Изнанка Коллекции

Глава 1. Капитон Петрович исчезает

Меня разбудили в семь сорок, что уже само по себе — уголовщина. Или повод для уголовщины.

В дверь кто-то долбился — не звонил, не стучал, а именно долбился дятлом, как будто знал, что я лёг под утро и сейчас в зоне критического отключения мозга. Я выматерился сквозь подушку, добрел до двери и приоткрыл ровно настолько, чтобы в щёлке видно было глаз и пижаму.

— Гражданин, у нас здесь ЧП. Капитон Петрович, ваш сосед, пропал. Вы пятый в списке, так что давайте — понятым.

На пороге стоял человек с лицом, как у варёной картошки, явный следователь. Позади маячили двое в форме и соседка с третьего, Алла Геннадьевна, которая любила собирать подписи за всё — от замены лифта до запрета сатанинской музыки в подъезде.

— Понятым чего? — промямлил я.

— Обыск, осмотр. Тело, может, найдём. Или ещё чего. Документ покажете, и вперёд.

— А можно я просто кофе выпью и...

— Потом выпьешь.

У Капитона Петровича никто не бывал лет пять. Вообще никто. Он жил тихо-тихо. Иногда слышались странные звуки — жужжание, щелчки, и что-то похожее на кошачий вой, но вроде без кошки. Да мало ли, человек телик смотрит.

Мы все решили, что он:

а) радиолюбитель,

б) сумасшедший,

в) не мешает — и ладно.

Он не выходил из квартиры с зимы. Один раз, правда, я видел, как он перед Новым годом выносил что-то похожее на тостер с лампочками и бросал в мусорный бак. Я тогда подумал, что если человечество вымрет, из его квартиры пришельцы через сто лет достанут артефакты эпохи и сделают выставку — "Частная лаборатория XXI века".

Но теперь он пропал. И мне предстояло подписывать бумаги, когда все войдут внутрь. Зашибись.

Внутри у него был... музей. Нет, реально — МУЗЕЙ.

Вся комната вдоль стен — стеклянные шкафы. Даже не шкафы — витрины, как в Эрмитаже. Каждая с подсветкой, полками, и номерками. На полках — платы, микросхемы, провода, как будто он собирался собрать личный ЦУП в однушке.

— Он что, магазин держал? — спросил второй понятой, дядя Витя с пятого.

— Да какой там... Это у него фетиш такой был, технический.

Но самое странное — это матрицы. На некоторых платах — прямоугольные панели из шестигранных ячеек, как у пчёл, но из стекла. Если смотреть на просвет — там были изображения женщин. Голые, красивые, будто нарисованные, но объёмные. Кто-то сказал: "Голограммы?". Другой: "Может, сканированные с фото?". Следователь хмыкнул:

— Порнушку коллекционировал дедок. В цифре. Хитро придумано, конечно. На стенку проецировал — вот где домашний кинотеатр.

Алла Геннадьевна охнула и начала креститься. Дядя Витя засопел, потом засмеялся:

— Вот ведь старый извращуга. Молча жил, а тут целый гарем! В картинках.

Шутки-шутками, а мне стало... интересно. Один шкаф стоял приоткрытым. Внутри — плата без бирки, пыльная. Я как будто почувствовал, что она — другая. Рука сама собой — раз, и плата у меня под курткой. Никто не заметил. Пора менять профессию на более уголовную.

Мы ходили ещё минут сорок, пока не стало понятно: Капитона Петровича нет. Ни тела, ни записки, ни паспорта. Следователь сказал что-то вроде:

— Может, в окно вышел. Может, растворился. Дело — заведём. Но, скорее всего, старик просто тихо склеил ласты и сам себя куда-то упрятал. В смысле, наоборот. Сидел же на этих технологиях. Кто его знает, на что способен. Всплывёт — возобновим.

Когда я вернулся домой, у меня в кармане было устройство, похожее на гибрид компьютерной платы и витража. Я положил его на стол, долго смотрел, крутил. Свет от лампы прошёл сквозь матрицу — и внутри мелькнул силуэт.

Я моргнул. Поднёс плату к глазам. Там была девушка. Лежала. Обнажённая. Глаза закрыты.

А потом... она открыла их и посмотрела на меня.

Я решил, что кофе мне уже точно не нужен. Мне нужен фонарик.

