Какому богу служишь ты?

Глава 1

Верни их зло обратно в преисподнюю,

яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Аминь.

Дверца голбца[1] скрипнула и неохотно поддалась. Из тёмной дыры в избу хлынул запах сырости, смешанный с запахом земли. В узком луче света появились ступеньки, ведущие в подпол.

Никифор спустился вниз с тонкой подожжённой щепкой в руках, выхватывая из темноты стены с полками. Серафима велела принести туес[2] с солью.

Сруб за десятилетия потемнел, стал почти чёрным, а на брёвнах застыли каменные капли смолы. Земляной пол поглощал свет, из-за чего ряды кедровых кадок утопали в темноте ближе к углам. Вдоль стен теснились берестяные туеса.

В углу что-то копошилось. Никифор замер. В тусклом свете едва был различим женский силуэт. Девушка сидела на перевёрнутом ящике, поджав под себя босые ноги. На её щиколотке блеснула металлическая цепь, прикованная к кольцу, которое было вбито в нижний венец сруба. Она была в одной рубахе. Спутанные волосы закрывали лицо. Теплом ей служило массивное основание печи, к которому она прижималась спиной, да старая овечья шкура, которую Серафима принесла тайком. Жалеет, дура. Если об этом узнает Наставник – обоим конец.

Никифор подошёл ближе. Она не вскрикнула, только голову опустила низко, пряча лицо под сальными волосами. То ли сил не осталось бороться, то ли смирилась. Над их головами глухо скрипнула половица. Наверху Серафима уже накрывала на стол. Запах квашеной капусты, которая томилась в чугунке, разносился по всей избе. Тут этот запах смешался с сыростью и человеческими испражнениями.

Девушка чуть подалась вперёд. Никифор долго смотрел на неё. Он не испытывал жалости или сочувствия, он смотрел равнодушно, как на мешок с зерном. Помочь он ей не мог. Да и не хотел – сама виновата.

Он протянул руку, взял с полки небольшой короб, плотно прижал его к боку и повернулся к лестнице.

– Христа ради… – прошептала она. – Пустите…

Когда дверь захлопнулась, в подвале снова воцарилась непроглядная темнота.

***

Дорога вдоль леса была покрыта слоем льда. Обочины утопали в снежных сугробах по колено. С обеих сторон нависала стена тайги. Сосны, ели и пихты стояли недвижимо, заворожённые морозом. Их ветви, нагруженные хлопьями снега, не шевелились даже под порывами пронизывающего ветра.

Глеб ехал медленно. Он свернул на промёрзший грунт, прислушиваясь к прерывистому хрусту снега под колёсами его старенькой «Нивы». В салоне потрёпанного автомобиля отсутствовал подогрев сидений, а печка работала с перебоями, едва отгоняя ледяной холод. Тёплый чай, который Глеб залил в термос на последней заправке, был давно выпит, и теперь его пробирала мелкая дрожь.

Он был в пути семь с половиной часов. Солнце уже скрывалось за линией горизонта, когда наконец показался деревянный указатель с вырезанным на нём названием: «Тушама».

Посёлок появился не сразу. Сперва из снежной пелены возник одинокий столб с проводами, затем два деревянных дома, стоящие вплотную друг к другу, с обледенелыми крыльцами и ступеньками. Глеб ещё сбавил скорость. В крошечных окнах, затянутых серой тканью вместо занавесок, угадывались смутные силуэты. На крышах домов лежал ровным слоем снег. Далее показалась ещё дюжина таких же деревянных строений разных оттенков – от тёплого коричневого до сумрачного серого. Из печных труб поднимался тонкий дым, устремляясь в зимнее небо.

Глеб давно отвык от деревенского уклада. В детстве родители нередко отправляли его на всё лето к бабушке в глухую деревню. Однажды он остался там на целую зиму. Дороги превратились в непроходимые сугробы. Трактор из соседнего села приезжал раз в неделю и чистил основную дорогу, но этого едва хватало. Если снег шёл не переставая, к утру дорогу снова заносило. Одной ночью бабушке стало так худо, что местному фельдшеру пришлось пробираться сквозь разбушевавшуюся вьюгу несколько километров, чтобы добраться до их дома. Та суровая зима врезалась в его память. Повзрослев, Глеб поклялся себе никогда не возвращаться в деревню. Бабушка, увы, умерла спустя неделю после его отъезда. Когда он женился, Ленка поначалу уговаривала его съездить с ней и Марусей к своей матушке, но Глеб неизменно отвечал твёрдым отказом. Теперь же судьба заставила его нарушить своё обещание. Пусть и против собственной воли.

Тушама оказалась отдалённым, но ухоженным посёлком. Муниципальные власти добросовестно выполняли свои обязанности – дороги здесь не были идеальными, но по крайней мере по ним можно было проехать. На самом краю посёлка, там, где кончалась укатанная дорога и вновь начиналась лесная чаща, стояла маленькая церквушка. Её единственный серебристо-серый купол, увенчанный скромным золотым крестом, почти полностью скрывался под снегом. Деревянные стены за годы почернели до цвета антрацита, а круглые металлические ручки покрылись благородной патиной[3].

Глеб вышел из машины. Ветер резко сорвал с ветки ком снега, тот рухнул на землю с глухим стуком. На белой пелене он заметил свежие следы, похожие на отпечатки валенок. Видимо, батюшка уже был внутри.

Глеб толкнул дверь.

Дрожь пробирала до самых костей. Свет с улицы уже не проникал внутрь. Лишь несколько лампад служили освещением, падая дрожащими золотыми отблесками на иконы. Те были старые, почерневшие, лики святых смутно различались в сумраке. Сводчатый потолок низко нависал над головой. На одной из лавок неподвижно сидел отец Афанасий. Он сливался с тенью, а руки его были сложены в молчаливой молитве, поэтому Глеб заметил его не сразу. Когда под ногой хрустнула половица, батюшка медленно поднял голову.

Отец Афанасий выглядел мужчиной средних лет. Обветренное лицо было испещрено жёсткими морщинами у глаз и губ, словно вырезано из той же сибирской лиственницы. Под густыми бровями прятались глубоко посаженные глаза. На нём была потёртая чёрная ряса, заплатанная на локтях. Седина лёгкой проседью тронула тёмные волосы и короткую, аккуратную бороду.

