Изнутри сна

Глава 1

Много историй начинается в барах, кабаках и прочих подобных заведениях. Сотни, тысячи. Смешных, грустных, загадочных, жутких... Тех, что с хохотом пересказывают пьяницы и тех, что ложатся в основу криминальных романов. Отправной точкой моей тоже стало питейное заведение. Если быть точнее, то ей стала небезызвестная в Нью-Корке пивная "Пьяный хряк". Конечно, не ресторан и далеко не изысканное место, но я его полюбил сразу же, как получил в свое распоряжение.

С одной стороны, после всего того, что произошло, я думаю, что, то наследство от дядюшки было проклятием… Но с другой, жить я начал только когда на мою голову свалилась та огромная куча денег. Денег, предприятий, заведений, заводов… Удобно быть единственным наследником заоблачных капиталов в далеких и богатых Соединенных Штатах Америки. Как только меня разыскали юристы покойного и сообщили новости, я тут же собрал свои вещички, уволился из канцелярии, со спокойною душою покинул свой родной Лесокаменск, что в Орловской Губернии, и сел сначала на поезд, а после и на корабль.

Похороны дяде я устроил роскошные! Нет, конечно, мертвецу то оно все равно, но ведь надо же было его отблагодарить за обеспечение моей беззаботности и веселья на всю оставшуюся жизнь! Как человек умный, я, понимая, что, в общем-то, не жажду заниматься делами бизнеса, назначил везде управляющих, да и жил в свое удовольствие. Пил, курил, денег особо не тратил, изучал Нью-Корк, небольшой уютный городок в Вирджинии, чуть восточнее Ричмонда. Даже занялся давней страстью -- литературой, которой ранее не мог заниматься из-за работы в канцелярии. Впрочем, пил я больше чем писал, ха-ха.

В тот день, после двух часов просиживания штанов за своим столиком в «Пьяном хряке» и пары опустошенных бокалов пива, я решил не марать бумаги своими каракулями и почитать людей, что в этом деле знали поболее нашего брата. Не так давно приятель из Москвы, который явно надеялся на мои подачки, прислал томик с книгой какого-то писателя. Название я не помнил и особо в текст не вчитывался. Моему пьяному мозгу было без разницы, действительно ли я вникаю в строки или просто цепляюсь глазами за буквы – он в любом случае получал удовлетворение от того, что был чем-то занят.

Тогда тот человек ко мне и подсел. Я уж и не помню, действительно ли в пабе не было свободных столиков, или это был лишь предлог. В любом случае, он водрузился на стул и тут же завязал диалог. Вернее, монолог, так как мне и слова вставить не получалось. Его рот двигался ежесекундно, а губы красиво изгибались, выводя четкую, мелодичную речь красивым, бархатистым баритоном.

— Достоевский, действительно, потрясающий выбор. Его талант обречен на мировое признание, а сам он обречен стать классиком, бессмертным классиком, без сомнений... — не прерываясь говорил неожиданно взявшийся собеседник. Говорил на чистейшем, красивейшем русском языке! Без тени французского, английского или немецкого акцента. Когда тот человек закончил свой монолог по поводу Достоевского, я, пораженный знаниями этого господина, поинтересовался, как его зовут. Он представился Владимиром, приехал в Штаты с семьей из Петербурга. Мне говорили, что сейчас его переименовали в Ленинград. Сначала за пивом, а позже и за крепким алкоголем, мы с ним разговорились и говорили настолько долго, что даже распоследний пьянчуга уже покинул «Пьяного хряка», а бармен захрапел за стойкой. Лишь после того как Фред – так, кажется, его звали – не ответил на призыв принести еще в третий раз, я заметил, что здание уже заснуло. Я подошел, разбудил работника и отправил его домой, захватил из бара лучшего виски, и мы с Владимиром, заказав экипаж, поехали ко мне.

У меня дома, в, не побоюсь этого слова, дворце, оставшимся от дяди, мы с моим новым другом продолжили наш внезапный вечер. Сначала мы с ним атаковали виски, а позже, когда дорогой напиток подошел к концу, в ход пошел более дешевый, но не менее крепкий и качественный бурбон, после которого последовала и хорошая русская водочка. Сколько же мы тогда выпили, я не могу и припомнить. Много, очень много. Эх, молодость... Именно из-за того огромного количества алкоголя, что мы употребили, я, пожалуй, не могу в точности вспомнить обо всем, о чем мы тогда разговаривали.

