. Подошва ботинка раздавила осколок, распавшийся с противным хрустом. Юрий Иванович выругался.

– О ком, мать твою, ты говоришь?!

Тень повернула к нему голову:

– Я говорю о снежных человекоподобиях.

– Снежных челове… снеговиках что ли?

– Д-да, – подтвердила тень, покачиваясь. – Я с ними борюсь.

– Ты попёрся на улицу в такую погоду, чтобы бороться со снеговиками? – опешил Юрий Иванович. – Дети строят, а ты ломаешь? И называешь это важным делом?

Тень чуть помолчала.

– Я не ломаю, а обездвиживаю. Если ничего не понимаете, зачем р-ругаться?

– Ты только не волнуйся, – умерил напор сторож. – Я не имел в виду ничего такого. Но ты сам-то слышишь, что несёшь?

– Ничего вы не п-понимаете.

– Чего не понимаю?! – Юрий Иванович сел обратно в скрипнувшее кресло. Хотел промочить горло, но не смог найти на ощупь кружку.

“И чего тут понимать? Всё как раз понятно. Что делать? – вот в чём вопрос”.

– Вы ведь тоже должны это чувствовать, – сказал Женя. – Особенно, когда выходишь на улицу р-рано утром где-нибудь в декабре. Весь мир кажется блеклым, угасшим, чуть живым. Трясётся и коченеет. Словно незримый вампир впился ему в шею и всю ночь сосал жизненные силы. Мы часть мира – значит, он п-присосался и к нам. Все это чувствуют… Люди скрывают свой страх за п-праздниками, всеми этими разноцветными фейерверками. Но внутреннее чутьё не обманешь… Они п-питаются за нас счёт… Смерть зимой – самое обычное дело.

Юрий Иванович вздохнул. Не хотелось ему больше ничего говорить. Мелко дребезжали стёкла в рамах. На камеры видеонаблюдения у них деньги находятся, а чтобы нормальные стеклопакеты вставить – нет. Продувает, как в подворотне… Грохот с крыши не предвещал ничего хорошего.

– Умирают и летом, и весною, и осенью – в любое время.

– Конечно, – не спорил Женя, вернее, его тень. – Но зимой хуже всего. Тем более, где-нибудь на улице. Когда тебя выпьют до с-синевы.

– Кто выпьет?! – гаркнул сторож.

Эти дурные разговоры могли вывести из себя кого угодно.

– Снег, воющий холод и безжизненный мрак – это их п-проявления.

– Хватит нести бессмыслицу. Помолчи. Мне надо подумать.

Юрий Иванович потёр лоб… Затем поднялся, набрасывая на ходу куртку. Под подошвами снова хрустнуло.

– Пошли. Посторонним в школе находиться запрещено, тем более ночью, – строгое указание.

– Нам нельзя выходить на улицу.

– Пошли, я сказал!

Не дожидаясь новых возражений, Юрий Иванович направился через тёмный вестибюль. Тихо шаркающая тень брела за ним по пятам.

Снаружи их поджидал лютый зверь.

«Холодно. Без электричества отопление окончательно накрылось. К утру в школе будет как в холодильнике».

У входной двери Юрий Иванович замешкался. Застегнул куртку. Натянул перчатки. Пожалел, что не надел сегодня валенок, как сперва собирался.

Он отодвинул щеколду и налёг на створку. Пришлось приложить усилия, чтобы сдвинуть её с места. С другой стороны словно кто-то упирался плечом, не выпуская их. Всего лишь сошедший с ума ветер.

Вьюжило так, что света не было видно. Всюду металась снежная пелена, закручивающаяся в бешеные вихри. В свинцово-тёмном небе завывал некто непостижимый и неугомонный. На крыльце нанесло уже целые баррикады – не спасал и выступающий козырьком второй этаж. Металлический лист на крыше громыхал громовыми раскатами. Хоть бы оторвался уже.

Юрий Иванович спустился по ступеням. Яростные порывы грозили свалить и тут же замести с головой. Он встал к ветру спиной.

– Идём!

– Это опасно!.. Осторожно – дерево!

Сквозь завывания протяжный хруст. Юрий Иванович различил падающую на него тень. Он растянулся в снегу, и что-то накрыло его. Придавило, лишая возможности двигаться. Ударило в лицо. Боль пронзила и ногу. Кругом был снег: сверху, снизу, со всех сторон. Он ничего не видел. Снег попал в глаза. Снег набился в горло… Его взяли за руки и поволокли.

Снова хруст – это ломались ветви дерева. Он хрипел, ничего не соображая.

– Сейчас, – говорил Женя. – Дверь… Мешаются… Надо укрыться под к-крышей. Здесь везде смерть!

Одна из ветвей мешала открыть дверь пошире. Кое-как Женя затащил его в школьный вестибюль. Дверь захлопнулась, отрезая от них завывания ветра. Лёжа на полу, Юрий Иванович отплёвывался и хватал ртом воздух.

– Ну, теперь-то вы мне верите? – ушанка делала голову Жени в два раза больше размером. Он утёр нос. – Этой ночью их уже не обездвижить.

Юрий Иванович хотел послать его куда подальше. Но вместо этого спросил:

– Как можно обездвижить снег?

Женя помог ему подняться на ноги.

Подвёрнутая ступня ныла. Сторож матернулся, сбросил перчатки и принялся отряхивать куртку. Снег холодил пальцы, превращаясь в стылую жижу. Они наволокли с собой в вестибюль целый сугроб. Юрий Иванович вытер ладони о штаны.

– Чтобы обездвижить, н-нужно забрать у них Силу.

Женя начал раскачиваться, переступая с носков на пятки, туда и обратно.

– Эта Сила д-даёт не-живому подобие жизни и д-движения. Но она не может напитать их, п-поэтому они жаждут. Жаждут ещё Силы. Той, которая в живых: в нас, людях, или животных, или п-птицах – во всех живых существах. Даже растениях. Только в-в них её меньше.

Юрий Иванович вновь матернулся. Не столько от боли, сколько от словесной мути, от которой у него уже шумело в голове. А Женя говорил и говорил, входя в раж. И становилось непонятно, как лучше поступить, – то ли дать ему выговориться, то ли велеть заткнуться. Ясно лишь то, что до тех пор, пока вьюга не утихнет, помощи им ждать было неоткуда.

Сторож коснулся щеки. Поднёс пальцы к лицу, разглядывая кровавый след. Его оцарапало и неслабо. Надо же было так попасть, хорошо ещё глаз не выбило.

– Им нужна живая Сила. Без неё они п-потеряют устойчивую ф-форму. Забудутся, пока их снова не с-слепят малолетние. Хотя, даже взрослые творят себе п-подобных. Неразумные глупцы… Вытянуть Силу из не-живого может другое не-живое. Которое б-безопасное.

– Опять «себе подобных»? – Юрий Иванович ощутил во рту привкус желчи. – И что это за другое «не-живое», которое вытягивает силу?

Женя коротко глянул на него. Продолжая раскачиваться на месте, он теребил пальцы, словно перетирая в них что-то невидимое.

– Проще всего использовать овощи, – похоже, выговориться на данную тему – тем более перед сторонним слушателем – ему доводилось нечасто. Если вообще доводилось. – Они были живые, но, к-когда долго лежат без связи с землёй, становятся пустыми. Это и п-по вкусу понятно… И их пустота засасывает в себя Силу как г-губка, обездвиживает их… Люди поняли это ещё с д-древних времён. Потому и стали втыкать морковь.

– Морковь… ясненько, – протянул Юрий Иванович. – А в снеговиков, значит, вселяются злые духи. Так? Я видел такое в каком-то дурацком фильме. Или где-то читал. Там ещё была летающая тыква с зубами.

У Жени дёрнулось лицо. В полумраке вестибюля выглядело это жутковато, даже если не вникать в смысл слов. Не стоило его всё же подначивать.

– Нет, нет. Не злые духи – это искажение Силы. Энтропия. Она накапливается п-повсюду. Особенно в воде. Про это и учёные говорят. Вода хранит информацию. Всё, что с ней было раньше… Но свойства её с-состояний различны. Пар безобиден, он улетучивается. Жидкая вода утекает. Потому в тёплое в-время неопасно, если только не утонешь… Лёд ломок. А вот снег – он пластичный и может держать ф-форму. Когда его лепят неразумные, они пе-передают ему часть своей Силы. Позволяют вкусить её и тем п-пробуждают в них жажду… Сегодня вьюга и ещё п-полнолуние – худшая ночь в году.

Юрий Иванович постепенно оправлялся после случившегося. Смахнул с лица последние капли воды. Тяжко вздохнул.

– Ты долго всё это обдумывал, да?

Не дожидаясь ответа, он похромал к себе в каморку. Травма вынуждала перемещаться с осторожностью. Он рухнул в кресло и вытянул ногу. Надо было отдышаться.

Женя сел на прежний стул. Повесил шапку на стенной крючок.

– Подай тряпку с батареи, – попросил Юрий Иванович.

Женя нашарил и передал более-менее чистый лоскут ткани, которым обычно протирался стол. Сейчас тот послужил для остановки кровотечения. Ладно, с этим разобрались. С нагою хуже. Прижимая лоскут к щеке, сторож одной рукой стащил ботинок. Пошевелил ступнёй. Проклятье, ничего не видать.

– Открой верхний ящик стола. Там должен быть фонарик.

Женя долго копошился, перебирая кучу мусора, скопившуюся в столе за невесть сколько времени. Наконец фонарик нашёлся.

– Кнопка на ручке. Если батарейки не сели…

Яркий луч высветил погасший экран компьютера, скользнул по столешнице и упёрся в лицо.

– Да убери ты!

– Извините.

Световое пятно скользнуло на стену, очертив силуэт чайника с ручкой на боку. Единственное обозримое во всём обесточенном мире. Юрий Иванович разглядывал его и параллельно прислушивался к ощущениям в ноге.

– Вы ещё легко отделались. Видели, как они п-перекрыли дверь? Были бы одни, могли не выбраться. А там переохлаждение и к-конец.

– Хочешь сказать: ты спас мне жизнь?

– Нет, – хмыкнул «спаситель». – П-просто повезло вам. А кому-то не повезёт. С пустыми руками они этой ночью не уйдут.

Пятно сместилось, теперь высветив крючки для одежды в раздевалке за невысокой перегородкой. Их тени вытянулись, сделавшись похожими на крючья для подвешивания мясных тушь при разделке.

– Что ты накручиваешь! – От неудачного движения ногу пронзила боль. Юрий Иванович зашипел сквозь зубы.

– Я не накручиваю. П-просто говорю, что они нас не выпустят. Нечего и пытаться. Они знают про меня, а теперь и п-про вас тоже. Простите, что втянул вас в это дело. Просто я очень замёрз и испугался, что не дойду до д-дома.

– Просто. Всё у тебя просто… Принесла нелёгкая. Не мог найти другого места для прогулок кроме школы?

Женя шмыгнул носом:

– Просто я видел, что здесь наделали много человекоподоб… этих, в общем. Нельзя было их оставлять.

– Помолчи. – Видит Бог, его терпение заканчивалось. Как не жаль парня, но, похоже, от отца ему передался не только фамильный шнобель.

Юрий Иванович отстранил тряпку от щеки, закатал брючину и приспустил носок. Затаившаяся боль намекала на растянутые связки голеностопа. Если вовсе не порванные. Лодыжка явно начала опухать.

– Надо переждать бурю. В здание они не п-полезут… наверное. Здесь тепло.

– Я, вроде, просил помолчать.

Несмолкающий вой за окнами. Внутри школы сумрак и пляшущие тени. Телефон, сволочь, сдох. И что, сидеть так всю ночь, слушая бредовые россказни?.. Юрий Иванович шумно засопел. Нащупал кружку с остывшим чаем. Да… дела, мать их через колено.

Женя честно пытался молчать, но надолго его не хватило:

– Холод – самое ужасное, что есть в мире. Холод и тьма.

– У тебя мобильный с собой, позвонить? Я свой из дому не взял.

– Нет. Электромагнитные волны пагубно влияют на мозг.

Знаток пагубных волн зябко потёр ладони, отчего световое пятно на стене заметалось загнанным зайцем.

– Холод, тьма и смерть. Всё связано. Тьма порождает холод, холод порождает смерть… Вы знали, что при абсолютном н-нуле минус 273.15 градуса Цельсия останавливаются все процессы в природе. Конечно, такие температуры бывают лишь в открытом космосе. И т-там только смерть. Ледяные глыбы вечно летают в чёрной бездне, растянутой на миллиарды с-световых лет.

Юрий Иванович ещё раз потрогал голеностоп. Поставил ступню на пол, чуть приподнялся. Нога болела, но, может, и обойдётся.

– А видели вмёрзших в лёд с-существ? – Женя искоса глянул на него. – Этих лягушек и тритонов. И даже целых мамонтов… Тела постепенно разлагаются, а души тысячелетиями томятся в ледяном плену.

– Смени пластинку, а? Честное слово, тошно уже.

– Тошно. И уныло. Одна из главных болезней с-современного мира, помимо сосудистых заболеваний, это – депрессия. С виду вроде бы благополучные л-люди вешаются или вскрывают себе вены. Особенно вначале весны, когда после зимних месяцев жизненных сил почти не остаётся и сопротивляемость п-понижена.

– Заткнись! Сколько раз повторять?

Юрий Иванович уставился в ближайшее окно. Белое, мохнатое и бесформенное всё так же ярилось за ним. Мягкие кулаки лупили в стёкла, стены и двери. Как там в городе? Электричество, похоже, отрубилось во всём районе. И только вьюга заметает тёмные дома. А кто рискнёт высунуться наружу, тех…

Женя притих. Ссутулился на стуле, почти согнувшись пополам. Опустил взлохмаченную голову и катает в ладонях рукоять фонарика. Одно колено мелко подёргивается, словно в такт звучащей лишь у него в голове музыки.

Юрий Иванович потянулся к стакану, тот оказался пуст.

И тогда внутри школы что-то бабахнуло. Теперь по-настоящему. Разбилось оконное стекло на одном из верхних этажей.

– Да чтоб вам провалиться! – забыв про травму, сторож был на ногах.

Женя тоже поднялся, светя во все стороны. Какое-то время оба вслушивались во вновь установившуюся в здании тишину. Сквозь давящее молчание сверху, со второго этажа, доносились отзвуки тяжеловесных шагов. Кто-то ходил там по пустому коридору. Там, где никого не было. Не должно было быть.

– Что за чертовщина?

– Злая луна – недобрая гостья…

Юрий Иванович сплюнул в сторону.

Хошь не хошь, а надо идти проверять. Он натянул обратно ботинок. Полумрак вестибюля размытыми кляксами кружился на плитах пола в беззвучном ритме мечущихся за окнами снежных вихрей.

– Пошутите у меня!

Он забрал фонарик у опешившего Жени. Раздавив очередной осколок на полу, перебрался к шкафу. Пошарил рукой за задней стенкой. Достал длинный крепкий черенок. Ещё летом хотел насадить на него метлу, но тогда как-то забылось. А теперь вспомнилось.