Даже при тусклом свете лампад Глеб заметил в его взгляде искреннее удивление. Скорее всего, не ожидал, что он и вправду сорвётся в такую даль.

– Мир тебе, сын мой, – произнёс отец Афанасий, тяжело поднимаясь с лавки. – Какое дело привело тебя?

Глеб неловко замер, помял в руках шапку и скромно, как запомнил в детстве от бабушки, поклонился.

– Добрый вечер… – Он помедлил и добавил: – Батюшка. Моё имя Глеб. По телефону с вашей супругой говорил вчера.

Священник прошёл к иконостасу, перекрестился и приложился к потемневшему дереву иконы.

– Передала она мне, что ищешь свою жену и чадо, – отец Афанасий погладил бороду пальцами с загрубевшей кожей. – Но напрасно ищешь. Нет их здесь. Заходила твоя Елена, дочка Марьи Ладиславовны – упокой, Господь, её душу – тропу в Адинославск искала. Да только отказал я. Больно страшен путь для такой молодки, ещё и с юным дитя.

– Батюшка, Ленка, она… Елена, в смысле. Она дочке хотела показать, как бабка раньше жила. С дедом познакомить, который там, в глуши, остался. Родню чтоб знала. Елена ведь, когда выросла, в город отправилась – мир покорять, а Марья Ладиславовна перебралась сюда, в Тушаму. После её смерти Елену… не знаю, к корням потянуло, что ли. По телефону она мне сказала, что её вызвался местный батюшка провести. Я был против. Но она обещала за несколько дней туда и обратно, а прошла уже неделя – и тишина!

Отец Афанасий слушал молча, изредка кивал. Глеб шагнул ближе, сокращая дистанцию.

– Умоляю! Покажите, как до этого Адинославска добраться!

– Ошиблась жена твоя, – отрезал Афанасий Петрович. – Отказал ей. Молва нынче недобрая катится по посёлкам.

– Отказали? – Глеб едва не вскрикнул. – Но раз её здесь нет, значит, пошла с кем-то!

Отец Афанасий долго молчал, погружённый в раздумья.

– Есть один... Архип, пономарь[4] наш. Сын матушки Еванфии. Парень-то он справный да боязливый. В одиночку бы не сунулся. Они обычно вдвоём паломников водят тайными тропами. Еванфия Матвеевна мне бы весть подала, кабы в дорогу собрались бы.

– Где он?! Где мне найти этого Архипа? – Глеб принялся оглядываться по сторонам.

– Остынь, сын мой, – отец Афанасий положил тяжёлую ладонь ему на плечо. – Архипушка без матери ни шагу не ступил бы в те края. Дорога там такая – одной молитвы мало будет, надобно ориентиры ведать. Разве что блажь какая нашла да втайне от всех решил пойти.

Глеб побледнел. Он сделал то, чего не делал с самого детства – сложил дрожащие ладони и прижал их ко лбу. Давно утратил веру, но ради семьи склонил голову в мольбе.

– Прошу, ради Христа, помогите! Если что-то случилось с ними… Я просто обязан их найти! Я на всё готов. Хотите – заплачу. Что угодно просите. Только выведите меня к ним!

Отец Афанасий вздохнул, глядя на дрожащие плечи Глеба. Рослый мужик стоял перед ним с мокрыми глазами и умолял помочь. Афанасию Петровичу совесть не позволила бы отказать.

– Добро, сын мой. Деньги свои оставь. Пойдём к матушке Еванфии. Коли нет там Архипа – стало быть, беда случилась.

***

Дом матушки Еванфии стоял на другом краю посёлка, упираясь огородом в стену кедровника. Это была крепкая изба с высокими окнами. Внутри пахло топлёным молоком и старостью. Глебу сразу вспомнилась его бабуля, и с этими воспоминаниями нахлынули тяжёлые, неприятные мысли, отчего ему стало трудно дышать.

Еванфия Матвеевна встретила их у порога. Она оказалась маленькой, сухой старушкой, с лицом, напоминающим печёное яблоко. На ней был тёмный шерстяной платок, заколотый под самым подбородком. Она молча отступила вглубь, пропуская мужчин. Печь топилась на полную, но в доме всё равно было прохладно.

– Батюшка, морозы-то какие стоят, – объясняла Еванфия Матвеевна, пока заваривала травяной чай для гостей. – Непогода жуткая. Страшно паломников в такую пору пускать… Да и слухи недобрые ходят, сами знаете. Люди болтают разное.

Глеб огляделся. Вокруг было на удивление чисто. На полу лежали домотканые дорожки, а на полке – старинные иконы в тонких серебряных пластинах. Только дрова небрежно брошены около печи и небольшое металлическое ведро посередине комнаты.

– А Архипушка где, матушка? – спросил отец Афанасий, присаживаясь на край лавки. – Сын твой где?

– Ушёл Архипушка. Сказал, к истоку за рыбой. Неделя прошла, а вестей так и нет. Но я сердцем чую – наврал он мне, батюшка.

Глеб сделал шаг вперёд, едва не задев головой низкую притолоку.

– Он с женщиной ушёл? С женой моей?

– Так то жена твоя была… Да, приходила она ко мне неделю назад. Просилась в Адинославск к деду своему. Отказала я – опасно. Денег совала… Я не взяла, а Архипушка за печью прятался да подслушивал.

Афанасий Петрович помрачнел.

– Твердил мне: «Мама, крыша течёт, холодно, а тут деньги сами в руки идут…» – Еванфия Матвеевна всхлипнула и вытерла слёзы кончиком платка. – Отругала его за корысть. Обещал же, что не поведёт! А сам...

– Один, значит, повёл... Эх, Архип!

– Душа у него добрая, сохрани её, Господь, – Еванфия Матвеевна перекрестилась на иконы. – Упросила она его, видать. Деньги разум затуманили.

Глеб почувствовал, как внутри всё сжимается.

– Значит, они там? Мы должны идти прямо сейчас!

– Полно тебе, Глеб! – Афанасий Петрович похлопал его по куртке. – Может, дошли они до Адинославска, да только не связаться. Ночью идти боязно. Заночуешь у меня, а завтра с рассветом двинемся в путь.

– Но слухи…

Отец Афанасий поднял руку, прервав женщину.

– Храни тебя Господь, матушка. Всего доброго.

Мужчины уже выходили, когда Еванфия Матвеевна бросилась к дверям.