Основными темами, наверное, были искусство и философия. Да, должно быть так. Без сомнений, мы поднимали дискуссии и о политике, и об истории, даже затрагивали социологию, но все же главенствовали эти две. Мой новый знакомец был человеком исключительного склада ума и интеллекта. Иногда его рассуждения уходили настолько далеко от привычной парадигмы человеческой философии, что мне оставалось лишь молча внимать ему с раскрытым ртом. Я был очарован, полностью захвачен в сети его речей. Не помню точно, однако, под утро мой дворецкий отказался более подносить нам алкоголь и насильно увел спать. Я этому явно противился, а Владимир спокойно отошел спать в приготовленную ему опочивальню.

На следующий день я проснулся едва ли к четырем часам дня, с болью по всему телу, в особенности – в голове. Несколько приведя себя в порядок, я спустился к очень позднему завтраку, после чего в столовую вошел и Владимир. Несмотря на то, что он покинул свои покои позже меня, я понял, что сделал мой друг это, лишь из вежливости. Судя по его выглаженному костюму, аккуратно подстриженному лицу и ясному, пристальному взгляду, проснулся он гораздо раньше и просто не хотел смущать хозяина дома, то есть меня.

Несмотря на это, я, осознав все, внутренне испытывал жгучий стыд перед гостем и смущенно пригласил его к столу. Он нисколько не показывал недовольства или разочарования, спокойно сел за стол и принялся за аккуратную трапезу. За завтраком я смог его четко рассмотреть трезвым взглядом.

Он был высок, строен, с аристократичным лбом. Уложенная короткая стрижка по последнему писку моды, от которой к подбородку вились пышные бакенбарды. Овальной формы худое лицо у него было бледным, а волосы – черными, как смоль, из-за чего получался красивый контраст. Мужской, ярко-выраженный подбородок, гордый орлиный нос с небольшой горбинкой. Губы тонковаты, глаза голубые, взгляд пристальный, пронзительный.

У моего гостя был клетчатый желтовато-серый костюм, наподобие моего. К завтраку Владимир спустился в жилете, белой рубашке и брюках. Из нагрудного кармана выглядывала бронзовая цепочка часов, а на носу красовалось дорогое пенсне. Ел Владимир как человек, который был хорошо знаком с манерами, медленно и с чувством.

Я, тогда сильно обрюзгший от своего образа жизни, чувствовал себя несколько ущербно в сравнении со своим новым знакомцем. Глядя на его аккуратные тонкие пальцы, я невольно обращал внимание на свои жирные колбаски. Смотря на четко выраженные скулы и подбородок, я прикасался к своему давно потерявшему черты одутловатому лицу. Однако, неловкость вскоре прошла, ибо Владимир вновь начал разговор о философии. В этот раз с нами не было ни бурбона, ни водки, поэтому ничего не сковало мою память.

Видя тогда то, что я ничегошеньки не помнил со вчерашнего дня, он терпеливо начал свою мысль с самого начала. Она была главной из тех, что он обсуждал со мной, и в основе ее лежал сон. Вернее, осознанный сон.

Мой друг говорил о том, что сон – это уникальный психический след человечества в общем и каждого человека в частности. Что сон – это дар и возможность к исполнению любого желания, вплоть до власти над всем миром, но никто не может этим даром воспользоваться. Заснув, говорил Владимир, люди не способны отличить сон от реальности и лишь поэтому потенциал сновидений остается нереализованным.

Но почему, спрашивал я, почему сны могут дать такое могущество? Сны – это проекция человеческого разума, было мне ответом. Все, о чем думает человек, все его помыслы и чувства оказываются в стране сновидений и питают ее. Сон -- это место, где воплощается подсознание и место, где на него можно влиять, где его можно настраивать, а с ним – и весь мир. Во сне можно побывать в прошлом, в настоящем, в будущем – ибо во сне триединое божество времени, разделенное в нашем измерении на три своих воплощения, соединяется в одно целое.