– Так, – сказал он, повернувшись к племяннику. – Пойдёшь со мной?

Вопрос прозвучал как-то жалобно. Совсем не так он хотел его задать.

Женя помотал головой. В чуть различимом свете кожа его представлялась белой, как у покойника, а губы чёрными и дрожащими.

– Я лучше здесь п-посижу.

– Сиди, – бросил Юрий Иванович, злясь в первую очередь на самого себя и всю эту дебильную ситуацию. – Яйца не отсиди.

Перехватив удобнее палку, держа перед собой фонарик, он медленно поплёлся через вестибюль. А сверху снова слышится топот. Скрип старых половиц коридора. И словно бы тихое подвывание. Ветер. Это ветер. Вроде бы ветер.

Юрий Иванович остановился у ведущей на второй этаж лестницы. Обернулся. На пороге закутка угадывалась фигура Жени, смотрящего ему в спину. Очень хотелось вернуться и как следует треснуть его по башке. Для профилактики… Но сперва дело.

Опираясь на палку как на клюку, он начал подниматься наверх. Пятно света прыгало перед ним по бетонным ступеням. Шум наверху вроде бы приутих. Ничего, сейчас разберёмся, что тут за херотень творится в его-то смену.

На лестничной площадке второго этажа у электрощитка он задержался, нащупывая выключатели. Впустую пощёлкал их туда-сюда, просто, чтобы удостовериться. Затем высунулся из-за угла, словно шпион в дешёвом фильме.

Вдоль одной из сторон коридора во всю его высоту располагались окна, что позволяло хоть как-то оглядеться. Конечно, зрение у него было уже не то, а оба конца коридора тонули в темноте. Но, в общем-то, ничего особого там не виделось. Тогда он посветил фонариком.

Ни души. Но он сразу заметил следы на линолеуме. Что-то мокро поблескивало у раскрытого окна ближе к середине коридора.

Окно действительно раскрылось. Плохо зафиксированная двойная рама распахнулась от ветра и треснулась об угол. Одно из стёкол вылетело и теперь лежало на полу россыпью осколков. Юрий Иванович ещё раз глянул вдоль коридора в обе стороны. Пусто. Конечно, пусто.

С палкой в руках он уверенно вышел из-за угла.

Добрался до места происшествия. Стараясь не наступать на стекло, прикрыл рамы. Задвинул шпингалеты. Подёргал – теперь не откроются. Хорошо стекло в наружной раме уцелело, не так будет задувать. Уборщицы, конечно, поднимут ор, но да это уже не его проблема. У него своих забот хватает.

Мокрый след на линолеуме.

Юрий Иванович присел на корточки. Посветил. Потрогал пальцем. Лоснящаяся жидкость оказалась не чем иным, как обычной водой. Кто-то шёл по этажу, и с него ручьями стекала вода. А вернее, опадали горсти снега. Сторож разглядел несколько ещё не растаявших комьев по кроям лужи.

Может, и зря он наговаривал на ветер… Неизвестный залез через окно и теперь шастал по школе. Окно располагалось на втором этаже, снаружи к нему не прилегало никакой лестницы.

Юрий Иванович думал. Белый луч светил вдоль коридора до дальнего угла, куда и сворачивал мокрый след.

Он отметил ещё кое-что.

Бежевые стены коридора украшали небольшие картины, развешенные в промежутках между дверьми классов. Подарок местного мазилы. Сколько Юрий Иванович ни вглядывался, ничего толком в этой живописи понять не мог. Издалека, конечно, узнавались коровы, дома и деревья. Вблизи же была чистая галиматья из разноцветных пятен. Но сейчас главное не это, а то, что одна из картин валялась на полу, упав со своего места. Мокрый след сворачивал к ней, чтобы потом вновь двинуться дальше.

Надо спуститься вниз и позвонить… Телефон не работает… Тогда взять в помощники Женю. Толку от него будет немного, но всё же. А потом этот чудик станет рассказывать всем про их ночные блуждания по школе в поисках неведомо кого, как очередную из своих полоумных историй.

Проклятье. Наслушался разного бреда и сам уже в штаны наложил…

Юрий Иванович крепче сжал черенок влажной ладонью.

– Эй, есть здесь кто?!

Эхо разлетелось по этажу.

– Если кого найду, – по хребтине переложу! Предупреждаю сразу!

Нет ответа. Потому что некому его давать.

Подсвечивая себе фонарём, он двинулся по коридору. Шорох шагов звучал как-то особенно громко. И что он так сопит?.. Палка постукивала по полу. Такой, если заехать, мало не покажется.

Слева – запертые классы, справа – подоконники, на которых в переменах торчит молодёжь. Уткнутся в свои телефоны дундуками. В его время подобной ерунды не было, они носились как угорелые. Одному так дверью заехали, что два зуба выбили. Крови натекло уйма.

Влага на полу в полумраке походила на ту же кровь. Только не тёплую и красную, а холодную и бесцветную. У кого бывает бесцветная кровь?

Он прошёл под ослепшим глазом камеры видеонаблюдения. Да, сколько техники ни навешай, а всё равно нужен кто-то, чтобы за ней присматривать. Никогда железка не заменит человека.

Вот и поворот. Здесь по ногам откуда-то тянуло сквозняком.

За углом был небольшой аппендикс коридора, заканчивающийся тупиком с туалетами. В схожем месте в другой школе много лет назад его – сопляка – часто мутузили старшеклассники. Разок чуть руку не сломали. Он валялся и плакал, пока за ним ни пришла учительница.

Юрий Иванович завернул за угол. И вскрикнул.

На полу кто-то лежал… Куча снега, от которой отбрасывалась тень. Её-то он и принял за… не важно за что. Ведь это был просто снег.

Окно здесь тоже раскрылось. На подоконнике снега почти не было, зато на полу навалило целую гору. Юрий Иванович вроде бы разглядел в её толще чёрный обломок ветки. Как если бы кто-то пытался выбраться через окно на улицу, но зацепился, упал и развалился на части.

Сторож сдавленно хихикнул, вздрогнув от этого звука. Обернулся в полумраке, вскидывая палку.

Спокойнее, что он, в самом деле. Сердце одно и замене не подлежит.

Он потянулся прикрыть окно. И тогда увидел надпись на стене.

Корябали по побелке криво и косо:

Холод и тьма – навечно.

Сердце кольнуло тонкой иглой. Юрий Иванович прижал к груди ладонь. Его ботинки стояли в луже, растекающейся из-под тающей снежной кучи, – он этого не замечал. Когда очередной порыв ветра заставил звякнуть стёкла в рамах, сторож ахнул. Посветил на окно фонариком. Игла кольнула вновь.

Там снаружи, окутанное белыми вихрями, к стеклу прижималось чьё-то лицо. Огромное. Косматое. И Злое. Лицо взирало прямо на него.

Протяжный визгливый вопль разнёсся по пустующему коридору.

…Крик заставил Женю вскочить с места.

На втором этаже послышался грохот. Вот этот грохот скатился вниз по лестнице.

Свет у него отобрали, он сидел в темноте. Ладони стиснулись в кулаки, но сразу разжались, словно устыдившись того. Женя съёжился, пытаясь сделаться ещё незаметнее. Грохот приближался.

…Юрий Иванович с палкой, но без фонарика, пересёк вестибюль и рухнул в застонавшее кресло. Дышал он как паровоз.

– Ч-что там? – спросил Женя.

Сторож плеснул воды из чайника в кружку, проглотил единым махом. Потёр грудь под жилеткой. Ещё минута ушла на то, чтобы восстановить дыхание.

– Там кто-то был, да?

– Опять херню несёшь! – рыкнул Юрий Иванович. – Никого там не было. Мерещится всякая дурь… Себе голову засрал и другим тоже!

Он всё глядел в сторону лестницы. Если не считать набатного буханья с крыши, школу наполняло почти абсолютное беззвучие.

Развалившись в кресле, сторож испустил тягостный вздох.

Так они и сидели в молчании. Вдвоём. Отчего было всё ж не столь одиноко.

…Момент, когда Женя снова начал бредить, Юрий Иванович упустил. Утомлённый он, походу, задремал, но тут дёрнулся. Облизал сухие губы. В школе оставалось всё также темно. За окнами мело и мело без конца.

Женя сидел на стуле, уставившись в стену перед собой, теребя ладони и дрыгая ногой. Ему было безразлично, слушают его или нет.

– Кристаллическая решётка льда – понимаете? Решётка. К-клетка для молекул. Застывшая идеальность… С-снежинок. Зачаровывает. Вековая неизменность… Ледникового п-периода. Когда вся планета была одним сплошным ледником. Их эпоха. Они бы длили и длили свою не-жизнь, если бы ни… Термоядерные реакции с-солнца и поворот эклиптики планеты. Тогда отступили к п-полюсам и совершают оттуда наскоки на… Всю Вселенную, к-кроме ближних окраин звёзд. Прочее же – холод и тьма. Они зарождаются т-там. Вовне… После смерти миллиардов и миллиардов г-грешников. Души выбрасываются во внешнюю тьму, – там плачь и скрежет зубов. Так учит Книга… А кто не с-согрешил?

Юрий Иванович велел замолчать. Орал, чтобы заткнулся. А, может, и не орал. Может, ему это только мнилось. Ведь Женя продолжал говорить, выкручивая себе пальцы и отбивая пяткой чечётку.

– В-всюду. В микро- и макромире. Прошлое мертво, будущее ещё не рождено… Ничтожная искра жизни в беспредельности с-смерти. Мгновение. Флуктуация вероятности… Неразумные сами призывают их. Холодный азот криогенных к-камер. Сохраняют трупы с целыми мозгами. Сверхнизкие температуры. Суда-рефрижераторы. Даже п-простые холодильники. Едят мороженное, в-впуская холод в себя.

Блеклые тени ползут по стенам. Подвывают, перекликаются, убаюкивают. Шорох бессмысленных слов. А за ним безмолвие вестибюля, здания, всего мира. И слова, и шорохи и ветер лишь усугубляют его. Темно, давно темно, и неведомо, придёт ли ещё свет. Отдалённый монотонный гул. Давит. Не пошевелиться. Намело сугроб, его толща поглощает все звуки. Погребло. Уже не выбраться. Тебя не найдут… Холодно. Вечность молчания. И вечность холодной тьмы.

Они всё-таки вошли внутрь.

…Юрий Иванович приподнялся со сгиба лежащего на столешнице локтя. Спину ломило нещадно. Голова гудела, словно он бухал всю ночь. Снилась какая-то чушь, оставившая после себя мерзкий привкус во рту.

Женя сидел на прежнем месте, привалившись к шкафу. Тихо стоная во сне.

Сторож пошевелился в кресле. Прислонённый к столу черенок от метлы грохнулся на пол. Женя распахнул глаза. Юрий Иванович поёжился. За ночь без отопления здание выстыло, даже в куртке он продрог до костей.

– Зараза, – повреждённая нога ныла, но наступать на неё было можно.

На улице уже рассвело. Было совершенно тихо – как снаружи, так и в самой школе. «Сегодня суббота, – вспомнил сторож. – Занятий нет».

В дверь забарабанили.

Они переглянулись. И за эту секундную слабину Юрий Иванович едва не покрыл самого себя матюгами. Послышался чей-то голос. Словно бы детский.

– У них н-нет голоса, – сказал Женя. – Только вой.

Сторож ничего не сказал. Взял палку и направился к дверям. Кто из них прошлым вечером успел запереть вход? Он не помнил. Когда Юрий Иванович протянул руку к щеколде, в дверь снова забарабанили.

Он отомкнул запор.

На улице стоял парнишка. Класс пятый или шестой. Из-под шапки и шарфа виднелся лишь кончик носа.

– Чего тебе? – буркнул сторож. – Школа в выходные не работает. Забыл что ли?

Пацан не забыл. Вернее, про выходные не забыл, а забыл рюкзак, убегая вчера после занятий. И теперь хотел вернуть пропажу, чтобы мать не ругалась.

– А то, как я домашку делать буду?

Юрий Иванович послал его. Не грубо, но так, чтобы стало понятно, что все классы до понедельника заперты и ключей у него нет (на самом деле, ключи висели в шкафу на хранении). Не хотелось ему никого пускать внутрь.

Парнишка особо не расстроился. Теперь у него имелось полное основание на пару дней забыть обо всех уроках.

– А чего тут случилось? – Любопытный кивнул на поваленную берёзу. – И это зачем?

Насчёт берёзы всё списывалось на ураганный ветер. Но как объяснить, зачем у дверей школы свалена груда заледеневшей до состояния камня моркови?

– Это для… – начал Женя.

– Не твоего ума дело, – отрезал сторож. – Бегай домой!

Малец оказался из понятливых и потопал восвояси. Он был благоразумно обут в валенки.

Юрий Иванович и Женя выбрались на крыльцо. Протиснувшись мимо мешающихся ветвей, проторили дорожку в наметённом снегу. И огляделись.

Слепяще сияло солнце. Школьный двор, кусты вдоль забора, сам забор и подъездная дорога – весь мир укрыло белым покрывалом. Похоронным саваном… Сторож тряхнул головой, прогоняя остатки ночной дури. Не до того, тут бы с реальными делами разобраться: надо было как-то убирать дерево, расчищать завалы, восстанавливать электричество. Всё ведь держалось на нём одном.

Парнишка между тем добрался до засыпанных в полуприкрытом состоянии ворот. От крыльца тянулась цепочка его следов. Но помимо них в школьном дворе имелись и другие следы. Не лень ему было ходить вокруг, проваливаясь по колено?

Следы вели к разбитым снеговикам, похожим сейчас на обычные сугробы.

Уцелел лишь один.

Самый крупный, сложенный из огромных шаров, он стоял ближе прочих к крыльцу. Руки-ветви раскинуты в стороны. Широкая угольная ухмылка на пол лица. И пустая дыра на месте носа.

Снеговик смотрел на застывших перед ним людей. А они смотрели на него.

Сколько это длилось неизвестно, но затем Юрий Иванович взял наперевес свою палку и, прихрамывая, двинулся на урода. Потребовался десяток ударов, чтобы снести ему башку. Но он это сделал и удовлетворённо утёр лоб.

Женя наблюдал со стороны, засунув руки в карманы и натянув ушанку по самые глаза. Воитель хренов.

– Чего встал? Собирай своё добро.

Сторож запер школу. Дела – делами, но сперва следовало выяснить, как в городе пережили бурю. Погода наладилась, и уже не верилось, что совсем недавно творилось, чёрте знает что. У окраинных домов шумела детская ватага. Катали снежные комья, собираясь строить известно кого. Смеялись, барахтаясь в выросших за ночь сугробах.

Женя держал охапку мороженой моркови.

– Раздашь ребятне, – велел Юрий Иванович. – А будет мало, зайдём ко мне, возьмёшь ещё. Пусть вставляют этим своим… человекоподобным. Чтоб их всех обездвижило.