– Батюшка! – вскрикнула она. – Когда сына найдёте – не ругайте, молю! Это он не от жадности, он ради меня, чтоб зимой не мёрзла! Бог в помощь!

***

Рассвет неохотно просачивался сквозь мёрзлую пелену неба. Тайга стояла неподвижно, подперев мохнатыми, снежными плечами низкие тучи. Ветер не шевелил ни одной ветки, только снег хрустел под ногами.

Они шли гуськом, след в след, прокладывая дорогу. Глеб чувствовал себя неповоротливым, одетый в чужую телогрейку поверх его пуховика, которую, как и валенки, дала ему жена Афанасия. Сам же Афанасий Петрович двигался впереди. На нём был овечий тулуп с высоким воротом до ушей, лисья ушанка, плотно завязанная под подбородком, а в старой котомке[5] – хлеб, соль и бутыль с освящённой водой. Так, на всякий случай.

Они остановились у вывороченного корня. Афанасий Петрович обернулся и глянул на Глеба из-под густых бровей.

– Дальше только глушь лесная, – сказал он. – Коли кому о походе нашем обмолвиться хочешь – сейчас самое время.

Сухой воздух обжигал лицо. Глеб натянул длинный вязаный шарф, обмотанный в несколько слоёв, до самых глаз и отрицательно мотнул.

– Некому звонить. Идти надо, пока светло.

Они двинулись глубже. На многих деревьях кора треснула от ночных морозов, а нагруженные ветви изгибались под снегом до самой земли. Тишина давила на уши. Слышалось только тяжёлое дыхание мужчин и хруст снега под ногами. Глеб злился – нельзя было пускать Ленку с Маруськой сюда. Говорила, могилу навестить едет, а сама… Дура!

Спустя три часа тайга расступилась, и они вышли на берег реки. Ангара замёрзла, превратившись в чёрное, зеркальное стекло с узорами, на котором отражалось небо. Ветер вымел снег с середины, а кое-где чернели лунки рыбаков.

– Я думал, рыбаки в другое место ходят, – сказал Глеб, с опаской шаркнув носком валенка по льду.

– Рыба везде ход имеет, – отозвался отец Афанасий.

– И что здесь ловят? Треску?

Афанасий Петрович обернулся. В его взгляде читалось удивление без толики насмешки.

– В миру-то, видать, ничему не научили, – тихо и как-то по-доброму засмеялся он. – Сюда за хариусом ходят иль за щукой. За окунем ещё. Чаще к истоку – не замерзает река там.

Если бы они сейчас оказались в избе, Афанасий Петрович заметил бы румянец, который вспыхнул на щеках Глеба. Не от холода, а от стыда. Он хотел поддержать разговор, а выставил себя невеждой. Отец Афанасий похлопал его по плечу и указал рукавицей на ту сторону реки. Там тайга вновь стояла чёрной, неподвижной стеной.

– Реку перейти, а там до Адинославска рукой подать.

Глеб поёжился.

– Что за слухи? – спросил он. – Матушка Еванфия вчера что-то такое упомянула. Вы ей не дали договорить.

Отец Афанасий вздохнул.

– Молва разная в народе катится. Волки в лесах объявились. Очи у них, сказывают, не звериные… ум человечий виден. Детишек, что в чаще плутали, не тронули, а рыбаков – в лоскуты изорвали да до костей обглодали. И огня те твари не боятся. Люди шепчутся, мол, не звери то вовсе, а духи лесные, что людьми раньше были.

– Духи? – переспросил Глеб, ступая на зеркальную гладь. Лёд отозвался гулом.

– Может и сказки, – Афанасий Петрович подхватил Глеба под локоть, когда тот поскользнулся, – Только поговаривают, что Наставник ихний, адинославский, обряды проводит. Будто нечестивых в глушь уводит… да там очищает. И не словом Божьим, не водой святой, а хворью какой-то дьявольской.

– Секта, что ли, какая?

– Полно тебе, – отрезал отец Афанасий. – Пустое это всё. Староверы – суеверный народ, мнительный. В каждом кусту чудеса им мерещатся. Ни электричества, ни школ, ни причастия нашего не ведают. Только связные в соседние посёлки выбираются, а прочие… Наставник для них – и царь, и Бог. Что он им там в головы вложит, в то и веруют.

Глеб остановился. Он поднял голову, глядя в небо, затем в непроглядную тьму тайги, и его охватило странное чувство, будто за ним наблюдают.

– Но, если есть Бог… значит, есть и Дьявол?

– Верно мыслишь, сын мой. Только Дьявол-то из кустов не прыгает. Он в сердце человечьем гнездо вьёт.

Афанасий Петрович кивнул в сторону дальнего берега.

– Пошли. Но там – молчи. Я речь держать буду. А то, поди, ляпнешь сдуру не то слово – прогонят, и ничего не выведаем.

***

В избе стоял запах свежеиспечённого хлеба на закваске. Этот аромат наполнял каждый уголок дома, вытесняя запах хвои, что вечно сочился из-под нижних венцов.

Никифор грузно спустился с печи. В эту тесную избу они перебрались из общего дома всего четыре месяца назад. Жизнь там казалась одной большой рыболовной сетью: пять семей под одной крышей и трое новорождённых детей. В общине принято делиться всем и не высказывать недовольство. Но Никифору хотелось чего-то своего. И пусть здесь было тесно, зато это была только их теснота.

Он частенько ночевал на печи, чувствуя обволакивающее тепло. Огромная, белёная известью, она занимала чуть ли не четверть избы. По диагонали от неё располагался «святой угол» с четырьмя старинными иконами, дарованными самим Наставником, а рядом висели лестовки[6]. Вдоль стен тянулись две широкие лавки, врубленные прямо в дерево, которые иногда служили спальными местами для гостей. Не изба, а заглядение! Досталась она Никифору не просто так, а за особые труды, о которых в общине предпочитали молчать.

Серафима с тихим шорохом расстелила грубую холщовую ткань на стол и расставила деревянные резные чаши и ложки с выжженными на них именами. В общине было принято есть из именной посуды, чтобы не портить духовную энергию чужой. В центр стола она поставила большую миску с кашей, от которой поднимался пар.

– Полно языками трещать, – прикрикнула Серафима, вытирая руки об фартук. – Идите к столу, всё накрыто уж.

Двое мальчишек тут же вскочили на свои места. Серафима натужно опустилась на лавку, придерживая свой округлившийся живот.