Тогда Владимир рассказал о том, что он человек непростой судьбы. Его родители рано погибли, и юноша остался один с наследством. Он являлся ученым и давно искал способы не только осознанно войти в сновидение, но и смочь управлять им. Однако, как он сказал, эти исследования и химические эксперименты, которые он проводил, были невероятно дороги и в конечном итоге полностью разорили его. Я, завороженный, сразу же предложил ему свою помощь.

Он долго качал головой, прежде чем согласился принять мою помощь. Но я его уговаривал и в конце концов смог убедить в том, что могу ему помочь. К ночи, когда мы встали из-за стола, он пошел в свою опочивальню и долго составлял список того, что ему было необходимо. Когда он наконец вышел из комнаты и отдал мне бумаги, на которых красивым извивающимся почерком были перечислены препараты, химические вещества и приборы, я сразу отдал распоряжение, чтобы все, что перечислил мой друг, было куплено и привезено в кратчайшие сроки.

Когда все нужное было доставлено, Владимир начал свои эксперименты. Из различных приборов, которые он попросил, мой друг сконструировал новые, используя разные детали и запчасти. Из некоторых веществ и препаратов он делал смеси, гидрировал их до состояния синих жидкостей и осушал, превращая в сухой голубоватый порошок. Этот порошок потом смешивался с другими растворами, которые он выпаривал до консистенции густого соуса.

Работа моего друга была долгой и кропотливой. Он возился со всем этим неделями, иногда говорил, что ему чего-то не хватает и я отправлял прислугу докупать искомое. Я не расспрашивал, но иногда осторожно интересовался, что же делал Владимир. Мой друг отвечал, что занимается созданием субстанции, которая позволит нам погрузиться в сон и контролировать его. Каким способом смесь должна была обеспечить нам осознанное сновидение, он не говорил, но вера моя была непоколебима. Я судорожно следил за процессами, иногда помогал, если что-то требовалось. Мы прерывались лишь на то, чтобы поесть и поспать, после чего вновь принимались за работу.

Наконец, спустя два месяца, он объявил мне, что сконструировал все необходимое и сможет наконец воплотить наше желание в жизнь. Однако, как сказал он, чтобы в первый раз войти в сон осознанно, необходимо погрузиться в него естественным образом, без наркотиков и транквилизаторов.

Меня тогда трясло от возбуждения целые сутки – именно столько мы с моим другом решили не спать, чтобы гарантированно уснуть, когда потребуется. Владимир проверял свои приборы и устройства, изучал под микроскопами жидкости, проводил какие-то эксперименты. Все это время он был также собран и спокоен, как обычно, но я достаточно изучил его, чтобы видеть, как клокотали в нем страх и вожделение, каким он был нервным в своих внутренних чертогах. Я целиком понимал его.

После сутки без пищи, мы, не чувствуя голода, принялись за последний этап исполнения нашего желания. На четвертом этаже, в большой комнате, где была расположена наша лаборатория, мы поставили два диванчика. Они располагались напротив друг друга, в упор к столу с приборами, зажатый ими с двух сторон. Владимир влил около литра темно-зеленой жидкости в большую колбу, присоединенную шлангом к самому большому механизму, который сконструировал мой друг. Он представлял из себя насос с несколькими крупными вращающимися дисками и множеством трубочек, напоминавших изогнутые запаянные флейты. После того, как Владимир влил жидкость, он запустил устройство. Диски начали круговое движение и завращались трубочки, которые начали выделять темно-зеленую жидкость из столь крохотных отверстий, что она кружила в воздухе водяным паром.

Следом мой друг достал из-под стола большую стеклянную бутыль и наполовину наполнил из нее два стакана густой розовой жидкостью, похожей на сгущенное светлое красное вино. Он дал мне один из стаканов и, по старой русской традиции чокнувшись, мы выпили их содержимое.

-- Это, -- показал он на вращающееся устройство, -- нас не усыпит, но позволит пребывать во сне столько, сколько нам потребуется и поможет его покинуть. А это, -- указал он на уже опустошенный стакан, -- жидкость, которая даст возможность нашим сознаниям работать вместе. Потом мы сможем обходится и без того и без другого, но на первых этапах нам это необходимо.