Они след в след пробирались через завалы. Два силуэта на сияющем белом фоне. Когда на крыше школы вдруг лязгнуло, оба резко обернулись.

Зима 2022

Унынье

Ноябрьское утро.

И в конце осени случаются превосходные дни, когда не холодно, а бодряще-свежо, не наплыв унылых мыслей, а лёгкая меланхолия, не ожидание бесконечной стылой зимы, а прощальная улыбка осени. Случаются.

Он стоит, взирая на спущенную шину у своей двадцатилетней «Альмеры». Трогает ногой мягко продавливающуюся резину. Садится на корточки и трогает рукой. Пачкает пальцы, которые не обо что вытереть.

Вокруг светает.

«Пора менять колымагу, – думает он. – Давно пора».

Порыв ветра заставляет поморщиться. За строем облетевших деревьев по дороге тянется вереница автомобилей с целыми шинами и включёнными фарами. Народ спешит на работу. Он поправляет очки.

Рядом стоит жена с сыном, и смотрят на него. Жена мёрзнет на ветру.

– Колесо пробито. Здесь надолго. Поедим на автобусе.

– Опоздаем на работу.

Есть ли укор в её голосе? Он отвечает за машину, а значит, в любом случае виновен. Что ничего не меняет.

– Поезжай. Я отвезу малого в садик. Так опоздает только один.

– А вечером?

– Вечером тоже заберу.

Жена раздумывает, больше для виду:

– Давай так. Помнишь номера автобусов?

Он говорит, что помнит. Поднимает сына на руки и идёт к остановке. Нужно смотреть под ноги – с утра уже прихватывает ледок. На пешеходной дорожке чья-то собака наложила кучу. Машины следуют сплошным потоком. Кто-то кому-то сигналит. Дымят выхлопы.

– Папа, у нас сломалась машина? – Малой выворачивается, чтобы смотреть вперёд.

– Поедем на автобусе.

– Ура! Я люблю ездить на автобусе.

«Да – ура». Он ищет более удобное положение для своей тяжёлой ноши. Все автомастерские в городе, как сговорившись, работают до пяти и только по будням. Придётся отпрашиваться. Хотя, нет – это мастерские. Шиномонтаж работает и в субботу. Всего пару дней на автобусе. Так в чём-то даже проще.

– Папа, у тебя скоро день рождения? – Сын вновь ёрзает, теперь поворачиваясь назад, чтобы видеть его. Руки начинают затекать. Очки съезжают, он поправляет их плечом.

– Скоро.

– А когда?

– На следующей неделе.

– А когда?

– Во вторник.

– Во вторник… А тебе будет сколько лет?

– Много.

– А я и Валя делаем сюрприз. Только я не скажу какой.

– Не говори. Это ведь сю…

Нога всё же поскальзывается, и он падает. Заваливается на бок. Благо на тротуаре, а не на стоянку, где на них мог наехать кто-нибудь особо спешащий. Ребёнок падает ему на грудь, дёргается от удара. Голова качается к асфальту, а потом обратно. На сыне шапка, но даже слабого удара он не слышит. Слава Богу.

– Ты ударился? – он поднимается на ноги.

– Мы упали.

– Упали. Поскользнулись. Ты ударился головой?

– Нет… А мы упали.

– Немножко упали. – Одной рукой он держит сына, второй кое-как отряхивается. Надо торопиться. И почему они не могут выйти хотя бы на десять минут пораньше?

Свободных мест в автобусе нет. Какая-то женщина уступает им. Он сажает сына, сам встаёт рядом. На соседнем сиденье едет малоприятная бабуля в пальто с облезлым воротником. На коленях тощая хозяйственная сумка. Бабуля косится на него.

– Держись крепко.

Малой смотрит в окно.

– Вы сзади испачкались, – говорит ему уступившая место женщина.

– Спасибо. – В толкучке он отряхивает штаны.

Автобус тащится от остановки до остановки. Народу полно. Народ качается на поворотах и пихается локтями. Снаружи прохладно, а внутри душно. Под ветровкой рубашка в подмышках делается мокрой. Очки запотевают.

Приехали. Выдыхают облегчённо тормоза, двери со скрежетом раскрываются. Вновь поблагодарив сердобольную женщину, они выходят.

– Мы упали, папа?

– Упали-упали. Ты точно не ушибся?

– Нет.

В садике суета. Все спешат отправить своих ненаглядных в группу и скорее на работу. Капризничают дети и родители. Выясняется, что забыли взять шорты. Жена забыла. Приходится одевать штаны. В штанах будет бегать и запреет. Но делать нечего.

У двери в группу малой останавливается и поворачивается к нему:

– Я не хочу туда.

Нижняя губа выпячивается. Смотрит куда-то в сторону. Он гладит его по спине.

– Иди. Расскажешь деткам, как мы сегодня с тобой упали. Папа очень испугался.

– А я не испугался!

– Иди-иди. – Открыть дверь, не глядя поздороваться с воспитательницей, затолкать внутрь чуть упирающееся тельце и поскорее вновь захлопнуть выход.

Пару мгновений постоять, прислушиваясь. Вроде бы тишина. Так, здесь готово. Едва не случилось провала, но обошлось.

До работы решил прогуляться пешком, чтобы не ехать в толкотне. Тут недалеко.

Идёт быстро, но кто-то ещё быстрее. С папкой в руках догоняет его со спины, вырывается вперёд. Он сбавляет шаг, чтобы не топать параллельно, косясь друг на друга. Тот, чувствует победу, расслабляется. И спотыкается о выбоину в асфальте. Заваливаясь вперёд, неуклюже пролетает ещё два шага и растягивается плашмя. Папка катиться дальше, квадратным колесом. Застревает в куче мокрой листвы.

– Вы в порядке? – Он хочет помочь.

– Пошёл нахер.

Упавший поднимается, рассматривая разодранные на колене джинсы. Называет себя женщиной лёгкого поведения. Прихрамывая, идёт за папкой. Вновь называет себя потаскухой.

Он огибает его стороной.

Кто-то бы затеял ссору. Ему предлагают помощь, а в ответ – на те, утритесь. Ссора могла перерасти в драку. Мордобой на нервной почве. С утреца пораньше. А этот коренастый.

Мысли крутятся в голове. Пошли нахер.

Опоздал на десять минут. Более менее. Весь взмок.

С восьми до полдевятого народ пьёт чай и обговаривает новости. Но прежде сливается вода в кране. Под лёгкие переругивания выясняется, сколько именно нужно сливать, чтобы ушла «застойность» и не слишком расходовать воду. Чайник закипает. К нему выстраивается очередь кружек со свисающими ярлычками чайных пакетиков или горками кофе, придавленными парой кусочков сахара.

Чая не хочется. Он открывает на компьютере документ, правит в нём по мелочи. Если чем-то заниматься, время до обеда проходит быстрее.

– Видел, как кран упал? – обсуждают рядом. – Прям на дорогу. Каким-то чудом никого не задело. Само собой пробка. Пришлось ехать в объезд.

– Где упал?

– На стройке у лыжной базы. Такая махина, если рухнет сверху, кузов сомнёт в лепёшку, как бумагу.

Он тоже ездит мимо лыжной базы. Прислушивается внимательнее.

А кран действительно упал и действительно на проезжую часть. Ветер задувал будь здоров. Все надеялись, что за день кран уберут, и проезд освободится. Он тоже надеялся. Потом вспоминает, что сегодня без машины. Пробоина в колесе существенная, раз за ночь почти полностью спустило. За этим тянется мысль о необходимости доставать домкрат, снимать колесо, как-то волочь его к ремонтникам. Запаски у него не было.

Позвонила жена узнать, отвёз ли сына. Он говорит, что отвёз. Всё в порядке? В порядке. А слышал про кран? Слышал. Автобус ехал по другой дороге? Да, по другой.

– Ты какой-то неразговорчивый.

– Не выспался.

– Ладно, пока.

– Пока.

Время едва ползёт. Благо руководитель группы в командировке, и никто не дёргает. В желудке урчит. Дома с утра отказался от каши. В десять народ вновь тянется к чайнику. Он тоже заваривает пакетик. Вспоминает, что забыл купить печенье. Просить у других не хочется. Обсуждают всё тот же злосчастный кран, и что премии в этом месяце, похоже, не будет. Но главное, уже точно известно, что на предстоящий конкурс «Лучшая опытно-конструкторская работа» решили выдвигать работу соседней группы, а не их. Этих говнюков, которые сидят и ничего не делают, а только участвуют во всяких конкурсах. Ни один не пропускают. Ответственным за работу в их группе был он. В случае удачного выступления мог рассчитывать на повышение категории. Проект был не то, чтобы эпохальный, и некоторые результаты пришлось выдать за состоявшийся факт, хотя они такими ещё не являлись, а только ожидались. Но он надеялся… От него, вероятно, ждали более негодующей реакции, но он остался спокоен.

Чай без печенья невкусен. Очки заляпанные, чем бы протереть?

А работает ли у него, вообще, домкрат? Он не помнил, когда пользовался им в последний раз. И будет ли машина стоять без одного колеса, пока он торчит в шиномонтаже, или свалится? Нужно найти подпорку.

Приближается славное обеденное время. Он закрывает документ. Больше не хотелось им заниматься. Хотелось почитать книгу. И возможность была. Но прошлую он дочитал, а новую не взял. Несколько минут просто сидит, разглядывая грязную клавиатуру с воткнутыми в неё листочками напоминаний. Всякая ерунда. Много дней одна лишь ерунда. Ничего существенного. К концу года обычно закрываются все планы, всё горит. Движуха. Но нынче в работе какой-то застой. И не только в ней. Народ вокруг вяло пялится в экраны.

Позвонила жена.

– Можешь говорить?

– Да.

– Я только хотела сказать, – она понижает голос до едва слышимого.

У него мужской коллектив – говори о чём угодно, всем пофиг. У жены коллектив преимущественно женский, и если кто-то обговаривал по телефону личные дела, делать это приходится комариным писком.

Он напрягает слух, но даже тогда некоторые слова выпадают.

– Сегодня вечером… уснёт… планы.

– Какие планы? Я ничего не планировал.

– Зато я планирую. На твой счёт. – Голос в трубке делается словно мурлыкающим. Или так кажется из-за низкой громкости. – Хотела, чтобы ты… получила посылку.

– Посылку? Говори громче.

– Не могу громче, ты же знаешь, – чуть озлобленно. – Посылка из… магазина.

– Какого магазина?

– …

– Не понял.

– Да ну тебя!

– Я, правда, не понял. – Ссутулившись, прижав трубку к уху, положив локти на столешницу, он смотрит на экран компьютера. Вместо картинки рабочего стола включается энергосберегающая заставка. Жёлтый шарик медленно плывёт по экрану от одной стены до другой, отскакивает и меняет цвет на красный.

– Из интимного магазина.

– Дааа.

Он меняет положение на стуле.

– Дааа, – передразнивает трубка. – Не хотела… до вечера, но не удержалась.

– Сын сказал, что тоже готовит мне подарок на день рождение.

– Мой не на день рождение… сказал, что-то готовит? И что?

– Сказал – сюрприз.

– Сюрприз? Мне ничего не говорил. Наверное, что-то делают в садике.

– Наверное. С каким-то Валей. У него появился друг Валя?

Шарик ударяется о противоположную стену экрана и делается синим.

– И? – спрашивает трубка, имея в виду, явно не неизвестного Валю.

От него вновь ждут более активной реакции. Хоть какой-то реакции, помимо пресловутого «Да».

– Я слушаю, – говорит он.

– Ты на меня за что-то обиделся?

– Нет.

Почему он, в самом деле, произносит это обиженно? А если и обиженно, рассуждать о том не будет. Уж по телефону точно.

– Ну, тогда до вечера? – вновь мурлыкающие нотки. – Чмумс.

– Угу.

– Не угу… Я жду.

– Чмумс.

– Так-то лучше. Ладно, я побежала на обед. Пока.

– Пока.

Он кладёт трубку, продолжая следить за неспешным перемещением шарика по экрану. Вечером будет интересно. Но сначала придётся разбираться с колесом. С него не слезут. После работы, пока снова заедет в садик, будет уже темень.

– Эй, чего завис? В столовку идёшь?

– Иду.

– Тут тебя, кстати, по телефону какой-то мужик спрашивал. Ты куда-то выходил.

«Поссать», – мог бы сказать он, но зачем плодить лишнюю информацию.

– И кто?

– Конь в пальто. Не представился и телефон не оставил. Но голос официальный, как у большого начальника. Не нашего большого начальника. Но всё же большого.

– Я понял. Пошли поедим уже.

После обеда в местной столовой в желудке ощущается тяжесть. Не сыто-приятная, а желчная. Вроде и суп уже не берёт, а всё равно. На комбижире они там что ли жарят. Можно носить еду с собой из дома в термосе, как делают многие. Слишком замарочисто.

Послеобеденное чаепитие. Самое главное за дань. Разговоры.

– От отпуска ещё две недели. Думаем махнуть в Сочи. Съездим в горы.

– Везёт… А у меня вчера труба потекла. Вроде вовремя заметили и отключили. От соседей снизу пока никто не приходил. Весь вечер сидел и ждал, что придут, но обошлось.

Он слушал, сам ничего не говоря.

Однажды они тоже ездили в Сочи. Можно летом снова собраться? Но с ребёнком будет не то. Да и вообще… чего ему там делать? Не хотел он в Сочи. Хотел на родину в деревню. Хотел сидеть один в беседке, окружённый кустами смородины и яблонями. Сидеть и читать. А вечером в той же беседке пить чай. И чтобы кругом покой, шуршащие сумерки и стрекот кузнечиков. И где-то далеко лает собака.

Звонит телефон. Берут трубку. Оказывается, что его. Вызывает начальник отдела.

И на кой он ему понадобился?

Обед ещё не закончился, но приходится идти.

Начальник заваривает чай с лимончиком.

Он садится сбоку у стола на «гостевой» стул.

Начальник разваливается в кресле. Свет в кабинете почему-то выключен, жалюзи закрыты, так что они пребывают в приглушённом полумраке.

– Уже сказали про конкурс? Решили выдвигать у второй группы. Я говорил, что ваша работа по всем показателям лучше. Но там, – начальник указывает пальцем в потолок, – уже всё разделили. Пообещали от вашей группы выдвигать на следующий год.

На следующий год на конкурс если какая работа и пойдёт, делать её будут другие. Его тема заканчивается в этом году. Там он будет в лучшем случае на подхвате.

Начальник сменяет полулежащее положение на сидящее. Глядит на него с ухмылкой.

– Тут ничего не поделаешь. Я говорил, что у вас лучше – показывал ту схему и график. Говорю – у вас всё, считай, сделано, а там только начальный этап. Но они уже всё разделили. Сам понимаешь.

– Всё понятно.

Он понимает. Слушать об этом не хочется.

