Кадавр

Глава 1

«Мама говорила, если за окнами капает – значит, кто-то ранил ангела». На улице разыгрался настоящий ливень, грозивший превратиться в потоп – в этот раз на небесах устроили настоящую поножовщину. Аля погрузила уши в мягкие амбушюры. Ей предстояло за вечер дописать сочинение по литературе, а мысли никак не хотели расшифровываться во что-то внятное; Аля ковыряла их, как остывший комок спагетти, надеялась создать что-то удобоваримое и красивое, но тщетно. Очень хотелось курить, но мама была дома, а перспектива собственной казни Алю не прельщала. Пускай перед всеми она притворялась холодным фаталистом, инстинкт самосохранения говорил громче желания выглядеть круто.

Тишину разорвали громкие звуки – телефон ожил и истошно заорал, скандируя буквами на экране одно имя, в последнее время ставшее невыносимым. Аля помедлила, разглядывая его, но все-таки решилась. В конце концов, это ее долг.

— Аля, привет…

Соленый поток слез и переживаний хлынул из крошечных дырочек динамиков. Невысказанные обиды, боль утраты, злость, ревность – химический состав Мариши горчил после ее разрыва с главным школьным бэдбоем, принцем обоссанных углов и одолженных сигарет. Аля устало слушала. Она любила лучшую подружку всем сердцем, слишком многое было за их плечами, но нелепость ситуации сводила с ума.

— Маря, давай успокоимся. Вытри сопли. Ты же прекрасно понимаешь…

— Вот опять! — взвизгнула Мариша. — Ты меня не слушаешь! Мне жить не хочется, Аль, я каждый вечер думаю: ну почему, у нас же было все как в кино, как в клипах… Одна сигарета на двоих, поцелуи на крыше, вино пили в озере…

По ту сторону телефонной связи будто скулило раненное животное. Раздраженно вслушиваясь во все более и более бессвязную речь подружки, Аля подобрала черную толстовку со спинки стула и вползла в широкие джинсы.

— Короче, встретимся и поболтаем. Я одеваюсь уже, давай у качельки пересечемся. Палки с меня.

«Палками» они между собой называли тонкие сигареты – початая пачка всегда ждала на узком выступе над кабиной лифта. Аля сама придумала прятать их там и свято верила, что мать ни о чем не подозревает. Она прислушалась: в гостиной монотонно бубнил ведущий какого-то политического шоу. За волнистым зеленоватым стеклом в двери виднелась искаженная мамина фигура, похожая на расплывшуюся кляксу.

— Ма, я до Мариши дойду. Плохо ей после всей этой фигни.

Клякса двинулась навстречу, обрела мамины черты – лицо обеспокоенное, но родительски хмурое. Аля пожала плечами, как бы говоря: «Ну что тут сделаешь», и мать подхватила жест, отзеркалила недовольной гримасой. Маришу она знала с детского сада, стирала ей обделанные штаны и вытирала сопли, и теперь тревожилась за подружку как за собственную дочь.

— Ну… Дойди, конечно. Только не долго. Не пропадай там, как всегда, ладно?

— Ладно.

Повинуясь какому-то неясному порыву, Аля обняла мать по-детски неловко, словно ей снова восемь, а не шестнадцать; она стиснула покатые плечи крепко-крепко и зажмурилась, стараясь раствориться в остром запахе домашнего халата, кухни и духов. Что-то кольнуло изнутри – то ли предчувствие, то ли вина, – и Аля выпорхнула из квартиры, захлопнув за собой дверь. Худые пальцы с черными ногтями пошарили в узкой щели над проемом лифта, вытащили узкий коробок сигарет.

Хоть какая-то стабильность.

Ливень затих, осталась лишь мерзкая морось; пушистые брызги царапали сумерки улицы, ложились бриллиантовой пылью на волосы. Аля накинула матерчатый капюшон на голову и остановилась, чтобы зажечь сигарету. В хрупкой чаше ладоней взметнулось пламя зажигалки, облизало стебелек сигареты. Вокруг рассыпались сотни цветных окон, высились стены спального района, блочное царство. В октябрьских декорациях застыли промокшие детские качели – Аля скользнула по ним задумчивым взглядом, выдохнула клуб дыма и затянулась по новой. Из головы не выходила Мариша с этим ее ухажером; от мыслей о Косте Але хотелось помыться. Красивый, не поспоришь: скуластое лицо, вечно смеющееся одной половинкой рта (во второй – вонючая самокрутка), зеленые глаза, копна черных волос, не знавших расчески. Мариша притащила его в дом Али, как будто надеялась получить от нее благословение, и весь тот вечер знакомства прошел с ощущением, что подружка презентует призового коня. Стоило лишь разок окунуться в эти глаза цвета высохшего мха, как становилось ясно: Костя любил Маришу как приложение к самому себе. Себя же он обожал.

Аля свернула во дворик заброшенного детского сада, стараясь не глядеть на обветренные лица деревянных фигур. Здесь всегда было пустынно, если не считать растрескавшихся идолов, некогда разноцветных, а теперь похожих на ожившие трупы; но Аля не боялась покинутых мест, и к своей философии пристрастила Маришу. В пустых местах ничего не происходит, потому что там никого нет, это же просто. Значит, страшиться тоже нечего.

Мариша уже была там: забравшись с ногами в крошечную качель-полумесяц, пыталась прикурить от искрящей зажигалки и заметно нервничала. Сухое чирканье далеко разносилось в стылом воздухе.

— Угостить сигареткой? — мрачно пошутила Аля, протягивая подружке свою зажигалку.

Мариша усмехнулась, прижгла, наконец, свою сигарету и глубоко затянулась. Под синими глазами темнели свежие подтеки туши – вряд ли от влажной погоды. Аля потеснила ее в тесной колыбели из железных прутьев и, разместив длинные ноги в узком ложе, достала вторую порцию никотина.

— А теперь рассказывай.

— Ну… А что тут рассказывать, — Мариша жалко улыбнулась, и тут Аля заметила, что та попыталась накрасить губы – розовые слезы еще виднелись на искусанной коже. — Опять позвонила ему, как дура… Думала, отошел, решил, может, увидеться. А там на заднем фоне какая-то баба…

Она задохнулась и жадно вдохнула дым, как будто только им могла вытолкнуть нужные слова из гортани. Аля сочувственно покачала головой, наблюдая за страданиями подруги; она с детства знала, что лучше потерпеть, вскрыть гнойник, чем позволять ему расти изнутри.

— В общем, отшил. Сказал, навсегда. Конец. — Мариша моргнула, крупные бисерины слез упали на напудренные щеки. — Алюся, что мне делать? Я ж его люблю ужасно…

— В одном ты права, ты дура, конечно, — протянула Аля. — Ты красотка, просто огонь-девочка, а бегаешь за этим козлом так, будто в жизни больше никого не встретишь. Отстань ты от него, отпусти ситуацию, я тебе серьезно говорю – все будет хорошо. Нам же по шестнадцать лет, лучшее еще впереди.

— И это мне говорит мрачный гот? — заметила Мариша.

Она то ли хихикнула, то ли всхлипнула и прикрыла ладошкой лицо. Аля отвела назад длинные черные волосы, выкрашенные дома дешевой бытовой краской – ее личная гордость, первый эксперимент, окончившийся удачно, – и сухо улыбнулась.

— Ну, а кто еще ценит жизнь, если не тот, что познал смерть? Хочешь, порчу наведу на твоего придурка? У меня книжечка есть…

— Отстань со своими штуками, — Мариша вдруг испугалась, что-то изменилось в ее васильковых глазах, будто набежала туча. — А ты бы могла?

Аля молчала, ковыряя хлопья отстающей от металла краски. Давно, в детстве, она нагадала по картам смерть однокласснице – правда, вскоре трагически скончалась ее мать, порезали какие-то гопники в переулке. С тех пор та девчонка не общалась с Алей, еще и всем рассказала про тот случай так, будто бы это было ее рук дело. Абсурд и совпадение; несмотря на черную одежду, незыблемое спокойствие снаружи и пессимизм, Аля вовсе не была ни ведьмой, ни еще хрен знает кем. В роду у нее не водилось ни гадалок, ни целителей, поэтому инцидент с картами тоже вскоре был отведен на второй план, но не забыт вовсе. Если и бывает в жизни проклятие, так это шаткая вероятность того, что ты причастна к чужой трагедии и никогда не сможешь доказать это или опровергнуть.

Дождь усиливался. Черные деревья вокруг ковыряли осеннее небо, как ведьминские пальцы.

— Пойдем куда-нибудь в другое место? — предложила Аля, с трудом слезая с качели. — Если мы промокнем и обе начнем болеть, это никак делу не поможет.

Мариша убито кивнула, потерла глаза, размазывая косметику еще сильнее. «Удивительно, — подумала Аля. — Она даже разбитая умудряется малеваться как на праздник». Блестящие веки цвета шампанского потемнели, угольно-черная подводка вышла из берегов, да и нос теперь был красным вовсе не из-за румян. Мариша тряхнула мокрыми золотистыми волосами:

— К тебе?