После тех слов, мы легли на диванчиках друг напротив друга и, под звуки вращающегося устройства, напоминавших звуки часов, быстро погрузились в сон.

Когда я проснулся, очутился на площади, мощенной черным блестящим кирпичом. В центре площади возвышался постамент, на котором стояла статуя красивой изящной женщины. Она была боса и легко одета, в словно невесомое платье чуть ниже колен и воздушную, будто развевающуюся на ветру полупрозрачную накидку. В правой руке она держала флейту, а левой касалась второй статуи – чуть выше ее самой мужчину. Он был закутан в плотную одежду, обут в высокие сапоги, будто для конной езды. Лицо скрывал капюшон, из под которого виднелись лишь подбородок и добрая, отеческая улыбка. Ладони его лежали на талии женщины, а на шее, обуреваемый все тем же застывшим во времени ветром, неистовствовал шарф.

Я едва смог оторвать взгляд от фигур из неизвестного металла, столь искусно они были сделаны. Но и вся площадь заслуживала отдельного внимания: в лучах Солнца поблескивал черный кирпич, отполированный настолько, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Вокруг постамента и статуй симметрично располагались шесть фонтанов, изображавших неизвестных мне животных. Между фонтанами росли деревья с зелеными плодами, похожими на лимоны. По деревьям сновали шестилапые, хвостатые животные, похожие на вислоухих кошек с плоскими мордочками. Зверьки хватали плоды и с удовольствием их ели, разбрызгиваясь соком. По площади гуляли влюбленные пары, которым пели уличные музыканты, стоявшие то тут, то там, на таком расстоянии, чтобы не мешать друг другу своими песнями. Со скучающим видом бродила по кирпичу пара стражников в остроконечных шлемах.

На плечо мне сзади легла рука. Я обернулся и увидел там Владимира, в той же одежде, в которой он засыпал – несколько растрепанной рубашке и серых брюках. Лишь тогда я понял, что нахожусь во сне. Он рассказал мне, что мы очутились в Великом граде Гиматия, что стоит на пересечении двух могучих рек Минуру и Сатап. Статуи, что я видел – это человеческое восприятие бледнолицей богини Смерти Иниго и ее супруга, Вечного Странника по вселенной, отца Жизни Накха.

Мы пошли с моим другом по площади и свернули на одну из множества улочек. Справа и слева мимо нас плыли черные здания из того же материала, что и кирпичи на площади. Владимир объяснил, что это оникс. В ониксе проступали золотые узоры, которые рисовали на стенах великолепных зданий различные картины – зверей, людей, птиц, рыб… Мы гуляли по Гиматии бесконечно долго, в невозможности охватить все красоты этого великолепного города и беседовали. Говорил, как обычно, в основном Владимир.

Мой друг рассказывал, что все, что я вижу, это Царство Снов, которое существует в другом, отличном от нашего, измерении. Мы гуляли по пылающему жизнью живых растений парку, и он говорил, что Царство Снов – это его часть, непостижимого, иного пространства. Мы любовались огненным шоу на бесконечно огромной Ярмарочной Площади, а он рассказывал, что в том пространстве каждый живой организм, некогда появившийся, оставляет свой отпечаток – инстинкт, потребность, желание. Мы гуляли по великолепной Набережной Сатапа, столь огромного, что не виднелся другой берег, а Владимир говорил, что несмотря на то, что он сказал выше, настоящее Царство Снов рождается лишь тогда, когда появляется тот, кто способен мыслить или чьи инстинкты развились до невероятных пределов: ведь лишь разум способен оживить Бога Сна, уникального для каждой расы также, как и его Царство.

Я слушал его речь и любовался красотами во истину иного мира. Иного мира, который казался столь прекрасным, что не верилось в то, что он был сплетен из человеческих сознаний и чувств. Не верилось, что человеческая цивилизация, пусть и неосознанно, могла создать такое великолепие. Но Владимир говорил именно об этом. Он говорил, что то, иное пространство -- невероятно велико и в нем рождаются Царства Снов всех цивилизаций – и тех, что на Земле, и тех, что на других планетах. Мыслящее существо как бы отрывает от того измерения кусочек и разумы его и его собратьев формируют свой мир грёз, вбирающий их в себя.