Начальник прихлёбывает из стакана. Довольно крякает. Вновь откидывается в кресле.

– На следующий год, уж вас продвинут. Главное, надо будет написать хорошую работу. Тему найдём. Надо будет подумать.

Ему хочется вернуться на своё место. И тихо досидеть этот день.

– А что там с отчётом? – Начальник вновь прихлёбывает из стакана. Помешивает в нём ложечкой, раздавливая дольку лимона.

С отчётом двигается, о чём он и говорит. Работа без срока. На следующей неделе всё доделает. Начальник прихлёбывает чай.

Всё сказал. Можно уходить. Он поднимается, идёт к двери.

– А с конкурсом мы на следующий год что-нибудь придумаем. Надо будет подумать. Там уж вы должны быть от отделения единственными.

– Надеемся, – отвечает он единственное, что можно и нужно ответить.

Вернулся на своё место.

– Тебя тут опять искали.

– Звонили?

– Не… Приходил какой-то мужик. В солидном таком плаще и в шляпе. Наверное, тот, что звонил до того.

– Чего надо?

– Не знай. Спросил, где ты. Сказал, что ждать не может и потом позвонит снова.

– Из другого отделения?

– Да не знаю. Я его раньше не видел.

– Ладно. Пусть звонит.

Раз начальник вспомнил про никому более не нужный отчёт, значит, сделаем ему отчёт.

После часа дня накатывает неимоверная сонливость. До этого вроде и ничего, а тут голову словно заполняет вата. В глазах обнаруживается горячий песок. Глаза хотят закрыться. Опухшие веки смыкаются. Голова кренится вниз. Если откинуться на спинку, рискуешь опрокинуть стул и рухнуть на пол. Если опуститься на положенные на столешницу ладони, мгновенно уснёшь. А он никогда не позволял себе спать на работе. Значит, откинуться на стуле. А когда после секундной дрёмы тот начнёт медленно крениться назад, теряя равновесие, всё тело инстинктивно дёргается, по нему словно проходит электрический разряд. Глаза распахиваются. И сон будто рукой снимает. Ну, может не с первого раза, а со второго или третьего точно. Главное, продержаться часов до двух, дальше снотворная волна откатывает, как её и ни бывало.

Позвонила жена.

Он просил не названивать ему по сто раз на дню. Но сейчас это помогает взбодриться. По экранной заставке вновь скользит жёлтый шарик.

– Засыпаю, просто не могу, – сообщает она. – Сегодня ляжем пораньше.

– Ложись, кто мешает.

– Блин, совсем забыла про сюрприз! А ты сразу – ложись… А ты ждёшь?

– Даже не знаю, чего ждать… Я не видел твою посылку.

– Это будет кое-что особенное, – снова мурлыканье в трубке. – Там три вещи. Две для меня, а одна для тебя… Хочешь отгадать какие?

Ему не хочется отгадывать. Благо, сон отступил, а то голова вообще не соображает. Тяжесть в желудке сегодня остаётся дольше обычного. Хочется в туалет.

– И какие?

– Ну, отгадай.

– Не хочу отгадывать.

Вообще, все эти заигрывания по телефону…

– Что-то я сомневаюсь в необходимости подобных посылок.

– Я долго искала вечерами, пока ты спал, – говорит она. – Я старалась.

Он слушает.

– Ничего больше не скажешь?

– Пока нечего сказать. Надо смотреть.

– Тогда – пока.

– Угу.

Обиделась. Или нет. Не понял.

Он вздыхает. Сидит и смотрит на полёт шарика по экрану. Во рту желчный привкус. Над столом жужжит лампа дневного света. За соседним столом беззастенчиво дрыхнут, уронив голову на сгиб локтя. За следующим играют в «сапёра». Сегодня это безопасно. В окнах за жалюзи видны окна соседнего здания. Тоже с жалюзи. Между зданиями проходит дорога. На ней полно машин. Небо хмурится, будет дождь. А хочется увидеть ничем не заслонённый простор. Полное отсутствие машин. Природа за городом. Солнце и деревья. Трава. И чтобы вновь было лето. И улыбающиеся девушки в платьях и юбках, а не в куртках.

Он идёт к фаянсовому другу в конце коридора. Вернувшись, наливает себе воды. Садится на место, пьёт мелкими глотками, глядя в окно. Время – полвторого.

Года идут. Уже за тридцатник. Семья, старя машина, жильё с невыплаченным кредитом – это всё нормально. Но хочется ещё какой-то самореализации. Хочется интереса и живого азарта. Он играл в футбол, но из-за травмы колена пришлось завязать «в расцвете сил». Книги – приятное развлечение. А хочется созидать…

А если бы он был сейчас один?

Эта была бы такая пустота, что страшно подумать. Жил бы где-нибудь на съёмной квартире. Простецкая обстановка, простецкая еда. Бесконечная пропасть интернета: пришёл с работы – включил, выключил – уснул, проснулся – на работу, пришёл с работы – включил. Полные молчания вечера. Пицца на ужин. Он – интроверт. Есть знакомые, друзей нет. А уж тем более подруг. Алкоголь не употребляет – глупость и вред. Серая пустота.

Унынье лучше пустоты?

«А всё могло бы быть по-другому. Вся жизнь могла б пойти по-другому».

Лучше могло бы быть навряд ли. Хуже – скорее всего. Можно лишь фантазировать.

Дела у тебя путём. Многие бы позавидовали. И всё ещё впереди. А значит… Ничто ничего не значит. В этом-то и есть весь бессмысленный смысл.

Нужна встряска. Может, поездка куда-нибудь. Только куда поедешь с ребёнком в такой холод. Не хочется ему никуда ехать.

Тут в гостях были тёща с тестем. Не фонтан радости, но, в общем, всё прошло нормально. Тесть оставил им лотерейный билет. Праздничный розыгрыш на День Народного Единства – разыгрывается целый миллиард рублей. «Пусть вам повезёт!», – сказал тесть. Себе он взял пять билетов. Видимо, в своей удаче был не настолько уверен.

Праздник прошёл вчера, а про билет он вспомнил только сейчас.

Он всё ещё смотрит в окно.

На тротуаре на противоположной стороне дороги стоит человек в длиннополом плаще и старомодной – или напротив самой модной – фетровой шляпе с полями. На шее красный шарф. В тёмных очках, хотя на улице солнце не показывается второй день. Прям секретный агент. Просто стоит, словно рассматривает фасад их здания. Или пытается высмотреть кого-то в окнах. Но он хотя бы на улице, а не в четырёх стенах.

Вода допита. Щелчком по клавиатуре пробуждается компьютер. Хватит дрыхнуть.

Народ вокруг начинает потихоньку шевелиться, выходя из послеобеденной сиесты. Заговаривают тихие голоса. Запускает печать на принтере. Вновь шумит включённый чайник. Куряки тянутся в курилку. Самые пофигисты продолжают дрыхнуть.

Надо было взять из дома книгу. И что теперь делать оставшиеся полдня?

Ребёнок сказал, что готовит ему сюрприз. Вместе Валей. Вроде же у них в садике нет никакого Вали. А если не в садике? У них соседа зовут Валей – Валентином Петровичем, если уж на то пошло. Тут к соседям на время ремонт в своей квартире переехали жить дочь с мужем и внучкой. Девочка как-то пересеклась с его малым на дворовых качелях и стала страстно зазывать в гости. Пришлось жене идти. Потом был ответный визит. Соседи – приятные люди. Но это не мог быть тот Валя.

Жена знает именах всех детей в садике поголовно. Можно спросить.

Голоса нарастают в громкости. Сонная полоса с тем или иным успехом преодолена, коллектив возвращается к своим трудовым обязанностям.

– Где Серёга сегодня?

– Не слышал что ли – он опять разводится. Звал в субботу всех в кабак – отметить радостное событие. Пойдёшь?

– В субботу?.. А, пойду!

– Я тоже. И Роман вон идёт. И Санёк сказал, что собирается.

– Серый выходит на новый круг – человек радуется жизни!

С ним о предстоящей «встрече друзей» никто не говорил. Да он бы и не пошёл. Всего это знали, потому, видимо, и не говорили. Но могли бы пригласить, всё-таки один коллектив.

Экран переходит в спящий режим. Экран экономит энергию. Как бы и ему её поэкономить, а лучше бы подзарядиться. Он думает сделать себе кофе с сахаром.

Блин, печенья ведь нет. Значит, без печенья.

Достав кружку и встав из-за стола, он вновь выглядывает в окно.

Мужика на противоположной стороне дороги нет. То ли тот высмотрел, что хотел, то ли отправился по более важным делам.

Попить кофейку хорошо и без печенья. А жена утверждает, что от кофе её только сильнее тянет спать… Что же будет вечером?

– Дизелёк всё же лучше бензина…

– А потом эта дура говорит, что уезжает к маме…

– И скатертью дорожка…

– Пошли, подышим что ли…

– Я ему сигналю – дай перестроиться, козёл. А он, как баран, типа не видит и тупо вперёд. Не въезжать же ему в боковину. Кое-как втиснулся. Потом думал догнать. Но, видать, где-то свернул. Ещё эти чёртовы пробки…

Звонит телефон. Это его. Он думает, опять жена. Оказывается, опять начальник отдела.

– Да, я слушаю.

– Я насчёт отчёта. Приноси, давай.

– Я ещё не успел доделать.

– Приноси-приноси. Посмотрю, потом доделаешь.

Он вешает трубку.

Скучно начальнику что ли? Заняться нечем?

Отставить недопитую кружку. Открыть отчёт и кое-что ещё подправить. Запустить на печать. У них была внутренняя сеть для пересылки документов, но начальник предпочитал действовать по старинке.

Пока поднимался на второй этаж, пролистал распечатку. В глаза сразу бросилась ошибка. Ну и ладно.

– Оставляй.

Начальник не смотрит на него. Начальник разговаривает по телефону.

Он хотел кое-что пояснить по документу. Помявшись у стола и не дождавшись окончания разговора, кладёт распечатку и уходит.

Время ползло, но всё же ползло.

Он сидит, стучит карандашом по столешнице и смотрит на плавание шарика по экрану. Шарик живёт своей жизнью. Насыщенной или нет – вопрос отдельный.

Последнее время он стал мало уделять внимания жене. Сам это понимает.

Почему? Как-то всё вяло. Когда уложат ребёнка, уже поздно – хочется лишь спать или футбол глянуть… Надо исправляться. Как-то исправляться. Им обоим.

– Слышали, что случилось? – говорит один, что вернулся сверху. – Я в секретариате сидел. Там рассказали, что только что прошёл научный совет. И на нём, в частности, говорили о предстоящем конкурсе. И, уж не знаю как, выяснилось, что в работе, которую от нашего отдела двигают – сплошное надувательство. Липа на липе. Поднялась буча. Сказали в этом году от нас вообще никакого отправлять не будут. Главный вызвал авторов и вставил им по первое число. Сейчас в секретариате все ходят по струнке, к главному никто не суётся… Если на том и закончится – ещё ладно. Но разборки могут продолжиться. И тогда весь отдел могут премии за год лишить. Так говорят.

– Всех подставили, козлы!

– Это ещё нам самим по конкурсу, считай, повезло.

– Х-хе, типа того.

«Повезло», – думает он, возвращаясь к созерцанию шарика, чей неспешный полёт явно полон скрытого смысла.

Стрелка на часах переваливает за «16.00». Ещё часик.

Позвонила жена.

– Ты заберёшь из садика?

– Мы же договорились.

– Я просто уточнить… Как дела?

– Всё как обычно.

– Есть, что рассказать?

– Нечего… Скоро домой.

– Ты не задерживайся, лучше пораньше выйди. Номера автобусов помнишь?

– Помню.

– Ладно. Тогда – до вечера.

Время «16.30». Его вызывает начальник отдела.

С порога становится ясно, что начальник не в духе. Кто-то испортил ему настроение. Понятно кто и по какому поводу. Про это сейчас лучше не заикаться.

– Что за говно ты мне принёс?

Начало обнадёживает. Начальник указывает на распечатку отчёта, что перепутанными листами валяется на краю стола.

Он пытается объясниться. Он ведь ещё не успел доделать. И до этого, вроде, никакой спешки не было, а тут вдруг…

Ему велят сесть, а не стоять столбом. Он садится.

Начальник слушает в пол уха. Мысли у начальника заняты другим. Лицо раскраснелось. Начальник порывается кому-то позвонить. Берёт трубку, но передумывает и кладёт на место.

– Я ведь говорил… – доносится от него по иному поводу.

Он всё пытает объяснить. Он хочет добавить, что, если по-хорошему, то нужно весь отчёт переделывать. А в том виде, в каком изначально планировалось, такое… такая фигня и будет получаться.

Дообъясняться ему не дают.

– Ладно, – начальнику надоело слушать. – Я там подчеркнул в двух местах. Поправишь и будет нормально. Доделывай, время есть – это пока не срочно.

Он молча собирает листы распечатки в стопку.

Все уже одеваются по домам, хотя сидеть ещё пятнадцать минут. Прогревают куртки.

Он выключает компьютер, лезет под стол переобуться. Выпрямляясь, ударяется башкой о столешницу. Больно ударяется. Проклятье!

Резко затянув шнурки, он задвигает стул, берёт с вешалки ветровку и идёт на выход.

– Всем пока! – Никого он не хочет ждать. Кроме того, кто уходит последним, тот запирает.

Народ двигает к стоянке, толпой, как солдаты на марше. Или как стадо. Он идёт, засунув руки в карманы. Уже смеркается. На асфальте свежие лужи. День прошёл, пока они торчали на работе. Теперь месяца четыре они будут видеть солнце лишь из окон.

Блин, он же сегодня на автобусе!

Он останавливается.

– Эй! – врезаются в спину. Его обтекают, точно внезапную преграду посреди потока.

«Сам ты – эй», – подумает он, поворачивая против течения.

Идёт вдоль стены старого двухэтажного здания, то ли бывшей почты, то ли кинотеатра, которое порываются снести уже несколько лет и всё никак не снесут. Наружная штукатурка почти вся осыпалась, а где ещё сохранилась – изрисована дебильными граффити.

Сзади что-то с грохотом падает.

Он оборачивается. На асфальте валяется расколотый красный кирпич. В двух шагах, не дойдя до кирпича, остановились мужчина и под руку с ним женщина. Женщина прижимает ладонь к груди. Задрав головы, смотрят наверх. Он тоже смотрит. Сверху на фоне серого в серых разводах неба виден край крыши со сколотым шифером и окно без рамы. Подоконник щерится выпавшими кирпичами.

– Тут каждый день столько людей проходит, – говорит женщина. – Ограждение им что ли трудно поставить.

– Или хотя бы ленту натянули, – поддерживает мужчина.

– Счастье, что ещё никому по голове не попало. А то бы всё…

Он вновь направляется к остановке. Какой ему там нужен автобус? Вроде «4».

«4» довезла до садика, но самым окружным путём, так что мотаться в толкучке пришлось минут двадцать. Значит, надо было садиться на «4А». Кто придумал добавлять эти буквы? Лучше было опять дойти пешком.

