Изнанка реальности

Человек, который жил завтра

По Москве, громыхая на стыках рельс железными костями, шел трамвай, старый и желтый. Безразличный ко всему вагоновожатый монотонно объявлял остановки и продавал билеты. До часа пик было еще далеко, поэтому пассажиров было немного: ссорящаяся парочка, старушка, беззвучно шевелящая высохшими пергаментными губами, разноцветная стайка тинейджеров, да работяга с отекшей физиономией.

Помимо ссорящейся парочки внимание скучающих пассажиров привлекал один гражданин в дорогом пальто, натуральных кожаных ботинках, ухоженный и чистый, словно только что покинувший баню. Психически неполноценным гражданин не выглядел, но, тем не менее, назвать его нормальным язык тоже бы не повернулся. Легкая тень безумия сквозила в его взгляде, плюс коктейль из детской инфантильности, стариковской мудрости и что-то еще такое, что не передать словами. В общем, очередной чудик.

Чудик сел в трамвай в Останкино, проехал остановок пять или шесть, беззаботно рассматривая здания за трамвайным окном. Затем что-то его обеспокоило, он оглядел тревожным взглядом салон, потом тяжко вздохнул и полез в нагрудный карман. Долго шарил в нем и, наконец, извлек на свет Божий бумажник. Достал десятку, и положил бумажник обратно. Потом снова потерялся в заоконном мире.

На Седьмой Парковой чудик резко подорвался и выскочил на улицу, едва не сбив в дверях парня, как раз собравшегося войти. Тот уже приготовился произнести вслед зазевавшемуся торопыге что-то весьма обидное, как чудик развернулся, всунул оторопевшему парню десятку, а затем куда-то побежал, задирая ноги, словно цапля, прыгающая по болоту.

Парень очумело глядел вслед чудику, пока двери трамвая не зажужжали, извещая о продолжении движения по маршруту. Тогда он махнул головой, сбрасывая с себя наваждение, заученным жестом сунул десятку в карман, достал засаленное удостоверение и громко объявил: «На линии работает контроль, будьте добры, предъявите проездные билеты»…

Чудика звали Беня. Точнее, Бенедикт Александрович Ложкин. Впрочем, он имел все шансы стать Александром Александровичем, как этого хотел его отец, но тут уж вмешалась мама. Мать Бени, Тамара Ивановна, отнюдь не считала, что венцом ее родовых мук должно стать увековечивание мужнего имени. Хватит с него и отчества. Поэтому поставила вопрос ребром: либо сын будет Бенедиктом, либо ежедневные истерики до той поры… пока ребенка не назовут Бенедикт. Муж продержался ровно три дня и сдался.

Почему она выбрала такое редкое имя для сынишки, Тамара не знала сама. То ли некстати вспомнился ликер, который она попробовала еще в свою бытность студенткой машиностроительного факультета. Может быть, какой-то исторический роман. Или фильм. Но как только услышала первый крик новорожденного, она поняла: это – Бенедикт. Вот и вся история про имя.

Но не про самого Беню. Начать с того, что родился он на стыке старого и нового года, шестьдесят девятого и семидесятого. Если быть точнее, то без десяти двенадцать тридцать первого декабря шестьдесят девятого. Но тут случился маленький казус: врачи больницы, весь персонал которой насчитывал четыре человека – хирурга, двух медсестер и уборщицу – встречали Новый год по радио. Услышав что-то, отдаленно напоминающее бой курантов, они решили, что Новый год уже наступил. Поэтому ребенка записали, как рожденного первого января семидесятого года. Но роженица, которая в отличие от веселых медиков, с утра поглощающих под предлогом праздника казенный спирт, вынужденно пребывала в трезвом состоянии, смотрела на часы, висящие под самым потолком, и поэтому знала, что до Нового года еще оставалось несколько минут, когда ее сын увидел свет. Но, откровенно говоря, ей было все равно, каким числом его запишут. Семидесятым годом – так даже еще лучше. В армию позже заберут.

Причиной того, что рожать своего первенца Тамаре пришлось за полярным кругом в этой убогой больничке, состоящей из четырех крошечных комнат, было то, что ее муж, оценив свои возможности по содержанию семьи, в которой в очень скором времени ожидалось пополнение, отправился на Север на заработки. Тамара не хотела изображать из себя жену декабриста и тащиться за ним в такую глухомань, но здесь возникла одна серьезная проблема. Александр был ревнив. Ревнив настолько, что даже беременность Тамары в его глазах не служила препятствием для романов на стороне. Поэтому ехать все-таки пришлось. Теща охала и стонала, заламывая руки, свекровь робко пыталась отговорить сына – все бесполезно.

Тамара стоически терпела все тяготы и лишения одинокой жизни в бараке (муж находился примерно в пятидесяти километрах от нее, на промыслах, и в барак наведывался в лучшем случае раз в две недели), но про себя решила, что при первой же удобной возможности отсюда свалит. Поэтому после рождения сына с утроенной энергией стала ныть о том, что не дело жить маленькому там, где лето бывает меньше месяца, а все остальное время снег, холод и ветер. Она знала, что ей предстоит нешуточный бой, поэтому подговорила всех знакомых из барачного поселка, и добралась даже до начальства мужа. В итоге, когда Бене исполнилось два месяца, он уже созерцал из своей коляски московские скверики. Александр, скрипнув зубами, остался на Севере. Впрочем, продержался он там ровно полгода и вернулся обратно, не в силах выдержать разлуку с женой. Осознание того, что Тамара абсолютно ему неподконтрольна, и в данный момент, вполне возможно, строит глазки соседу-баскетболисту или еще кому-нибудь, разъедало изнутри, подобно щелоку.

Примерно в это время у Бени и начали проявляться необычные задатки. Хотя впоследствии Тамара всегда говорила, что она с самого первого мгновения его жизни знала, что ее сын не такой, как все. Выглядело все, впрочем, достаточно тривиально: ребенок рано стал проситься на горшок. Молодец, конечно, но что же здесь необычного? Тамара тоже так сначала думала, пока не заметила, что на горшок маленький Беня садится минут за пять до того, как… Ну, в общем все понятно. А вот встает, как бы это сказать, когда процесс еще в самом разгаре. Детские врачи в районной поликлинике ничего внятного по этому поводу сказать не могли, поэтому Тамара решила справляться со всем самостоятельно. Не мудрствуя лукаво, она просто не разрешала сыну вставать, пока все не закончится. Через некоторое время ребенок к этому привык, и проблема отпала сама собой.

Когда Бене исполнился год, он преподнес своей маме совершенно неожиданный подарок. Глядя на нее ясными лучистыми глазками, он чисто и внятно произнес: «Я люблю маму!».

Что тут началось – не передать. И ведь, что самое обидное, Тамаре никто не верил. Ну, не может годовалый ребенок такое сказать. «Мама» – может, «бибика» – с трудом, но бывает. А вот чтобы «я люблю» – это что-то из области фантастики.

После этого Тамара окончательно утвердилась в мысли, что ее сын – особенный. Он послан свыше, и наплевать, что вокруг говорят. Он – чудесный ребенок, и ее задача – развить его таланты. А то, что он наделен ими сверх меры – это вне сомнения.

Мужу очень не нравилось то, как Тамара хлопотала вокруг пацана. Носилась с ним, как с писаной торбой, постоянно в глаза ему заглядывала, что-то шептала на ухо. Нет бы мужу побольше внимания уделить, обед повкуснее сготовить, за пивом сгонять. Совсем чокнутая стала.

Сначала он попытался с ней поговорить, потом пару раз даже поколотил для порядка. Все без толку. А вот когда он Бене подзатыльник отвесил, когда тот что-то не вовремя вякнул, тут такое началось! Тамара взвилась разъяренной тигрицей, а откуда в ее руке появилась сковородка, он даже заметить не успел. Голова после этого неделю медным набатом гудела. Пришлось эту ненормальную в покое оставить. Пусть делает, что хочет, только кухонной утварью не размахивает.