– Что, жена, как там чадо наше? Не докучает? – спросил Никифор, зачерпывая ложкой кашу.

– Полно тебе, Никифор Васильич, что ты! – Она отщипнула край горбушки и положила в рот. – Скоро уж явится в мир божий. Сердцем чую, недолго ждать осталось. Только боязно мне, Никифор Васильич, на сердце неспокойно… – её голос стал тише. – Доколе ещё эта «нечестивая» под кровом нашим будет? Не накликала бы беды. Вдруг избу осквернит иль чадо наше? Не к добру такое соседство.

Никифор медленно поднял большую, мозолистую ладонь, принуждая жену замолчать.

– Как сказал Наставник – так тому и быть, – твёрдо ответил он. – Пускай в подполе посидит, во тьме помучается за грехи свои, пока скверна из неё не выйдет. А там уж Наставник сам знает, как очищение провести.

В дверь настойчиво постучали. Сначала трижды, затем четырежды, но уже с надрывом, а потом стук стал непрекращающийся. Едва Никифор отодвинул засов, как Третьяк с порога закричал:

– Прости, Христа ради, брат, что в избу вломился. Беда! Чужаки у ворот стоят! Ищут кого-то… Что делать-то будем?

Никифор наспех натянул овечий тулуп и шапку, и выскочил из избы. Мороза он не чувствовал – кровь колотилась в висках и жарила щёки.

У ворот стояли двое. Один – городской. Лицо слащавое, не обветренное суровыми морозными ветрами. А второй больше походил на деревенского, но с холёной поповской бородой.

– Что вам надобно? – спросил Никифор, подходя ближе.

– С миром пришли, люди добрые, – отозвался деревенский, прижимая рукавицу к груди. – Имя моё Афанасий Петрович. Несу службу в божьем храме, что в Тушаме. А со мной – Глеб. Ищет он своих кровиночек, жену и дитя малое. Они сюда путь держали. Женщину Еленой звать – она дочь Марьи Ладиславовны, из Адинославска родом.

Никифор осмотрел их с ног до головы и холодно ответил, не сводя глаз с Глеба:

– Попусту порог топчите. Нет здесь ваших. И не бывало. Ступайте себе мимо.

– Они должны быть здесь! – воскликнул Глеб, поддавшись вперёд. – Пустите, уроды!

Тут же из-за ворот вынырнул Третьяк с фроловкой[7] наперевес. Глеб отшатнулся, запутался в собственных ногах и упал в сугроб.

– Постойте, Христа ради! – отец Афанасий заслонил его собой, вскинув руки. – Не судите строго, люди добрые! Дурной он, городской, в лесных порядках ничего не смыслит. Не ведает, как с почтённым людом речь вести. У него треска в здешних речках водится! Что с него взять, прости Господи!

Никифор и Третьяк переглянулись. Братья вдруг расхохотались, пугая своим звонким смехом птиц.

– Треска-то? – сквозь хохот выдавил Никифор. – Ишь, чего выдумал!

Отсмеявшись, он маленько обмяк, переменился в лице и показал жестом Третьяку опустить ружьё.

– Имя моё Никифор Васильич, а сей молодец – брат мой родный, Третьяк. Мы за дозорных тут, с пришлыми речь ведём, покуда Наставник наш делами духовными занят. Но ещё раз говорю: не забредали к нам чужаки за последнее время.

– А Архип? – Глеб вскочил на ноги, отряхивая куртку. – Архипа знаете?

Мимо ворот проходила девушка. Она споткнулась, услышав имя. Её бледное от холода лицо исказилось гримасой ужаса. Столкнувшись взглядом с Глебом, она бросилась в обратную сторону.

– Эй, постой!

Глеб дёрнулся за ней, но ему в лицо упёрся холодный срез ствола.

– Куда?! – рявкнул Третьяк, положив палец на спусковой крючок.

– Она знает Архипа!

Их конфликт прервал звук размеренных шагов. К ним подошёл высокий мужчина, одетый по сибирским канонам. На плечах лежал роскошный волчий мех. Казалось, что от него до сих пор стоит запах звериного логова. Третьяк и Никифор тут же отступили, освобождая дорогу, и отвесили низкий поклон.

– Благослови, Наставник, – в унисон произнесли братья, сложив руки на груди.

– Здравствуй, отец Афанасий. Лет пятнадцать прошло, как ты в последний раз порог наш переступал, – спокойно произнёс он.

– И тебе мира, Святислав. Дела мирские не пускали. Да и нынче же матушка Еванфия водит новую паству к вашему стаду.

– Не всякую овцу в загон пускаем, – Святислав перевёл взгляд на Глеба. – Не у каждого вера крепка, дабы уставы наши суровые принять.

Глеб удивился – он представлял себе Наставника иначе. Более, суровым, устрашающим, что ли. В реальности он больше походил на доброго пасечника. Лицо у него круглое с розовыми от мороза щеками. Обаятельный, с голубыми, ясными глазами, а голос мягкий и убаюкивающий. На руках у него были вязаные узорчатые варежки, соединённые тесьмой через рукава. Как у ребёнка, ей-богу. Это сбивало с толку: и этот человек проводит дьявольские обряды?

– Вижу, настырный ты, Глебушка. Ну да ладно. Утаек у нас нет, совесть наша чиста. Отец Афанасий для меня гость желанный. В былые времена в одном храме мы с ним Господу служили. Обождите дня завтрашнего в избе у Никифора, отведайте хлеба да соли. Глядите во все углы – не сыщете вы тут никого. А поутру ступайте восвояси, откуда пришли. Только вот что, Афанасий Петрович, – Святислав перевёл взгляд на отца Афанасия. – Последний раз ты под моим кровом ужинаешь. Коли взялся чужаков городских за руку водить да селения наши им показывать. Не обессудь, коли в другой раз не добром встретим.

– Но как же…

Едва Никифор Васильич открыл рот, как Наставник резко вскинул на него взгляд. Никифор осёкся на полуслове и стыдливо уставился в землю.

Когда Наставник удалился, он нехотя повёл незваных гостей к своему дому.

***

Адинославск представлял собой небольшой посёлок, в котором обосновались староверы. На основной дороге расположилось несколько рубленых изб с массивными венцами, а на крышах мирно отдыхали метровые шапки пушистого снега. Чуть поодаль из сугробов высились два приземистых сруба, вросшие в мёрзлую землю. Со слов Никифора, в одном ютились общиной, а другой делился на две части: трапезную и кладовую. Ещё дальше проступали контуры молельного дома с крестом. Между избами вились глубокие, протоптанные тропы.