— Ко мне.

***

Аля помнила миг знакомства с Костей ясно и четко. Появившись однажды на ее пороге со своей гадкой ухмылкой, в обнимку с Маришей, он отравил своим существованием каждый последующий день. Все вещи, связанные с его именем, стали казаться другими, извращенными, неправильными; Костя трогал бедро Мариши под легкой цветастой юбочкой, а Але казалось, будто он проверяет мясо на свежесть. Он целовал Маришу в губы – Аля видела только ниточки слюны, похожие на слизь с испорченной колбасы. Красивый внешне парень был омерзителен до дрожи, до неудержимой рвоты, до потери пульса.

Она не могла сказать, было ли это предчувствием. Ведь каждый раз, когда ты видишь мальчишку такой породы, ты понимаешь, что дело добром не кончится.

Умытая Мариша выглядела совсем девчонкой; забрав светлые волосы в хвост, она сидела на кровати Али и сжимала в руках чашку с чаем. Что-то перегорело в ней за время с разрыва, вовсе не так, как в прошлые разы.

— А может он тебя приворожил? — криво улыбнулась Аля, стараясь скрыть беспокойство.

— Бред какой, — фыркнула Мариша. — Такой, как он… Скорее, я могла бы его…

Ее лицо побледнело и жутко застыло, выкатившиеся из орбит глаза стали глубже и темнее. Что-то зашевелилось на дне омутно-черных зрачков.

— Аля, книжечка… — прошептала Мариша. Аккуратные ноготки скребнули по поверхности чашки. — Что ты там про свою книжечку?..

— Эй, слышь, нет. Ни за что.

Они обе вспомнили о том обряде на приворот, в котором крепкой незримой нитью сшивались двое людей; странные заклинания, действия и необходимость делать все ночью в заброшенном месте напугали тогда Маришу, но перспектива остаться одной теперь страшила больше. Они поменялись местами: болезненный энтузиазм в синих глазах и сомнения – в карих. Две противоположности, девочка-конфетка и мрачная ворона.

— Да ладно тебе, сама говоришь, что это фигня, — жарко заговорила Мариша, отставив чашку и схватив подругу за руки. — Просто попробуем, что мы теряем? Хэллоуин на носу, как раз отметим, по-твоему. Ну давай, Алюсечка, Алюша!..

Хэллоуин, вспомнила Аля. В этих широтах праздник скорее алкогольный, чем традиционный, но что-то заинтересовало ее в этой идее. Она ничего не теряла, наоборот, получала возможность узнать, есть ли что-то в ней от ворожеи или все это детские вымыслы. Наивная надежда на собственную исключительность манила Алю окунуться в ритуал с головой, даже если случится разочарование.

А если сработает? Мариша присушит к себе этого тошнотворного идиота, и тогда она навсегда потеряет лучшую подругу. Быть рядом с Костей – все равно что пить яд по капле каждый день.

— Дура, — проворчала Аля. — С такими вещами не балуются.

— Да ты свою комнату видела? — Мариша обвела рукой стены обители подруги. — У тебя тут куда ни глянь, везде насмешка. Камни и ловцы, книги странные, гобелен вон. Раз уж притворяешься ведьмой, готкой или кем там еще, давай уж до конца. А то у нас из ритуалов с тобой только попытка вызвать Гномика-алкоголика лет восемь назад.

— Умолкни! — Аля швырнула в нее подушкой, но гнусная мысль засела внутри занозой.

Уже в ночной тишине, прислушиваясь к сопению подруги на гостевой раскладушке, она никак не могла выгнать из головы сладкое предчувствие чего-то особенного, темного. Чем черт не шутит, можно и попробовать… Но так ли уж это необходимо, рисковать Маришей? Аля беспокойно перевернулась на бок и уставилась на темный профиль спящей девушки. Костя… Совсем это не тот человек, на котором стоило бы пытаться совершать привороты. Перед внутренним взором возникло угловатое лицо, смеющиеся тонкие губы, зеленые глаза… Он тревожил Алю, как тревожит незнакомец в мрачном переулке, мгновение тишины перед раскатом грома, рычащая собака, пустота под ногами на лестнице. В Косте был компонент, который нежелательно было мешать с будничными чарами из девичьих книжек – неподдельное зло.

В сомнениях и страхах Аля провертелась в постели до самого утра, и за завтраком, не услышав от Мариши ни намека на вечернюю просьбу, вздохнула с облегчением. Подружка выглядела посвежевшей, хоть глаза еще и оставались печальными – такие отпечатки стираются не скоро.

Субботний путь в школу был пасмурным и холодным. Обе девочки, содрогаясь от пронизывающей стужи, торопливо обменивались одной на двоих сигаретой, будто дым мог их согреть. Аля чувствовала, как внутри нее разжимается некий кулак, до сих пор стискивающий внутренности; Мариша ни словом, ни жестом не дала понять, что все еще невыносимо страдает, но еще и то, что предложение о ритуале пока отметено – и то, и другое вселяло надежду в светлое будущее, правда, ненадолго – из-за поворота вывалилась фигура, больше похожая на нетопыря.

— Упс! Девчонки… Осторожнее надо.

Знакомый голос обжег кислотой. Аля метнула взгляд на лицо Мариши: краска с ее щек отхлынула так стремительно, что румяна стали похожи на трупные пятна, руки затряслись. Костя стоял напротив, улыбаясь и демонстрируя выступающий клык, который так нравился подружке. Аля скривилась.

— А чего это мы не здороваемся? — вкрадчиво поинтересовался Костя, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Обиделись на что-то?

— Свали с дороги, — тихо сказала Аля. Незаметно для себя она выступила вперед, словно старалась закрыть собой онемевшую Маришу, спрятать от опасного зверя.

— А, понял, — Костя хмыкнул и ловко выхватил остаток сигареты из стылых пальцев Али. — Заберу себе, на счастье. А ты не лезь, дорогая, в чужие разборки, а то рискуешь башки лишиться. Поняла?

— Угрожаешь? — Теперь настала очередь Али по-волчьи улыбнуться.

— Не надо… — прошептала позади Мариша. Она робко потянула подружку за рукав, но ее глаза были застывшими, мерзлыми – точь-в-точь мышка перед большой змеей.

— Держи свою овчарку на поводке, солнце, — кашлянул в ее сторону Костя, выкуривая последний сантиметр сигареты и роняя окурок на землю. — Мало ли, искусает еще кого. Покашеньки.

Ветер взметнул облако запаха – резкий травяной парфюм, перебивающий стойкое амбре табака; им провоняли в свое время все платья и футболки Мариши, он подавлял даже ее мощные карамельные духи, как назойливый сорняк. Аля ненавидела этот аромат так же, как и Костю. Проводив взглядом бывшего ухажера лучшей подружки, она выдохнула и подняла руки к лицу – пальцы мелко дрожали.

— Идем, — просипела Мариша и страдальчески улыбнулась побледневшими губами.

«Что же тебя привлекло в нем? — думала Аля, ощущая тяжесть ее руки на своем локте. — Говорят, после разрыва начинаешь четко видеть все недостатки бывшей любви, но ты никак не можешь снять розовые очки. Или любовь еще не прошла?» Она рассматривала подругу и подмечала заострившиеся черты лица, потускневшую синеву глаз, тень под ними, старательно замазанную кремом. Мариша улыбалась невпопад, молчала на переменах и терялась в вопросах на уроке так отчаянно, что учитель химии поинтересовался, не больна ли она. Эта слабость подстегнула Алю и отмела последние сомнения.

В конце учебного дня пошел снег; белые хлопья падали в грязь и исчезали на теплой еще земле – зима медленно, но верно начинала отвоевывать территорию у поеденной холодами осени. Аля взяла Маришу за руку, переплела их пальцы и ободряюще улыбнулась. Мариша вернула улыбку, но практически сразу скисла – мимо как раз проезжал Костя на своем побитом мопеде, самоуверенный, как всегда. Позади к нему жалась незнакомая девчонка, ветер трепал длинные каштановые волосы… Мариша закрыла глаза. Аля почти видела, как в голове у нее мечется одна только выстраданная мысль, единственное желание: «Люби меня. Люби меня. Люби меня». Сердце у нее сжалось от боли за подругу, заноза где-то в солнечном сплетении исходила сукровицей от одного только взгляда на Маришу. Аля зажмурилась и выдохнула, сбрасывая дрожь, как утка – воду с перьев.

«Чтоб ты сдох».

— Ты как?

— Нормально.

Мгновение шли молча, гоняя про себя личные размышления. Аля вспоминала Костю, растянувшегося на ее черном покрывале, смеющегося в потолок: «Че за хрень такая, кристаллы, карты какие-то… Ты, типа, ведьмой притворяешься? Тебе что, десять лет?» Коньячно-красные глаза Али сузились от ненависти. Потом его лицо было так близко…

— Знаешь, я еще больше хочу эту хрень провести.

Аля вздрогнула и повернулась к Марише – нахмурившись, она гордо смотрела перед собой, туда, где уже растаял образ бывшего возлюбленного с другой. На ресницах дрожали непрошенные слезы.