Через пять лет у Бени было двое братишек-двойняшек, и уже не было отца. То есть он был, где-то там, на Севере, и каждый месяц от него приходили алименты, на которые семья худо-бедно сводила концы с концами, но мужем мамы папа уже не был. Это точно. После того, как родились Алеша и Паша, мама подала на развод. Незадолго до этого они, как многодетная семья, переехали в новую квартиру, в которой пьющему ревнивцу, по мнению Тамары, было не место. Тем более он постоянно ругал ее первенца недотепой, недоноском, чокнутым – да как только не обзывал! И после этого он еще на что-то надеялся?

Беня рос тихим и спокойным ребенком, но речи о том, чтобы отдать его в детский сад, как младших братьев, не шло. Тамара даже представить себе не могла, как это Беня окажется один на один с толпой галдящей невоспитанной ребятни, которая наверняка будет приставать к нему, обзывать и издеваться. За Алешу и Пашу она совершенно не волновалась – эти по жизни сами пробьются, тем более что всегда друг за дружку держатся. А вот старшему брату они пока ничем, увы, помочь не могут. Пока.

Следующим серьезным испытанием для Бени и его мамы стала школа. Тамара, как могла, подготовилась к этому неизбежному моменту, и к семи годам ее первенец уже вовсю зачитывался книжками, которые и в пятом-то классе не всегда еще проходили, а уж считал так, что и калькулятор за ним не поспевал.

Кстати, о математических способностях Бени. Уж неясно как, но он всегда точно называл сумму, которую его мама потратит на рынке. Разумеется, еще до того, как она туда отправится. Тамара настолько привыкла к этому, что считала само собой разумеющимся спросить у сына, сколько ей сегодня с собой брать. А что – так намного удобнее: лишнего таскать не надо, занимать – тоже. Только интересоваться надо было заранее – сначала за день, потом за неделю, а то и за две. По мере того, как он рос, Беня предсказывал все более и более отдаленные события, поэтому, чтобы ничего не забыть, Тамара вела особую тетрадочку, в которую заносила все его ответы на свои вопросы. Впрочем, не обошлось и без конфуза.

Однажды по возращению домой, Тамара отправилась к заветной тетрадке, посмотреть – не ошибся ли сын? Пока такое не случалось ни разу, но исследовательский интерес в Тамаре от этого не только не угасал, но напротив, все сильнее подстегивался. Сравнив сумму в чеках с той, что была проставлена в соответствующей клеточке, она обнаружила несовпадение. Потратила она явно меньше, чем предсказал Беня. Странно. Может быть, датой ошиблась? Или Беня вообще ничего не сказал ей о сегодняшней покупке?

Обращаться к самому Бене было бессмысленно. В лучшем случае он бы виновато улыбнулся маме, не понимая, что от него хотят, в худшем – забился под кровать в своей комнате. Он всячески старался избегать разговоров, которые требовали от него какого-либо иного ответа, кроме односложного. Поэтому Тамара вновь и вновь перепроверяла свои записи, пытаясь отыскать, куда же вкралась ошибка. Но, увы: сумма упорно не сходилась. Пока она не догадалась заглянуть в кошелек. Вот тут-то ее и поджидал весьма неприятный сюрприз. Кошелька на месте не было. Не обнаружилось его и в кармане пальто. Рыночные воры сработали виртуозно, обчистив карманы так, что она этого даже не почувствовала. С тех пор Тамара всегда, идя на рынок, держала деньги в напоясной сумке, которую для верности прикрывала рукой. Она не принадлежала к породе людей, которые находят удовольствие в том, чтобы наступать на одни и те же грабли.

Первого сентября Тамара, проводив своего любимца до школьного порога и дождавшись, когда за ним, таким маленьким, с огромным букетом георгинов в руках, захлопнутся двери альма-матер, так и не нашла в себе силы пойти домой. Ей казалось, что в этом мрачном заведении из темно-красного кирпича с ее сыночком, ее кровиночкой непременно произойдет что-то страшное. Деспоты-педагоги будут ломать его характер, дебилы-одноклассники, обнаружив, насколько Беня превосходит их по уму и воспитанности, будут его травить, как дикого зверя. Материнское воображение рисовало все более и более страшные картины школьной жизни Бенедикта, так что к тому моменту, когда веселая толпа детишек в синих костюмчиках и платьях с белыми фартучками высыпала на улицу, Тамара была, что называется, уже на грани.

Бенедикта меж тем все не было и не было. Тамара уже собиралась пойти и выяснить, что с ее сыном, как тяжелая дверь распахнулась и наконец-то выпустила ее первенца. Беня спокойно и не спеша подошел к маме, взял ее за руку и повел домой, ничего не рассказывая и не отвечая на ее осторожные расспросы. Дома он аккуратно снял свой костюмчик, повесил на плечики. С аппетитом пообедал и отправился в свою комнату. Тамара с интересом и беспокойством наблюдала, что же будет дальше. Беня сел за стол, достал из ранца учебники и тетради и начал что-то писать. После тетрадей настал черед альбома, в котором он акварелью изобразил нечто, напоминающее собой палитру, где краски переходили друг в друга, давая жизнь новым цветам. Затем пришло время конструктора, и под руками Бени еще минут через сорок возник один из предложенных в инструкции агрегатов, отдаленно напоминающий качели в модернистско-индустриальном исполнении. Сочтя свои дела на сегодня законченными, Беня отправился смотреть вместе с младшими братьями телевизор и играть в машинки.

Тамара не устояла перед искушением заглянуть и узнать, что же такого написал ее сын в тетрадке. Оказалось, упражнение на чистописание и математические примеры на сложение и вычитание до десяти. Тамара подумала и отправилась звонить по телефону матери Бениной одноклассницы, с которой заблаговременно познакомилась, когда подавала документы в школу. Само собой выяснилось, что никаких домашних заданий первоклашкам сегодня не задавали. Что и требовалось доказать.

Так и покатилось. Учительница не могла нарадоваться на Беню и всегда хвалила его на родительских собраниях и перед детьми, но наедине с Тамарой осторожно заводила разговор о проблемах в общении и странных перепадах настроения, от застенчивости и упорного молчания до внезапного выступления посреди урока с докладом на одну из тем, планировавшихся для изучения где-нибудь через месяц. Превосходном, надо сказать, выступлении. По всем правилам ораторского искусства. Тамара старательно изображала из себя недалекую клушу, дико гордящуюся успехами сына и не обращающую внимания на «мелкие недочеты», обещала «взять на заметку» и «поговорить по душам», но естественно, ничего не предпринимала. Кому как не ей было знать, что этим Бене не поможешь.

Проблемы начались, когда Беня закончил начальную школу и перешел в четвертый класс. Сердобольная первая учительница осталась в прошлом, а на смену ей пришла целая вереница педагогов по профилю. Первый скандал разразился уже через месяц, когда учительница математики обвинила Беню в том, что он украл ее учебные планы. Иного объяснения тому, что из всех заблаговременно выполненных им домашних заданий он ни разу не ошибся в номерах примеров, которые она только предполагала задать ученикам, она не нашла. Но тут показала свой боевой характер Тамара. В своем стремлении отстоять истину она дошла до директора школы и даже заперлась с ним в кабинете, решительно выставив вон всех посетителей. О чем шел разговор, неизвестно, кроме того, что происходил он на повышенных тонах, и директору редко удавалось вставить слово в ее гневный монолог, несмотря на то, что голосом он обладал отнюдь не слабым, да и характером отличался крутым, как и положено директору. Но против Тамары редко кто мог устоять, так что в итоге сверху была спущена негласная директива: Беню не трогать и закрывать глаза на некоторые его странности, которых год от года становилось все больше и больше.