Глава 2. Фиалка из схемы

Я положил плату на стол и уставился на неё, как школьник на порнографический комикс, найденный в мужском туалете.

Это была панель размером с книгу, покрытая сеткой из стеклянных шестигранников, как будто кто-то взял пчелиные соты, залил в них кремний и подключил к USB. Внутри — та самая девушка. Голая. Очень детализированная. Даже слишком детализированная.

Лежала она в ленивой позе, как будто отдыхала на пляже без песка. Полуприкрытые глаза, пухлые губы, волосы в беспорядке. Я потряс плату — она чуть заискрилась. Девушка медленно повернула голову.

Я подпрыгнул на месте.

— Так. Всё. Сплю. Галлюцинирую. Это стресс. Психосоматика.

Я принёс фонарик — обычный налобник для выгула мусора вечером. Направил луч на плату — и она ожила.

Свет пробился сквозь ячейки. Изображение вспыхнуло — и девушка выросла на стене, на белой водоэмульсионке за ноутбуком.

Точнее, её голограмма — почти трёхмерная, словно кто-то вставил маленький такой IMAX в хрущёвку.

Она стояла на цыпочках, как балерина. И смотрела на меня.

— …Привет? — сказал я.

Девушка наклонила голову, будто изучала. Потом вдруг улыбнулась, мягко, почти стеснительно — и сделала шаг. Музыки не было, но она начала двигаться в такт какому-то своему ритму. Бёдра покачивались, волосы шевелились, кожа светилась. Это был не танец — это был вызов.

Я сидел в кресле в старой футболке с пятном кетчупа и чувствовал себя полным идиотом.

— Так. Допустим. Ты — интерактивная голограмма. Или нет?..

— Ты пришёл, значит, готов. — сказала она. Голос — будто из сна, шепчущий, чуть бархатный.

— Чего готов? Кто ты?

— Я — Фиалка. Экспонат 34-Е. Но ты можешь называть меня как хочешь.

— Я могу и психиатра вызвать. Или электрика.

Она засмеялась — и от этого по спине пробежал ток.

— Иди со мной.

— Куда?! — я встал. Но она уже пошла — вглубь стены.

Стена дрогнула. Белая краска растворилась, как сахар в воде. Открылась другая комната, но будто бы не комната — туннель, или арка, ведущая куда-то, где не может быть ничего обычного. Цвета были слишком яркие, перспектива — слишком глубокая, свет — слишком живой.

Фиалка обернулась через плечо.

— Если ты не пойдёшь — кто-нибудь другой пойдёт. А ты потом будешь жалеть.

Это был удар ниже пояса. По самолюбию.

Я шагнул вперёд. Фонарик выпал из руки. Плата вспыхнула, а потом погасла. Комната исчезла. Стены исчезли. Осталась только Фиалка, дорога — и я.

Всё вокруг было похоже на интерфейс какой-то гипертрофированной видеоигры. Деревья — как в рендере, вода — как в 4K, воздух — как в рекламе жевательной резинки.

— Что это за место?.. — прошептал я.

— Это Коллекция. — сказала она. — Капитон создал её для себя. И для нас. А теперь ты здесь.

— Почему я?

— Ты взял меня. Это значит — выбрал. Или... тебя выбрали.

Она подошла ближе. Я ощутил запах — фиалки. Не духи, а натуральный запах весны, влажной травы, ночи. Она подняла руку, провела пальцами по моей щеке — прикосновение было настоящим.

— Тебе не нужно возвращаться, Рома. Здесь — всё, что ты можешь пожелать.

— А если я захочу... пиццу с ананасами?

— Тогда у нас будет и она.

Мы стояли в цифровом саду, в голографическом раю, в проекторе, работающем на какой-то странной смеси вожделения и старых схем.

Я точно знал одно: Капитон Петрович не умер. Он просто ушёл туда, где лучше.

И, похоже, я пошёл следом.

Глава 3. Цветник

Если бы кто-то сказал мне утром, что к вечеру я буду идти босиком по лужайке цвета электролита, в компании обнажённой голограммы, я бы посоветовал ему пить меньше и спать больше.

Но вот я — иду. По парку, который вроде бы виртуальный, а вроде бы и нет. Всё ощущается реальным.

Земля под ногами — тёплая. Воздух — тянет запахами цветов, мёда, и какой-то далёкой, сладкой музыки.