Царство Снов есть воплощение цивилизации, ее портрет. Здесь есть все фантазии и религии, все сны, все мысли и философские идеи, вся та информация, которую цивилизация создает или перерабатывает, осознает за свою жизнь. И именно здесь, именно в Царстве Снов все народы находят свой конец. Ибо, лишь Царство Снов – и ничто иное – является миром мертвых. Мертвый разум – ну, или, если кому-то удобнее, душа, -- попадает сюда.

Примерно в тот момент, когда мы гуляли по пристани, возле которой дремали галеоны, мы проснулись. Темно-зеленая жидкость закончилась и, видимо, давно. После того пробуждения моя жизнь круто изменилась. Почти все в реальном мире потеряло для меня значение, осталось лишь одно – литература. После пробуждений, после неизбежных возвращений из Царства Снов, я садился, брал перо и начинал писать. И я понимал: это лучшее из того, что я писал.

Истратив прилив вдохновения, я и Владимир вновь засыпали. Мы повторяли это каждый день и через какое-то время отказались от темно-зеленой жидкости и прибора, распылявшего ее. Она была больше нам не нужна, настолько мы стали искусными в том, чтобы видеть осознанные сны. Потом, мы отказались и от розоватой субстанции, перестав ее пить. Отныне мы путешествовали по миру грез абсолютно свободно.

Когда мы с ним гуляли по базарам Раэля – торгового города по соседству с Гиматией, общаясь со странниками со всего мира, я спрашивал его, кто же они, все эти люди и сказочные народы. И Владимир отвечал мне: кто-то частичка человеческого разума, расколотого на многих персонажей, расщепленного на многие события; кто-то лишь чья-та мысль или фантазия; кто-то, возможно, спит и видит это в своем сне, а некоторые, возможно, давно уже умершие сознания. Я спрашивал, откуда он все это знает, но он молчал и улыбался своей таинственной улыбкой.

Однажды, во время очередных блужданий, теперь в городе кошек Ултаре, я приметил необычного человека. Самым странным было то, что я почти ничего о нем не помнил. В моем разуме было его незримое присутствие, четко врезанное в память – но, ни его внешности, ни его примет или манер описать бы не смог. Даже половую принадлежность человека я сказать не мог: был ли он мужчиной, или женщиной? Чувствовалось, что с ним что-то не так, но я слишком был увлечен путешествиями, чтобы обращать на него внимания.

Что вы, дорогой друг, думаете о том, чтобы навсегда остаться в Царстве Снов? – в один момент наших путешествий, ныне на корабле, плывущем по Серебренному Морю, спросил меня Владимир. Я отвечал, что ведь и так останусь там после своей смерти в реальном мире. Зачем торопить события? Тогда он улыбнулся и рассказал о своих мыслях, что если добровольно, осознанно войти в Царство Снов, то можно получить истинное могущество. Но нет, он имел в виду не самоубийство. Мой друг говорил о ряде сложных манипуляций с сознанием и подсознанием, итогом которых должна была стать мощь божества.

Тогда я в ужасе спросил его: неужели он хочет сместить человеческого Бога Снов, и стать новым? На это Владимир терпеливо поправил меня, что у человечества не Бог, а Богиня, и что нет, он не хотел такого. Бога Сна невозможно сместить или победить, он есть основа мира грёз. Но если сделать то, что он задумал, можно было прорвать оковы собственного, человеческого Царства. Ведь, как бы велико оно ни было, когда-то, если достаточно его осознать, оно закончится. Просто так покинуть свой мир грёз нельзя – а если привести его план в действие, можно полностью постичь иные миры. Так, говорил он, возможно покинул наш мир безумный греческий поэт-философ Апостолис.