Пока стоял, держась за поручень, слушал играющее у водителя радио. Сообщили, что в праздничном лотерейном розыгрыше оказался победитель. Некий счастливчик сорвал джек-пот в 500 миллионов! Самый крупный в стране за всю историю проведения лотерей. Имя победителя пока неизвестно – тот ещё не обращался за деньгами. Ведущие гадали, кто это – мужчина или женщина? Слушателям предлагалось дозваниваться и пофантазировать: «На что бы вы потратили выигранные 500 миллионов?». Автору лучшей идеи в подарок фирменная кружка.

И на что бы он потратили такой выигрыш?

Купил бы новую машину. Остальное отдал жене – она нашла бы, куда пристроить.

Детский сад – это другой мир. Совершенно другой – лучший, сказочный мир, что существует внутри нашего обыденного.

Каждый раз, когда он приходит сюда, у него возникает подобная мысль.

И была вторая мысль – как тут можно работать? Целый день с маленькими детьми. Два десятка ревущих, бегающих друг за другом, писающих в штаны, чихающих соплями, толкающихся, падающих и ушибающих лбы, отказывающихся есть кашу и размазывающих её по столу и по соседям. Два десятка маленьких чудес, несущих неприкрытое бесконечное счастье и столько сложностей. Он никогда не смог бы здесь работать. Приходить, «сдавать» своё чадо, в чём-то помогать по мелочи – это с удовольствием. Но и только.

Малой бежит к нему, выпущенный, как снаряд из пушки. Он подбрасывает его на руки.

– Как у него дела? – спрашивает он воспитательницу.

Та стоит у открытой двери в группу. Возле её ног толпится ещё пяток «цыплят», глазеющих на него снизу вверх и ждущих, когда за ними тоже придут и поднимут на руки. Позади в просторной комнате нагромождение игрушечных колясок, ковриков и коробок, машинок, кукол, маленьких столов и стульев, с потолка свисают бумажные фигурки зверей. Всё цветасто, радостно и мило. Звучит песня мамонтёнка.

– Всё в порядке. Сегодня много лепил.

– Он мне сказал, что делает поделку с каким-то Валей. У вас в группе есть Валя?

– У нас нет.

Малой слушает, о чём они разговаривают.

Воспитательница – милая женщина как-то недосказано улыбается.

– А поделку он делает? – бросить ещё один камушек.

– Про поделки мы пока говорить не будем. – Воспитательница поглаживает сразу две маленькие головки. – Это сюрприз.

– Тоже сюрприз. Ну, ладно… Говори до свидания.

– До свидания, – протягивает малой, отворачиваясь. На свою группу он сегодня уже насмотрелся.

Дверь в мир подвешенной у потолка сказки и наивного веселья закрывается.

Они идут одеваться. Малому хочется бегать. У него прёт энергия.

– Как у тебя дела? Ты что сегодня кушал?

– Всё хорошо.

Малой бегает по раздевалке. Тут же одевают своих чад две мамы. Малой бежит, едва не врезаясь в них. Пусть немного выпустит пар.

– Слышала, ещё одного убили. Опять отрезали уши, – слышит он слова одной из мам.

Сначала подумал, что ослышался. Прислушивается внимательнее.

– Да – снова в нашем районе. Уже третий. Говорят, это какой-то маньяк. Убивает без разбору и мужчин, и женщин. Выслеживает, а потом подкарауливает где-то в тёмном месте. И это только нашли троих, а может он укокошил больше, да припрятал.

– Ужас какой!

– И не говори… А уши, типа, отрезает себе на память. Вся полиция на ушах – ловят. А толку-то. Я живу тут, буквально, на соседней улице. Вечером из дома теперь ни на шаг. Страх… А ведь сколько детей без присмотра слоняется.

– Вот-вот.

«Сериал они что ли обсуждают?» – думает он, доставая вещи из шкафчика.

Нужно ловить и пытаться одеть это извивающееся угрём создание. Малой ещё не набегался, у малого горят глаза. Тем более пришли за другими детьми, и теперь по раздевалке их носится визжащая орава. Как будто за весь день не набегались. Или им не дают в группе бегать? Там всё строго. Как воспитателям удаётся поддерживать порядок? Магия чистой воды.

Всё, пора.

– Слышишь? Говорю – пора!

Не слышит. Не хочет слышать. Физическая сила тут бесполезна. Только психологическое воздействие. Очки съезжают, поправить.

– Если будешь убегать – сразу пойдём домой спать. А будешь одеваться – зайдём на качели покататься.

– Я хочу смотреть мультики!

– Поехали домой – будешь смотреть мультики.

– Сначала мы будем кататься на качелях, а потом смотреть мультики. – Прыгает от радости. – Папа мы поедем на автобусе? У нас машина сломалась?

– Да – на автобусе. Машина сломалась.

– Опять сломалась. Ура!

Малой хочет смотреть мультики и позволяет напялить на себя кофту.

Говорливые мамы успели упаковать свои и отбыли. Про что они рассказывали? Маньяк в городе завёлся? Ничего он об этом не слышал.

Одет. Шарф не забыть. У других родителей не всё так гладко. Кто-то упал и заревел. Надо уходить из этого дурдома.

– Пойдём на ручки. Может, ты хочешь писать? А то мы будем гулять.

– Хочу.

«Блииин!»

– Точно хочешь? Надо раздеваться.

– Не хочу – не хочу.

– Точно не хочешь?

– Точно – точно. Я хочу поехать на автобусе.

Их группа на втором этаже. Внизу лестницы у выходной двери небольшая площадка. С боку под лестницей ещё одна дверь – ведущая в подвал. Обычно на ней висит замок. Сейчас возле этой двери стоит какой-то мужик и отпирает её. Он видит его со спины. На мужике плащ и шляпа.

Он невольно замирает посреди лестницы. Прижимает к себе крепче сына.

Мужик совладал с замком. Раскрывает дверь. С собой он тащит большой чёрный целлофановый мешок. Такие обычно используют для сбора мусора. Пыхтя, сволакивает мешок в подвал.

Мужик исчезает из виду, но он ещё некоторое время стоит на месте. Был шарф или нет? Не обратил внимания.

– Папа, ты чего остановился? – спрашивает малой.

– Ничего.

Папа идёт дальше. Осторожно. В подвале горит лампочка. Вниз ведут бетонные ступени. Всюду там, в тесных каменных закоулках висят клочья пыльной паутины. У потолка проходят закутанные в теплоизоляцию трубы. Он слышит гулкие бормотания и шаги. Шуршание влачащегося по бетону мешка. Самого мужика не видно. Только мелькает на стене тень. Воняет сыростью, холодом и мышиным дерьмом. Или чем-то похожим.

– Папа, а что там?

– Ничего. Туда никогда нельзя ходить, слышишь? Даже если дверь будет открыта, как сейчас – всё равно нельзя. Понял?.. Пошли скорее, а то автобус без нас уедет.

Пока топают до остановки, он всё думает… о всяком. Ветер несёт упаковку от сухариков. Мусорная урна переполнена, возле неё вынюхивает собака с поджатым хвостом. Он ёжится, прячет ладони в карманы.

– А ты знаешь, что это был за дядя, который пошёл вниз? – спрашивает малого. Но откуда тому знать.

– Это дядя, который всё ремонтирует в садике.

– Он работает у вас в садике?

– Да.

Угу. Что бы это ни значило.

Дороги забиты машинами. Смеркается. Включают фонари.

– А твой друг, с которым вы делаете сюрприз папе, он большой?

– Очень большой, – заверяет малой, держа его за руку. У малого отличное настроение, он улыбается и старается идти, не наступая на трещины в асфальте.

– А старый? Или как папа?

– Старый, как папа, – ещё одна счастливая улыбка.

– Кто же он? Он работает у вас в садике?

– Не скажу.

– А он тоже делает папе сюрприз?

– Да. Своему папе. И все папы очень обрадуются.

– А, своему папе…

Когда, наконец, добираются до дому, уже совсем вечереет. Про то, что хотели зайти на качели и ещё немного прогуляться забылось. И нечего в такой холод гулять. Малой хочет мультики – сначала про щенков, а потом про машинки.

Кому-то хочется мультики, а кому-то есть. И поторчать в интернете. И лучше совместить эти два желания. И больше ничего не хочется. Каждому своё.

– Мама, мы ехали на автобусе! – кричит малой, лишь только открывается входная дверь. – На старом, который скрипел.

– Как доехали? – спрашивает жена. Она дома уже минут двадцать, успела разобраться. – Упавший кран убрали с дороги? Или вы где ехали?.. В садике что сказали? У них сегодня был кружок?.. Ты посмотрел, какую кашу если?

– Всё нормально. Крана не видел – значит, убрали. Разденьтесь сами.

Он сдаёт малого с рук на руки. Идёт умываться. Всё отдых.

Поев, убирает посуду в посудомоечную машинку. Жена перекладывает «по правильному» и режет палец о поставленный стоймя нож. Он был в том виноват – о чём ему и сообщают. Он делает себе бутерброд с сыром и майонезом. Побольше майонеза.

– Что с машиной? – Жена заклеивает палец пластырем.

Он забыл про машину. Совершенно. И не вспоминать бы вовек.

– В выходные разберусь, – говорит он, уткнувшись в планшет. Наши проиграли в футбол. Андорре. Матч был вчера, он забыл и хорошо.

– До выходных она будет стоять на спущенном колесе?

– Пусть.

– А если покрышка испортится.

– Не испортится.

Покрышка, конечно, могла испортиться. Но заставить себя тащиться сейчас на улицу и ковыряться там с домкратом он не мог. Со всем разберётся в выходные. Там будет свободное время. А сейчас он никуда не пойдёт. Планшет подвисает. Как же его задолбал этот интернет. Надо от него отвыкать. Он часто думает об этом.

На миг от отрывает взгляд от экрана и смотрит, как жена возится с посудомойкой. На жене чёрные шаровары и серая футболка. Сайт кинематографа. На очереди ещё Ютуб.

– Что на работе? – Жена запускает посудомойку. Она собирается варить малому кашу.

– Как обычно.

– Ещё что-нибудь расскажешь?

– Нет.

Малой в спальне смотрит мультики. Полчаса свободного времени подходят к концу. Пора отключать веселье. Навряд ли обойдётся без слёз. Каждый раз следуют клятвенные обещания, что обойдётся без слёз. И через раз эти обещания не сдерживаются.

– Как суп?

– Нормально.

Он захлопывает планшет и идёт становиться причиной горьких рыданий.

Рыдания есть. Потом есть посиделки на горшке. Потом малой ест.

В это время он сам сидит на горшке и читает лежащую в туалете книгу.

– Папа, поиграй со мной.

Жена занята на кухне. Он берёт с собой книгу и идёт играть.

Играют в машинки. Нужны такси и эвакуатор. Случилась авария, такси сломалась и эвакуатор везёт её на прицепе в ремонт. Потом приезжает полиция, разбираться, что за авария. Потом ему надоело, он перебирается с пола на диван и пытается читать.

– Папа, поиграй со мной ещё.

– Ты играй. А я посмотрю.

Малой играет, затем куда-то убегает. Он читает.

Жена кричит с кухни:

– Займись с ним. А то он лезет, а тут горячее.

Со вздохом откладывает книгу, идёт. Малой не хочет уходить, хочет помогать варить кашу. Уносит на руках. Сели рисовать гуашью. Один рисует, другой должен смотреть.

Малой рисует краказямбу. Типа осьминога. Его любимый цвет – чёрный.

– Папа, а ты знаешь, какой я делаю тебе сюрприз?

– Откуда же мне знать. А у Вали такой же будет сюрприз или другой.

– Такой же.

Краказямба рисуется жирными чёрными мазками. Мазки захватывают не только уже насквозь промокший лист бумаги, но и поверхность стола. От усердия малой высовывает язык. За окнами темень. День прошёл. На дороге шумят машины. От электрического света всё вокруг кажется жёлтым. Больным желтухой. Он зевает.

– Но ведь Валя большой. Он, наверное, сделает своему папе другой подарок.

– Нет – Валя не большая. Она как я.

– Ты же сказал, что он большой и старый, как папа… Постой. Валя – это девочка, а не мальчик?

– Да. Она девочка. Мы в садике делаем сюрприз.

– Ваша воспитательница сказала, что у вас в группе нет никакой Вали.

– Есть. Варвара.

– Варвара?

Он закатывает глаза к потолку.

– Ты говорил не Валя, а Варя – так?

– Да. Валя.

Одной загадкой меньше. Вернее, её половиной.

– А ты знаешь, какой мы делаем сюрприз?

– Говорю же – нет.

– Отгадай.

– Ну, не знаю – аппликацию?

– Правильно! Ты отгадал!

От радости часть краказямбы кроме стола переносится и на пол. Ничего отмоется.

– Но теперь это не сюрприз, – расстраивается чадо.

– Сюрприз. Я ведь не знаю, что именно вы делаете. Узнаю лишь, когда ты мне подаришь. Так что – это всё ещё сюрприз.

– Да – сюрприз.

Рисование традиционно завершается отмыванием самого рисовальщика и его рабочего места. Пока мылись, едва не роняет очки в раковину. Всё-таки роняет.

– Ой, – говорит малой. Не разбились и ладно.

Ещё хочешь посидеть на горшке? Я принесу игрушки. Не хочу. Как хочешь.

Жена на кухне. Сначала готовила, потом сидит в интернете. Она, похоже, на него сердится. И есть за что.

«Надо рассказать ей про Валю-Варю», – думает он. Потом.

Малой собирает пазл на полу. Можно ещё немного почитать.

Пора умываться и спать. Ладно-ладно, сначала ещё раз дособираем пазл.

Они переодевают малого в пижаму. Сегодня его очередь укладывать сына.

– Спокойной ночи, – говорит жена, закрывая дверь в спальню.

У неё продолжается свободный вечер.

Лежат в темноте. Малой у него на левой руке, он обнимает его правой. Надо рассказывать истории. Историй должно быть три. Две большие и одна маленькая. И чтобы в них были герои мультиков. Все вместе. И истории должны быть новые или, на крайний случай, уже рассказанные прежде, но переделанные.

Если умножить три на 360 дней и ещё на пару лет, то записав все эти глупые истории, можно издать целый сборник – «Снотворный бред» – и тем облегчить жизнь последующим поколениям родителей. Но сперва их всё же нужно придумать.

Когда-то он пытался писать фантастику, это быстро заглохло.

Сегодня малой засыпает с трудом. Вертится и просит, чтобы его обнимали. Обнимать его, как ему хочется, неудобно. В комнате сумрак. Из-за штор просачивается свет фонарей. В кровати тепло и мягко. И возле тебя – тёплое и мягкое. Сопящее. И такое снотворное.

– Папа, расскажи ещё, – шёпотом.

– Всё-всё. Спать пора. Завтра тебе мама ещё расскажет. Я уже засыпаю.