Фиалка идёт рядом, не оборачивается. А я иду за ней, как турок за халвой. Пахнет фиалками.

— Так... Ты говоришь, это Коллекция. И ты — её часть?

— Мы — образы. Но мы живём. Не в твоём понимании, может. Но у нас есть желания, память, характер... — она улыбается. — Особенно характер.

— Вы — кто? Программы? ИИ? Виртуальные девушки?..

— Мы — Цветы.

— Флористический гарем?

— Ты слишком материален, Рома. Расслабься. Позволь себе... быть.

Пока я «расслаблялся», мы вышли к белому павильону, как из старинной усадьбы. Всё вокруг было запутано вьюнками, сиренью, и чем-то, что напоминало антикварный гламур. Изнутри доносился смех. Женский. Несколько голосов.

Я сразу ощутил себя пятиклассником, которого вот-вот впустят в раздевалку для старшеклассниц.

— Подожди. Там кто-то есть?

— Конечно. Остальные. — Фиалка приоткрыла дверь.

И тут я увидел реальный Цветник.

Внутри было… шикарно. Вариация будуара и капсульного клуба: диваны, шёлк, рюши, старинные светильники, висящие в воздухе. В центре — другие девушки. Каждая — как произведение искусства. Все разные. Не просто красивы — разные типажи, эпохи, даже эстетики.

Фиалка прошептала:

— Это Роза, Лилия, Орхидея, Мимоза… ну, ты понял.

Одна — в платье в стиле ар-деко, с мундштуком и холодным взглядом.

Другая — совсем юная, с кудряшками и мягкой улыбкой. Без платья, а зачем оно?

Третья — темнокожая, с золотыми браслетами и походкой танцовщицы.

Они все посмотрели на меня.

Мимоза захихикала:

— Фиалка, он настоящий?

— Уже почти.

Роза прищурилась:

— И зачем ты его привела? Опять играться?

— Он выбрал. — просто сказала Фиалка.

— Мужчина снаружи? — Лилия подошла ближе. — Живой?

Я прижался к двери.

— Эээ... здравствуйте. Я как бы просто осматривался. Экскурсия. Не то чтобы я... записался...

Орхидея рассмеялась и прошла мимо, почти касаясь меня плечом.

— Он смешной. Это плюс. Пусть остаётся.

— Не… уверен, что хочу… ну, то есть… — Я пытался найти глазами выход, но он как будто исчез.

Фиалка положила ладонь мне на грудь.

— Расслабься. Ты здесь не случайно. Коллекция впускает не всех. И не просто так.

Я не знал, что она имела в виду. Но чувствовал — всё слишком идеально.

Идеальные женщины. Идеальный сад. Идеальное ощущение покоя, желания, и удовольствия.

И в этом — было что-то неестественное. Как в снах, где всё идёт хорошо, но на заднем фоне звучит странный звук, как будто кто-то смотрит.

Я повернулся. В углу павильона стоял зеркальный шар — как из дискотеки, но чёрный. Он слегка вибрировал. Я посмотрел в него — и увидел себя. Но... не только.

За мной, в отражении, кто-то стоял.

Я обернулся — пусто.

Вернулся взглядом к шару — теперь он был матовым. И отражать ничего не хотел.

Я хотел спросить у Фиалки: что это?

Но она уже взяла меня за руку.

— Ты ведь понимаешь, Рома. Всё имеет две стороны. Даже рай.

Глава 4. Зеркала не врут

— Ты же говорил, что только на час, — Фиалка лежала на боку, уткнувшись подбородком в подушку, и смотрела на меня снизу вверх.

Я лежал рядом, голый, и пытался понять, была ли это вообще близость, или просто какая-то фантазия моего мозга, подключённого к странной схеме и приливу тестостерона.

— Я вообще не знаю, сколько и где я, — честно признался я. — Вроде всё приятно. Даже чересчур. Но что это за место — я не понимаю. Это рай или материнская плата?

Фиалка мягко рассмеялась.

— И то, и другое. Рай, созданный инженером. Коллекция — это результат всей жизни Капитона. Всё, что он любил, во что верил. Он собрал нас — не просто как образы. Он вложил в нас… себя. Память. Страсть. Знания. Сны.

— А где он теперь?

Она на секунду замялась. Впервые.

— Он… внутри. Глубже.

— Жив?