Справившись с этой печалью, Тамара обнаружила, что перечень неприятностей на этом еще не закончился. Однажды Беня пришел домой в слезах, а на встревоженный вопль матери: мальчик мой, что с тобой случилось? – ответил, глотая слезы, что его побили старшие ребята и отняли деньги. Тамара полезла в пальто Бени. Кошелек лежал на месте, и положенная после покупки двух пирожков в школьном буфете сдача в нем присутствовала. Осмотр Бени не выявил ни синяков, ни царапин. Значит, это случится в будущем. Но уже достаточно скоро. Что же делать? Что же делать?

Взгляд Тамары остановился на неразлучниках Паше-Алеше, в настоящий момент увлеченно катающихся по ковру и с наслаждением раздающих друг другу тумаки. Она присела рядом с младшими, с некоторым усилием растащила их в разные стороны и, держа за загривки как кутят, ласково спросила: «А вы хотите пойти на бокс»? Ответом был дружный восхищенный вопль отпрысков.

Когда через несколько месяцев к Бене подошли трое старшеклассников, и самый смелый и нахальный из них приподнял за лацканы удивительно безразличного ко всему происходящему Беню, непонятно откуда выскочили два шкета и дружно спаренным хуком пояснили нахалу, что старшего брата лучше оставить в покое. Впрочем, ничего другого ему собственно и не оставалось: от удара в солнечное сплетение белый свет резко сузился до размеров искорок, летающих в краешках глаз, а легкие схватило от острой нехватки воздуха. Два его приятеля, взревев от наглости малолеток, принялись неумело дубасить удивительно вертких двойняшек, но через несколько минут ожесточенной возни были вынуждены отступить, утирая разбитые носы и поддерживая держащиеся на ниточках полуоторванные рукава. Братьям тоже досталось, но свои боевые ссадины и синяки они носили гордо, как ордена. Мама вечером очень хвалила их за смелость, назвала настоящими мужчинами и даже ничего не сказала по поводу безнадежно испорченных вещей. А еще – подарила шоколадку. Одну на двоих. Братья подумали и великодушно предложили кусочек Бене. Тамара просто растаяла от умиления, увидев это.

С тех пор к Бене уже никто не привязывался. Гадости вслед кричали, но так, исподтишка, потому что рисковать и объясняться с двойняшками никому не хотелось. Они ничего не хотели слушать и сразу начинали драться. Да и дрались как-то неправильно. Кто ж сразу между ног бьет? А как же помахаться? А пооскорблять противника всласть? Что ж это за драка такая неправильная!

Давешняя троица предприняла как-то отчаянную попытку пригнуть к ногтю зарвавшихся двойняшек, но братья встали спина к спине и вновь приятелям пришлось убираться не солоно хлебавши, ограничившись угрозами встретить поодиночке и распотрошить, как подушку. Братья переглянулись и понимающе хмыкнули. Еще с самого младенчества поодиночке они ходили только в туалет.

Дальнейшие школьные годы Бени текли все в том же ключе, лишь время от времени приключались уже знакомые проблемы с учителями (этот фланг стоически держала Тамара), либо с ровесниками из других школ или районов, еще не знакомых с братьями Бенедикта. Впрочем, нет. Была еще одна не самая приятная история.

Четырнадцатилетний Беня наотрез отказался вступать в комсомол, заявив, что такой организации больше не существует. Тамара не могла понять логику сына, но всецело была на его стороне, поскольку твердо верила, что рано или поздно все прояснится и просто так Бенедикт слова на ветер не бросает. Беня в мгновение ока заслужил статус школьного диссидента и полагающиеся гонения со стороны комсомольско-пионерской номенклатуры школы, на которые, впрочем, не обращал никакого внимания, как и на собственную весьма сомнительную славу. Кажется, именно тогда кто-то в первый раз обронил едкое суждение-плевок: «Да он же псих блаженный, разве не видно»? Фраза это быстро-быстро прошуршала по всем кабинетам школы, не забыв даже начальные классы, и на всю разношерстную школьную толпу словно озарение снизошло: а ведь с Ложкиным и вправду не все в порядке! С тех пор его окончательно зачислили в ранг чудиков, словно бирку повесили. Махнули рукой и оставили в покое. Тем более что по стране начинала гулять загадочная перестройка, а вместе с ней неясные перспективы будущей вседозволенности и – страшно представить – даже анархии.

Окончив школу, Беня, отправился грызть гранит науки в институт. С поступлением приключилась отдельная песня, но Тамара как всегда была на высоте, подсуетившись вперед других нерасторопных родителей абитуриентов, а дальше все покатилось уже накатанной дорожкой, даже еще легче, чем в школе. Половину предметов Беня сдавал экстерном, а за вторую получал оценки автоматом, равнодушно принимая как должное уважительное удивление преподавателей и желчную зависть однокурсников.

Однажды субботним днем, хлебая наваристый борщ вместе с братьями-перворазрядниками и мамой, Беня вдруг горестно вздохнул и его пронзительно голубые, как у святого с иконы, глаза заволокла печаль.

- Что такое, сына?

- Так ведь есть нечего. Желудок сводит.

Тамара поняла, что сходит с ума. Прямо сейчас, на глазах детей. Из ступора ее вывел один из двойняшек, бесцеремонно помахав ладонью перед ее лицом.

- Эй, ма? Чё делать-то?

Тамара вздохнула, собралась с мыслями и выдала резюме:

- Иди к соседям и занимай денег.

- Много?

- Сколько дадут.

В ближайшую неделю семья занималась тем, что скупала в магазинах все продукты, пригодные для долгого хранения. Когда количество круп и макарон приблизилось к критической отметке и стало сопоставимым с объемом резервного армейского склада (это произошло примерно одновременно с тем, как в семье закончились деньги, свои – снятые с книжки, и занятые), Тамара принялась выжидать Страшного Дня. И день этот не замедлил придти. Взятый страной курс на шоковую экономику основательно покачнул основы мироздания что простых работяг, что инженерной интеллигенции. Занятые деньги вмиг потеряли всякое значение, поскольку совершенно неприлично обесценились. В отличие от еды, стоимость которой взлетела под небеса, а вот ассортимент резко сократился до хлеба, перловки и соевых конфет, подкрашенных морковкой в веселенький оранжевый цвет. Надо ли говорить, что семья Тамары пережила это с гордо поднятой головой и с молчащими желудками, в которых ничего не бурлило и не пело, в отличие от голодных соседских.

После этого случая Тамара окончательно уверовала в то, что Бенедикт – это дар небес и спаситель человечества. Спаситель меж тем продолжал учебу в институте и одним теплым майским вечером прямо с порога обрадовал маму:

- Я женюсь!

Мама заперлась в ванной и провела сама с собой военный совет. Братья-двойняшки уже вовсю гуляли с девушками, не беспокоясь излишне о таких пустяках, как поход в ЗАГС, но уверенным шагом топая именно в этом направлении. За них можно было не волноваться. Эти женятся, в первый год родят по первенцу, года через два-три озаботятся вторым наследником, а потом будут жить, не задумываясь о философских основах бытия и прочей ерунде. Беня же – другое дело. Представить его в качестве мужа и отца Тамара не могла, хоть убей. В нем напрочь отсутствовала какая-либо элементарная житейская мудрость или практичная жилка, которой были щедро одарены его младшие братья. Брак с таким человеком обернется катастрофой для всех завязанных в этом сторон. Что же делать?

Получив в свое распоряжение столь конкретную информацию о будущих событиях, Тамара впервые не стала предпринимать ровным счетом ничего. Она приветливо встретила девушку, которую привел домой Беня, мило поболтала с ней о том, о сем, даже не пытаясь очернить Беню в ее глазах или еще каким-либо образом отвадить от своего сына. Она прекрасно знала о том, что по внутренним часам Бенедикта уже недалек час супружеских ссор и размолвок, и поэтому не слишком удивилась, когда в один прекрасный день девушка перестала к ним приходить. Внутри Тамара по-человечески даже сочувствовала ей: каково выдержать разнос за те поступки, слова и мысли, которые ты еще не то что не сделал, не сказал и не подумал, – а еще даже повода не знаешь, по которому подумаешь, скажешь и сделаешь. В общем, свадьба не состоялась. И слава Богу.