– Я не хочу спать.

– Тогда закрой глазки и просто лежи.

Как тут может не хотеться спать – непостижимо.

Он открывает глаза. Вокруг темно и тихо. В полумраке минус четыре по зрению почти не играют роли. Глаза пытаются вновь закрыться.

Малой спит у него под боком. Он тоже уснул. Сколько он проспал? Минут двадцать, вряд ли больше. Голова чугунная. Как же не хочется подниматься. Хочется провалиться спать дальше. Не раздеваясь. Не умываясь. Вообще не вставая. До самого утра. Это часов девять сна.

Осторожно освободив руку, он садится на край кровати. Немного сидит, тупо смотря перед собой. Во рту пересохло. Трёт глаза. Одевает очки. Поднимается.

Идёт в ванную умыться. Вообще надо бы помыться полностью. Но этого не хочется смерть как. Может попозже. Надо выпить чаю. Покрепче.

Жена на кухне. Смотрит на ноутбуке один из своих сериалов. Мажет масло на хлебец. Пьёт молоко. На плите кастрюля со свежеприготовленной кашей.

– Долго засыпал сегодня. Ты тоже уснул?

– Угу. – От яркого света глаза щурятся. В голове ещё чугун.

Уже одиннадцатый час. Значит, проспал он не двадцать минут, а сорок. Или они, в самом деле, долго засыпали. Благо, завтра пятница. А там выходные.

Он берёт планшет. Новинки Ютуба будут просмотрены. Наливает чаю.

Жена досматривает серию. Встаёт, убирает молоко в холодильник, обнимает его сзади и целует в щёку. Он чуть отстраняется.

– Ты совсем перестал меня целовать.

– Ну, не совсем.

– Мне нужно больше… Я пойду мыться, – говорит она.

Он кивает. Чай бодрости не приносит, тщетные надежды. Глаза закрываются сами собой. Надо было сразу ложится, как и хотел.

В Юбуте унылое говно. Все критикуют сборную за бездарно проигранный матч. Кулинары готовят лангустов. На ток-шоу обсуждают кризис мировой экономики. На часах почти одиннадцать. Он трёт ладонью лицо. Побриться бы, а то ходит, как чучело. Но бриться больше одного раза в неделю лень.

В ванной шумит вода. Это продолжится долго. Почему она всегда моется так поздно?

Он заглядывает в спальню. Малой раскинулся на кровати. Он садиться рядом. Гладит нежную пятку. За окнами во дворе гасят половину фонарей. Хочется лечь, притянуть маленькое тельце к себе. А может и лечь?.. Жена обидится. А так, как будто, не обидится.

Он смотрит в стену. Одиннадцать – это уже ночь. Для него ночь. Ночью надо спать.

Стучит в ванную. Не заходя, приоткрывает дверь.

– Ты чего? – спрашивает жена, временно пресекая водопад из лейки.

– Что-то голова гудит. Я пойду на улицу. Немного прогуляюсь.

– Сейчас пойдёшь? – она выглядывает из-за растянутой шторки.

На её волосах жёлтая купальная шапочка, похожая на гриб-поганку. Кругом напарено. Зеркало над раковиной всё запотело. Потеют очки.

– Да.

– Мы ведь собирались…

– Знаю. Но мне что-то совсем не хочется. Завтра пятница – давай всё завтра. Я пойду, просвежусь.

– Иди, куда хочешь… Я лягу спать.

Жена одёргивает обратно шторку.

Он закрывает дверь. Блин. Ну, почему всё так. Почему он такой тюфяк. Унылый.

В ванной вновь шумит вода. Он быстро одевается и выходит на улицу.

Надо было залезть к ней под душ. Было бы жарко и мокро. Он бы разом взбодрился, наверное… Ёжится. Вместо жарко и мокро – холодно и темно. Одним словом – м-о-л-о-д-е-ц.

Он идёт, засунув руки в карманы. Город дремлет. Магазины закрыты. По дороге проезжают редкие машины, в основном такси. Навстречу улыбающиеся парочки в обнимку. Молодёжь.

Почему у них всё так? Ему не хочется, чтобы было так. И раньше не было. А теперь стало. Уже месяца три. Это пройдёт. Должно пройти.

Она ни в чём не виновата. Она любит его. И он любит её. Но он сделался унылый.

И приятно ей смотреть на такое вялое и унылое? Во всех смыслах.

Конечно, и она – не богиня. Но, во всяком случае, получше него.

Он должен делать её счастливой. Его жизненная – не обязанность, а привилегия. Сам любит повторять это другим. Хвастун…

Он словно в некоем «пузыре», который просто так не лопнуть.

Почему? Можно назвать причины. Только это не причины, а следствия. Первопричина в чём-то другом. В самую пору идти к психологу. Или психиатру. Чем они там отличаются…

Может, это испытание? Проверка на прочность. Все проходят через подобное в семейной жизни. Пришло их время. Или, может, это – возможность ему несколько отдалиться от окружающего мира и подумать о чём-то действительно важном. Решить что-то важное в своей жизни. Переосознать… И что же?

Хорошо всё-таки погулять. Разогнать кровь. Освежить голову, а не сидеть, уткнувшись в экран и борясь со сном.

Раньше они часто гуляли вместе. И ещё погуляют.

Он вдыхает полную грудь влажной ночной прохлады.

В глухой дыре, образованной стеной работающей пивнушки и закрытой после пожара бильярдной, воняет мочой. Трое в зловонной темени. Курят. Мутно изъясняются. Они только что выбрались из полуподвального помещения, и им хочется вернуться туда. В этот пропитанный алкогольными испарениями и солёно-огуречным духом бедлам. Двери открыты, но к возвращению имеется препон – отсутствия средств. Все средства перекочевали из их карманов в кассу, а за просто так никто не угощает.

Уже обговорено, что занять по-бырому негде. И либо расходиться, либо… Может, всё ж у кого-то «попросить»? Немного. Воще, ещё по одной бы и харе.

Решение крепнет в пошатывающемся сознании, пока тлеют огоньки сигарет.

– Вспомним молодость. – Один бросает окурок. У него опыт. – Делать всё на раз-два. Гоп-стоп. И чтоб лиц не видно… Сперва типа по-хорошему, чтоб по-тихому…

– Давай-давай, – поддерживает другой с перебитым носом. – Да? – он пихает в бок третьего, что стоит, привалившись к стене. Этому плохо, но он с ними.

Докурено. Сплёвано и отхаркано. В глотке горит. Из кабака доносится музон, там сама преисподняя и рай в одном флаконе, там зашибись.

– Ща, отолью.

Углубляется в закоулок, пихая валяющиеся под ногами бутылки. Бутылки катятся по асфальту. Плещет изливающийся поток.

– Эй, сыкун, давай…

– Блээээээ…

– Ну, ты, бля…

Тот, что отливал, ещё отливает. Привалившийся к стене, мотает головой, глухо мычит и утирает рот. Перебитый Нос смотрит на свои ботинки, окатанные блевотиной.

– Ты козёл, бля…

Он идёт мимо «Погребка». Отзвуки шансона. В закоулке возле кабака кто-то топчется. Тёмная расщелина полнится звериными звуками – там матерятся. Он прибавляет шага.

Небо сегодня застлано облаками, но временами в разрывах мелькают звёзды. Голые ветви деревьев покачиваются. Таинственная ночная мрачность. Он начинает подмерзать. Жена говорила, что давно пора менять ветровку на тёплую куртку.

Впереди всеми витринами сияет круглосуточный супермаркет.

Чуть подумав, заходит внутрь.

Он стоит и смотрит на полки с тортами и пирожными. Три вида чискейков, «Венский торт», «Терамису», ещё всего навалом. Есть, в конце концов, просто эклеры. Сначала хочет взять по кусочку «Венского». Потом смотрит на «Графские развалины».

Девушка с густыми каштановыми волосами подходит сзади. Окидывает взглядом кондитерское изобилие. Со вздохом произносит:

– Чтобы съесть, чтобы похудеть. Особенно, на ночь глядя.

Миленькая. Даже очень.

– Что посоветуете? – спрашивает. У неё приятно-пухлые губы.

– Я решился лишь на эклеры, – улыбается он, беря эклеры и направляясь к кассе.

Уже расплатившись, хотел обернуться, но не стал.

«Всё-таки нужно больше гулять», – думает он.

Сна ни в одном глазу. Бодрость. Какая-то оживлённость.

Окна домов светятся тёплым уютным светом. Когда снаружи ноябрь, этот внутренний домашний уют ощущается особенно отчётливо. Кто-то уже спит, кто-то ещё нет.

Вот их дом. «Муравейник», как его прозывают за размеры и тесноту двора – десять подъездов, стоящих в квадрат. Мимо идёт человек, выгуливающий собаку. Хмурый. Ничего-ничего. И собаке полезно и тебе заодно, раз завёл.

«Иногда навалится из-за поворота. Отвечай на это – да пошло всё в опу».

Он широко шагает через лужи. Он идёт к себе домой. К своей семье. Он дышит глубоко. Он молод. У него работа, которая ему по душе. У него есть в жизни счастье. У него всё ещё впереди. Он несёт подарок.

Остановившись у подъезда, запрокидывает голову и некоторое время смотрит на плывущие в вышине облака. Видит край притаившейся за ними луны. Заставившие двор машины перемигиваются огоньками сигналок. Так тихо.

– Спасибо, – говорит он миру и Тому, кто его создал. – Спасибо за всё.

Жена не спит. Сидит на кухне. Что-то читает на телефоне. Ждёт его.

Пока он разувается, смотрит на него. Он подходит и обнимает её, сидящую на стуле. Они молча обнимаются. Она чуть всхлипывает.

– Давай, не будем ругаться.

– Не будем. – Она прижимается к нему.

Они продолжают обниматься.

– Ты что такое купил?

– Ставь чайник.

Он достаёт упаковку эклеров с масленым кремом, который ей нравится.

– Мы сейчас их будем есть? Время-то.

– Стааавь.

Они оставляют свет лишь в прихожей. Сидят в полутьме друг против друга и пьют чай. Кругом тени. За окнами угомонившийся город. Где-то проехала машина. В доме покой.

– Спит хорошо? – спрашивает он.

– Да.

Эклеры вкусные.

– В новостной ленте написали, что в лотерею кто-то выиграл вроде даже миллиард. Но это не отец, а то бы позвонил… А где наш билет?

– Надеешься?.. Не знаю. Потом поищем… Мне хорошо с тобой.

– Мне тоже.

Оба зевают.

– Вам завтра на автобусе ехать.

– Разбуди пораньше, чтобы успеть.

Чай выпит, оставшиеся эклеры убраны в холодильник, чашки помыты. Уже за полночь. Обнявшись, они уходят с кухни.

Жена спит в другой комнате, а он на большой кровати с ребёнком. Тот откатился на противоположную сторону – славно, не придётся ютиться на краю. По крайней мере, какое-то время. Тишина. Он лежит, вытянув руки поверх одеяла, и смотрит на тень люстры на потолке. Весь мир, вся Вселенная вокруг мирно спят. Он ощущает себя частью этой спящей Вселенной. Но в голове ещё одна мысль.

«Там моя жена. Моя милая. Смысл моего существования и его наполнение смыслом. Часть меня самого. Что и как бы ни происходило».

Смотрит на сына. Тот сполз с подушки, подложил под щёку ладонь и сопит. Самое прекрасное создание на свете.

«И здесь тоже я. Другой, но я. Кто говорит, что чудес не бывает – слеп или несчастен. Вот оно – явление настоящего чуда… Жили-были двое. Жили, не тужили. А потом раз и появляется третий. Из ничего. Из ниоткуда. Не было, не существовало в реальности, никто про него не знал, не думал. И вот появился. Мыслящий. Живой. Любимый. Настоящий. Можно потрогать. Вот лежит».

– Бесконечное спасибо, – шепчет он.

Он открывает глаза. Вокруг темень – ещё рано. Ночь. Сердце колотится. Ему приснился сон. Можно сказать, кошмар. Такой яркий, зараза. Надо запомнить и рассказать потом жёнке.

К ним в окно заглядывал человек. Вон то, справа от кровати. Человек был снаружи и, приложив ладони к стеклу, пытался что-то рассмотреть внутри, в комнате.

Они живут на пятом этаже.

Там было свечение. Человек снял с шеи шарф и бросил его вниз, снял шляпу – он совершенно лысый. Вытянутый череп без малейшего признака волос. Нет ни бровей, ни ресниц. Лицо гладкое, как у рыбы. Человек ногтями содрал со своего лица кожу. Стащил её точно мягкую маску. Наружная поверхность серая, а внутренняя красная и липкая. Под маской вторая кожа – зелёная. Блестящие ртутные глазищи. Вместо носа две прорези. Тонкий рот сжат…

Сын спокойно спит, его сон ничто не тревожит. Всё хорошо.

Он поворачивается на другой бок и вновь засыпает.

Вздёрнутый

Возвращаясь после казни, всё обсуждали увиденное. Лишь проходя мимо лоточника с пирогами, умолкли, невольно сбавляя шаг и жадно втягивая запахи свежей сдобы, картошки и лука. Тогда-то Дэнис и предложил встать завтра с утра пораньше и первыми вернуться на площадь. Стражи уже не будет, а весь город ещё продолжит дрыхнуть, и они смогут как следует рассмотреть висельника вблизи. Никто им не помешает.

Все трое вновь замедлили шаг. Идея была заманчивой. И чуток – да чего там, просто пугающей! Только светает… безлюдная площадь и мертвец, покачивающийся в своей петле.

– А, давайте! – согласился Цыц, кусая губу. – Cбежим по-тихому, соберёмся у скобяной лавки и пойдём. Здорово придумал, Дэнис!

– Я с вами, – сказал Мошка. – Если мать не увидит. Она мне и сегодня не велела ходить.

– Мне тоже не велели, а я пошёл, – похвалился Цыц. – И завтра пойду.

– Вот и уговорились, – кивнул Дэнис.

Он был старшим из них и всегда придумывал лучшие развлечения.

Народ разбредался по своим делам, по двое по трое сворачивал на боковые улочки. Все обсуждали прошедшую казнь. Большинство сходилось на том, что петля стала меньшим из наказаний, что заслужил такой лиходей как Дис Пузан. Сколько он с подельниками поубивал на столичном тракте за последний год? Теперь, когда главаря вздёрнули, остальным тоже недолго землю топтать. Стража прочёсывала лес вдоль тракта, и их логово скоро отыщут.

А Диса сгубило нахальство. Думал, нечистый вечно будет его прикрывать. Вздумал явиться к одному лекарю в Гончарном Конце. Там-то его и повязали – лекаришка-то оказался не робкого десятка и, уложив Пузана для осмотра, сам быстренько послал сынка вызвать стражу. Позже лекарь рассказывал, что Дис жаловался на ужасные боли в животе, что мучили его много дней. Когда его вели к виселице, выглядел он действительно паршиво – весь потный, кожа с зелёным отливом как у утопленника, ноги едва волочит. Руки связаны за спиной, а спереди под надетой на голое тело хламидой смертника болтается огромное брюхо.