— Ты о чем?

— Приворот, Аль. Проворожи его, пожалуйста. — Мариша поджала губы. — Давай… просто попробуем? У меня уже нет сил терпеть это, жить с этим, знаешь…

— А если получится — с тем как жить?

— Ну… — Она подняла глаза. — Там разберусь, ладно? Только давай попробуем.

Аля промолчала. Она бы все отдала, лишь бы больше никогда не видеть Костю и слезы Мариши, но здесь выбор стоял как между отравой и ножом. Мимо проплывали пыльные гиганты панельных домов в россыпи темных окон, каждый проем – глазница, глядящая слепо вдаль. В одном черном квадрате на фоне кружевных занавесок Аля увидела гирлянду – фонарики в форме тыквы, наивная попытка приблизить мистический, чужой праздник.

— Хорошо, — тихо сказала Аля. — Попробуем, но только раз. Потом ты забудешь об этой фигне и больше никогда не попросишь меня притворяться колдуньей, ладно?

Мариша приободрилась, глаза в черных ободах заблестели. Обе они пустились в долгие размышления о месте ритуала; выбор пал на здание того самого детского сада, где была выкурена не одна сигарета и раскрыто немало секретов. Аля поддерживала идеи подружки без особого энтузиазма, ее слегка знобило. Мысль о том, что они будут сидеть в заброшенном здании ночью в Хэллоуин, пока остальные будут веселиться и праздновать, вызывала приступ паники. «Идиотизм какой-то, — подумала Аля, прощаясь с подругой у своего подъезда. — Взрослый человек, а занимаюсь чушью».

Мариша выдохнула возле ее уха:

— Спасибо, родная. Значит, на связи?

— На связи, ага. Пока что не за что.

«Да и потом не за что, — злобствовала Аля, поднимаясь к себе в квартиру. Подъезд был темным из-за усиливающегося снегопада и казался чужим. — Не знаю, что хуже: понять, что все это лажа, сидя с голой задницей в заброшке, или приворожить к себе хамского идиота с завышенной самооценкой». В мрачнейшем расположении духа, она ввалилась к себе в комнату и взяла в руки тонкую книжицу без обложки; бумага кое-где пожелтела и сморщилась, библиотечная печать поплыла от времени, так что невозможно было прочесть год выдачи. Аля нашла эту безобразную вещь вложенной в мамину энциклопедию, и в тот же день они с Маришей прочитали ее от корки до корки, смеясь над странным текстом. Автор предлагал чудеса на любой вкус: от сведения родинок в домашних условиях, до заговора кошки на поиски клада, но порой попадались и жутковатые главы. Приворот был среди самых мрачных и обещал стопроцентную гарантию результата – главное только следовать инструкциям. Не пытаться присушить усопшего, завершать ритуал строго до последнего слова, ворожить исключительно в пустующем помещении… Аля взвесила книгу в руке и хмыкнула.

До Хэллоуина оставалось всего двое суток.

Спать ложились пораньше; в ватной тишине думалось тяжело и жутко, Аля прикидывала, как вот так же, ночью, будет сидеть не в теплой постели, а на холодном полу заброшенного здания, надеясь, что все эти глупые обряды – пустая выдумка, набор клише из фильмов ужасов, пускай и выглядит чтиво достаточно старым. Она неуютно поежилась и закрыла глаза, но бархатистая мгла под веками сегодня казалась дверью в ночное небо. Аля падала в него, все глубже и глубже, а звёзды вокруг были зелёными и колючими, как кошачьи глаза.

***

В день накануне Хэллоуина ритуал на приворот был заучен так же хорошо, как алфавит.

«Покинутый, пустующий дом для обрядов, чтобы не приволочь нечистую силу в свою обитель», – муторно повторяла Аля, чистя зубы, завтракая и собирая учебники. Последнее число октября было ясным и холодным, как вымытое стекло.

«Простоволосая дева, без украшений и золота, босая, в ночной рубашке... Поджечь в блюдце без орнаментов и рельефов локон возлюбленного, через дым смотреть в зеркала, пока не покажется в них коридор...»

Учитель литературы хмуро уставился на Алю, когда та невпопад ответила на вопрос. Какие тут могут быть уроки, подумала она, рассеянно опуская взгляд в тетрадь. В голове все было вытоптано и сбито, как осенняя голая грязь.

«И когда в коридоре позади ворожеи покажется нечистый, загадать ему суженого, четко выговаривая... В конце ритуала поблагодарить духа, погасить обе свечи, опустить зеркала вверх рубашками, пятясь выйти наружу из дома. Наутро чувствует суженый мощный прилив любви – значит, приворот свершился».

Интересно, подумала Аля, а если все же случится? Зеркала и коридор в них, и нечистый, и вообще все это... Приятное волнение будоражило до мурашек, Аля злилась, что день такой бесконечный, и звонки в школе никак не кончатся – урок за уроком, все шесть раз. Мариша робко раскрыла сумку на перемене и показала ей клочок жестких темных волос в зип-пакете.

— Только не смейся, я срезала их, когда у него ночевала, — истерически хихикнула она. — Как чувствовала, да?

— Ты чувствовала больше, чем Костя заслуживает, — буркнула Аля, все ещё захваченная предвкушением ночи.

— Не злись… Когда ты полюбишь, поймешь. — Мариша отбросила на спину длинный хвост волос пшеничного цвета.

— Тогда надеюсь, что я никогда не полюблю, — отозвалась Аля.

Ей было горько и страшно, но пути назад уже не было. Мариша таяла, как снеговик под солнцем, – быть может, эта глупая попытка в колдовство отвлекла бы ее от болезненного разрыва. Аля верила, что сможет отойти в сторону, если все вдруг сработает, и Костя метнется к ногам бывшей возлюбленной, она крепко надеялась, что не станет вмешиваться и даст Марише расхлебывать эту кашу самостоятельно, но часть ее так же знала: этому не бывать. Если одна из них падала в яму, вторая летела следом.

***

Ступив на мерзлый асфальт, Аля выдохнула серебристое облачко дыма и огляделась. Спящие дома, как дыроватые камни, стояли на страже вокруг, светились тускло огоньки в дальних окнах. Одиннадцать вечера, подсчитала Аля. Как раз хватит времени добраться и начать ритуал. Она медленно двинулась в сторону детского сада, стиснула в зубах тлеющую сигарету. Где-то на границе слышимости, за бешеным стуком сердца, вопили ряженые; кто-то всерьез собирал сладости в коттеджном поселке, но большинство, объятые алкогольными парами, слонялись по улицам и пугали суеверных горожан. “Хорошо, — прикинула Аля. — Если увидят ночью на улице двух подростков, скажем, что отбились от празднующих, вот и все”.

Впереди темнел непричесанный садичный палисадник, сливающийся с лесной опушкой – жидкий подлесок, переходящий в сосновый бор. Мариша уже была тут, стискивая в руках пакетик с зеркалами; ее заметно трясло, вряд ли от холода. Аля подошла к подружке, подбадривающе обняла и кивнула в сторону ворот. Разговаривать отчего-то не хотелось, мистическая атмосфера легла на их плечи плотным покрывалом. Одна за другой, девочки вошли на одичалую территорию детского сада, подкрались к черному проему двухэтажного здания – вокруг входа танцевали на призрачном ветру лысые, истерически-колючие кустарники. Взявшись за руки, Аля и Мариша перешагнули обвалившийся порожек, поднялись по лестнице на второй этаж. Под ногами гулко хрустела штукатурка, а в темноте казалось – кости.

Наверху было светлее; сюда пока не дотянулись страшные заросли с первого этажа, окна были пустыми, стекла блестели здесь же, разбитые неизвестными вандалами. В дальнем углу лежала пыльная полуразложившаяся игрушечная мышь – мрак перекроил ее в отвратительного карлика с черными глазницами и голодной улыбкой. Аля подошла к ней и пнула плюшевое тельце за кучу мусора.

— Ну что, здесь? — прошептала Мариша, едва выговаривая слова – так дрожали губы.

— Да. Начинаем.

Обе девочки стянули с волос резинки, несмело разделись, стараясь на глядеть друг на друга. Аля выпростала из-под джинсов длинную ночную рубашку, освободила от грубой материи ноги и встала на грязном полу, ежась от холода. Простоволосая Мариша в белом пеньюаре в темноте выглядела как привидение; голубые глаза лезли из орбит от ужаса. Убирая вещи в рюкзак, Аля бросила взгляд на экран мобильного телефона. Часы показывали одиннадцать сорок пять.

Пора.

Среди брызгов битого стекла встали два чистых зеркала и столбики свежих свечей. Аля аккуратно уселась на пятки и положила в блюдце прядь волос Кости; рука Мариши нашла ее собственную и стиснула до хруста. Горящая спичка прикоснулась к свечным фитилям, поделилась с ними пламенем, опустилась на срезанные волосы в тарелочке. Густое зловоние окутало подруг, Мариша закашлялась; слезящимися глазами Аля вгляделась в дым, стараясь разглядеть сквозь него мистический зеркальный коридор.