После института Беня устроился на работу в один крупный НИИ, где и прозябал бы на нищенской зарплате бюджетного работника вплоть до самой пенсии, поскольку честолюбия и любви к звонкой монете был лишен напрочь. Но, как всегда в жизни Бени, случилось одно «но». Внезапно Бенедикт Александрович воспылал любовью к пылким монологам на тему либерализации общественных отношений, введения в обиход истинно народного демократизма, защиты прав обездоленных, стариков и детей, продажи земли в частную собственность и других животрепещущих вопросов современности. Тамара, услышав в какую сторону заносит ее первенца, совершенно рефлекторно схватилась за старенький диктофон одного из двойняшек и нажала на запись.

Этим вечером военный совет держали уже трое. Совет продолжался ровно минуту и свелся к четкому приказу Тамары: узнать, как люди становятся депутатами, и что для этого надо сделать.

Двойняшки исполнили требуемое и грамотно разработали стратегию проникновения брата в депутатскую элиту. Для подготовки пресс-релизов использовались старые диктофонные записи вечерних выступлений Бени на кухне, появление Бенедикта Ложкина на встречах с избирателями было строго дозированным и четко срежиссированным. На руку маленькому, но эффективному штабу будущего депутата сработало даже школьно-диссидентское прошлое Бени. В своих речах Бенедикт Ложкин был смел и открыт, и свободно говорил на такие темы, которые не решались поднимать даже признанные и заслуженные народные избранники и защитники. В итоге выборов Б.А. Ложкин со значительным отрывом от своего ближайшего конкурента прошел в депутаты.

На самом деле, де факто страна получила не одного, а как минимум трех новых депутатов, поскольку большую часть вопросов и проблем, стоящих перед свежеиспеченным избранником, взяли на себя двойняшки. Они встречались с представителями других депутатов, лоббировали, проталкивали нужные законопроекты, умело играли на чужих человеческих слабостях и ни на минуту не забывали о том, что им нужно кормить себя, свои семьи и, конечно же, маму, поэтому уже через полгода переехали в новые квартиры и отстроили дачи в очень ближнем Подмосковье. А Беня тем временем произносил пламенные речи на заседаниях, изобличал, призывал, боролся и настаивал. Вот и сегодня он набросился на коррумпированные и продажные органы власти, предложив депутатам открыто задекларировать свои доходы, добился вынесения своего предложения на открытое голосование и публикации его результатов в прессе. В итоге – практически единогласно депутаты проголосовали «за» и отправились пить водку в депутатский буфет, мечтая о том, чтобы какой-нибудь добрый человек четвертовал эту сволочь Ложкина, загнавшего всех в такую ловушку, выпутаться из которой и сохранить при этом лицо будет ой как нелегко. Сам же Бенедикт Ложкин как-то незаметно покинул зал заседаний и на метро отправился в Останкино, где долго бродил около пруда и Шереметьевской усадьбы, а потом сел на трамвай и поехал домой.

В квартире Бени меж тем назревала буря.

- Как вы могли его упустить!? Как!?

- Ма, да мы только на минутку отвлеклись, после голосования в зале такое началось – будь здоров! Народ аж искрил от напряжения …

- Да наплевать мне на ваш народ! Вы что, не понимаете – с ним может произойти ВСЕ, ЧТО УГОДНО! Особенно сейчас. На него с минуты на минуту начнется охота, Беня уже давно им всем как кость в горле, а после сегодняшнего…

- Ма, да не переживай ты! Ну, погуляет немного и вернется.

- Да ты понимаешь, что несешь! Когда это он в последний раз гулял, а?

- Ну, давно. Вот и захотелось ему по городу прошвырнуться. Че такого?

- «Че такого»! Да если вы мне его не найдете, не знаю, что я с вами сделаю! Боже, ни на кого положиться нельзя, даже на собственных сыновей! Раздолбаи!

В этот момент тренькнул дверной звонок. Тамара опрометью бросилась к двери и впустила причину своих расстройств и переживаний, запрыгала, засуетилась вокруг:

- Бенечка, сыночка! Ты как? С тобой все хорошо?

Бенедикт посмотрел на нее добро и внимательно, и чуть печально произнес:

- Я умер.

У Тамары едва не выпрыгнуло сердце из груди. Она обернулась к младшим и сквозь зубы зашипела: «Я же предупреждала»! Те лишь развели руками.

На экстренном семейном совете было решено Бенедикта из дома никуда не выпускать, шторы в доме не открывать на предмет возможного снайпера, а в средствах массовой информации опубликовать сообщение о болезни, которая на неопределенный срок подкосила известного правозащитника депутата Б.А. Ложкина. Помимо этого братья организовали круглосуточную охрану в подъезде и наружное наблюдение около дома.

Прошел месяц. Еще неделя. Еще пара дней. Бенедикт по-прежнему был светел и возвышенно печален, на расспросы ничего не отвечал, и большую часть времени проводил, лежа на своей кровати со скрещенными руками. Охрану сняли ввиду отсутствия любых попыток покуситься на Ложкинский покой (папарацци и прочих журналюг разогнали еще в первую неделю затворничества). В целом пресса давно перестала активно бурлить по поводу внезапного исчезновения Ложкина из общественной жизни, изредка выдавая короткие заметки на тему, что стоит за таким непонятным фортелем известного депутата, и не является ли он признаком политической трусости и моральной незрелости вышеозначенного господина.

В этот день Бенедикт встал с кровати, не дожидаясь, пока его поднимет мать или кто-нибудь из братьев. Привлеченные шумом в комнате, они вошли как раз в тот момент, когда Беня с широко разведенными в сторону руками и запрокинутой головой тянулся куда-то кверху, словно говорил: «Вот я! Возьмите меня!». На лице его играли солнечные лучи, пробивавшиеся из-за разошедшихся на окне тяжелых штор.

- Сыночка, ты жив? – на всякий случай осведомилась Тамара.

- Почти, - ответил Беня и улыбнулся такой сияющей улыбкой, что в один миг спало то страшное напряжение, которое давило на грудь Тамары и не давало спокойно спать двойняшкам весь прошлый месяц. Тамара облегченно вздохнула и обернулась к младшим сыновьям, чтобы разделить с ними эту нечаянную радость, это возвращение в мир живых, как Беня, все продолжая так особенно улыбаться, разбежался и, вышибив собой стекло, вылетел наружу. В тот миг, когда его тело стремительно неслось на встречу с землей, он уже перестал быть смешным чудаком и яростным правдолюбцем Бенедиктом Ложкиным. Он был крохотной девочкой по имени Ирма, которая упорно пробивалась на свет сквозь родовые пути, становясь первенцом бездетной доселе латышской пары, и последний вздох его был криком новорожденной.

Там, где несет свои воды Висла

Она подтянула к себе тонкую казенную подушку, стараясь не отпускать остатки уходящей дремы, но сквозь марево сна уже настырно врывался в сознание дробный перестук: чухи-чух, чухи-чух, тоненькое – бзынь! И снова: чухи-чух, чухи-чух…

- Никак, проснулась, Джейн? – свесился с верхней полки муж, лукаво подмигнул. – И горазда же ты дрыхнуть, мать! Вставай, скоро полдень.

Вот уже девять, ой нет! – почти десять лет с легкой руки мужа все зовут ее именно так: Джейн. Знакомство началось на даче, куда старший братец пригласил своих друзей отпраздновать удачное окончание сессии. Она, облаченная в старые камуфляжные штаны брата и его же драную футболку, рубила на щепы березовое полено, чтобы по всем правилам шашлычного искусства растопить мангал, когда от калитки раздалось:

- Вам помочь?