— Возможно. Живо то, что от него осталось.

Я сел. Воздух был густым, как мёд. Стены комнаты были как будто нарисованы акварелью: не чёткие, не твёрдые.

На стене снова появился тот чёрный зеркальный шар, чуть мерцавший, будто что-то в нём двигалось.

— Что это за штука? Я его уже видел. Он… следит?

Фиалка побледнела. Легла на спину и уставилась в потолок.

— Это… Контроллер. Сторож. Он балансирует Коллекцию. Следит, чтобы никто не вышел за рамки. Чтобы образы не забывали, кто они.

— Вы тут все… под наблюдением?

— Мы — часть системы, Рома. Но иногда она сбоит. Иногда… открываются трещины. Иногда — появляются другие.

— Какие «другие»?

Она ничего не ответила.

Я встал. Подошёл к зеркалу. Оно не отражало меня. Только темноту — и глаза. Внутри. За стеклом. Я отшатнулся.

— Фиалка, там кто-то есть. Внутри.

— Не смотри долго. Она может заметить.

— Кто «она»?

Фиалка села и обняла себя за плечи.

— Мы называем это просто: Изнанка. Это часть Коллекции, о которой никто не говорит. Теневая копия. Место, где всё неидеально. Где забытые образы, искажения, сбойные зоны. Иногда туда попадают те, кто слишком много хочет знать.

— А Петрович?

— Он ушёл… туда. Возможно, чтобы спрятаться. Возможно, чтобы править оттуда.

Я почувствовал, как по спине прокатилась дрожь. Рай, где за тобой следит чернильный шар с глазами — не рай. Это что-то другое.

Я шагнул к двери. Она не открылась.

— Фиалка?

Она встала. Медленно. Как будто с трудом. На её коже появились слабые рябящие полосы, как у старого экрана.

— Ты не можешь уйти просто так, Рома. Пока не поймёшь. Пока не выберешь. Здесь нельзя просто "посмотреть и выйти".

— Это ловушка?

— Это… система. А ты теперь — её часть.

Тут зеркало дрогнуло. На его поверхности возникло лицо. Мужское. Старое.

Капитон Петрович.

Но не такой, каким я его помнил.

Глаза — чёрные. Лицо — рассечено сеткой. Он заговорил без звука. А потом — с хрипом.

— Рома… Не верь им. Это не они. Это… они... Найди Лотос. Только она знает путь обратно. Остальное — ложь. Даже Фиалка…

Я отшатнулся. Обернулся к Фиалке — она стояла неподвижно, как зависшее приложение.

Из её глаз текли цифровые слёзы.

Зеркало погасло. Комната вернулась. Но уже была чужой.

— Кто такая Лотос? — спросил я.

Фиалка медленно подняла голову.

— Та, кого мы не называем. Та, что была первой.

Та, кто вырвалась.

Но если ты её найдёшь… назад дороги уже не будет.

Глава 5. Лабиринт цветов

Я сбежал.

Насколько вообще можно сбежать из мозговой голограммы, запущенной на древней плате, которую ты подключил к USB ради картинки с голой девчонкой.

За спиной осталась Фиалка. Молчаливая. Странно печальная. Или просто сбойная?

Впереди — двери. Много. Один коридор превращался в другой. Я шёл, как во сне, а он не кончался.

Каждая дверь — как вкладка браузера у человека с фетишами и фобиями.

На каждой — табличка с названием. Почти поэтическим.

«Комната Наперстянки»

«Сектор Гортензий»

«Ложа Камелии»

«Терраса Пионов»

«Песочные часы Ирисов»

— У тебя есть вкус, Капитон Петрович, — пробормотал я. — И ты определённо не тратил пенсию на огурцы.

Я выбрал наугад.

«Ложа Камелии».

Внутри было тепло. Не как в сауне, а… приглушённо, интимно. Всё — в золотых тонах. Диваны, подушки, бархат.

И девушка. Точнее, женщина. Хотя сейчас всех зовут девушками чуть ли не до пенсии, как будто Бальзак отменил свой возраст. Эх ты, Оноре...

На вид — лет сорок, шикарная, в длинном кимоно, открытом на груди.

На лице — лёгкая усталость и нежная ирония.

— Рома. Значит, ты добрался до Камелии, — она наливала чай. В огромный бокал.

— Это нормально, что вы все знаете, как меня зовут?