Ждать долго не пришлось: реальность надломилась и съехала в сторону, открывая кусочек параллели. Медленно в зеркалах появился коридор, зажглись бесконечно отражаемые свечи. Аля прищурилась: кто-то шел там, в серебряной глубине, некто огромный настолько, что заслонял собой и огоньки, и сам проход. Мариша рядом судорожно вздохнула – выходит, они обе видели одно и то же. Повисла тишина. Аля держала руку подруги и оцепенело смотрела на страшную тень в зеркалах: покатые плечи, маленькая голова, бесформенное тело, похожее на мешок, со всех сторон подвязанный веревками. Милостивый мрак скрывал черты нечистого, но силуэт был настолько ужасен, что фантазия дорисовывала его самостоятельно. Вонь от горящих волос стала невыносимой, и только теперь Аля поняла, что прядь давно истлела – смрад источало нечто по ту сторону зеркальной поверхности.

Нечто издало странный звук, словно подавилось чем-то. Круглая голова конвульсивно дернулась, а девочки побороли желание отодвинуться дальше; звук повторился снова и снова, он перемежался то дробным стуком, то пыхтением, то скрипом. Аля прислушалась и с удивлением поняла, что чудовище пыталось говорить с ними. Речь нечистого состояла сплошь из согласных и напоминала агонию.

— Желаем приворожить Константина, бывшего возлюбленного, к Марине, — робко начала Аля. — Чтобы Константин стал завтра страстно влюбленным… совсем другим…

Мариша не удержалась от укоризненного взгляда в сторону подруги, но Але было все равно. Она напряженно смотрела на нечистого и готова была поклясться, что он тоже ее слышит, но не может понять, откуда доносится голос. Гротескная фигура приблизилась вплотную к тонкой поверхности зеркала, вонь стала невыносимой…

— Кнстнт… хр-р…

Оно мучительно подбирало буквы, пока наконец не нащупало в глубине своей гниющей глотки трубные, потусторонние гласные – вибрирующие звуки эхом опустились в гортани двух подружек:

— Худо.

Мариша рядом всхлипнула, грозясь упасть в обморок, но Аля застыла, жадно ловя каждый стон и свист с той стороны зеркал.

— Не проснется, — прошептал нечистый совершенно четко.

Резкий звук бьющегося стекла обрушился на девочек, заскрежетал сминаемый металл – высокий визг тормозов напоминал предсмертный крик, он скользил из одного угла комнаты в другую. Они вскочили на ноги, обводя диким взглядом пространство; очередной стук Мариша встретила громким воплем и метнулась в сторону, сбивая на пол зачарованные зеркала. Аля застонала, увидев серебристые осколки и переломанные свечи. Одна осталась стоять, свесив один фрагмент вниз на тонкой ниточке фитиля – совсем как оторванная конечность на лоскуте кожи…

— Мариша, стой!

Обезумев от ужаса, подруги нащупали в темноте руки друг дружки и побежали так быстро, что не чувствовали ни каменной крошки под босыми ногами, ни рванувших волосы ветвей колючего куста. Мороз резанул по голой коже, но Аля отмахнулась и от этого: страшный голос нечистого в зеркале продолжал звучать в ее голове, отражаясь от стен в бесконечном лабиринте сознания. “Я его никогда не смогу забыть, — панически подумала она. — Никогда…” Мертвые глыбы панельных домов были сюрреалистически черными, и только на верхних этажах горел слабый жёлтый огонек, как маяк. Нащупав взглядом эту согревающую искру, Аля начала замедляться и отпустила руку подруги. Мариша пробежала ещё пару шагов вхолостую, согнулась пополам и прочистила желудок, едва не попав на свои же голые ступни.

— Что это было? — просипела она сорванным горлом.

— А чего ты хотела? — огрызнулась Аля. — Приворот! Колдовство! Хэллоуин отметим! С праздником, твою мать!

— Аля, что он такое сказал? — Мариша подошла ближе, вытирая рот. — Что он такое говорил? У нас... Ну... Получилось?

"Получилось, — устало подумала Аля. — Знать бы только, что именно".

Она понятия не имела, как оправдываться перед мамой, стоя на пороге практически нагишом – рюкзак с вещами остался в том детском саду, возвращаться туда во мраке казалось нереальным. Заходя в спящую квартиру, Аля желала только стать бесплотной, чтобы не произвести ни звука; двигаясь медленно и тихо, она миновала коридор и мамину спальню, вошла к себе и только тогда выдохнула. В тепле кожу рванули мурашки от перенесенного страха, ее встряхнуло остатками адреналина и все улеглось – осталась лишь ужасная слабость. Снимая грязную сорочку и падая в кровать, Аля постаралась не думать о мерзкой круглой голове нечистого, его конвульсиях и скрипучем голосе, похожем на стук камней в банке.

Сны хлынули в измученное сознание, как темная речная вода; Аля забилась в простынях, стараясь выбраться наружу из кошмара, уйти от осклизлых рук и тусклого блеска хищных глаз. Кто-то прятался во мраке, смотрел на ее мучения, скользил по комнате, бесшумно переступая не то ногами, не то лапами. Предрассветный гость не решался приблизиться, наблюдая за беспокойно спящей девушкой, и ушел, едва рваные лохмотья ночи стали расползаться с неба.

***

Поутру Аля чувствовала себя ужасно. Осоловелыми глазами она вглядывалась в сумрачное, теперь уже ноябрьское утро; на дерево какой-то шутник подвесил круглую тыковку с нарисованной рожей, и теперь оранжевое пятно крутилось в синем свете, бесновалось на ветру. Где-то далеко, в реальном мире, мама собиралась на работу и давала дочери смутные инструкции на день, но Аля не слышала ее. Ложечка в чае гипнотически рисовала круг...

— Алия, ты меня поняла? — строго переспросила мать. Ее голос опасно задрожал на границе гнева, и Аля обратилась во внимание, чтобы не навлечь на себя больше проблем.

За окнами разгорался унылый выходной, полный бессмысленной суеты. Радио бормотало, как старик в маразме, то пересказывая суточные новости, то напевая что-то из попсы ранних восьмидесятых. Аля рассеянно мурлыкала смутно знакомый текст песен, но в голове черной язвой кровилась одна только мысль: “Получилось? Получилось?” Мариша на сообщения не отвечала, трубку не брала. Услышав очередной тупой гудок из динамиков телефона, Аля забеспокоилась. Что-то точило ее исподтишка, пряталось в этой усыпляющей рутине, как паук в углу комнаты – достаточно только бросить взгляд, чтобы он зашевелил коленчатыми ногами и сдвинулся с места.

В обед телефон все-таки зазвонил. Брать почему-то не хотелось – дурное предчувствие уже навострило уши. Аля выдохнула и взглянула на экран – Мариша. Стоило лишь нажать кнопку приема, как уши заполнил жалобный рев, сломленная неясным горем подружка стенала по ту сторону связи, кричала и что-то пыталась сказать, втиснуть слова в поток бесконтрольных рыданий.

— Мариша, Маря, что случилось? — гаркнула Аля, перебивая ее.

— Аля-я… — застонала Мариша. — Он у-у-умер… Аля, умер!

— Кто умер? О чем ты говоришь?

Словно холодная ладонь легла Але между лопаток. Подсознательно она знала, о ком шла речь, понимала, что произошло, с самого пробуждения и даже раньше, но утром не могла облечь свои страхи во что-то ясное. И вот оно, как гром среди ясного неба: Костя умер. “Доворожились”, — оцепенело подумала Аля.

Мариша продолжала выть, дрожащий голос преломлялся в сеточке динамика. Черное отчаяние вползало в комнату Али огромной тучей…

— Так, ладно, —сказала она, нервно кусая губы. — Давай встретимся, перетрем… Я ничего не понимаю, вообще ничего.

— У-угу… — проскулила Мариша. — Ко мне-е…

— Да, да.

Аля завершила звонок и отбросила телефон прочь, как ядовитую тварь. Сердце колотилось где-то в горле, ночной кошмар прорывался в реальность; смутная тревога маячила где-то за громадой ужаса, что-то во всей этой ситуации казалось неправильным. «Чтоб ты сдох» — случайная мысль, острое зернышко ненависти. «Я не виновата, это не я!», — Аля почувствовала горячие едкие слезы на щеках.

До Мариши летелось, как на крыльях; ноги мотали улицу, отбивали паническую чечетку. Утренний сумрак никак не желал схлынуть с города, и оттого чудилось, что ночь ворожеи не кончилась, вечный Хэллоуин, проделки нечистого. Почти теряя сознание от страха и усталости, Аля взбежала по лестнице и ударила кулаком в дверь квартиры подруги. За железной дверью послышалась возня, скрежетнула щеколда; Мариша появилась на пороге, бледная, глаза в красном колечке, воспаленный нос. Она бессильно упала в объятия Али и застонала в ее плечо.

— Давай зайдем, — прошептала Аля, вталкивая ослабевшее тело обратно в коридор. — Твои дома?