Даже после объяснений я был в ужасе от того, что задумал мой друг. Это было то, на что никак не мог претендовать простой человеческий разум. Царство Снов бесконечно, также, как бесконечны человеческие мысли и размышления, говорил я. Нет необходимости пытаться прорваться в другие миры. Мы долго спорили, и я видел, что не убедил своего друга полностью, но верил, что он никогда не попытается воплотить свои безумные желания в жизнь.

С тех пор мы начали больше путешествовать – каждый раз засыпая, мы оказывались там же, где проснулись. Если вначале наших осознанных сновидений мы не выбирались дальше дельты Сатапа, то после того разговора я и он были везде. Мы взбирались к самой высокой точке гигантского континента Лендо -- пикам Дамара, где громогласные великаны, хозяева этого хребта восточнее Серебренного Моря, устраивают битвы за земли и человеческие драгоценности, высоко ценимые их женщинами. Двигаясь дальше на восток, мы были в Бахаре, древнейшей стране, которой правили трехглазые мудрецы. Люди в Бахаре были улыбчивыми и веселыми, обожали песни и пляски. Мы с моим другом надолго там задержались, путешествуя на шерстистых толстоногих сотамах. Потом мы посетили берега Великого Озера Ба-Гал, раскинувшегося еще восточнее и севернее, в другой части континента. Мы слушали гортанное пение местных жителей, участвовали в ритуалах шаманов и бродили по берегам озера.

То было в Царстве Снов. Там мой друг был полон жизни и здоровья, но в реальности он медленно хирел и слабел. Он похудел сверх меры, в его некогда полностью черных волосах поселилась седина, а зубы пожелтели. Я же наоборот, стал здоровее: с меня сошел лишний жир, волосы будто начали расти гуще, ну, и конечно, мое творчество жило. Спустя полгода с начала наших осознанных сновидений, я уже заканчивал повесть. Свою первую повесть, к которой я так долго шел с самого получения наследства.

Однажды, когда мы, решив посетить другой континент, отправились кораблем к Думру-Таам, я рассказал Владимиру о том человеке, который, как я решил, нас преследовал. Мой друг тогда поменялся лицом и спросил, когда я последний раз ее видел. В порту, ответил я без задней мысли. До Думру-Таам мы не доплыли. Владимир, после того как расспросил меня о ней, убедил меня сойти на ближайшей остановке, возле устья Минуру, в технологичном городе Акрате.

Я спросил тогда Владимира, чего он боится. Честным ответом было мне: не знаю. Разволновавшись, следующим вопросом я задал тот, что давно меня беспокоил: отпустил ли он свою идею? И вновь честно он сказал: нет. Связана ли этот человек с его идеей? Почти безмолвно, едва слышно, промолвил: возможно.

Тогда мы почти сразу проснулись и долго молчали. У меня не было привычного приступа вдохновения, а Владимир мрачно буравил меня взглядом. Я спросил: что будет, если умереть во сне? Он отрешенно, обреченно ответил, что не знает.

Следующие пару дней, а потом и недель мы не погружались в осознанные сны. Новость о том человеке напугала его не на шутку. Мы засыпали без сновидений, предоставляя себя пустоте. Наш разум привык к другому и поэтому тревожился, противился. Поэтому, однажды я все же провалился в осознанный сон.

И в нем я видел ужасный кошмар. Тот человек... Тот человек, что нас преследовал, был рядом. И даже тогда, стоя лицом к лицу с ним, я не мог описать ни единой его черты, даже рост или вес. Лишь чудовищная, безумная его улыбка расширилась до невероятных пределов. Это был не человек, и не имел ничего общего с человечеством. Оно лишь притворялось обитателем нашего Царства Снов, будучи порождением далеких звезд. Мой друг стоял возле меня, глаза его были наполнены слезами. Его губы безмолвно что-то шептали, но, после того, как он увидел меня, они начали издавать звуки. Я до сих пор дословно помню то, что тогда услышал.