- Благодарю, но не стоит. Предпочитаю все делать сама.

- Тогда разрешите идти, солдат Джейн? – ухмыльнулся весельчак брюнет и повернулся к остальной компании.

Неожиданно для себя ей вдруг захотелось поддержать игру.

- Постойте, рядовой. Можете пока нанизать мясо. Маринад на веранде, шампуры в чулане.

Компания дружно расхохоталась во всю мощь здоровых молодых легких, вспугнув с вишень стайку воробьев. А брюнет, шутливо стукнув каблуками, ответил:

- Так точно, Джейн! Слушаю и повинуюсь!..

Потом были посиделки до утра, гитара по кругу, вперемешку дешевое кислое вино и приторно-сладкий портвейн. Свадьба. Рождение первенца. Впрочем, еще до свадьбы они стали практически неразлучны: Джейн и Барон. Понимали друг друга то ли с полуслова, то ли с полувзгляда, редко ссорились и никогда не скучали наедине. Повезло, что и говорить. Редкий по нынешним временам случай.

Почему Барон, а не Князь, к примеру? Когда кто-нибудь в очередной раз задавал им этот вопрос, оба отшучивались, как могли. Просто Джейн вбила себе в голову, что в предках у ее мужа непременно были цыгане. Иначе откуда еще взялся этот наглый прищур темно-карих глаз, или кудрявый завиток, упрямо падающий на лоб? Ну а прозвище Цыганский барон быстро сократилось, и слово «цыганский» пропало оттуда, как ранее и «солдат» у Джейн.

В Челябинск к родителям Барона они собирались поехать на машине, но та вдруг взяла и объявила забастовку. В итоге пришлось срочно бежать на вокзал и покупать билеты на поезд.

Верхнюю левую полку оккупировал долговязый вертлявый студент, сообщивший, что его зовут Богдан, он учится на сценарном, так что еще жалких четыре года – и держитесь, мэтры кинематографии! Едет в Уфу к друзьям, и в ближайшую неделю собирается вместе с ними ходить на ушах, на голове и на прочих мало приспособленных для этого частях тела.

Нижнюю левую полку заняла суровая бабка в темном платке, чемоданы и тюки которой помогали таскать молчаливые плечистые мужики – не то внуки, не то просто дальняя бабкина родня. Джейн бабке явно не глянулась: при виде той карга демонстративно перекрестилась и разве что на пол не сплюнула. Муж многозначительно повертел пальцем у виска: мол, не обращай внимания, бабушка-то ку-ку. Но все равно, Джейн с облегчением вздохнула, когда неприятная старуха ночью сошла то ли в Потьме, то ли в Саранске.

- Никак тормозимся? – Богдан посмотрел в окно. – А ведь и правда, уже перрон виднеется! Пойду-ка я затарюсь пивом.

- Пивом? – озадачился Барон. – А ведь дельная мысль! Джейн, ты как?

- Когда это я от пива отказывалась? Волоки, да про закусь не забудь, хоть чипсы какие-нибудь возьми, чтоб не на пустой желудок пить.

- Самая лучшая закуска – это вареные креветки, - мечтательно закатив глаза, сообщил Богдан.

- Особенно с лимонно-перечным соусом, - тут же поддержал его Барон.

- Идите уж, гурманы, а то у меня слюни рекой текут от ваших разговоров, - рассмеялась Джейн.

Под светлое «Жигулевское» - посоветовавшись, мужчины взяли именно его, сославшись на дань уважения к местам, через которые едут, - сами собой вспоминались веселые истории да бородатые анекдоты, и смех в четвертом купе не стихал ни на минуту. А еще через полчаса Барон потянул Джейн за руку, призывая посмотреть на разлившуюся за окном водную гладь.

- Ты глянь, какая красота! И даже берег отсюда не различить!

- С другой стороны то же самое! – Богдан распахнул дверь купе, чтобы соседи смогли полюбоваться на практически зеркальный пейзаж: пронзительно голубое, блестящее в солнечных бликах водохранилище.

Джейн поморщилась и отсела подальше, вжавшись спиной в угол купе.

- Что с тобой? – обеспокоился Барон. – Тебе нехорошо?

- Нет, зая, все нормально, - через силу улыбнулась она.

- А в чем же тогда дело?

- Я… просто не люблю мосты.

- Врешь! – уверенно заявил Барон. – Помнится, перед въездом в дачный поселок есть такой замечательный мостик, на перилах которого кто-то просиживал со мной часами и даже, - Богдан, оглохни на пару сек, пожалуйста! - вовсю целовался. Или не так?

- Ты сравнил! Там мостик крошечный, да и речка воробью по колено, мы ее в поселке иначе как Переплюевка и не звали. А тут, куда ни глянь – везде вода, - Джейн передернуло.

- Подожди, а как ты на море тогда ездишь, если воду не любишь? – удивился Барон. – Что-то я не замечал, чтобы ты отказывалась лишний раз поплескаться в волнах.

- Тут совсем другое. Я просто недолюбливаю большие мосты. Ну и то, что находится под ними, тоже.

- Боитесь, что мост может рухнуть? – понимающе спросил Богдан.

- Да нет, я уже большая девочка для того, чтобы придумывать себе всякие ужасы на ровном месте.

- Интересно, а что сказал бы по этому поводу старик Фрейд? – не унимался студент. - Может, дело в каких-то нереализованных желаниях или задавленных амбициях?

- Вот только психоанализа не надо! – расхохоталась Джейн. – Я и так знаю, из-за чего все началось. И уверяю, ко всяким там сексуальным мотивам это не имеет никакого отношения.

Барон внимательно посмотрел на жену.

- Ну-ка, выкладывай! И с подробностями!

- Да там и рассказывать особо-то нечего. Я, кстати, до сих пор не определилась, что это было: сон, а может, просто видение?

- Неважно. Я хочу это слышать!..

…Раннее утро, едва рассвело. По окрестностям лениво ползет туман, то разрывается клочьями, то сливается в молоко. Трава и листва на деревьях в серебристых ободках инея. Начало октября.

Большой каменный мост через Вислу, выбеленный временем, с высокими арками-опорами. На мосту и около него собирается толпа. Люди молчат, но в воздухе носится что-то жуткое, тревожное, и селяне переминаются с ноги на ногу, озираются по сторонам и ждут.

Появляется процессия. В ней – два ярких пятна: ксендз в темной сутане и босая девушка в белой сорочке до пят. Тонкая, из дорогого батиста сорочка практически не скрывает девичью фигуру от любопытных взглядов, и окрестные мужики взирают на нее со смесью страха и похоти. Длинные светлые волосы девушки вопреки канонам не собраны в прическу, и свободно струятся вдоль спины и бедер. На шее у нее усыпанный драгоценными камнями крест. Ксендз с вожделением посматривает на него, но все, что ему остается, лишь скрипеть зубами.

Девушка выглядит очень спокойной и отрешенной, словно не понимает до конца, что с ней сейчас должно произойти. Процессия доходит до середины моста и останавливается. Ксендз начинает что-то говорить, но девушка его не слушает, смотрит на небо, на деревья, на Вислу. На селян уже не глядит – те в испуге отворачиваются, как только замечают на себе ее взгляд, или того пуще: грозят кулаком, как пан Милош, местный кузнец.

Я знаю, что девушке весной минуло семнадцать. Что совсем недавно все эти люди гуляли на ее пышной свадьбе. Знаю и то, что ее супруг внезапно захворал и сгорел меньше, чем за сутки. Обезумевшая от горя свекровь крикнула ей на похоронах: «Wiedzma!» - и прилюдно поклялась отомстить дьявольскому отродью. И вот она стоит там, в толпе, с головы до ног одетая во все черное, и предвкушает, как ненавистная невестка через считанные минуты отправится на встречу с создателем.