— Нет… и хорошо, что их нет.

Мариша вытерла лицо, судорожно вздохнула. Тонкие руки не знали покоя, то поправляя волосы, то одергивая пижаму, губы кривились то в истерическую улыбку, то в гримасу боли. Аля по-хозяйски прошла мимо, уселась на стул в кухне, уставилась исподлобья на девушку:

— Кто тебе сказал?

— Андрей позвонил… Наш общий друг. — Мариша привалилась к дверному косяку, опустила взгляд. — Вчера вечером… почти ночью, короче. Разбился на мопеде с девушкой своей, она в реанимации, а он…

Аля молчала, переваривая информацию. Тревога приблизилась, гнилостно усмехнулась в лицо: вечер, почти ночь. Время, когда они зажигали свечи и ждали нечистого…

— Время смерти не сказал?

— Примерно, вроде бы. Около двенадцати было.

В пустой кухне будто пробил набат. Аля окостенела на стуле, пальцы скребнули материю пижамных штанов – не подумала о том, чтобы переодеться во что-то, выскочила из дома прямо так. Подружки жили через улицу, разделенные панельной полосой человейников, им всегда было близко друг до друга – теперь еще и судьбой посшивались с этими глупыми играми. Аля подсчитала: одиннадцать вечера, они стояли напротив детского сада, значит, ритуал начался как раз около полуночи. Нечистый почуял смерть суженого, то ли посмеялся, то ли предупредил… А они еще и убежали оттуда, бросили сеанс открытым. Алю затрясло. В тишине легко верилось в мертвецов, чертей и заклятия.

— С мертвыми нельзя, — хрипло прошептала она. — А Костя был уже… ну…

— А если нет? — с надеждой спросила Мариша. — Если успели?

— Нет, Маря. Похоже, тот черт что-то знал. Это уже случилось, когда мы просили о привороте, понимаешь?

Голос Али треснул, осыпался в молчание. Мариша смотрела на нее, прижав руки ко рту, словно сдерживая тошноту. Цвет лица стремительно менялся к призрачно-бледному; обе они думали о последствиях, которые невозможно было предугадать тогда, до всего случившегося. «В колдовство, допустим, еще поверю, — размышляла Аля. — А в то, что переломанная мясная кожурка навредит – нет. Живого его бояться еще стоило, а после смерти уж точно никак». Свои мысли она не озвучила, потому что у Мариши градом брызнули слезы.

— Мне страшно, — пробормотала она, садясь на пол. — Что мы натворили?

Вопрос повис в воздухе. Они взвешивали, фантазировали, но самым страшным оставалась реальность – Костя мертв, его разодрала дорога, железный конь сожрал седока. Он лежит в холодном ящике, как кусок мяса к ужину, и все, что осталось в этой плоти от Кости, уже улетучилось в неизвестность. Аля попыталась успокоиться, и когда заговорила, голос звучал четко и холодно:

— Так. Давай просто забудем о том, что было. Не о Косте, а… о том вечере. Притворимся, что показалось, ладно? Смысла нет вспоминать Хэллоуин, чертей, наши приколы, давай… давай жить дальше.

— Тебе хорошо, он же не твой бывший, — простонала Мариша и вытерла мокрые щеки. — Я так надеялась, что мы останемся вместе, пускай через эту игру с приворотом. Он мне приснился сегодня, вот прямо до звонка…

Обнявшись, подружки похоронили общую тайну в воспоминаниях – только вспоминала Мариша, а Аля сочувственно кивала. Ей упомянуть что-то хорошее об усопшем было сложнее, приятных совместных моментов не осталось, но он оставил яркий след в жизни ее близкого человека, а это уже хорошо. «Не все остаются в сердце, хотя кто-то уносит его с собой, — подумала Аля, утешая Маришу. — Этот козел сначала в нем наследил, а потом вырвал наживую. А теперь его с чужим сердцем и похоронят».

…Узнав о случившемся, мама изобразила шок – разумеется, новости о погибшем школьнике не могут не тронуть, но она знала о нем еще меньше, чем Аля. Так, негативный образ с именем на табличке, но она достоверно сыграла огорчение, и дочь была благодарна (в какой-то степени), ведь сама скорбь не ощущала.

— И когда его… ну… — мама замялась, стоя на пороге комнаты.

— Не знаю. И знать не хочу, если честно. — Аля громко захлопнула книгу и устало воззрилась на мать. — Я точно не собираюсь идти.

— И не нужно.

— Марише тоже не нужно, — буркнула Аля, — только она меня наверняка не послушает.

Мама покивала и ретировалась. Аля легла в кровати, уставилась на темнеющее полотно потолка. По серому бархату раннего вечера бежали желтые полосы от проезжающих машин, качалась длиннопалая тень тополя за окном. Облегчение, угнездившееся где-то внутри, боролось с неуютным беспокойством; Але было неловко радоваться чужой кончине, но она не могла отделаться от этого. Пройдет синяк на теле Мариши, оставленный в эротическом запале Костиной пятерней (она смущенно показала его подруге на следующий же день), исчезнут ядовитые сообщения в соцсетях, распадутся на пиксели старые фотографии. Костя и Мариша в кино, парке, обнимаются в школе на переменах, вместе на мопеде… Аля впервые задумалась о пострадавшей девушке и почти пожалела ее. Костя портил жизнь одним своим присутствием, а одну в последнее мгновение едва не унес с собой в могилу.

Древесная тень доползла до стены, по-паучьи влезла на полки с книгами. Аля чувствовала, как ее проглатывает матрас; призрачная рука прикоснулась к бледному предплечью девушки, мягко скользнула к меловому скату плеча, обвела ключицу. Аля нахмурилась в полудреме, дернулась, прогоняя назойливую муху, но щекотка не исчезла. Длинные тонкие пальцы задумчиво обвились ожерельем вокруг шеи и улеглись отдыхать на белой коже, но в следующее же мгновение сжались. Короткий приступ удушья разбудил Алю, она подскочила в кровати с мучительным вдохом и огляделась. Тень дремала на потолке, едва задевая кончиками ветвей лампу в центре, под дверью лежала полоса рыжего света из коридора – маяк покоя и безопасности. Аля потрогала шею, посмотрела в зеркало, но не увидела ничего нового, хотя и не смогла избавиться от беспокойства.

***

Похороны прошли стремительно. Аля отказалась присутствовать, но Мариша, разумеется, решила резать по живому. Горький плач белокурой девочки наверняка слышала не только мама Али, но и весь дом; все прощание и даже поминки Мариша держалась, уронив одинокую слезинку только над последней горстью земли, но в гостях у подруги отпустила все свое горе. Сидя рядом с ней, Аля растерянно думала, чем бы она могла помочь. Ответы не шли.

Воспоминания о привороте превратились в сон, не проходили только кошмары. Пугающими видениями полнилась каждая ночь; Аля видела ряды холодильных камер, темные коридоры, удушливый мрак. Ноги плохо слушались, но упорно тащили тяжелое, неповоротливое тело вперед, окоченевшие руки хищно впивались в дверные ручки, ветви, сухие стебли. Острый запах спирта мешался с ароматом скошенной травы, диким в ноябрьской пустоте. Аля рвалась из липких жужжащих кошмаров, подолгу пыталась отдышаться в мокрой от пота постели. Жужжание. В каждом сновидении что-то жужжало вокруг, как муха, бьющаяся о стекло. Шум казался до боли знакомым, он напоминал помехи на телевизоре или гудение ламп в школе, но Аля никак не могла связать его с происходящим в кошмарах.

Пока она мучилась каждую ночь, Мариша училась жить дальше. Постепенно ее щеки снова зарозовели, губы научились улыбаться, а в глазах пропало выражение загнанности. Когда Аля заметила ее накрашенной, стало ясно, что хотя бы у нее Костя остался позади, пускай и не исчез насовсем.

— Я все еще люблю его, — сказала она как-то раз, — но готова отпустить все-таки. Жаль, что для этого Косте пришлось умереть…

Подружки невесело засмеялись и обнялись, стоя на перекрестке. После, глядя на подпрыгивающую походку Мариши, Аля остро почувствовала, что не может рассказать ей о страшных снах. Ни подруге, ни маме, ни даже личному дневнику – страх, проживаемый каждую ночь, упорно не желал воплощаться в понятные слова. Аля впервые столкнулась лицом к лицу с взрослым одиночеством, бесконечным и беспросветным.

В одну из чернейших ночей она проснулась и испугалась, что ослепла. Мрак вокруг был непроницаемым, но все-таки что-то более плотное выделялось перед кроватью; фигура ощущалась скорее телом, чем зрением, и, обоняв плотный медицинский запах, Аля задрожала. За окном проехал поздний водитель, комнату разрезали косые лучи, в оранжевом свете на миг проявилось что-то ужасное, затаившееся во мгле: перекошенная линия плеч, бесформенное изломанное тело, склоненная набок голова; окровавленные волосы сбились в сосульки и стали похожи на подобие рожек. Блеснули тусклые зеленые глаза, один светлый, другой залитый красным – не то от страшной травмы, не то от лопнувших сосудов. Чучело мелькнуло лишь на секунду, но теперь Аля знала наверняка, что прячется в темноте; она вглядывалась в ночь до боли в глазах и не могла разглядеть ничего.