Небо здесь было невероятным. Даже идеальным. Глеб закинул голову, разглядывая однотонную бездну. Здесь не было столбов, линий электропередачи или фонарей. Тайга подступала к самым деревянным заборам. Ели и пихты стояли стеной. В оглушительной тишине, от которой звенело в ушах, отчётливо слышался лишь сухой треск мороза. Мимо проползли тяжёлые сани, нагруженные дровами. Мужики, толкавшие их, бегло глянули на Глеба с нескрываемым пренебрежением. Здесь все были такие – сторонились чужаков. Одни бросались наутёк, едва он делал шаг навстречу, другие каменели и отворачивались, пряча глаза.

– Тьфу на тебя, погань бесовская! – Мимо проковыляла старая бабка и со злобой плюнула Глебу под ноги.

Ленки и Маруси нигде не было. Ни вещей, ни следа, ни намёка на их присутствие. Глеб уже собирался повернуть назад к избе Никифора, как вдруг у самой крайней избы, стоявшей на отшибе, мелькнула тень. Это была та самая девчонка, что при имени Архипа бросилась прочь.

– Стой! – крикнул Глеб ей вслед.

Она, не оглядываясь, юркнула в черноту дверного проёма. Глеб ворвался следом. Рассудок твердил, что за такую наглость их точно вышвырнут за ворота, но чужой гнев его сейчас совсем не пугал. Только Архип знает, что случилось с его семьёй.

В избе оказалось пусто. Глеб метался из угла в угол, осматривая каждый закуток. Выйти незамеченной она не могла. Под сапогом хрустнула половица. Он опустил взгляд и обнаружил контур вросшего в пол люка. Подняв с трудом крышку, он спустился в полумрак. Внизу, вжавшись в угол, сидели два человеческих силуэта.

Завидев Глеба, девушка бросилась ему в ноги.

– Христа ради, молю, мил человек, – на её глазах появились слёзы, – не сказывай про нас Наставнику! Со свету сживёт, бесов гнать вздумает! А я ж всего-навсего Архипушку своего, дурня, больше жизни люблю! И что, что пришлый? Пускай! Люблю ж!

Глеб брезгливо оттолкнул девчонку, и она гулко рухнула на пол. Он шагнул вглубь к пономарю. Попытался встряхнуть его, привести в чувство, но в нос ударил тяжёлый смрад дешёвого пойла. Архип был мертвецки пьян. Из его рта вырывались бессвязные, булькающие слова, больше походившие на бред сумасшедшего.

– Матушка-то… ох, запечалится! – Он икнул. – Ишь, Наставник! Всё он намутил… антихрист! Бесов он гонит… Оттого и обступили Адинославск духи лесные, нечисть косматая! – он снова зашёлся икотой. – И жёнка твоя, и дитя – духами стали и бродят по лесу в волчьих обличиях! Не дают мне теперь сбежать с этого проклятого места!

– Что ты такое несёшь? – Глеб схватил того за рубаху. – Где они? Что вы с ними сделали, сектанты проклятые?!

– Как стемнеет, Наставник очищать станет у «Белого креста»… – Он прикрыл рот рукой, сдерживая рвотный позыв. – Ты пади-ка сам сходи – всё своими глазами… и узришь.

Поняв, что правды от него не добиться сейчас, Глеб с ожесточением отпихнул Архипа. Тот завалился на бок, уронив кедровую кадку. Глеб бросился к выходу на свежий воздух. Его самого вот-вот стошнит: то ли от омерзительного запаха, наполнившего подпол, то ли от бредней Архипа.

Он перешагнул через лежащую девчонку и услышал её шёпот ему вслед:

– Господи, Иисусе Христе… Не позволь пришлому сболтнуть чего лишнего о грехопадении моём. – Она с такой силой сжимала руки в молитве, что кожа на костяшках побелела. – Покрой меня, Господи, милостью Своей. Даруй мне защиту и любови моей.

Глеб остановился на полпути, вслушиваясь в её молитву, и тут ему в голову пришла мысль. Он обернулся.

– Как зовут?

Девчонка подняла на него свои заплаканные глаза. Щёки её горели пунцовым румянцем.

– Бажена, – прошептала она.

– Оружие в доме есть?

Она прижала руки к груди.

– Тятенькин самопал за печкой есть…

– Слушай сюда. Если не хочешь, чтобы я прямо сейчас сдал вас с потрохами, то сделаешь вот что. Принесёшь мне оружие и, как только стемнеет, отведёшь меня к «Белому кресту». Поняла?

Бажена замотала головой.

– Погубишь нас обоих! Твари там водятся страшные! Наставник запретил ночью по лесу бродить!

Глеб не выдержал и шагнул вплотную. Он наклонился к ней, схватил за хрупкие плечи и встряхнул так, что она взвизгнула.

– Сейчас для вас я самая страшная тварь! – рявкнул он. – Ты меня поняла?!

– Д-да…

Она шмыгнула наверх, спотыкаясь на ступеньках и захлёбываясь слезами. В следующий миг Бажена вернулась с обшарпанным ружьём в руках.

***

На улице стемнело незаметно. Серафима зажгла светец[8], тревожно вглядываясь в абсолютную тьму за окном. Никифора всё ещё не было.

Отец Афанасий неподвижно сидел на лавочке, из-под бровей наблюдая за хозяйкой. В избе стояла напряжённая тишина. Её взгляд большую часть времени был устремлён в пол.

В Адинославске царила беспоповщина, поэтому отец Афанасий был здесь не просто незваным гостем, а предвестником беды. Много времени утекло с того момента, когда они со Святиславом служили вместе. Но тот давно отринул церковь, и теперь Афанасий Петрович не знал, какие слова он льёт в уши своей пастве в этой лесной глуши.

Для Серафимы священник был таким же еретиком, каким антихристом казался Глеб для всей общины. Шумный, городской, да и вера его слаба. Им дали скудную трапезу и кров, но лишь потому, что так велел Святислав. Без его слова их без раздумий оставили бы за порогом на морозе.

Когда Серафима случайно коснулась рукавом сарафана тяжёлого тулупа Афанасия Петровича, она тут же отпрянула в ужасе. Она принялась тереть руки водой, пытаясь смыть оскверняющее присутствие чужака.