Некоторые – и Дэнис тоже – ещё подумали, что верёвка не выдержит такого борова. Глава стражи славного города Ареча зачитал длинный список прегрешений осуждённого. Выкаченный взгляд последнего слепо шарил по уставившейся на него толпе. Церковник предложил последнюю исповедь. Дис его словно не слышал. Тогда двое крепких палачей в чёрных масках с прорезями для глаз на пару потянули за верёвку, перекинутую через поперечную балку виселицы. Другой её конец петлёй был затянут на шеи осуждённого. Тяжкий груз приподнялся над землёй. Поднапрягшись, они закрепили верёвку на вбитом у нижней опоры кольце. Всё это время вольно подвешенные ноги Диса отплясывали в воздухе лихую чечётку. Верёвка натянулась как струна, крепкая добротная верёвка.

Цыц потом клялся, что слышал как хрустнули, сломавшись, позвонки шеи висельника, хотя другие ничего такого не слышали, да и не могло этого быть. Его ж поднимали вверх, а не сбрасывали вниз. Казнь завершилась даже слишком быстро. Дис подёргался, подёргался, да и затих. Правда, под конец всё же оставил по себе ещё более грязную славу, чем уже тянулась за ним. Он обделался. Завоняло на всю площадь. А чего ждать от такого ублюдка?

Стража в сверкающих на полуденном солнце нагрудниках с алебардами в руках окружила лобное место. Во взглядах, что они переводили с казнённого по сторонам, быстро угасал всякий интерес к происходящему. Ни до того, ни тем более теперь, никто из пособников не пытался освободить своего главаря. Народ постепенно начал расходиться. У каждого хватало дел, а тут всё было ясно.

– Ну, и жирный! – в какой уже раз восхищался Цыц. – И силищи, верно, немерено. Он же мог разорвать путы и голыми руками поубивать стражу. Вот было бы зрелище!

– Тупица! – прыснул Дэнис. – Думаешь, стражники не были к тому готовы? Насадили бы его на пики как миленького, даже приблизиться к себе не дали.

– А я бы всё равно хотел это увидеть!

– И я, – добавил Мошка. – Только с отдаления.

– Во-во! – Дэнис вытерев рот тыльной стороной ладони. – Была бы у меня алебарда, я бы тоже вогнал её в брюхо этому жирдяю!

– Здорово! – Цыц схватил его за руку и выпучил глаза. – А давайте завтра найдём длинную палку, заточим её и пронзим Диса! Тоже поучаствуем в казни бандита!

– Посмотрим. Вы только не проспите! Кто опоздает, того ждать не будем, ясно?

– Не проспим! – сказал Мошка.

– Конечно, не проспим! – возмутился Цыц.

Дэнис лишь кивнул. Он обдумывал идею с заточенной палкой. И ведь она ему нравилась всё больше. Чертовки нравилась.

У той самой скобяной лавки их пути разделялись. Мошка жил рядом, Цыцу – направо, а Дэнису было топать дальше, к самой окраине города. Они махнули друг другу на прощанье.

Дэнис пришёл первым. В конце он прибавил шагу, думая, что опаздывает. Солнце ещё не взошло, часы на колокольне собора Арчинской Богоматери молчали, и который час было не понять. Но в полутьме закутка за скобяной лавкой, где воняло мочой, он не обнаружил никого из приятелей. В сердцах выругавшись, Дэнис привалился к стене и стал жевать прихваченный из дома кусок хлеба. Скоро явился зевающий во весь рот Мошка. Они поздоровались и подождали ещё немного, проклиная этого соню. Уже думали идти к площади вдвоём, когда в начинающем светлеть сумраке разнёсся торопливый топот. Цыц вынырнул из-за угла и радостно вскрикнул, увидел их. Волосы всклокочены, дыхание вырывается из цыплячьей груди со свистом. Одет он был в домотканую рубаху, в каких обычно спят, а не по улицам ходят. Цыц согнулся в поясе, уперев руки в колени.

– Я… бежал всю дорогу… ду-думал, вы уж ушли… Даже одеться не успел. Всё боялся, тётка услышит. Она бессонницей мается. Фуууу…

Дэнис покачал головой. Они дали Цыцу чуть отдышаться и пошли. Мошка принёс в кармане жареных семечек, теперь все их грызли.

Город ещё спал и казался совсем иным, не то что днём.

Туман стлался у земли молочной завесой, похожей на призрачную реку в узком русле улицы, ограниченной берегами домов. Шаги в нём звучали приглушённо, словно увязали. Из-за закрытых ставнями окон не доносилось ни звука. Прохладный ветерок лениво колыхал ветви росших тут и там липок – тёмных размытых силуэтов, торчащих на одной ноге, как огромные грибы-поганки. Изредка перебегающие дорогу тощие псины были таинственным «рыбами», скользящими в туманных волнах. И вверху простёрлось такое же клубящееся море. Точнее, его взволнованная поверхность, если смотреть на неё снизу – из глубины. Ведь они сейчас как неведомые существа брели по дну огромного блеклого моря, поглотившего целиком город – покрытый ракушками и илом мёртвый город, а с ним и весь утонувший мир. Когда покажется солнце, и его лучи навылет пробьют туманные толщи, воздух сразу прогреется, но пока в одной лёгкой рубахе Цыц даже дрожал. Ну, да сам виноват.

Семечки быстро закончились. Отчего-то шли молча. Никто не говорил и даже не зевал. От недавней сонливости не осталось и следа. Их заворожила ватная тишь предутренней поры. Нарушать её звучанием слов казалось чем-то неправильным – ведь в глубине никто из рыб не разговаривает.

Вот уже мощённая камнем главная городская улица, что дальше упиралась прямиком в центральную площадь. Дома здесь стояли каменные, просторные и богатые, а не бревенчатые как на соседних. Вдоль обочин имелись стоки для нечистот. Здесь им уже встретилось несколько куда-то спешащих спозаранку горожан. Подозрительно косились на трёх малолеток, шляющихся без присмотра в столь ранний час, но, ничего не говоря, проходили мимо. Приятели втягивали головы в плечи и опускали взгляды, словно по одному их виду можно было догадаться, куда и зачем они направляются.

– Чёрт, – сказал Дэнис, вдруг резко останавливаясь. – Палку забыли!

Мошка с Цыцем тоже встали. Над ними возвышалось двухэтажное строение таверны, на железной табличке у его входа вздыбливался пони. Из трубы над черепичной крышей вилась струйка дыма. Если возвращаться назад и искать эту самую палку, они окажутся на площади, когда уже совсем рассветёт. И народу там будет околачиваться немерено.

– Блин, – Цыц облизал вечно обветренные губы. – Ну, и ладно. Может, тогда завтра пойдём, а? Там уж не забудем.

– Только будет ли Дис висеть до завтра? – спросил Мошка.

– Дня три-то повесит, думаю. Потом слишком вонять начнёт, его и снимут.

– Нет уж – хрена лысого! Погодите, я щас, – ничего не объясняя, Дэнис побежал куда-то во внутренний двор таверны.

Приятели пожали плечами. Чего он удумал?

В мире постепенно светало. И если у скобяной лавки они едва могли различить друг друга, то теперь улица просматривалась на полсотни шагов. В небе, ставшем похожем на дымный полог, кружили горланящие галки. Тёмные росчерки в мутной хмари, чьи скорбные вопли разносились над домами, словно стремясь разбудить их обитателей.

Цыц обхватил себя руками. Дёргано зыркнул вдоль улицы, как если бы опасался, что их заметят стоящими у таверны. Но ведь ничего предосудительного они не делали? Они-то нет… Спать бы сейчас да спать, как все нормальные люди. А вместо этого они попёрлись искать приключений.

– Куда он пропал? – спросил Мошка.

– А я почём знаю, – шмыгнул носом Цыц. – Если мать увидит, что я сбежал ещё затемно, – ох, и влетит мне.

– Мне тоже.

– Это всё Дэнис! Придумал такую хрень. Пошли бы днём и всё тоже самое увидели. Какая разница? Вот радость-то – мертвяка рассматривать. Противно. Да и вообще…

Мошка не успел ответить. Дэнис наконец появился из-за угла таверны. В руках он нёс длинную ошкуренную палку с развилкой на конце. Такие обычно использовали, чтобы натягивать меж ними верёвки для сушки белья.

– Да это же настоящая рогатина! – выпалил Цыц, подбегая к улыбающемуся Дэнису.

Никто не спросил, откуда он взял “рогатину”, что, в общем-то, без того было понятно.

– Пошли, – сказал Дэнис, – и так время потеряли.

– Дай понесу, – попросил Цыц, хватаясь за палку.

– Сам бы искал себе такую же! – вырвал у него палку приятель. – Это моя.

Цыц ничуть не обиделся. И они не пошли, а побежали дальше. Дэнис нёс рогатину в полусогнутой руке, как копьеносец своё копьё.

– Воткнуть не получится, – сказал он на бегу, – но хоть потыкаем!

– Тоже здорово! – согласился Цыц, глядя на выбеленное древко, а не себе под ноги.

Мошка смолчал, думая о своём.

Остались позади таверны для богатеев с прилегающими к ним длинными конюшнями, городская тюрьма и застава огнеборцев с вышкой. Вот на другой стороне улицы выплыла махина банка с широкой каменной лестницей и колоннами, поддерживающими треугольную крышу над портиком входа. Она походило на огромный грузный корабль.

– Нет, ну хорошо, что мы собрались-таки сходить туда! – выпалил Цыц, аж подпрыгивая. – А то киснешь-киснешь на этом рынке – скука смертная.

Семья Цыца содержала бакалейню на восточном рынке. Дэнис уже помогал отцу в кузнице, где тот работал молотобойцем. А Мошка таскал воду матери, мывшей полы в лечебнице лекаря Нубиса. Воняло там так, что он пару раз едва успевал выбежать на задворки, прежде чем его вывернуло.

– Как подумаешь, что где-то на большой дороге, прячутся по кустам такие бандюги, как этот Дис, – здорово ведь! – Цыц задыхался и не столько от бега, сколько от накатившего азарта. – Люди лорда отлавливают их, а те устраивают им засады! Вольная жизнь и никаких забот – это по мне!.. Говорят, на осенней ярмарке устроят настоящий рыцарский турник. Будут пешие и конные схватки. Благородные сиры сломают друг о друга по дюжине копий – увидеть бы скорее! А… а в столице великие маги летают прямо по воздуху, словно птицы! Представляете, словно птицы!.. Блин, я бы пошёл хоть к тому же Дису, вместо того, чтобы торчать на рынке! Жаль, Пузан так глупо спалился. Даже я не доверился бы какому-то коновалу… Мошка, скажи, они ведь только и знают, что набивать себе мошну. Им что ногу оттяпать, что сдать кого-то – один фиг. Он, небось, ещё и вознаграждение получил за это!

Насчёт “коновала” и “оттяпать ногу” Мошка бы возразил. Лекарь Нубис едва ли ни жил прямо в лечебнице, когда нельзя было оставить больных без присмотра.

– Дурак, не знаешь, что говоришь, молчал бы! – осадил разглагольствования Дэнис. – Ты же слыхал, как глава стражи зачитывал список. Дис с дружками убивали и богатеев и простых путников, чьи карманы никогда не знали серебра. – Дэнис переложил палку из руки в руку. – Резали горло и бросали в дорожную канаву, где тела обгладывали до костей выходящие из леса звери. Если бы они взяли тебя в свою банду, то лишь чтобы поиздеваться от скуки вечерком у костра. А потом бы прирезали, чтоб не выдал их стражникам, если вдруг сбежишь. Или чего похуже устроили… Таких ублюдков надо вешать безжалостно, чтоб другим неповадно было.

– Ну ты загнёшь! – искренне восхитился Цыц.

– Отец вчера рассказал, что когда казнят благородных, то их не вешают, а рубят головы, как тому казнокраду в прошлом году, помните? – нашёл момент вставить слово Мошка. – Это чтоб душа сразу отлетела на Небеса. А простолюдинов вешают, чтоб душа ещё потомилась в мёртвом теле.

– С бедняками всегда обходятся дряннее, – согласился Дэнис. – Но для нас оно и лучше. Отрубленную голову никто на площади валяться не оставит, в отличие от висельника.

На это возразить было нечего.

– Говорят, Дис с дружками содрали кожу живьём с одного купчишки, – чуть погодя, сказал Дэнис. – Просто так, для забавы. И распяли его меж двух сосен прямо у дороги.

– Да-да, – закивал Цыц. – А я слыхал, что они как-то нагрянули в одну деревню. Прошлись по домам, забирая всё ценное, а уходя, подпирали двери и поджигали их вместе с теми, кто находился внутри. Так всю деревню и спалили.

«Про банду Диса много чего рассказывали, – подумал Мошка. – Теперь ещё больше насочиняют».

– Врут, небось. Они хоть и лиходеи, но всё же люди.

– Некоторые люди пострашнее зверья бывают, – отрезал Дэнис со всей серьёзностью.

Цыцу не понравилось, что и тут его осаживают:

– А ты, прям, откуда знаешь?

– Кое-что знаю в отличие от некоторых.

Примолкли. Ненадолго.

– Разбойники-то ладно, – о чём бы Цыц ни болтал, делал он это с уверенностью мирового всезнайки, – но и стражники хороши бывают. Когда к нам в собор привозили мощи Святого Луки, так эти народ палками разгоняли, чтоб не ломились все разом внутрь. Били направо и налево, не разбирая, мужик там или баба.

– Работа у них такая.

– Работа? – хмыкнул Цыц. – Работа – это в кузне молотом махать или в поле пахать, или даже на рынке торговать. А это разве работа?

Но Дэнису надоело спорить – тем обычно и заканчивались подобные рассуждения. Мошка не влезал. Оба были в чём-то правы, а кто правее, они всё равно не выяснят. По крайней мере, пока сами ни вырастут и ни повидают хорошенько жизнь.

Бежать в тишине муторно. Пришлось теперь Мошке о чём-то заговаривать:

– Диса вздёрнули, а Одноглазого Лучника, что грабит лишь благородных, забирая у них одежду и отпуская голыми на все четыре стороны, так и не поймали.

– Детские сказки, – бросил Дэнис, хмурясь и глядя перед собой.

– Моя бабуля говорит, что в каждой сказке есть зерно истины! – встрял Цыц.

– Ну, раз бабуля говорит, что же ещё.

Мошка незаметно улыбнулся. Дэнис нынче был не в духе. А Цыцик – он и есть Цыцик.

Когда в конце идущей на подъём улицы показалась площадь, они сбавили ход. Трёхэтажные дома по обеим сторонам дороги, стоявшие столь тесно, что едва ни касались крышами, хранили безмолвие. Здесь ещё тлело масло в кованых фонарях, необходимость в которых уже отпала. Впереди, грохоча по камням мостовой, проехала телега. Наверно, какого-нибудь молочника. Ехала она в другую сторону – вот и ладно.