В этот момент что-то меняется. Я чувствую удар в грудь – и вижу напротив горящие глаза ксендза. Это не девушка, это я сама падаю в Вислу спиной вниз. Падение все длится и длится, и я гляжу на стоящих на мосту людей, как и они глядят на меня.

Еще один удар, о воду. Господи, как же холодно! Руки и ноги враз леденеют, становится очень трудно дышать, каждый вздох отзывается болью в груди. Тает в туманной дымке мост, а Висла вальяжно и неспешно все несет и несет меня дальше по течению…

- Вот так история! – воскликнул Богдан, и от избытка эмоций даже подпрыгнул на месте, стукнувшись макушкой о верхнюю полку. – Представляю это на экране: сплошная готика, камера летит от моста, под арку, какое-то время держит в фокусе ксендза, а потом резко уходит под воду, и все размывается!

- Парень, а ты с факультетом, часом, не ошибся? – подколол его Барон. – Может, тебе надо было на режиссерский идти?

- Нет-нет, я хочу быть именно сценаристом! Придумывать истории – что может быть интереснее! А режиссер – это ж чисто техническая специальность: камера налево, актеры направо… Скукота! Кстати, а чем все закончилось? Как думаете, она все-таки утонула или нет?

- Не утонула. Но замерзла точно, - сказала Джейн.

- А почему?

- Потому что последний обрывок видения – это неширокая отмель, куда ее вынесла река. Девушка, сколько хватило сил, ползла к берегу, но руки и ноги почти не слушались ее, и в какой-то момент она лишилась чувств. На этом мой сон, или как там его назвать? – заканчивается, и больше я о судьбе бедолаги ничего не знаю.

Барон вдруг поперхнулся и закашлялся, а на встревоженный взгляд жены ответил.

- Пиво… не в то горло попало. Пустяки!

Больше они к этой истории не возвращались, но Джейн чувствовала, что муж о чем-то напряженно думает, хоть изо всех сил старается это скрыть.

Еще одна ночь, проведенная под перестук колес, прощание с Богданом, разгадывание кроссвордов в ожидании конечного пункта путешествия. На вокзале Челябинска их встретил младший брат Барона, и прямо оттуда они на его «Нексии» отправились в импровизированную экскурсию по городу, потому что мать, дабы не ударить в грязь лицом перед дорогими гостями, затребовала себе еще час для подготовки праздничного обеда.

А затем – горячие объятия, причитания по поводу того, что не привезли с собой любимого внука, домашняя наливка и огромные, почти в полтарелки манты с нежнейшей мясной начинкой.

Вечером, когда родители наконец-то отпустили их отдыхать, предварительно убедившись, что еду в сына и невестку не запихать уже ни лаской, ни уговорами, Барон, прикрыв дверь в комнату, в которой он когда-то рос, и в которой им с Джейн предстояло провести следующую неделю, подошел к книжной полке.

- Где-то здесь… должно быть здесь, - бормотал он себе под нос, перебирая корешки книг.

- Что ты там ищешь? – спросила Джейн, поудобнее устраиваясь на диване.

- Не оно. И это не то. Ура, нашел! – Барон извлек с полки обычную толстую тетрадь в бордовой дерматиновой обложке.

- Что это?

- Мой дневник. Подожди полминуты, хотел тебе кое-что показать.

Барон принялся листать тетрадь, Джейн лениво следила за ним. Наверное, ее муж в юности писал стихи, и сейчас осчастливит ее вечной рифмой про кровь и любовь. Как это трогательно и мило!

- Читай! – Барон ткнул ногтем в одну из записей.

- Семнадцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят… года. Тебе в это время стукнуло шестнадцать, - улыбнулась Джейн.

- Читай же, прошу тебя!

Джейн поднесла тетрадь поближе к лицу, потому что после обильной выпивки и закуски строчки перед глазами расплывались. Но после первых же предложений ее прошиб холодный пот, и опьянение сняло словно рукой.

…Опять один и тот же сон. Все в точности, как и в прошлые разы. Я тихонько, чтоб никого не потревожить, вывожу коня, и вот мы стремглав носимся по полю. Я все подгоняю и подгоняю вороного, пускаю его в галоп, и он послушно мчится вдаль. На душе неспокойно, и я никак не могу взять в толк, почему.

Конь выносит меня к берегу реки. Краем глаза я замечаю странное белое пятно. Тотчас спешиваюсь и бегу туда, где я его заметил.

Так и есть, утопленница. Лежит лицом вниз, длинные светлые волосы покрыты тиной, тонкая рубашка испачкалась. Преодолев брезгливость, осторожно переворачиваю ее на спину. Совсем юная девчонка! Видимо, решила наложить на себя руки от несчастной любви.

Что это? Она дышит? Забыв обо всем, прикладываю ухо к ее груди, слышу глухое «бом». Сердце еще бьется!

Подхватываю драгоценную ношу на руки, кое-как вскарабкиваюсь на вороного, и мы мчимся обратно. Помню, как кутаю девушку в медвежью шкуру. Помню, как пою ее подогретым молоком, и тонкая струйка бежит от уголка губ и капает ей на шею. И больше ничего! Просыпаюсь и злюсь, потому что чувствую, что это очень важно для меня – узнать, что было дальше. Начинаю размышлять, и окончательно путаюсь. Почему важно? Отчего этот сон преследует меня? Что все это значит?..

На глаза Джейн навернулись слезы.

- Получается, мы с тобой видели почти одно и то же? Но как? Почему?

Барон ничего не ответил, лишь взял из рук жены тетрадь, перелистнул на несколько страниц вперед.

- А теперь, пожалуйста, прочти вот это!

…Тринадцатое ноября. Вчера снова ездили в деревню к прабабушке. Она совсем плоха, почти не встает с постели, боится, что не переживет зимы. Пока отец мотался в город за лекарствами, а мама убиралась в доме и готовила обед, баба Тоня поманила меня и велела взять с тумбочки небольшую выцветшую шкатулку, обитую сукном.

- Это наше фамильное, родовое, - сказала она и сжала мои пальцы так, что они накрепко обхватили шкатулку. – Мне досталось от прабабки, а той – от ее прабабки, мадьярки. Ты, конечно, не девчонка, да и ладно. Храни, как зеницу ока. А придет время – сам поймешь, кому отдать. Родителям и брату только ничего не говори, ни к чему это…

Мягко забрав тетрадь, Барон что-то вложил в ладонь жены, и Джейн увидела хорошо знакомый ей католический крест, украшенный самоцветами.

- Кажется, эта вещица все-таки нашла свою хозяйку. А мы через несколько столетий вновь встретили друг друга. Понимаешь?..

В эту ночь Джейн и Барон долго лежали, крепко обнявшись и боясь даже на мгновение расцепить объятья. А когда все-таки уснули, то увидели один сон на двоих: пылящие по дорогам кибитки, белокурую девушку в пестрой цыганской одежде, уверенно правящую парой гнедых, и гарцующего неподалеку от нее на вороном жеребце кучерявого парня.

Правила игры

Три мятежные Сущности, слишком гордые, чтобы общаться с кем бы то ни было, терпеливо ждали и размышляли. Попасть в узилище – еще не конец. По крайней мере, не было сведений о том, что Высший разум когда-либо уничтожил хотя бы одну, даже самую заурядную сущность. Но почему он так поступил с ними?! Да, они получали предупреждения. Да, они игнорировали приглашения. Да, они… Черт возьми, им просто не было дела до всей этой чепухи! Но разве это повод упрятать их сюда?

Впрочем, помимо раздражения, Сущности испытывали и невольное уважение к Высшему разуму. До этого момента они полагали, что справиться с ними попросту невозможно. Оказалось, зря. Процесс их поимки и препровождения в узилище занял смехотворно ничтожное время…

Появление Высшего разума узники прозевали, подобно тому, как не замечает муравей возникшего в лесной дубраве медведя.

- Творцы! – начал тот. - Вы преступили грань дозволенного!