Матрас тяжело опустился. Аля захрипела сжавшимся горлом, попыталась крикнуть, но все звуки испарились, кроме сухого шелеста – терлась материя одежды, мягко шуршало одеяло. Окостеневшая рука со скрюченными пальцами неуклюже ткнулась в ногу Али, попыталось нащупать коленную чашечку. Грузное тело подтянулось и с усилием перебросило себя на кровать, навалилось на Алю всем своим мертвым весом; от существа пахло грязью, спиртом и чем-то сладковатым, больничным. «Господи, пожалуйста, помоги, — в ужасе подумала Аля, пытаясь вдохнуть. Затрещали ребра в грудной клетке, каждая клеточка тела молила о пощаде. — Оно меня раздавит… Кто-нибудь…»

— Х… х… ду…

Скрипучий мертвый голос забулькал, заклокотал. На пороге обморока Аля подумала о том, что уже слышала этот голос – имитация человеческого, неловкие попытки зверской глотки выдать людскую речь. Чудовище с всхлипом втянуло воздух в иссохшие легкие и совершенно гладко, утробно произнесло:

— Аля.

Квадратные зубы сомкнулись на изгибе шеи, в самом начале плеча, боль огненным цветком полыхнула в мозгу Али. Она завизжала, забилась в кровати, сбивая с себя морок, и даже не сразу поняла, что существо куда-то исчезло. Вспыхнул яркий свет. Растрепанная со сна мать бросилась к дочери, прижала ее голову к своей груди.

— Алечка, Алия, что ты? Что-то приснилось? Все хорошо, все хорошо…

Девушка скорчилась в ее руках и молчала, пока остатки страха не растворились – осталась только сосущая боль. Аля смахнула волосы на левое плечо, чтобы скрыть пятно горящей кожи.

— Просто плохой сон.

— Тебе никогда таких снов не снилось. — Сбоку показалось озабоченное мамино лицо. — Ты точно в порядке? Хочешь, поспишь со мной?

— Да ладно, мам, — вяло отмахнулась Аля, выпрямляясь и смущенно пряча глаза. — Устала просто, погода паршивая… Все нормально. Выпью воды и лягу снова, ты тоже иди поспи.

Она выскользнула в полутемный коридор, нервно дернулась и щелкнула выключателем. В медовом свете потолочной лампы пространство перестало быть враждебным; зайдя в ванную, она отбросила волосы назад, заглянула в зеркальную дверцу шкафа. Синеватым ожерельем сбоку на шее темнел отпечаток челюсти. Поборов тошноту, Аля включила холодную воду, смочила руку и приложила к следу. В голове вихрем метались мысли, как ласточки перед бурей. То болезненное ощущение нереальности происходящего, что настигло ее в заброшенном детском саду, так и не прошло. В глубине души она надеялась, что укус окажется частью кошмара, но налитое кровью тавро было до противного настоящим. «Что мы там натворили? — подумала Аля, глядя в пространство остекленевшими глазами. — Кого вызвали?». Запах твари был отвратительным, но вместе с тем странно знакомым.

С содроганием Аля вспомнила ядовитый запах трав. Тот самый, что в свое время отравил весь гардероб Мариши, а теперь наверняка пропитал мягкую обивку гроба изнутри. Так пахнет полынь на могилах и пустырях, а еще так пах Костя, еще до того, как скончался и провонял формалином.

Аля едва успела упасть на колени перед унитазом, прежде чем ее вырвало.

***

Укус посветлел на четвертый день, но все еще ощущался. Але порой казалось, что зубы мертвеца до сих пор там, каждый в своей лунке – одна глубже из-за клыка. Омерзение от этой метки доводило ее до исступления; девушка с силой терла след мочалкой в горячей ванне, плакала от страха, но понимала, что никому не расскажет об этом. Допросы встревоженной матери со временем сошли на нет, теперь она лишь издалека приглядывалась к Але. Телефон дочери часто оказывался не в тех местах, где лежал ранее, чужие отпечатки ощущались физически, словно мама копалась не в переписках, а в самой душе.

Аля чувствовала себя изнасилованной.

Теперь каждую ночь тяжелое тело ложилось рядом в кровать, животом к ее спине. Неуклюжая рука Кости опускалась замороженным куском мяса на бедро Али, двигалась вверх, безразлично ощупывала самые потаенные ее места. Сначала девушка лежала смирно, обливаясь слезами и глотая кислую слюну, но однажды попыталась дать отпор; острый локоть ударился в неживую глыбу, однако не остановил. Мертвец продолжал лежать позади, как возлюбленный, обнимать живую Алю изуродованными руками. «Я не могу посмотреть на него, — думала она, зажмурившись. — Не могу ничего сделать…»

— Почему ко мне? — прошептала Аля в темноту.

Костя молчал. Ни вздоха, ни звука, только пустота за спиной, открытая могила. А потом вдруг засвистел воздух в гортани, как ветер в трубах, ожил сухой язык. Кадавр учился пользоваться своим голосом заново, призывал в загробную тишину живые слова, и многие из них звучали неправильно.

— Потому что звала.

— Тебя звала Мариша…

— Ты звала.

«Я всего лишь хотела попробовать, — чуть не заплакала Аля. — Не приворожить, не звать, не воскрешать – помочь подружке, пока она не повесилась от тоски. А теперь мне самой впору утопиться, только Мариша не в курсе». Костя издал длинный хрип – выдыхал ненужный теперь воздух, слова закончились, – и замер. Ослабло давление на матрас, исчез удушающий запах трупа; Аля ослабла, поплыла в наступившем одиночестве. Хотелось спать, но самым ужасным было заснуть одной, а проснуться с мертвым суженым под боком… хотя он ей даже не суженый вовсе.

От страшной догадки Аля подскочила с постели, взяла телефон. Белый луч от фонарика разрезал пустую комнату; Аля осторожно легла на пол, осветила узкую полосу пространства под кроватью. Дыхание перехватило. Там, скомканный, как старая тряпичная кукла, лежал Костя, улыбался твердыми белыми зубами, промеж которых торчала вата – заботливый посмертный подарок патологоанатома, чтобы внутрь не запали щеки. Зеленые глаза в свете блеснули, как у кошки. Кадавр никуда не уходил – не мигая он следил за своей новой девушкой, беззвучно рыдающей на полу перед ним.

До рассвета Аля просидела в ванной – боялась, что в кухню Костя смог бы вломиться. Она отмахнулась от матери с утра, сказав, что отравилась, и выбежала прочь из дома. От трупа, от смутных тревог, от пропитанных потом простыней – Аля решила все рассказать Марише, потому что носить в себе жуткую тайну не было уже сил.

Подружка ждала возле школы, свежая и отдохнувшая. Она пристально оглядела уставшую и измученную Алю, выдала ей сигарету и, зажигая свою, кивнула:

— Что у тебя случилось? Уже неделю сама не своя.

— Я боюсь, не поверишь. — Аля покачала головой, не отрывая взгляда от своей тлеющей сигареты. — В общем…

Мрачный рассказ звучал с паузами на перекур – подруги тяжело выдыхали клубы дыма в серое, уже почти зимнее небо. В какой-то момент Аля поняла, что курит в одиночестве; рука Мариши замерла в воздухе, не донеся сигарету до губ, а серебристый столбик пепла вот-вот грозился упасть на рукав куртки. В синих глазах стояли слезы, но за этой блестящей пеленой ширились огромные от страха значки.

— Так это... — неразборчиво начала она, откашлялась и продолжила: — Думаешь, сработало? Костя...

Мариша не смогла выдавить из себя слово «умер», это было много хуже, чем их глупый разрыв. Долгим вдохом она прикончила сигарету, бросила окурок на землю и сказала другим голосом, вредным и неожиданно ревнивым:

— А почему к тебе? Приворот на меня был.

— Поверь, я из нас двоих меньше всего этого хотела. — Аля отогнула воротник куртки, показала искусанную шею.

Подруга оцепенела. Медленно она прикоснулась к увечью и обвела пальцем россыпь круглых пятнышек – тех самых зубов, которые улыбались ей по утрам и в сумерках, прикусывали губы в поцелуе... Взгляд Мариши Але не понравился: в знакомых глазах появилось что-то темное, высокомерное, предназначенное чужаку. Они отстранились друг от друга и сконфуженно замолчали. Аля попыталась робко вернуться к разговору:

— Мариш, я его ненавидела. Хуже нет наказания, чем то, что мне досталось. Ты меня сама прокляла, понимаешь?

— Ненависть – тоже сильное чувство, — едко заметила Мариша, тряхнув копной белокурых волос. — А он... что-нибудь говорил?