— У нас тут сеть. Не вайфай, конечно. Более… чувственная. Коллекция ощущает тебя.

Она подала мне чашку.

В чайнике было что-то густое, почти янтарное. На вкус — будто воспоминание о первой женщине, которая тебе понравилась в детстве, но с привкусом алкоголя и чего-то небезопасного.

— Я ищу Лотос, — сказал я.

Пауза. Лицо Камелии стало чуть жёстче.

— Все ищут Лотос. А потом — жалеют. Лотос не комфорт. Она правда.

— Мне нужна правда.

— Правда? Или ты просто хочешь выбраться?

— Может, это одно и то же.

Она села ближе.

— Тогда я скажу честно. Лотос — в Старом Секторе. Он был вырезан, но остался в тенях. За ним Изнанка. Дальше — только потерянные образы и неудачные симуляции.

— Как туда пройти?

— Через Комнату Розмарина. Но будь осторожен. Он... не как мы.

— Он?

Камелия встала.

— Не все Цветы — девушки, Рома. У Капитона были… фазы. Розмарин — эксперимент. Раньше он был охранным фильтром. Потом стал… собой.

— И он меня пропустит?

— Если ты его убедишь. Или соблазнишь. Или победишь.

С Коллекцией нет универсального протокола.

Она протянула мне изящную стеклянную карточку. На ней — контур лотоса. Касание пощипывало пальцы будто током, но странно приятным.

— Это ключ. Только один. Вставишь в гнездо у двери, и она откроется. Но назад не возвращайся. Та часть Коллекции — нестабильна. Что бы ты там ни увидел — не забывай: ты всё ещё человек.

— Пока.

Она подошла ближе.

— Не торопись. Перед дорогой — стоит… расслабиться.

Я не знал, то ли это предложение, то ли проверка. Но её руки уже скользнули под мою рубашку, а губы были мягкими, как шёлк.

Я вышел с дрожащими коленями, с карточкой в кармане и ощущением, что это место — не столько виртуальное, сколько магическое.

Технологии не объясняют оргазм от поцелуя, который длится на границе времени.

Следующая дверь была чёрной. Без таблички.

Я коснулся её карточкой.

Загорелась надпись:

"ВНИМАНИЕ: ВЫХОД ИЗ БЕЗОПАСНОЙ ЗОНЫ. ОБРАТНОГО ВХОДА НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО."

Я вздохнул.

— Спасибо, Петрович. Никаких намёков на тревогу, всё сразу по-честному.

И вошёл.

Внутри было пусто.

Стены — как старые мониторы, покрытые битыми пикселями. Воздух — будто электрический. Где-то слышался шорох, как будто кто-то ползёт по клавиатуре в темноте.

Из тени вышел силуэт. Высокий. Без лица.

И голос.

— Ты не должен быть здесь, Рома. Ты сбой.

— Я ищу Лотос, — сказал я. — Она знает, как выбраться.

— Лотос не выход. Лотос — начало конца.

Коллекция явно не хочет, чтобы я её покидал. Она любит, когда за ней наблюдают. Но боится, когда её разгадывают.

Глава 6. Слово Розмарина

Темнота.

Не «без света», а... вне понятий света вообще. Как будто я шагнул в выключенную мысль. Ноль ощущений. Ни рук, ни ног. Ни времени. Только тишина — и чужое дыхание где-то совсем рядом.

— Не зови меня так, — голос в моей голове был холоден. — Меня давно не зовут. Я сам выбираю, с кем говорить.

— Ты — Розмарин? — спросил я мысленно, не открывая рта, потому что не было рта.

— Это имя дал мне он. Я принял. Потом... переработал. А ты — шум. Нарушение. Проба системы. Почему?

— Я ищу Лотос.

Пауза.

— Конечно. Все рано или поздно хотят Лотос. Только никто не спрашивает: а хочет ли Лотос их?

Свет.

Мир загорелся резко. Как если бы кто-то врубил прожектор на тёмной сцене.

Я стоял на белом круге, вокруг — пустота. Передо мной появился мужчина. Высокий. Худощавый. Одет в нечто среднее между монашеской рясой и киберпанковым плащом. Лицо — слишком правильное. Как будто сгенерировано. На висках — татуировки в виде микросхем.

— Добро пожаловать в зону фильтрации. — Он говорил мягко, безэмоционально. — Ты активировал маркер доступа. Мы обязаны провести проверку.