- Но в чем конкретно ты нас обвиняешь? – спросил Первый.

- Вы строили целые миры лишь для того, чтобы потакать своим низменным прихотям. Вы не уважали свободу сотворенных вами существ и не признавали ответственность за их жизнь. Вы не уважали труд других Творцов и позволяли себе вторгаться в чужие миры. Этого более чем достаточно.

- И ты забудешь о собственных принципах и уничтожишь нас? – осведомился все тот же узник.

- Нет, - ответил Высший разум. – Все гораздо проще. Я поступлю с вами так же, как вы вели себя по отношению к собственным творениям.

Сущности несколько обеспокоились.

- Но по какому праву? – возмутился Второй.

- По праву Создателя. Вы – порождение меня, и я волен выбирать вашу судьбу.

- Так что ты приготовил для нас?

- Скоро узнаете, - в гамме чувств Высшего разума прозвучало нечто, напоминающее обычную усмешку.

- И как долго будет длиться твое наказание? – поинтересовался Третий.

- Пока вы не поймете Правила игры.

- О чем ты говоришь?

- О принципах, которыми я руководствуюсь, создавая миры. О том, что держит Обитель разума, и не дает ей скатиться в хаос. Вы обладаете силой, которую расходуете во вред себе и мне. Я лишу вас ее, и вы поймете, что не зная Правил игры, ваша сила – слепое орудие уничтожения, а не созидания.

- Значит, все дело всего лишь в каких-то Правилах? Так открой их нам здесь и сейчас, и будем считать этот вопрос исчерпанным!

- Я уже не раз пытался это сделать. Теперь ищите их сами!..

* * *

Неуловимо краткий миг, и Сущности обнаружили, что находятся в каком-то новом и бесконечно чужом мире. Но, что хуже всего, привычное ощущение свободы к ним так и не вернулось. Уныло переглянувшись и решив, что общее несчастье, как ни крути, сближает, Сущности снизошли до разговора.

- Какие уродливые оболочки он нам припас! – с раздражением воскликнул Второй, тщетно пытаясь удержать равновесие на двух неуклюжих опорах из плоти, после чего взмыл вверх и завис над землей.

- Да, он знал, как больнее ужалить, - мрачно разглядывая свой новый облик, заметил Третий.

- Запереть дух в форме! Ловко, ничего не скажешь! Интересно, что он еще для нас придумал?

- А что может быть хуже этого? Он фактически превратил нас в животных! А вот эти органы, смело могу спорить, относятся к системе выделения! И подозреваю, еще до заката мы все убедимся в верности моего предположения.

- А что вы думаете насчет данного мира, коллеги?

Первый презрительно скривился:

- Белковые формы жизни. Неразвитый социум. Борьба за выживание по праву сильнейшего. Полный примитив! Я такого не создавал даже во младенчестве!

- Да, от Высшего разума вполне можно было ожидать чего-то более интересного, - поддакнул Второй.

- Вот уж вряд ли, - фыркнул Первый. – Он-то как раз славится любовью к простым формам. Никакой фантазии, зато уж мощи на эту планетку потрачено немерено. Вполне в его стиле.

- И все-таки: что будем делать, коллеги?..

* * *

Прячущееся за кустами племя напряженно следило за чужаками. Три безволосых самца вызывали чувство безотчетной тревоги. У чужаков все было неправильно. Они не били себя руками в грудь, не издавали ровным счетом ни единого звука. И все-таки они общались.

От чужаков исходила сила. Запах силы витал в воздухе, и самцы племени недовольно поводили ноздрями, не решаясь подойти и сразиться с захватчиками.

Самки же, напротив, смотрели на чужаков со странной смесью любопытства и страха, а когда один из чужаков поднялся над землей, с трудом сдержали дружный вздох.

Самцы чуть слышно рыкнули на подруг и вновь с опаской уставились на пришельцев. Пусть убираются отсюда, и побыстрее. Иначе не миновать большой битвы. Эта территория по праву принадлежит племени. Чужаков мало – а племя большое. И еды мало. Очень мало. А еще надо кормить детенышей. А эти чужаки уведут всю добычу. И самок тоже уведут…

* * *

Сущности меж тем продолжали разговор.

- Вы как хотите, а я торчать здесь, да еще в столь унизительном виде, не желаю! – горячился Второй.

- А я намерен выяснить, насколько просторна наша тюрьма, - заявил Первый. – Я твердо знаю, что должна быть возможность вернуть свой истинный облик и свои способности. Высший разум сам ввел этот закон, и вряд он отменит его специально для нас. Это значило бы, что его система несовершенна и противоречит сама себе. Так что принимая в расчет помешанность Разума на порядке… Впрочем, я собираюсь лично проверить эту гипотезу.

- Я тоже не останусь, - хмуро высказался Второй. – Не желаю мириться с паскудными условиями на потеху кому бы то ни было. Я ухожу.

- По мне так хоть здесь, хоть где-то еще – все равно тюрьма, - философски заметил Третий. – Пожалуй, обоснуюсь пока тут.

- В таком случае, не смею больше надоедать, - шутовски скривил гримасу Первый, и в ту же секунду исчез, растворившись в воздухе.

Второй прощаться не стал, а, взлетев под самые облака, унесся вдаль.

Третий вздохнул и уселся на землю. Почему-то это нехитрое действие доставило массу удовольствия. Он от души потянулся, хрустнув суставами, и, запрокинув голову, посмотрел на небо. Сиявшая там звезда тут же ударила по глазам серебряной тросточкой. Третий поморщился. Наложенные вместе с формой ограничения давали себя знать. Несовершенные глаза заболели, хотя зрение восстановилось достаточно быстро.

По правде говоря, выбранный Высшим разумом мир оказался не столь суров, как это можно было предположить. Да и обретение формы несло, скорее, новый опыт и ощущения, нежели служило орудием наказания. В конце концов, он все еще жив и осознает себя. Ведь как бы то ни было, он понимал, что нарушает установленные Высшим разумом законы, когда экспериментировал, создавая собственные миры. И мало какой из них приближался по комфортности хотя бы вот к этому уровню. Нет, не потому, что не хватало способности создать нечто подобное, отнюдь. Скорее, Третьего привлекало зрелище бессмысленно сражающихся творений, погибающих в неравной схватке с собственным окружением. И удивляла их тяга к жизни, даже такой короткой и бессмысленной, как у них. А вот сейчас он, кажется, сам стал одним из этих беспомощных и слабых созданий. Как странно.

Чего от них ждут? Смирения и покорности? Вряд ли, - все равно никто во Вселенной не в состоянии противопоставить себя Высшему разуму – это Третий уяснил четко. Значит, дело тут в другом. Но если их задача - познать Правила игры, то почему тогда эти правила не возведены в ранг закона? Ведь Высший разум четко дал понять, что провинившиеся их не знают. А о законах устройства Вселенной была осведомлена даже самая завалящая сущность, ведь именно с этого начинался ее путь, как Творца. Не ведаешь законов – не понимаешь, как строить. Собственно, Третий оказался наказанным исключительно из-за того, что достаточно вольно трактовал эти законы, надеясь, что ему, достигшему столь высокого уровня, позволено все - даже это.

Третий был в курсе, что где-то поблизости есть разумные существа, вернее сказать, животные. Впрочем, это его нисколько не тревожило. Есть и есть. В конце концов, остатков былой мощи с лихвой хватит, чтобы усмирить любое творение, осмелившееся на него напасть.

Третий был уверен, что изгнание продлится недолго. Если вся задача состоит в том, чтобы вычислить какие-то там Правила, он сделает это. Зная общий принцип, установленный Высшим разумом, легко вывести требуемое частное определение. Главное понять, в чем именно суть предстоящего испытания.