-- Простите меня, мой дорогой друг… Простите, что втянул во все это, простите, что не послушал вас… Это моя вина… Знаете, я надеюсь, у меня есть время и я успею вам рассказать. Несколько лет назад я встретился с одним человеком, который и стал моим учителем. Это он научил меня делать те приборы, что я сконструировал, это он научил меня тому, что нужно для создания жидкостей и смесей. Это он рассказал мне все про Царство Снов и его законы. И знаете… Однажды мой учитель признался, что он не человек. Он рассказал, что он из другой цивилизации, безумно от нас далекой. Что он… был ими, своими сородичами, изгнан на Землю, в физическую человеческую оболочку за некие свои преступления. Все те… идеи… которые я озвучивал… они… не мои… Я повторял путь тех, кого мы прогневили. И они об этом узнали.

Существо размеренно, не торопясь, подошло к нам. Чувствовалась сокрытая в нем непостижимая мощь, оно подхватила моего друга за плечи легко, как пушинку. Он громко, беспомощно простонал. У него не было шансов спастись, я понимал это.

-- Бегите, мой дорогой друг. Я думал, что он сбежал из Царства Снов так, как и планировал, но его убили. Моего учителя убили и теперь убьют меня. Бегите, мой дорогой друг. Бегите.

Когда Владимир договорил это, тварь, которая держала его в руках, начала изменятся. Из ее черепа проросли настоящие рога, у нее появлялись дополнительные конечности, лапы, когти, рты… Тварь превратилась в жуткое, гротескное, аморфное нечто, от которого я вынужденно побежал, не зная себя от страха.

Когда я проснулся в холодном поту, в моих ушах все еще звучал жуткий, нечеловеческий предсмертный вопль моего друга.

Я тут же бросился к его телу и обнаружил, что в нем все еще была жизнь: пульс и слабое дыхание. Он просто глубоко спит, сказал я тогда себе и сразу отправил за доктором. Отнес Владимира вниз и положил его на удобный диван в гостевой комнате. А сам, в ярости, бросился обратно на четвертый этаж и, не переставая лить горькие слезы, разбил вдребезги злосчастный прибор, с которого все началось. Разлетелась осколками бутыль и разлилось на полу ее розовое содержимое. Я уничтожил и то, с помощью чего Владимир готовил растворы, уничтожил и ингредиенты для этих растворов, несмотря на их дороговизну.

Врач, по прибытии, сказал, что мой друг находится в коме. Владимира увезли в лучшую клинику, которой и ныне выписываются благотворительные чеки от имени моей семьи. Я на многие годы осознанно, силой воли подчинив свой рассудок, отказался от снов вовсе и не видел ничего. Постепенно смог отойти от произошедшего, женился на молодой девушке, искренне полюбившей меня, несмотря на разницу в одиннадцать лет. Завел семью, увеличил свой капитал. Но я всегда продолжал навещать своего друга, за которым ухаживали лучшие медсестры и врачи. Я был у его кровати каждый день, никакие дела и разъезды не были для меня оправданием. Рассказывал ему о том, что происходит в мире, в США, в нашей родной России. Говорил и говорил, пытаясь пробудить, вернуть его к жизни…

Пишу это спустя шестьдесят с лишним лет, уже в почтенные девяносто семь. Я, должно быть, известен кому-то под именем Романа Воронова: мне все же удалось стать довольно известным писателем. Сейчас мои руки немощны, а одолевать свое старческое слабоумие я могу лишь изредка, благодаря сну. Погружаясь в грезы, я возвращаю себе рассудок и еще с полчаса после пробуждения продолжаю его сохранять. Тогда и берусь за авторучку. Мне повезло, что мой нерадивый старший сын Ваня нанял мне абсолютно беспечную молоденькую сиделку. В моменты моего редкого здравия она меня не проверяет, да и потом не обращает внимания на мой письменный стол. Этой даме новых, непонятных для меня нравов, только и требуется, что слушать радио да развлекаться со своим кавалером. Впрочем, не жалуюсь.

Иногда я очень жалею, что мой младшенький, Петя, погиб во время Великой Войны. Я не хочу оставлять наследства ни Ване, ни его глупой женушке. Надеюсь, моя внучка, Настенька, не будет делится с ними ни единой копеечкой, вернее, ни единым центом. Рад, что переписал все на нее, еще когда был в добром здравии. На удивление, дочку мой старший сын вырастил на удивление милой и кроткой. Возможно, потому что в ее воспитании ни он, ни его жена участия толком не принимали.