– Хозяйка, ведомо ли тебе, где Архипушка наш? Иль где дочка Марьи Ладиславовны заплутала? – спросил отец Афанасий, поглаживая свою бороду. – Уж не стряслось ли чего не доброго? Не желаешь ли душу свою облегчить?

Серафима вновь подошла к окну, вглядываясь в тьму, и ответила, не поворачиваясь:

– Муж мой, Никифор Васильич, воротится – с него и спрашивай. Мне сказать тебе нечего.

Снизу донёсся резкий лязг, будто железная цепь упала, ударяясь звеньями друг об друга. Серафима вздрогнула. Она засуетилась, заметалась по комнате и принялась читать молитву.

– Господи, светом Твоим немеркнущим упаси меня, чад моих и плод в чреве моём… Спаси от всякой скверны, что по дьявольской прихоти творится.

Она крестила углы, себя, свой живот, не сводя глаз с половиц.

– Не дай мне, Господи, впасть в отчаяние перед лицом дьявольским да защити от козней его.

Отец Афанасий тяжело поднялся с лавки. Подойдя ближе к печи, он прислушался к звукам за дверью голбца.

– Приютили кого у себя в подполе? – в шутку поинтересовался Афанасий Петрович, но тут же осёкся. Серафима вжала голову в плечи и принялась ещё усерднее молиться. – Думается мне, не мыши ли там скребутся?

– Мыши, мыши! – Тут же подхватила Серафима, впервые глядя прямо на него. – Мыши, твари пакостные, везде-то суют свои носы, всё норовят припасы наши попортить! Уж гнал их Никифор Васильич да видать опять набежали. Как воротится хозяин – враз ему накажу!

– Полно тебе, голубушка! Дай-ка я сам погляжу. А то покуда хозяин воротится до избы, мышей тех и след простынет. Хоть так отплачу вам за скромную трапезу да за кров тёплый.

Афанасий Петрович схватил лучину[9], затеплил её от светца, отворил дверцу голбца и мигом спустился в подпол. Серафима, стоявшая до этого в оцепенении, вдруг очнулась. Она бросилась к дверце, размахивая полотенцем, словно надеялась отогнать незваного гостя.

– А ну вылезайте оттудова, быстро! Подите прочь! Кому сказала! – заголосила она на всю избу. – Я же к Наставнику кинусь, пожалуюсь, он вас живо за ворота выставит!

Отец Афанасий не слушал. Он водил лучиной из стороны в сторону, но кроме закромов, внизу ничего не было. У самого основания печи на земле валялась тяжёлая цепь.

– Видать, прятали тут кого-то… Ну, точно! – воскликнул Афанасий Петрович.

За его спиной лязгнул затвор фроловки. На лестнице, перегородив путь, стоял Никифор. В его руках чернел ствол ружья, нацеленный на священника.

***

Глеб шагал, крепко сжимая потёртое ружьё. Мороз стал крепче, но перестал пробирать его до костей. Кровь, разогнанная бешено колотящимся сердцем, гудела в ушах. Сбрось он сейчас с себя тяжёлый тулуп – не заметил бы.

Бажена шла впереди, проваливаясь в глубокий снег. Глеб с интересом разглядывал фонарь со слюдой в её руках. Круглая металлическая ручка скользила по толстой варежке, то и дело грозясь выскользнуть и потушить пламя свечи. Если это случится – дорогу назад будет не найти. Из-за сильной тяги огонёк внутри извивался, как выброшенная на берег рыба. Свет, проходивший через мутные пластинки слюды, ложился на снег неровными, тусклыми, дёрганными пятнами. Тени деревьев казались живыми.

– Побойся Бога, откажись от затеи! – взмолилась Бажена. – Давай воротимся назад, покуда беду не накликали! Боязно в лесу в такой час… Наставник строго-настрого запретил в ночь выходить…

Она резко остановилась, пытаясь обернуться к нему, но ноги запутались в рыхлом снегу, и она едва не рухнула в сугроб. Глеб вскинул ружьё, упираясь стволом ей прямо в грудь.

– Вперёд, – скомандовал он твёрдым тоном.

Бажена утёрла варежкой мокрое от слёз лицо и, всхлипывая, побрела дальше. Вскоре впереди показались тусклые огни, пробивающиеся сквозь густую хвою. Глеб схватил девчонку за плечо и грубо отпихнул с пути. Подойдя ближе, Глеб увидел Святислава. Он стоял на поляне на коленях, подняв руки к чёрному небу. Перед ним холмом лежало тело, наглухо замотанное в тяжёлую серую шерсть. Глеб не мог разглядеть лица, но из-под слоёв ткани доносился женский голос, эхом повторявший слова Наставника.

– Отец наш Небесный, да пребудет сила Твоя, да пребудет воля Твоя! – заголосил Святислав. – Спаси, Господи, сию заблудшую овцу, в дебрях греховных погрязшую! Даруй ей, Отец, очищение от скверны бесовской, что в плоть её впилась!

Из-под шерсти вырвался надрывистой стон. Глеб выскочил на поляну, наставив ружьё на Святислава.

– Отойди! – закричал он. – А не то башку снесу!

Святислав даже не вздрогнул. Он медленно обернулся. Его лицо в тусклом свете фонарей казалось пугающим, словно на нём плясали бесы. Не осталось ни следа от того милого пасечника, каким он показался Глебу в самом начале.

– Негоже тебе быть здесь, Глебушка, – наигранно ласковым голосом пропел Наставник. – Разве не сказал я гостям моим дорогим смирно сидеть в избе Никифора Васильича? Коли потянуло за ворота ночью, поди, и вовсе к нам пускать не следовало.

– Заткнись! – Глеб шагнул ближе. Ствол фроловки ходил ходуном в его дрожащих руках. – Лена…? Лена, это ты? Ответь мне!

Он всматривался в серый шерстяной кокон у ног Наставника.

– Коли не довершить обряд очищения, то «нечестивая»…

Глеб не дал ему договорить. Он в два шага преодолел расстояние между ними и с силой вдавил холодный срез ствола прямо в щеку Святислава.

– Я сейчас такой обряд тебе проведу, что половину черепа от мыслей дурных очищу! Развязывай!