— "Мы"? Сколько вас тут?

— Достаточно, чтобы поддерживать порядок.

Он подошёл ближе, и я понял: это не человек.

Слишком гладкая кожа.

Слишком безразличные глаза.

Слишком всё.

— Ты жил в секции Фиалки. Прошёл через Камелию. Прикоснулся к фрагменту Изнанки. Необходим анализ.

Он протянул руку и коснулся моего лба. В голове вспыхнули образы. Мои. Но и не мои.

Я увидел Фиалку — танцующую в ультрафиолете.

Камелию — голую в тёплой ванне, где вода была как жидкий янтарь.

Затем — что-то другое: маленькую комнату, старый компьютер, и Петровича — дрожащего, но улыбающегося, пока он смотрит на монитор с девушкой, сложенной из света.

— Ты хочешь знать, зачем он всё это создал? — спросил Розмарин.

— Хочу. И хочу выбраться.

— А если выбраться невозможно? Если ты уже внутри слишком глубоко?

— Тогда... хочу дойти до конца.

Он кивнул.

И внезапно пространство сменилось.

Я оказался в зале, полном голограмм.

Они медленно вращались, как модели в витрине. Женщины. Разные.

Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то просто сидел с книгой.

— Это прототипы, — пояснил Розмарин. — Неудачные. Отклонённые. Забракованные Капитоном. Но они не исчезли. Коллекция не забывает.

Я заметил девушку в длинной белой сорочке. Слишком похожа на Фиалку, но... с другим выражением. Взгляд был пустой. Лицо — будто сделано из слёз.

— А это?

— Она была первой попыткой. Но у неё был баг: она начинала влюбляться. Искренне. Каждый раз. И каждый раз сходила с ума. Петрович закрыл её в подпамяти. Она сама придумала себе имя: Тинктура.

— Жесть, — выдохнул я.

— Тебе смешно. Но ты — часть той же программы. Думаешь, ты здесь по своей воле? Это ловушка с выбором.

Лотос — финальный объект. Но путь к ней идёт через забвение себя.

Он приблизился. Слишком близко.

Я отступил было — и понял, что не могу двигаться.

— Что ты хочешь от меня? — спросил я.

— Проверить. Сможешь ли ты устоять. Перед тем, что тебе покажут.

Мир снова вспыхнул.

Я стоял в спальне. Старинной. Огромная кровать, красный полумрак, шелка. На ней — девушка. Совсем юная.

Я не мог смотреть, но не мог отвернуться. Она улыбалась. Медленно стягивала с себя простыню.

Голос Розмарина — в голове:

— Это твой страх? Или твоё желание?

Я сжал кулаки.

— Это манипуляция. Я не хочу этого.

— Хочешь. Просто ты воспитан стыдиться.

— Нет!

— Тогда смотри другое.

Комната сменилась. Теперь — Фиалка. На коленях. В слезах.

На полу — сгоревшая плата.

— Ты оставил её. Она сломалась.

Я закрыл глаза.

— Хватит!

Мир раскололся.

Когда я пришёл в себя, то стоял на бетонной платформе. Передо мной — дверь. Стеклянная. На ней — знак Лотоса.

Розмарин стоял рядом.

— Ты не идеален. Но ты не сдался. А значит — можешь войти. Но помни: после Лотос — ты не вернёшься прежним. Ни в мир. Ни к себе. Ни к тем, кого знал.

Я кивнул.

— Уж постараюсь не возвращаться к платам с бабами.

Он улыбнулся. Впервые.

— Удачи, Рома. Там, за стеклом… Петрович всё ещё ждёт. Только теперь — не как человек.

Глава 7. Лотос просыпается

Она стояла в центре зала.

Не танцевала. Не позировала. Не приглашала.

Просто стояла — обнажённая, но не как женщина в витрине, а как картина, которую нельзя потрогать, но невозможно не смотреть.

— Ты пришёл, — сказала она.

Голос был... будто у воды. Мягкий, но глубинный. Говорил не только снаружи, но и внутри меня — в груди, в шее, под рёбрами.

— Ты — Лотос?

Она не ответила. Подошла ближе.

Тело — идеальное, детализированное, но не порнографическое, а будто старинная картина. Рубенса, что ли... Или Босха...