Аля похолодела, вспомнив голос Кости. Вой иерихонских труб, ветер в пустом доме, хрип в агонии – вот каким он был. Кто-то сел внутри мертвого тела и выдавливал воздухом звуки из стылой гортани, как будто играл на кошмарном инструменте. Аля вытерла слезы, потушила сигарету и обернулась к подруге:

— Говорил. В следующий раз отправлю его к тебе поговорить, вам обоим давно пора было. Лучше поздно чем никогда, да?

Вне себя от злости и обиды, Аля зашагала в школу и с огорчением отметила: Мариша за ней не пошла. Странное дело, но Костя и здесь умудрился насолить: сдох, вернулся, а теперь ее лучшая подруга злится, потому что возлюбленный прячется под кроватью не у нее. Аля не поверила своим ушам; сидя на уроке, она снова и снова прокручивала в голове сцену неясной ревности Мариши. «Она что думает, это игра какая-то? — ненавидяще думала Аля, уставившись в спину заклятой подружки. — Натворила дел, теперь мне мучиться. Ничего, я узнаю, как ее гада отправить в ад».

На переменах телефон потел и грелся от натуги: в поисковике запросы сменяли друг друга. Аля искала способы разорвать приворот, но везде натыкалась на нелепые предложения жить дальше и не пытаться что-то поменять; только в одном месте, на богом забытом форуме, аскетично черным по белому значилось: «Один из заворожённых помрёт – проблема отпадет сама собой». Пока Аля вглядывалась в жестокие слова, школьная рекреация с зелёными стенами темнела и сжималась вокруг. «Так помер уже, — мысленно крикнула она призраку комментатора. — Осталась только я. Или мне тоже?..» Вокруг галдели одноклассницы, хохотали заматеревшие за последний год парни. У всех жизнь нормальная, без трупа в постели... Аля почувствовала себя чужой среди них, как будто была вороной в стае певчих птиц. С трудом встав на ноги, она пошла к лестнице на первый этаж, оттуда – на выход. Кто-то резко окликнул по имени, но Аля даже не повернулась. Небрежно накинув на плечи куртку, она вышла под пронизывающий ветер и расплескала слезы в него.

Возвращаться смысла не было. Вообще уже ни в чем не было, если быть честной.

В промерзшем палисаднике что-то хрустнуло, когда Аля шла мимо; конечно, Костя невообразимыми закоулками пошел по ее следу, и теперь, неуклюже переступая ногами, маячил позади. Ей не нужно было смотреть туда, чтобы представить безвольно болтающиеся руки, искривленное тело, матовые глаза с горящими зелеными искрами. Они вместе шли почти в ногу, живая с мертвым. «Чего он хочет от меня? – думала Аля, обходя замерзшие лужи. – Съесть? Убить? Обнять? Что там у него вообще в пустой башке творится, что им управляет? Это уже не Костя, но оно так похоже на него, что…»

Она резко прибавила шаг, а после побежала. Мертвое тело не могло двигаться настолько быстро, поэтому вскоре его неровный топот стих совсем, лишь барабанно колотилось сердце Али и срывалось дыхание. Прочь из палисадника, опушки, в спальный район, домой, под одеяло… Тяжело хватая ртом воздух, Аля влетела вверх по лестнице, едва не уронив ключи, вставила самый длинный в скважину. Тихая пустая квартира казалась мрачной западней, в каждом углу мерещился Костя, по-паучьи скорчившийся в тени. Аля бросила куртку на пол, забралась в кровать прямо в одежде и плотно закуталась в одеяло.

В голову не приходило ни одной идеи. В фильмах ужасов такие ситуации всегда решались просто, как будто были обыденными: заманить чудовище и сжечь, поливать огнем, пока не останется горстка пепла. Мысль о пылающем Косте была привлекательной, но Аля была уверена, что сгорит вместе с ним – труп не оставлял попыток быть ближе, прижаться к теплому боку нареченной, так что костер оставался напоследок. Ни отравить, ни зарезать, ни утопить кадавр не представлялось возможным, и загнанная в угол Аля тихонько завыла в подушку.

Да еще и Мариша… Трясясь от волнения, Аля написала ей сообщение, но ответа не получила. Подруга резко сменила полярность, ее поведение оставалось загадкой; ядовитая любовь к Косте даже с того света сжирала их живьем. Тяжелый удар во входную дверь потряс маленькую квартиру. Аля вздрогнула, укрылась с головой и зажмурилась, как когда-то в детстве. Она прекрасно знала, что дверная скорлупка бессильна против натиска ожившей глыбы, и все равно придется впустить Костю внутрь, пока никто не увидел его мерзкий силуэт в дверной глазок. Он войдет, едва переступая застывшими ногами, скаля зубы в бессмысленной улыбке, и снова будет ждать под кроватью ночи, чтобы ощупывать Алю, замораживать веселую красную кровь в жилах.

Аля отбросила одеяло.

***

Свежие укусы расцветали с буйством бутонов в саду. Похудевшая, потемневшая Аля рассматривала россыпь синяков густого фиолетового и желтого цветов, прятала тело и руки под толстым слоем одежд даже дома. Пару раз мама порывалась силой задрать ей рукава и посмотреть, но с диким криком Аля отказывалась. Нельзя было, чтобы она узнала, увидела мертвое тело Кости под кроватью и отметины на бледной коже; почти сумасшедшая девушка живо представляла мамин сердечный приступ и едва сдерживала мелкую дрожь.

Ноябрь разворачивался черным нефтяным пятном.

На третью неделю телефон Али ожил, робко посыпались сообщения от Мариши. Подруга нащупывала путь к примирению, но ломалась быстро, стоило лишь коснуться темы с Костей, исчезала снова на полдня. Аля жаждала объяснить, показать, но все ее попытки выглядели как бред сумасшедшего. И каждую ночь кадавр выползал из-под кровати, чтобы глодать нареченную, облизывать сухим языком округлое плечо; весь день он ждал, затаившись, загадочно улыбался. Заметив длинные тени на полу, Аля брала телефон и уходила на улицу, гуляла и звала подругу с собой вновь и вновь, лишь бы отсрочить возвращение в ад. Вот только с Маришей творилось что-то странное. Она вроде бы соглашалась, но потом отказывалась в последний момент, ссылаясь на какие-то глупости…

В одну из ночей случилось нечто невероятное. Аля проснулась в глухой час между двумя и тремя, протянула руку за спину и никого не нащупала. Взбодрившись, она свесилась вниз и заглянула под кровать – пустота серой полосой зияла во мраке. Прохладная, свободная постель ощущалась как подарок судьбы, но Аля насторожилась: что-то было не так, ненормальное отсутствие Кости выбивалось из его мертвого графика. Все равно что увидеть, как паук, всегда сидевший посреди стены, куда-то сбежал… и может быть теперь где угодно. «Если он окажется в ванной или туалете, у меня разорвется сердце, — подумала Аля, обшаривая взглядом комнату. — А если мама увидит…»

Кости нигде не было.

Не появилось тело ни утром, ни вечером, по возвращению. Тревожный узел внутри затягивался все туже, Аля ждала, что Костя вот-вот выпрыгнет из-за двери, угла, шкафа; отсутствие своего палача она воспринимала как очередную пытку, если только проклятый кусок мяса и костей мог продумывать некие стратегии. Мариша в школе была подчеркнуто милой и навязчивой, будто старалась загладить свою вину перед подругой, но Але было глубоко все равно на обиды и ревность. Безумие ватным одеялом обволакивало разум и пыталось спасти ее от жестокой реальности; школа и уроки, ученики, звонок – все было каким-то нереальным, слишком быстрым и громким. Настоящим оставалась лишь продавленная кровать с трупом, скалившим зубы в посмертной маске.

Аля продолжала искать в Интернете какие-то зацепки. Ненависть, испытываемая ею к Косте, оказалась сильнее маришиной любви, в загробном мире она была лучшим маяком, чем юношеская страсть, так что гнить бы ей до конца жизни рядом с мертвым мужем, но нашелся еще один вариант. «Приворот был не на меня, — лихорадочно думала Аля. – Значит, Маришка. Костя уже и так мертвый, придется ему отдать и подружку, чтобы от меня отстал». Мрачное решение созревало, как гнойная опухоль, каждый вечер падал на оголенные нервы ледяной каплей; и когда Аля отбросила сомнения, наступило блаженное облегчение.

Встречу назначили в заброшенном детском саду – где все и началось. Сырой туман жег щеки и пальцы, сигарета никак не желала тлеть; Аля опустила руку с зажигалкой и швырнула сырую папиросу на землю. Мариша никак не появлялась. «Не придет, — думала Аля, разглядывая спящий палисадник. — Боится? Или понимает?..» Ее сильно тошнило, в солнечном сплетении ворочался какой-то вязкий комочек. Свободной рукой Аля нащупала в кармане короткий овощной нож – как раз, чтобы вонзить в шею с одного удара. Она плохо представляла себе, куда нужно бить, чтобы сразить с первой попытки, но считала, что затаенный хищнический инстинкт не подведет в решающий момент.