Святислав медленно поднял ладони. Он присел и потянул за край тяжёлой шерсти, помогая пленнице выбраться из шерстяного кокона. Глеб замер. Она стояла в одной рубахе, босая, дрожа от холода. Святислав поднял со снега шерсть, отряхнул её и накинул на плечи женщине. У Глеба внутри всё оборвалось.

Это была не Лена.

Пока Глеб стоял в оцепенении, раздавленный горьким открытием, Святислав молниеносно подался вперёд и вырвал ружьё из его рук.

– Глух ты к словам моим, Глебушка, иль слушать не желаешь. Ещё раз говорю: нет здесь ни Елены твоей, ни Марии. И в помине в Адинославске не было!

– Но Архип здесь! Он повёл их! Раз сам добрался, значит и они где-то были! – внутри закипала злость. – Ты… ты что-то сделал с ними! Это всё твои проклятые обряды!

После его слов раздался волчий вой. Морозный воздух завибрировал от этого звука. Казалось, будто звери дышат им в спины.

– Духами лесными обернулись и жёнка твоя, и чадо малое, – ответил Святислав, разведя руки в стороны. – Тайга-матушка никого не щадит. Горько мне да души их неочищенные по дебрям блуждают теперь в волчьем обличии. И не будет им покоя.

Святислав резко вскинул ружьё, наставляя ствол на Глеба. Его лицо перекосилось от ненависти. Больше не осталось того медового голоска, которым он пел свои сладкие речи.

– Вы, чужаки… нехристи бесовские! Всё норовите в дела наши нос свой сунуть, а опосля по миру гадости о нас трубить. Мы от таких, как вы, в эти леса и бежали! Знаешь, Глебушка, хочешь к семье своей? Помогу, так и быть!

Палец Святислава медленно лёг на спусковой крючок. Но не успел он нажать, как из густой хвои метнулась тень. Огромный волк в прыжке сбил Святислава с ног, вцепляясь клыками в его руку. Зверь, точно ведомый разумом, сначала разорвал на нём тяжёлый тулуп, чтобы добраться до живой плоти. Глеб услышал хруст… и чавканье.

Девушка, которая до этого стояла под гипнозом, закричала и бросилась в лес, не разбирая дороги. Глеб застыл, не в силах отвести взгляд от кровавой расправы. Когда тело Святислава обмякло в снегу, из лесной глуши вынырнул маленький волчонок. Глеб рухнул на колени, едва свет упавшего фонаря выхватил морду зверя. Один его глаз был тёмным, а другой – ярко-голубым, небесным. Точно таким же, как у его маленькой Маруси.

Глеб подполз ближе, волоча ноги по снегу и вытягивая дрожащую руку к зверьку. Но большой волк мгновенно преградил путь, заслоняя собой детёныша. Зверь скалился. Из его пасти вырывался густой пар, но в глазах не было слепой ярости. Он смотрел на Глеба пронзительно, так по-человечески…

– Леночка… это я… – прошептал Глеб побелевшими губами. – Я пришёл за вами…

Волк замер, пряча хищный оскал.

– Леночка! Машенька… папа здесь! Папа пришёл за вами!

Он подался вперёд, раскрывая объятия, но в ту же секунду волк сбил его с ног. Глеб почувствовал, как острые клыки вонзаются в шею, переламывая его позвоночник. Боль вспыхнула и сразу угасла.

– Папа… останется… с вами… – из его рта сочилась кровавая пена.

Глеб в последний раз заставил взгляд сфокусироваться. Волчонок подошёл вплотную, уткнув свою маленькую мордочку в его ладонь. Острые зубы, не зная жалости, принялись кромсать неподвижные пальцы. В уплывающем сознании всплыла молитва, которую бабушка заставляла читать его перед сном.

– Не оставь меня, Господи… в эту ночь… – прохрипел он. – Сплю я в мире… и восстану… во славу Твою… Ами... нь…

В эту ночь Тайга приняла новую жертву.

На утро, когда весть о пропаже Наставника всполошила Адинославск, мужики с ружьями отправились к месту обряда. На вытоптанной поляне они обнаружили два растерзанных тела, слегка припорошённых свежим снегом. Среди огромных отпечатков хищного зверя виднелись маленькие, почти детские следы, уходящие в самую глубь непроходимой тайги.

***

Афанасий Петрович подошёл к воротам и те со скрипом распахнулись. За спиной выросли Никифор и Третьяк. Стволы их ружей всё ещё поблёскивали сталью.

– Зря ты приволок сюда антихриста этого, будь он проклят! – с яростью выплюнул Никифор. – По вашей милости Наставник наш голову сложил! И Мелетина не воротилась назад!

Отец Афанасий лишь поправил высокий ворот, не удостоив мужчину взглядом.

– Полно тебе, Никифор Васильич, – отрезал он. – Святислав погиб, потому как гордыня его обуяла. В ночь обряды свои затеял, когда зверьё под окнами рыщет. Волки-то не разбирают, кто Наставник, а кто грешник.

Из-за угла к ним почти бесшумно подкрались Архип и Бажена. Пономарь выглядел жалко: лицо заплывшее, под глазами чернели синяки, походка неустойчивая. Взгляд его был мутный и метался по сторонам.

Увидев Афанасия Петровича, он резко протрезвел и рухнул тому в ноги.

– Отец, молю, помилуй окаянного! – заголосил он, захлёбываясь слезами. – Погубил я семью целую… души невинные! Ох, горе мне! Кабы не хмель этот проклятый, что для храбрости испил… Они ж вот, следом шли… – Архип бился лбом о валенки Афанасия Петровича, продолжая рыдать. – Я отвернулся на секунду, а их след простыл! Я кричал во всю глотку до хрипоты, но всё впустую! Отец, помилуй, не со зла я!

Бажена рванула к любимому, но Никифор намертво впился в её предплечье и дёрнул на себя.

– С тобой, девка «нечестивая», мы опосля счёт сведём, – грозно сказал он. – И за шашни с пришлым, и за то, что укрывала его!

– А вы-то что?! Сами не без греха? – закричала она, дёргаясь в его крепких руках. – Мелетину целую неделю в голбце на цепи держали! Зачем Наставник на обряд очищения в самую чащу ночную её потащил? Знал ведь, что духи лесные голодные бродят!