А пока… Почему бы не наслаждаться новыми ощущениями? Раньше, принимая ради забавы некий облик, он всегда знал, что это временно, до первого серьезного столкновения и желания развоплотиться. А здесь на чужом поле он не властен бросить время даже на полмгновения назад, поэтому играть придется всерьез. А и ладно! Все равно: хуже, чем есть, уже не будет.

Третий и не заметил, как скатился в крепкий и глубокий сон. Прячущееся в кустах племя еще немного потопталось, да и ушло восвояси. Никому из самцов не хотелось связываться с этим странным и опасным чужаком, пусть даже и спящим.

* * *

Следующая встреча сущностей состоялась нескоро. За это время Третий забавы ради успел познакомиться с обитавшим поблизости племенем и изучить их нехитрый быт. Похоже, его почитали здесь за бога, поскольку вреда он никакого не принес, а пользы – более чем: стоило только вспомнить несколько дюжин крупных и опасных животных, которых он без особых усилий скрутил и отдал племени на пропитание. Разумеется, не забыв отделить персонально для себя особо лакомые кусочки. Впрочем, богу позволено все – даже такие малости.

Всестороннее исследование пределов этой своеобразной тюрьмы, привели Третьего к выводу: либо он чего-то не понимает, либо испытание, назначенное им Высшим разумом, значительно изощреннее, чем это предполагалось вначале. Хотя форма здорово ограничивала его, Третий тем не менее мог достаточно легко левитировать, мгновенно телепортироваться практически в любую точку планеты и обратно, быстро регенерировать и совершать массу иных действий. Увы, это не походило даже на иллюзию прежней свободы. Все его возможности как творца были сведены к нулю. И где искать пресловутые Правила игры, Третий совершенно себе не представлял. Поэтому, завидев собратьев по несчастью, несколько приободрился – может быть, им удалось что-то разузнать?

- Это немыслимо! – скривился от злости Первый. – Везде одно и то же!

- Угу, - подтвердил Второй. – Могу лишь засвидетельствовать, что в данном мире мы – самые сильные особи. По крайней мере, никто из местных обитателей против меня не выстоял.

- Это, безусловно, радует, но как отсюда выбраться? – огрызнулся Первый. – Эта клятая форма связывает меня и не дает даже толики прежних возможностей! Только подумать – я не смог сотворить для себя даже простейшего убежища!

- Вот уж не проблема! – хмыкнул Третий и указал на шалаш из веток и листьев.

Подозрительно осмотрев строение, Первый воскликнул:

- Хочешь сказать, ты делал это…

- Ну да, вот этими руками! Конечно, криво получилось, зато неплохая защита от непогоды.

- Какая пошлость! Я бы предпочел силовой шатер, как минимум!

- Ну извини, сам же говоришь – прежние возможности для нас недоступны. А дождю все равно, на какую крышу капать – деревянную или силовую. Крыша – это всего лишь крыша, и ничто больше.

- Вижу, ты уже вполне освоился! – язвительно заметил Первый. – Ну так и оставайся здесь, раз тебя все устраивает! А я – ухожу! И на сей раз окончательно!

- Подожди, - заволновался Второй. – Что ты задумал?

- Сейчас увидите! – пообещал Первый, после чего взвился в небо и стремительно спикировал обратно, разбив себе череп о землю. Полет вышел недолгим, впрочем, как и последовавшая за ним агония.

- Именно так! – Второй в восхищении припрыгнул на месте. – Как же я сам раньше до этого не дошел? Освободить дух, уничтожив форму! Это же так просто!

Третий скептически вздохнул.

- Высший разум четко дал нам понять – узнаем Правила игры, тогда и освободимся. И какое же правило может быть выведено из самоубийства?

- Да тут и думать не надо! Откажись от единственного, что у тебя есть, и вновь станешь собой!

- Но кто сказал, что форма – это единственное, чем мы обладаем? А наша личность?

- Она нематериальна, и к процессу ликвидации формы не имеет никакого отношения.

- Мне почему-то так не кажется.

- Ну и ищи то, чего нет, а я отправляюсь по следам нашего более удачливого коллеги!

Второй приготовился стартовать, как одновременно с Третьим услышал обращенные к ним откуда-то извне слова Первого:

- Это ловушка! Я потерял форму, но не обрел свободы! Скоро мне предстоит перерождение, и на этот раз мои возможности будут урезаны еще сильнее! Мне срочно нужна оболочка поприличнее – хотя бы на уровне той, что я только что лишился. Не знаю, сколько мне еще удастся провести здесь в подвешенном состоянии, но становиться обезьяной я не желаю! Да и вы, коллеги, от этого не застрахованы, так что проблема, как ни крути, общая.

- И что ты хочешь от нас? – недоуменно поинтересовался Второй.

- Ваши тела выгодно отличаются от тел прочих обитателей этой планеты. Но поскольку они уже заняты вами, единственный способ – это создать новые тела, возможно, чуть похуже, чем исходные, но все-таки достаточно приемлемые.

- Но мы же лишены способности творить! – изумился Второй.

- А я и не об этом речь веду! Найдите подходящий биологический вид и наплодите потомков! Для этого сверхвозможности не требуются!

- Окончательно превратиться в животных?!

- Боюсь, коллега, другого выхода нет ни у меня, ни у вас.

Второй склонил голову, обдумывая поступившую информацию, а затем двинулся в сторону племени.

- Стой! Так тоже нельзя! – преградил дорогу ему Третий. – Они доверяют нам, понимаешь?

- Да плевать я хотел на их чувства! – рявкнул Второй. – Они – ничто, всего лишь биомасса, из которой нам предстоит вылепить себе запасные тела. Пусть лучше их Высший разум жалеет! Или он не думал, какому риску они подвергаются, проживая с нами на одной территории? Значит, ему тоже все равно, что с ними будет. Они – пешки в этой игре, и я не намерен церемониться ни с ними, ни с тобой!

- Я не пущу тебя!

- Так попробуй!

Второй неожиданно исчез, а мгновение спустя Третий услышал отчаянный визг какой-то самки и дружный рев возмущенных самцов. Он ринулся следом, но лишь успел увидеть, как вожак племени опускает на затылок захватчика тяжелую дубину, недавно подаренную ему самим богом. Им же и подаренную…

Через минуту все было кончено. Пара самцов зализывала полученные раны. Освобожденная самка, совсем молоденькая, ревела навзрыд, на ее плечах виднелись пятна от грубых лап пришельца.

Третий, не отдавая отчета в собственных чувствах, подошел к ней и ласково погладил по спутанным космам, пока рыдания окончательно не стихли. Самка подняла к нему заплаканную мордочку и внезапно промурлыкала, указывая на себя:

- Эв-ва…

А затем ткнула ладошкой прямо в его грудь и сообщила:

- Эд-ам.

В тот же вечер Третий перенес свой шалаш поближе к племени. Теперь в его скромном жилище появилась своя хозяйка…

* * *

- По-прежнему обретаешься здесь?

- Я стал хранителем одного из твоих миров, так почему бы и у моего мира не появиться кому-то подобному?

- Но ты ведь давно уже свободен, почему же не уходишь?

- Здесь живут мои дети, и в каждом из них есть маленькая частичка меня. Как я могу бросить их, снова и снова ищущих Правила игры?

- Теперь-то ты знаешь, что я хотел от вас, - констатировал Высший разум.

- Да, - согласился Третий. – Не думал, что все будет так просто и одновременно так сложно. Кстати, хочешь послушать, как сформулировал эти Правила один мой потомок? – И, не дожидаясь реакции собеседника, торжественно продекламировал белый стих затерявшегося в веках поэта:

Любите. Ибо придут искатели, и сложат головы на бастионе. Придут воины, и сравняют бастион с землей. Но придет любовь, и бастион сам откроет ей двери.

- Твои дети научились очень красиво выражать свои мысли, - с легкой грустью поведал Высший разум.

- И очень верно притом! – на мгновение приняв облик первого на земле мужчины, хулигански подмигнул ему хранитель.