Изнанка мира

Лепестки гнева

Артём поставил горшок на подоконник. В нём был зелёный росток, совсем крошечный, заморенный, словно его не поливали год. Такой хрупкий и безжизненный.

Он купил его у одного мужика, такого же безжизненного, говорил, что деньги нужны. Ну он и пожалел. Тем более цветы он любил, на подоконники прям сад. И растение тоже было жалко.

Но однажды он заметил, что все его цветы стали чахнуть. А росток наоборот, поднялся, стал ядовито зелёным.

Артём вздохнул, выкинул уже умершие цветы, так и не понимая что за аномалия случилась. Пока к нему в гости не пришла его сестра. Как всегда, она жаловалась на мужа, плакала. Конечно Артём заметил, что чем сильнее нервничала и переживала сестра, тем ярче и длиннее рос росток, на нем даже бутон появился.

Артём слушал, кивал, подливал сестре чай. А сам краем глаза следил за подоконником. С каждой её слезинкой, с каждым сдавленным всхлипом стебель будто вздрагивал и тянулся выше, плотные листья лоснились жирным, ядовитым глянцем. Бутон, туго свёрнутый, начал медленно разворачиваться, обнажая лепестки цвета старой, запёкшейся крови.

— Он меня не ценит! — выдохнула сестра, и из её глаз брызнули новые слезы, искренние, горькие.

На стебле с тихим, кожистым шорохом распустился ещё один цветок. Он был меньше, но того же зловещего оттенка. В комнате повис тяжёлый, сладковатый запах, как у перезрелых тропических плодов, начинающих бродить.

Артёму стало не по себе. Жалость к сестре, всегда такая привычная и естественная, вдруг обрела странный, корыстный привкус. Он поймал себя на мысли: «Ну, поплачь ещё, ну пожалуйста… посмотрим, что будет дальше». Его собственная мысль отдалась в ушах гулким эхом, отвратительным и манящим одновременно.

— Знаешь, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипло, — может, стоит пожить тут? Неделю? Отдохнёшь от него.

Сестра подняла на него заплаканные, благодарные глаза. А на подоконнике, ловя эту волну облегчённой, но всё ещё щемящей тоски, растение выбросило третий бутон. Теперь их было три. Три тёмно-багровых взгляда, устремлённых в центр комнаты.

Артёма встал, чтобы налить ещё чаю. Проходя мимо подоконника, он не удержался и провёл пальцем по бархатистому, холодному лепестку. Растение, казалось, слегка качнулось навстречу его прикосновению.

«Интересно, — мелькнуло у него в голове, а сердце странно и тяжело стукнуло, — что будет, если оно получит не просто слёзы, а настоящую, глубокую боль?»

Он резко отвернулся, испугавшись собственной мысли. Но семя было посажено. И оно, как и всё в этом горшке, жаждало лишь одного — питания.

А на подоконнике, в сгущающихся сумерках, три цветка молчаливо ждали. Они были всего лишь зеркалом. Зеркалом, в котором отражалось нечто тёмное и ненасытное, что уже пробудилось в душе самого Артёма. И оно только начинало свой рост.

Шепот живого мха

Эрни был всегда любопытным, за что другие братья по учёбе его недолюбливали, да и сам магистр Арис, считал его стремления слишком отвлекающими от главной задачи.

Эрни же никого не слушал, и беспечно делал что хотел.

В этот раз, он спустился к старому разрушенному зданию. Все его обходили стороной. Магистр Арис говорил, что там запретная зона, и если он не хочет погибнуть, то никогда не должен туда ходить. Но разве Эрни будет спрашивать?

Он осторожно спустился со склона. Ветер, бушующий сверху, не проникал. Тут была гробовая тишина.

Жёлтые и коричневые листья, больше похожие на какие-то засохшие останки, валялись у порога. Деревья склонялись над зданием, голые, сухие и будто больные.

Но Эрни это не остановило. Он попытался смахнуть паутину, но она была такой липкой, что ему пришлось воспользоваться небольшим заклинанием.

Вообще он не любил пользоваться даром, тем более магистр Арис, говорил практиковаться. Вот если бы он запретил, тогда бы он использовал её налево и направо.

Он зашёл в помещение, которое пахло старыми досками, сыростью и чем-то сладким. Шаги эхом звучали в пустом помещении.

Эрни осторожно пошёл дальше, и кубарем упал в дыру на полу. Раздался противный хруст. Боль ослепила, и он потерял сознание.