Чем ближе к цели, тем медленнее делались их шаги. Ещё минутой ранее сердца колотились в предвкушении, а тут вдруг похолодели ладони и под ложечкой засосало.

Центральная площадь Ареча занимала вершину пологого холма, возвышаясь над всем городом. Вокруг растекался тусклый утренний свет. Небо на восходе светлело. Колокольни расположенных в той стороне храмов отчётливо обрисовывались над скопищем крыш, словно заострённые клинья. По выходным и в праздники на площади устанавливались шатры с разноцветными флагами и длинные столы торговых лотков, где продавали всякие вкусности. Приезжали музыканты и бродячие циркачи с медведями, что ходили на задних лапах. Повсюду звучал смех. А наместник произносил заунывные речи с балкона городской ратуши.

В обычные дни, как сегодня, площадь пустовала.

Постоянной виселицы на ней не держали, дабы не омрачать общего вида. Возводили её лишь, когда в том возникала необходимость. День работы и готово. А сейчас и того меньше. Не столь важной персоной был Дис Пузан, раз для него даже не стали строить специального помоста. Виселица находилась, как положено, – в самом центре. Камни мостовой здесь были уложены по кругу, а не рядами, как в других частях площади. И никакие латки с шатрами на них никогда не ставили. Этот место предназначалось для другого.

Вчера, когда они смотрели на виселицу из толпы, она выглядела словно бы ниже. И не такой зловещей. Иначе и не скажешь.

Их троица замерла у края площади. Конструкцию в центре чуть размывала редеющая дымка тумана, но это лишь добавляло жути.

– Чего стоять. Пошли что ли? – Дэнис крепче сжал рогатину.

– Может, лучше… – начал Цыц, кусая губу. В своей ночной рубахе он походил на маленькое жалкое привидение.

– Пошли! – Мошка неожиданно для самого себя первым двинулся к лобному месту.

Не так, чтобы быстро, но и не мешкая, они направились к конструкции, сбитой из двух вертикальных и одного продольного бруса на подобие огромных ворот без створок. Вместо них свисало похожее на серый мешок тело покойника.

Голые ступни Диса болтались в метре от булыжников площади. Под ними крутилась пара псин: одна короткошёрстная что-то вынюхивала на камнях, вторая вислоухая глядела на мертвеца. На плече висельника сидел чёрный ворон. Этот уже мог пировать и, похоже, успел хорошенько поработать над лицом Диса. Ещё недостаточно рассвело, разглядеть подробностей не удавалось. Но что-то с его лицом было не так – это точно.

Они приблизились. Собаки насторожились и зарычали. Цыц предусмотрительно отступил за спины приятелей. Однако Дэниса было не смутить.

– А ну, брысь, падла! – страшно рявкнул он, вскидывая рогатину.

Мошка поддержал его воплем дикого секача, подпрыгивая и размахивая руками. Тут уж Цыц не остался в стороне, сунул пальцы в рот и выдал залихватский разбойничий свист.

Псины разом струхнули и, поджав хвосты, дали дёру. Ворон ещё раньше сорвался с плеча Диса. Хрипло каркая и тяжело хлопая крыльями, полетел в проясняющуюся муть небес. Они ещё немного поорали для острастки, слушая, как их крики разносятся над площадью, над похожим на огромный зонт куполом ратуши и дальше над крышами домов, и всем миром.

Крики стихли.

Победители собачей банды заозирались. Но никто не спешил отругать их за устроенную шумиху. Лишь с дробным стуком копыт вновь прокатила то ли телега, то ли кибитка, да кто-то закашлялся невдалеке.

Опасность миновала, а мертвец – вот он, мотается прямо перед ними на своей верёвке.

Задрав головы, они воззрились на Диса. Дэнис просто смотрел. Мошка кривился. Цыц ёжился и переступал с ноги на ногу, точно ему приспичило по малой нужде.

– Ворон выклевал зенки, – сказал Дэнис, – а, похоже, ещё и язык.

Внимательнее пригляделись к отёчному лицу висельника с узлом петли над правым ухом, перетянувшей толстую как у быка шею, отчего кожа на щеках и подбородке собралась в складки. Глаз действительно не было, в пустых глазница темнело что-то отвратительное. Рот Диса сполз набок, нижняя губа была порвана. Всклокоченная борода падала на грудь пучком грязных водорослей.

Цыц издал гортанный звук. Зажал рот ладонью и бросился куда-то в сторону.

– Эй, ты чего? – спросил Мошка.

– Оставь, – велел Дэнис. – Щас, чуть погодя вернётся.

Льняная хламида смертника туго обтягивала непомерное брюхо Диса. Из-под неё торчали кажущиеся совсем тощими в сравнении с пузом волосатые голени.

– Собаки тоже пытались достать его.

На одной ноге пальцы мертвеца с отросшими ногтями были поглоданы. Мошка почувствовал, как его желудок начинает скручивать и что-то жгучее ползёт наверх.

– Сколько же он жрал, чтобы так отъесться? – Дэниса ничуть не мутило.

– Должно быть много, – поддакнул Мошка, стараясь унять тошноту, он всё же не Цыц.

Сейчас Дис выглядел даже более толстым, чем вчера. Как только палачи, пусть и вдвоём, сумели вздёрнуть такого жирдяя?

– Во-во. Своруют где-нибудь поросёночка и зажарят на костре. А на завтра можно барана увести или пару гусей. Не своё – чего жалеть.

Приятель всё же морщился. Хотя причина тут было в другом. От мертвеца разило, как из выгребной ямы. Но уж ко всякой вони они были привычны, этим их не спугнёшь.

Когда за спиной послышались шаги, они непроизвольно дёрнулись. Но это возвращался Цыц. Он утирал рот рукавом рубахи. Лицо покрыто испариной, волосы торчат во все стороны как у воронёнка.

– Глаза выклевали – здорово! – гаркнул он. Они сразу распознали в его голосе притворность и никакого веселья.

Дэнис хлопнул его по плечу. Мошка слегка пихнул. Вновь втроём они перевели взгляды на виселицу… Ну, покойник. Ну, висит. Вонючий жирный мертвяк. В общем-то, ничего особенного, а тем более ужасного.

– Как думаете, душа в нём до сих пор мучается? – спросил Мошка. – Может, сожалеет о содеянном?

– Пусть подольше помучается, а потом сразу в ад, – Дэнис был при своём.

– Чего делать-то будем? – Цыцик облизал губы.

Ему не ответили.

Ещё немного постояли. Мошка незаметно зевнул в кулак. Дэнис не сводил взгляда с застывшей рожи Диса. Он усиленно о чём-то думал.

– Может, домой? – предложил Мошка.

Увидели, что хотели, чего ещё надо? К тому же скоро пойдёт народ.

– Ёх!

Цыц столь неожиданно отпрянул назад, что едва не сбил их всех с ног.

– Чего, дурак, пугаешь! – шикнул на него Мошка.

– Он дёрнулся! – Цыц вылупил на них глаза. Дрожащий палец его указывал на Диса.

Мошка покрутил у виска:

– Это ветер качает.

– Он дёрнулся, а не качнулся! Слушайте, а если он того… ещё живой?

Цыц сам понял, какую ляпнул глупость, так что, и говорить тут было не о чем.

– Не надо нам было тебя с собою брать, – сказал Дэнис, – раз ты такой волнительный.

– Никакой не волнительный. Просто показалось. Не могло что ли показаться?

– Ладно, – Дэнис перехватил свою рогатину в обе руки.

Приятели, не сговариваясь, отступили от него. Они уже и забыли про эту палку. А Дэнис, значит, надумал. Вот придура… то есть смельчак. Он поднял рогатину и медленно поднёс её к Дису. Лицо его раскраснелось, сделавшись предельно сосредоточенным.

Тут уж Цыц не выдержал:

– Слушай, Дэнис, вправду, пойдём, а?

– Валите! А я собираюсь ещё отвесить этому гаду за его преступления.

Рогатина была слишком массивной, Дис же висел высоко. Дэнис смог лишь неловко ударил его в грудь. Тело дёрнулось на верёвке, палка соскользнула и едва не вырвалась из рук. Смельчак матернулся, перехватил её ближе к середине.

– Щас ты у меня получишь, разбойник, – прохрипел он. – Тебе вынесен смертный приговор. Повешение и пронзание копьём!

Повешение исполнила городская стража. А вот “пронзание” он собирался осуществить самолично. Как следует замахнувшись, Дэнис ткнул рогатиной в раздутое брюхо висельника. Тело вновь тяжеловесно качнулось. Он ткнул его ещё раз и ещё раз.

– Получай, скотина! Получай!

Цыц болезненно кривился, но глаза его лихорадочно блестели. А вот Мошке делалось всё более не по себе. Он огляделся, надеясь, что кто-нибудь из случайных прохожих всё же прогонит их. Центральная площадь до сих пор оставался пуста, словно весь город этим утром решил подремать подольше.

– Если бы с тобой не вздёрнули твоих дружков, то бы и они получили от меня! – Дэнис снова ткнул. Он взопрел, хотя воздух с ночи оставался прохладен.

Дис раскачивался в петле. Его ступни болтались над землёй как маятник. Рогатина на конце палки проминало пузень, но не могла продырявить даже ткань хламиды. Тыкать ею висельника было всё равно, что мешок с картошкой.

Запыхавшийся Дэнис прекратил махать палкой. Теперь они слушали мерный скрип верёвки. Хруп-хруп-хруп… А потом раздался звук, будто где-то рядом разорвалось упруго натянутое полотно. Они уже свыклись с витающей в воздухе вонью и не замечали её, но тут завоняло гораздо сильнее.

Мошка зажал нос.

– Он перданул! – крикнул Цыц. – Дис продолжает портить воздух, жирная свинья!

Воняло ужасно. Не испражнениями, а тухлятиной, как если бы все внутренности у висельника уже успели изрядно прогнить. Но для того, вроде как, требовалось больше времени. И это ещё не всё! От Диса донёсся новый звук. Протяжное утробное урчание. По выпирающему пузырю его брюха прошла судорога.

– А-а-а! – взвизгнул Цыц, подпрыгивая на месте. – Я же говорил, он дёргается!

– Заткнись, – шикнул Дэнис. – Это из него выходят газы. От них его так и раздуло. Его же схватили, когда он пришёл к лекарю. Похоже, урод подхватил какую-то кишечную заразу. Она-то и вынудила его вылезти из леса и заявиться в город.

– Да хоть и так! – Мошка вцепился в Дэниса. – Пошли отсюда.

Приятель отмахнулся:

– Сказал же – валите, если струхнули. Я хочу ещё посмотреть.

– Он дёргается! Он дёргается! – продолжал пугать их своими воплями Цыц. Дурак опять указывал на висельника и выкатывал глаза сильнее прежнего.

А с Дисом впрямь творилось что-то неладное. По его брюху расходились волны. Оно то сжималось в одном месте, то распиралось в другом. И тело дёргалось на верёвке уже само по себе – не было никакого ветра, чтобы его раскачивать, и никто больше не тыкал в него палкой.

Когда из-под хламиды начало что-то капать, они разом примолкли. Вязкая жижа побежала по ногам мертвеца. Послышалось чавкающее хлюпанье. Затем упал целый шматок. Под ступнями Диса образовалась лужа. Растёкшаяся в воздухе вонь сделалась непереносимой.

– Шо эо акое? – прогнусавил Цыц через зажимающую нос ладонь.

«Надо было нам уходить…». Горький ком, что до того подкатывал к горлу, но был усмирён, рванул вверх с удвоенной силой. Мошка изверг свой вчерашний ужин на мостовую.

Тело содрогнулось так, что им показалось – верёвка сейчас точно оборвётся. Брюхо Диса резко сдулось, словно опало. Из-под хламиды вместе с потоком жижи вывалилось нечто длинное, как толстая кишка, и мокро шлёпнулось на камни.

Все трое не сдержали крика.

То, что вышло из Диса, забарахталось в мерзкой луже, раскручиваясь и распрямляясь. Разум велел бежать, но ноги приросли к месту. Они не могли отвести взглядов. Ведь это… эта хренотень была живой!.. Что бы это ни было, оно выросло в брюхе у Диса и продолжало сидеть в нём всю ночь, пока тело болталось в петле, и только теперь выбралось наружу. Существо походило на большого червя. Вернее, многоножку. Кольчатую бледно-серую многоножку с сотней маленьких цепких лапок.

Гадина в жиже полностью распрямилась. На одном её конце стала видна пара чёрных глазок и подобие жвал у отверстия пасти. Многоножка быстро-быстро засучила лапками и поползла. Поползла прямо на них!

Цыц заверещал как безумный – безостановочно и надсадно. Захлёбываясь в крике, бросился наутёк. Это мигом привело Мошку в чувство. Он рванул за ним, утягивая за собой и Дэниса, но пальцы соскользнули. Мошка бежал за рубахой Цыца, как за единственным спасением в мире, и ничего кроме неё он во всём мире не видел.

Дэнис остался один.

В ногах поселилась болезненная слабость, руки дрожали как у папани, когда тот перебирал с винищем. Но палки он не бросил – ведь это было его оружие! И он со всей силы долбанул им по ползущей к нему белёсой гадине. Мягкое тело лопнуло перезрелым помидором, выплеснув кровавую струю. Разорвав многоножку почти надвое, рогатина ударилась о мостовую и с треском переломилась.

Подыхает или нет извивающаяся на камнях тварь – он уже не смотрел. Дэнис мчался догонять приятелей. В его ушах звучал победный вопль.

Топая башмаками, мальчишки скрылись за оградой банка. Никто из них так и не услышал грозного окрика, несущегося им вслед с другого конца площади.

– Вот, паразиты! Нашли место для игр, – сплюнул Норм-мясник.

Коренастый мужик в потёртом фартуке с закатанными до локтей рукавами. С самого утра он доставил в свою лавку свежую вырезку и, проезжая мимо виселицы, увидел этих трёх сопляков, занимавшихся там не пойми чем. То, что накануне вздёрнули бандюгу, Норм был только за, жаль самому не удалось побывать на казни. Но даже в подобном деле власти не довели всё как следует до конца. Мертвечина на солнце может лишь тухнуть, Норм знал это, как никто другой.

– Ну, и вонища. И чтоб им снимать покойника сразу, а то оставляют висеть, как какую-то прелесть. А это что за нах…

Уперев ладони в колени, он склонился над зловонной лужей, натёкшей прямо под виселицей. Рядом валялась сломанная палка с рогатиной на конце. Но палка ладно – главное, что за длинная мерзость-то такая?

Норм ещё долго стоял возле вздёрнутого разбойника, посреди начинающей наполняться людским гомоном площади. Что он шептал при этом себе под нос – проклятья или молитвы – со стороны было не расслышать. Но то, что городу найдётся, о чём посудачить, разгоняя скуку буднего дня, это точно.

Зима 2022