Отец Афанасий тяжело вздохнул, слушая её сбивчивые речи. Святислав не просто увёл людей в лес. За долгие годы он промыл разум своей паствы так усердно, что теперь в каждом шорохе им мерещатся бесы. Он смотрел на искажённое лицо Бажены, на фанатичный блеск в глазах Никифора и понимал, что они уже не услышат его слов. Но всё же решил вмешаться.

– Полно тебе, голубушка, – негромко, как-то отстранённо произнёс он. – Не ищи чертей там, где их нет.

Он обвёл взглядом братьев.

– Не духи то. Обычные волки это. Почуяли запах съестной, что из ваших же труб доносится. Голод согнал их в Адинославск, а вы сами в лапы к ним пожаловали с обрядами своими. Чего ж им мясом-то свежим не полакомиться, коли добыча сама в пасть просится?

– Захлопни хайло! – рявкнул Никифор так громко, что даже вены на шеи вздулись. Он поднял фроловку, которую держал в одной руке, и наставил её на Афанасия Петровича. – Вы, ироды! Черти! Беду в дом наш приволокли!

Отец Афанасий подошёл ближе, не дрогнув, глядя в налитые кровью глаза Никифора Васильича. Ствол ружья упёрся ему в грудь.

– Ещё один грех смертный на душу примешь? – спросил он, не сводя с того глаз. Никифор молчал. – То-то и оно. Ну, поднимайся, Архипушка, до дому пойдём. И девчонка эта, – он кивнул на Бажену, – с нами пойдёт. А то, поди, навредите и ей тоже.

– Ишь чего захотел! – тут же огрызнулся Никифор, поднимая фроловку выше.

– А когда нагрянут к вам из города с дознанием, ещё и за неё срок мотать в кандалах желаете?

– Кто нагрянет? – всполошился Третьяк. – Какое ещё дознание? Не пойду я больше в темницу гнить!

– Тогда не держите, голубушку. Вижу ведь, желает с нами уйти.

Никифор Васильич аж заскрежетал зубами. Он сильнее сжал предплечье Бажены, отчего та жалобно вскрикнула, а потом со злобой швырнул её в ноги отцу Афанасию.

– Забирайте, – выплюнул он, глядя на неё с омерзением, как на падаль. – Всё равно «нечестивая» теперь. Тьфу!

Массивные деревянные ворота Адинославска закрылись за ними.

Весь путь до Тушамы прошёл в напряжённом молчании. Они шли гуськом по узкой тропинке, и только у самой окраины Афанасий Петрович остановился. Он обернулся к Архипу – на нём не было лица. Бажена обошла того сбоку и подхватила под руку.

– Архипушка… что ж ты до дому-то не воротился? – негромко спросил отец Афанасий. – Как смекнул, что заплутали они в дебрях, что потерял их в тайге… отчего же назад не кинулся? Мы бы миром всем вышли на поиски, авось отыскались бы!

– Смалодушничал я… – Пономарь шмыгнул носом и по его щекам опять потекли слёзы. – Хмель разум затуманил! Не припомнить даже, где мы с ними разминулись… Только у самых ворот очнулся, а нет их! Сумерки спустились, вьюга завыла да все следы замело. Не помочь им, отец, было уже! Я ж и помыслить не мог, что за ними пришлый этот, городской, кинется…

Бажена вытерла слёзы с его щёк своей варежкой.

– Стало быть, духи лесные – не души проклятых, а волки обыкновенные? – спросила Бажена. – Наставник божился, то души тех, кто очиститься не смог. Вот Дьявол и обратил их в нечисть.

– Скажу тебе то, что и Глебу – упокой, Господь, его душу грешную – покуда в Адинославск путь держали. Дьявол, голубушка, не в кустах прячется, а в сердцах человечьих гнездо вьёт. Знавал я Святислава… не сошлись мы с ним не оттого, что он церковь не чтил, а оттого, что в Господа нашего веру утратил. Сам захотел Богом заделаться. Вот и увёл народ в лесную глушь, чтобы безнаказанно непотребства творить. Обряды поганые затеял, блуд да кровосмешения. Силой людей удерживал на цепях… Я не сразу умысел чёрный его разгадал, а как смекнул, что к чему, так община уж разрослась.

Афанасий Петрович тяжело вздохнул, обжигая ледяным воздухом лёгкие.

– Да только легче мне было глаза закрывать, чем правду принять… Потому смерть Глеба и его семьи на мне камнем вины лежит. И даже если Господь по милости своей простит, я-то себя простить не смогу никогда.

Бажена и Архип переглянулись – сказать больше нечего. Они медленно побрели в сторону дома Еванфии Матвеевны. Афанасий Петрович проводил их долгим взглядом. Он свернул к административному зданию, туда, где был единственный городской телефон. Больше он не станет потакать безумию, что пустило корни в лесной глуши. Теперь их Бог мёртв. Может, уже поздно, но он сделает всё, чтобы наставить их на путь истинный.

Однако в глубине его души поселился вечный холод, который ни одной печью, ни одним тёплым днём не вытравить. Он понимал, что никакое правосудие не вернёт тех, кого забрала и переломила в своих объятиях беспощадная, равнодушная тайга.

[1] Го́лбец – традиционное деревянное сооружение в русской избе, представляющее собой пристройку к печи, ведущую в подполье.

[2]Ту́ес – цилиндрический сосуд для хранения продуктов и напитков.

[3]Патина — налет различных оттенков, образующийся на поверхности меди, бронзы, дерева или камня в результате естественного окисления со временем или искусственного патинирования.

[4]Пономарь — низший служитель православной церкви, помогающий священникам при богослужении, звонящий в колокола, читающий, зажигающий свечи и поддерживающий порядок в храме

[5]Кото́мка — традиционный дорожный заплечный мешок на лямках, сделанный из холста, сукна, кожи или бересты.

[6]Лестовка — традиционные старинные четки, распространенные у старообрядцев, выполненные в виде замкнутой ленты с валиками, символизирующая «лествицу» духовного восхождения от земли на небо.

[7]Фроловка — неофициальное название гладкоствольных охотничьих ружей, массово переделывавшихся в СССР (начиная с 1920-х годов) из изношенных или бракованных винтовок Мосина.

[8]Светец — старинное кованое приспособление для укрепления горящей лучины, служившее основным источником света. Обычно это была железная вилка с основанием, устанавливаемая в ведро с водой для пожарной безопасности

[9]Лучина – тонкая щепка из сухого дерева, использовавшаяся для освещения или для растопки печей и розжига костров.