Очнулся, он от приятной теплоты по ноге, боли не было. Штанина порвалась, странная серебристая полоса, словно мох обволокла его лодыжку, от неё веяло прохладой, успокаивающая боль.

Ничего подобного магистр не рассказывал, да и в книгах, которые он читал по диагонали, тоже не было.

Он потрогал мох, оно отозвалось вибрацией. Попробовал оторвать, как боль начала колоть в том месте.

- Ого, что ты за вещь такая?

Мох молчал, но Эрни показалось, что оно тихо вздохнуло, сильнее прижавшись к ноге.

— Ну что ж, по крайней мере, я могу двигаться, надеюсь нога зарастёт быстрее.

Он совершенно забыл, зачем сюда шёл, но чётко услышал свою мысль, что надо выбираться, поближе к другим людям.

Эрни с трудом выбрался из подвала, волоча ногу. Но странное было дело — нога не болела. Не гнулась, да, была закована в прохладный, упругий серебристый «сапог», но она держала вес. Он добрался до своей кельи, укрыв ногу плащом, и сгорал от любопытства.

Магистр Арис, увидев его хромающим, лишь хмыкнул:

— Видишь, куда приводит непослушание? И ты ещё и опоздал к уроку.

Эрни кивнул, притворяясь смиренным. Но мысль о том, чтобы показать серебристый мох старому суровому магистру, даже не возникала. Это было его тайна. Его открытие.

Через три дня «гипс» стал тоньше, вплетаясь в кожу изящным кружевом. Нога была как новая, даже сильнее. Эрни прыгал с крыши сарая и приземлялся мягко, как кошка. Он смеялся от восторга. Магистр Арис запрещал такие прыжки, говорил, что суставы сотрутся. Ага, щас! Это была первая мнимая выгода: свобода от ограничений. Он оправдывал сокрытие: «Покажу, когда полностью изучу. Удивлю всех».

Но аппетит мха начал определять его жизнь. Эрни всегда был не прочь поесть, но теперь его тянуло на сырые крупы, плесень со старого хлеба в кладовке. Однажды он поймал себя на том, что жует сухую, древесную кору у разрушенного здания, и ему казалось это вкуснее медовых пирогов.

Братья шептались, что он ещё больше сошёл с ума.

Однажды, Эрни стал замечать, что его слух обострился: он слышал, как скрипят перья на другом конце здания, как бьются сердца людей. Запахи стали ядовито яркими. Он мог по запаху пота определить страх магистра Ариса, когда тот проверял сложные руны.

Эрни начал тайком практиковать магию из забытых гримуаров. заклинания роста, сплетения жизненных сил. Он оправдывал это жаждой знаний.

«Магистр просто боится настоящей силы. А мох… мох помогает её чувствовать». — оправдывал он свои действия.

В эту ночь, мох вибрировал особенно настойчиво. Эрни проснулся от четкой, не своей мысли: «Тесно. Мало. Надо делиться красотой». Он уставился на серебристое кружево, которое расползлось по всему телу. Оно пульсировало в такт его испуганному сердцу.

Ответ пришёл в виде внезапного, непреодолимого желания испечь хлеб. Он никогда этого не делал. Но руки сами потянулись к муке и воде. Он украл из кладовки закваску и, смешивая ингредиенты, поцарапал руку — несколько капель крови упало в тесто. Эрни вздрогнул, но мох успокоил его волной прохлады. «Это часть ритуала, — прошептал внутренний голос. — Так будет вкуснее. Полезнее».

Утром он принес тёплый и тяжелый хлеб на общую трапезу.

— Сам испёк, в знак раскаяния за своё непослушание, — сказал он, глядя в пол.

Магистр Арис, тронутый жестом, похвалил его. Эрни смотрел, как магистр и братья жуют, и чувствовал странную радость. А потом, в течение дня, замечал на их коже едва видные серебристые прожилки.

Тайна старого дома

Джейкоб Пайн унаследовал дом от деда, которого почти не знал. Старый особняк в Вермонте, спрятанный в лесу на берегу озера, достался ему в тот момент, когда жизнь в Бостоне окончательно развалилась — работа потеряна, квартира сдана, а невеста ушла к бывшему парню.

— Поживу месяц, приведу в порядок и продам, — сказал он, переступая порог.