Я чувствую, что час мой близок. Почти целый век бродил по Земле-матушке и две его трети видел осознанные сны. Осторожно и аккуратно, ведь в памяти моей жило то, что произошло некогда с Владимиром. Я оставлю эту запись в своем письменном столе, и надеюсь, что моя любимая внучка найдет ее и передаст. Кому? Я и сам не знаю. Может правительству, а может какой-нибудь группке мечтателей, наподобие нас с моим другом.

Это произошло спустя пятнадцать лет с тех пор, как Владимир погрузился в кому. Моя жена тогда была уже беременна Петей, но я все еще продолжал навещать безжизненное тело моего друга каждый день. Я не верил в то, что он когда-нибудь проснется, но не мог его просто так оставить. Четко помню тот день – это был январь, шестнадцатое число, четверг. Я как всегда пришел в палату к нему, а медсестра благополучно удалилась. И когда я принялся за свой обычный рассказ, меня внезапно прервал мой обычно молчаливый слушатель. Он резким движением, тонкой от атрофии мышц, левой руки вцепился в мое плечо и широко распахнул свои глаза.

Они светились призрачным, алым сиянием, казавшимся жутко неправильным из его голубых очей. Следом, через секунду после, открылся его рот и растянулся в хищной улыбке. Она выглядела в особенности кошмарно на его некогда красивом лице, бывшим ныне кожей, натянутой на кости черепа. Пока я еще не пришел в себя, его рот изогнулся, и я услышал голос. Не голос моего друга, о нет. То не было его бархатистым, спокойным, красивым баритоном. То был пародирующий человеческую речь утробный, жуткий рокот, иногда будто срывающийся на звуки металлического скрежета. Он звучал словно с придыханием, с нескрываемой ненавистью, смешанной с наслаждением. Было понятно, что тому, что захватило облик моего дорогого друга было сложно говорить по-человечески, а человеческому организму было сложно воспроизводить звуки этого.

-- Мы под… чинилИИИИ… сЕеЕбЕеЕ… с… воЁЁЁ… цАарСС… твООо… СснНоОООв… ССмООООгли… отВеЕЕРгнуть… СсСвоЁЁЁ… фиЗЗзиЧеЕЕс… скоеЕЕ… Не… пы.. тай... тесь… пройЙЙ… тИИИ.. нНнаш… пУуть… не… НЕ.. пытаЙЙ… теСЬСЬ… возВЫЫы… ССить… сСя… дДо… ЗЗЗагроб… НННой… ЖжЖЖиИИзЗЗ… ни… Ин… начЕЕЕ… мы разЗЗЗ.. руШИИм… вААш… мИир… гРРРёзЗЗЗ… АааА… цивиЛИИИ… З… з… зация… лишен… нная… ССвое… го… Ццарст… ваААА… ГрРёЗЗЗ… лиша… е… е… тсяЯ… Царст… ва… СсСмер… тииИИ…и… нНе… Ззаб.. ывай.. те… чЧчт… о… сСмерть… лиШь… об… братн… аЯЯЯ… стор… она… жЖизЗзни…

После того как нечто, некогда покаравшее моего друга за его попытки, договорило, хватка ослабла, а веки и губы Владимира сомкнулись. Его тело неловко упало с кровати. Я тут же подхватил туловище и вернул обратно. Меня бил озноб и ужас сковывал мои движения, но я почувствовал то, что у него не было пульса. Мной сразу была вызвана медсестра, а ей, в свою очередь, доктор. Врачеватель лишь констатировал: смерть от остановки сердца.

Сейчас, в своем последнем тексте, я лишь хочу предостеречь всех философов и исследователей сновидений. Не навлекайте на себя гнев тех, что некогда убили моего друга и, возможно, многих других людских сновидцев. Не заходите далеко в своих исследованиях страны грез и одновременно страны мертвых. Не злите их. Ведь я уверен, что посланник тех существ не разбрасывался пустыми угрозами. Народ, что подчинил себе свое Царство Снов и ушел в него полностью, должен обладать мощью, о которой нам остается лишь мечтать. И что случится с человечеством, если они воплотят свои угрозы в жизнь, я даже не могу предполагать.