За спиной хрустнула ветка. Аля с надеждой повернулась и вздрогнула, едва сдержав визг: с трудом скособочившись, позади стоял Костя. Зеленые глаза горели в стылом сумраке, как у бешеного зверя, зубы чуть слышно скрежетали; он был мертвее обычного, и вместе с тем что-то горело внутри, как потусторонний факел. Аля попятилась, но Костя не приблизился ни на шаг. Улыбнувшись еще шире, он вдруг заговорил, жуя непослушный язык:

— От Кости остались кости. В могиле одних костей не хватит.

— Что тебе нужно? — прошептала Аля, стиснув тайком нож. — Чего ты ходишь за мной?

— Нужно зубы, кусать, — проворчал Костя, качнувшись вперед. — И язык нужно тоже.

Безвольные ноги ступили к Але, тяжело нащупали опору под собой. Плечи Кости опустились ниже, но голова оставалась по-змеиному поднята к девушке, немигающий взгляд не отрывался от ее бледного лица.

— Глаза нужно, — жадно продолжал он, — потроха… Ты звала, ты накормишь…

— Накормлю, — тихо пообещала Аля. — Только подожди немного, сейчас…

— Чего ждать будем?

Мариша появилась из-за ствола клена, хмуро посмотрела на подругу и вовсе, казалось бы, не удивилась при виде Кости. Кадавр застыл, но глаз с жертвы не сводил, многообещающе скалился. Даже его грязные пальцы скрючились, как когти, в неясном и очень неприятном предвкушении. «Немного осталось», — подумала Аля и обернулась к подруге.

— Тебя ждем. Поговорить же хотела со своим суженым.

— Мы уже наговорились, — отозвалась Мариша.

Подойдя к мертвецу, она с сожалением и отвращением вгляделась в любимое некогда лицо, обезображенное приворотом. Костя таращился на Алю, полностью игнорируя присутствие своей бывшей девушки, искусанные синеватые губы подрагивали.

— Вот и все, — вздохнула Мариша. — Он даже после смерти к тебе приперся. Не ко мне.

— Ты о чем?

— Ну как. Не замечала, как он на тебя пялился, что ли? — Мариша зло фыркнула, мотнула головой. Ее голос зазвучал издевательски искаженно: — «Пойдем к подружке твоей, посидим». «Алеван твоя как там?». «А сколько вы дружите? А есть у Али кто-нибудь?». Аля, Аля. Мы к тебе вечно шатались, потому что Костя хотел на тебя лишний раз посмотреть. Он, наверное, и со мной был только для того, чтоб хоть так сблизиться…

— Что за бред? – Аля истерически засмеялась. — Мы друг друга терпеть не могли.

— Ты. А он по тебе сох. Ты его с самого начала чем-то приворожила, — прошипела Мариша.

Аля молчала, ее трясло. Пятачок заброшенной земли вокруг сжимался, словно ловушка, и воздуха на двоих уже не хватало. Костя ждал, как падальщик, в его позе было лишь бесконечное терпение – насытиться и уйти. Его не согрели ни ласки, ни теплый бок девушки, и теперь он жаждал набить свое пустое нутро горячими потрохами, чтобы хоть так почувствовать себя живым. Аля пошатнулась, но устояла.

— Он, наверное, понимал, что ты ему в жизни не дашь. — Мариша задумчиво окинула взглядом подругу, бледную, как привидение. — Поэтому меня кинул, а к тебе не пошел. Ну, хоть после смерти к тебе поприжимался, да?

Она горько улыбнулась, развела в стороны руки. Аля затравленно уставилась на Маришу, ожидая подвоха, но та лишь кивнула, прогоняя слезы и дрожащим голосом произнесла:

— Обними меня, пожалуйста. Мне больно видеть его таким, а тебя – тем более. Прости меня, Алюсь…

Палисадник молчал, только тихо взметнулся в вышине ветер; Аля покорно вошла в раскрытое кольцо объятий, и Мариша крепко стиснула ее, прижав руки к бокам. Момент для удара был упущен, теперь нож точно никак было не достать. Аля в панике соображала, как ей вывернуться из жаркого захвата и покончить со всем этим, когда Мариша чуть ослабила хватку и убрала темную прядь с лица подруги. «Мы вот так обнимались только в детстве, — вспомнила Аля, зачарованно глядя в ее блестящие глаза. — Когда Мариша меня случайно обидела, а потом пришла извиниться. Лето… Кажется, она меня толкнула, а я разбила коленку. И потом…»

Острая боль расколола девушку надвое. Что-то горячее разлилось в животе, двинулось, разрезая, ниже. Аля поперхнулась кровью, растерянно опустила глаза: полы беспечно распахнутой куртки облекали рукоять ножа, как бурые губы. Мариша отошла, рассеянным взглядом смерила онемевшую на пороге смерти подругу. Почуяв свежую кровь, Костя медленно приблизился и опустился на четвереньки, окончательно растеряв все человеческое.

— Не… трога… — мучительно выдавила Аля, но слова рассыпались на губах алыми пузырями.

— Он пришел ко мне и все рассказал! — бросила Мариша. В синеве ее глаз преломлялось безумие. — Я все знала! Все! И то, что он тебя засосать пытался, тоже! А ты молчала, ты понимала, что я впервые полюбила, но пыталась его украсть! Теперь у вас будет много времени, наговоритесь!

Колкие обвинения сыпались на раненую Алю, как лезвия; слабеющей рукой она вытащила свой нож из кармана и попыталась улыбнуться. Мариша все поняла. Быстро развернувшись на пятках, она пошла прочь, оставляя позади истекающую кровью лучшую подругу, что была ближе, чем сестра, но оказалась чужой в итоге, и первую свою любовь, так и не ставшую взаимной…

Костя подошел почти вплотную, ткнулся заскорузлой головой во вспоротый живот Али. От удара нож выпал из дрожащих пальцев, прощально сверкнул и исчез где-то на грязной земле. Аля неуклюже рухнула, попыталась закрыться измазанными в крови руками, но Костя вцепился в запястье девушки и рванул на себя.

— Отпусти, — выдохнула она, слабо отбиваясь.

Боль от раны разгоралась чуть ниже солнечного сплетения. Костя схватил Алю за плечи, легко подбросил, как куклу, перехватил негнущимися руками и понес прочь, туда, где редкий палисадник перерастал в лес. От тряски ее затошнило, мысли рвались на мелкие кусочки; Смерть мела косой внутри Али – скашивала остатки сознания. Когда ее уронили в холодную сырую яму, она смогла только застонать. Костя опустился сверху, вжался в тело жертвы с такой силой, что мог бы проникнуть внутрь, за остывающие внутренности. В крепких объятиях затрещали кости, и Аля выдохнула остаток воздуха из легких.

Над переплетенными телами в свежей могиле клубилось серебристое небо. Аля подняла глаза; последним в своей жизни она хотела видеть спокойную облачную гладь, черточки птиц и ветвей, но темный силуэт Кости закрыл собой весь мир, как в ту, первую ночь. Теперь его глаза не просто блестели, а по-настоящему полыхали, кожа в уголках губ треснула, как гнилая ткань. Аля вспомнила эти губы совсем близко, только тогда от них пахло сигаретами и кислым алкогольным перегаром; Костя навис над ней, едко улыбаясь. Тогда он довел ее до исступления своим упрямством, пока Мариша вышла на балкон с телефонным разговором. «И чего ты теперь молчишь?» — спросил тогда Костя, стиснув ее запястья до боли. Аля прожигала его взглядом и даже на расстоянии чувствовала эту влагу на губах и между ними… Если бы он поцеловал ее, она умерла на месте.

Забавно, мысленно усмехнулась Аля. Ни за что бы не догадалась, что ситуация повторится, только в таких абсурдных декорациях. Холод от мертвеца проникал еще глубже, шел через открытую рану внутрь Али и отнимал последние попытки сопротивляться. Кадавр отнимал жизнь у возлюбленной, чтобы разделить с ней посмертие – ведь в мире нечистой силы все достаточно просто, ни один ритуал никогда не срабатывает так, как нужно. Ведь по ту сторону никому не интересно быть рабом человека, когда можно обмануть его самому.

…Дойдя до дороги, Мариша достала из кармана пачку сигарет, взяла последнюю, для Али. Попыталась ее прикурить, но руки, перепачканные землей и кровью, не слушались. Затянувшись, наконец, она закрыла глаза и отдалась новому чувству пустоты внутри себя; Али больше не было, Кости тоже. Боль была чудовищной, зато она будет жить! Мариша попыталась улыбнуться, но губы изогнулись в мучительную гримасу. Она будет жить, когда придет домой, вымоет руки и постарается не вспоминать ощущение ножа, входящего в чужую плоть.

Она будет жить и плакать, когда исчезновение Али вскроется, но никто ничего не найдет.

Будет жить, когда кошмары сойдут на нет и затянутся душевные раны.

И даже когда за темным окном в следующий Хэллоуин появятся два бледных, бесконечно голодных лица с горящими глазами, когда пространство под кроватью Мариши перестанет пустовать – непременно будет жить.

Потому что после всего того, что Костя поведал ей своим срывающимся, замогильным голосом в ту недавнюю ночь, Мариша не могла позволить себе умереть.