Запах старой бумаги, скрип половиц — дом словно здоровался с новым хозяином. Джейкоб радовался тишине, потихоньку ремонтировал, красил, чтобы не думать о прошлом, но по ночам он ворочался, и не мог уснуть, а когда на небе появилась полная луна, Джейкоб проснулся от тихого пения.

Кто-то напевал знакомую мелодию, которую он слышал очень давно, и почти забыл, но сейчас, мелодия напомнила о детстве. Он прислушался, кажется, песня доносилась из подвала.

Джейкоб никогда не был трусом, но сейчас, стоя на пороге подвала с фонариком в руке посреди ночи, он чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, готовое выскочить в любую секунду.

Подвал оказался пуст, и лишь огромное зеркало в тяжёлой деревянной раме было прислонённое к стене.

В глубине стекла проявилась комната — копия той, в которой он стоял, но живая: чистая, тёплая, с книжными корешками на полках и пушистым ковром. В кресле у стены сидела девушка. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в руках она держала раскрытую книгу, а губы её беззвучно шевелились, напевая ту самую мелодию, что разбудила его ночью.

Джейкоб моргнул. Девушка подняла голову и посмотрела прямо на него. Он отшатнулся, выронил фонарик и вылетел из подвала быстрее, чем бегал в школе от хулиганов.

Утром он решил, что ему приснилось. Нервы, переезд, одиночество. Но фонарик валялся на полу у зеркала. А на стекле, с внутренней стороны, там, где не могло быть никакой пыли, кто-то нарисовал пальцем вопросительный знак.

Джейкоб сел на пол и рассмеялся. Ну конечно. Он окончательно сошел с ума.

— Меня зовут Джейкоб, — сказал он зеркалу, сам не зная зачем. — А ты кто?

Ответ пришёл не сразу. Весь день зеркало оставалось просто зеркалом, отражающим пыльный подвал. Но ночью Джейкоб снова спустился вниз, захватив с собой блокнот и маркер.

Она ждала его. Сидела в том же кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на него с лёгкой улыбкой.

Джейкоб написал на листе: «Кто ты?» и прижал к стеклу.

Девушка встала, подошла к зеркалу вплотную и прижала ладонь к стеклу с той стороны. Потом достала откуда-то мел и вывела на своей стороне:

«Эмили. А ты долго думал».

Так началось их общение. Джейкоб узнал, что Эмили жила в этом же доме, но в 1952 году. Для неё этот особняк — не заброшенная развалина, а цветущее поместье её тёти, где она проводила лето. Она видела Джейкоба так же ясно, как он видел её. Она тоже сначала думала, сошла с ума.

— Почему именно ты? — спросил он однажды, сидя на полу у зеркала с банкой пива. — Почему я вижу тебя, а не кого-то другого?

Она написала в ответ: «Может, потому что мы оба одиноки?»

Дни превратились в недели. Джейкоб ловил себя на том, что ждал вечера с нетерпением. Он рассказывал ей о своей жизни, о Бостоне, о предательстве Линды. Она рассказывала о своих мечтах — она хотела быть художницей, но родители считали это блажью. Она показывала ему свои рисунки, прижимая альбом к стеклу. Он показывал ей фотографии города будущего, и её глаза расширялись от удивления.

Он влюбился. Глупо, безнадёжно, в первый раз в жизни по-настоящему.

— Эмили, — сказал он однажды, глядя, как она рисует его портрет по памяти. — Я хочу к тебе.

Она подняла глаза, и в них блеснули слезы. Она написала дрожащей рукой:

«Не надо. Это опасно».

Она показала ему свою левую ладонь. На ней, сквозь стекло, Джейкоб увидел тонкий белый шрам.

«Я пыталась пройти. Три года назад. Стекло не пустило. Оно обжигает. Но оно помнит. И теперь я ношу это всегда».

Джейкоб молча смотрел на шрам. Потом встал и положил ладонь на стекло напротив её руки.

— Я не боюсь, — сказал он тихо. — Я останусь там, где ты.

Она покачала головой, но в глазах её было столько надежды, что у него сжалось сердце.

В следующую ночь Джейкоб спустился в подвал с маленькой сумкой. Он не знал, сработает ли это. Он просто решил, что попробует.

— Эмили, — позвал он.

Она стояла у самого стекла, бледная, с мокрыми от слёз щеками. Джейкоб разбежался и прыгнул в зеркало.

Боль пронзила все тело, будто тысячи игл впились в кожу. Мир взорвался вспышкой света. А потом наступила тишина.