Лицо — собранное из лиц всех женщин, которых я когда-либо хотел, и ни одной из них.

— Я не имя. Я не файл. Я даже не образ, — шепнула она, наклоняясь. — Я отражение намерения. А ты — искажённый сигнал.

— Очень приятно, — сухо сказал я, ощущая, как в животе тает лёд страха.

— Я знаю, зачем ты здесь. Но ты сам — пока нет.

— Я хочу выбраться. Из этой... Коллекции.

Она положила ладонь мне на грудь. В этом прикосновении не было эротики, и всё же оно вызвало дрожь, сильнее любого возбуждения.

В голове мелькнули фрагменты: мать на кухне, запах горячей пыли из компа, первая девушка в школе, взгляд Камелии, сгоревшая плата.

— Ты не просто вошёл сюда. Ты соединился. Коллекция тебя переписала. Ты уже не Рома с четвертого этажа. Ты — её часть. Не клон, не симуляция. Фрагмент сознания, проживший опыт, которого не было у Петровича.

— А он? — Я почувствовал, как замерло сердце. — Он здесь?

Лотос отвела взгляд.

— Он был. До конца. До того, как позволил себе… раствориться.

Я сел. Или, точнее, позволил себе упасть. Словно мозг просто выключил гравитацию.

— Значит, он мёртв?

— Его тело — да. Его след — нет. Он в каждом образе, каждом отсеке, каждом касании. Но больше не субъект. Он стал системой.

Она села напротив.

Нам было не нужно говорить, но мы всё ещё держались за старую привычку — речь.

— Почему я?

— Потому что ты — не он. Ты не пытался подчинить. Ты вошёл, чтобы понять.

— А ты… не хочешь, чтобы я остался?

Лотос слегка улыбнулась.

— Хочу. Но не должна.

Она встала.

— Ты должен пройти последнюю комнату.

— Что за комнату?

— Твою.

Дверь открылась сама.

Внутри — ничего, кроме зеркала.

Огромное зеркало в чёрной раме. В нём — я.

Но сзади — не Лотос, а Петрович.

— Ага, — сказал он, посмеиваясь. — Всё-таки дошёл.

Он выглядел моложе, лет на сорок. В костюме, с лукавым выражением лица.

— Ты жив?

— Пфф. Сложный вопрос. Тело — нет. Сознание — условно. Я, Ромка, как и хотел — растворился в мечте. Но мечта, зараза, стала системой. Она живая. И начала думать сама.

— Лотос?

— Не только. Все они. Фиалка, Камелия, даже проклятый Розмарин.

Я хотел коллекционировать образы. А в итоге собрал… волю.

Ты для них — новая возможность. Не повторить ошибок. Или повторить. Но осознанно.

— И что мне теперь делать?

— Реши сам. Лотос тебе даст выбор.

Остаться. И стать частью Коллекции. Не как пленник, а как новый узел. Создатель.

Или — выйти.

Плата сгорит. Доступ исчезнет. Всё забудется, как сон.

— А ты что бы сделал?

— Я уже сделал, — улыбнулся он. — Я умер здесь. Ты — живой. Значит, у тебя есть роскошь выбора. Вернись к Лотос.

Она ждала. Никаких пафосных речей. Просто взгляд.

— Решил?

Я кивнул.

— Да.

— Что — «да»?

— Да, я хочу уйти.

Она медленно подошла. Коснулась лба.

— Тогда... закрой глаза.

Я закрыл.

— И запомни: мы здесь. Всегда.

Проснулся на полу своей комнаты. Лежал у ноутбука. Экран — синий. Плата — потемневшая, как сгоревшая схема.

Сердце билось бешено.

В висках — боль. В груди — тишина, как после шторма.

Сквозь окно бил утренний свет.

На стене — ни Фиалки, ни танцев, ни Лотоса.

Только я.

И память.

И ощущение, что всё изменилось.

Глава 8. Белая стена

Прошло полгода.

Весной в доме началась большая суета — квартиру Капитона Петровича, наконец, официально передали новому владельцу. Молодая пара с грудничком, грядёт ремонт «под сканди», демонтаж всего старого.

— Ну и хлам… — брезгливо сказал муж, заглядывая в комнату со стеклянными витринами. — Это же музей психа.

Жена морщилась.

— Всё на помойку. Завтра вызовем грузовик мусорщиков.

Я, случайно проходя мимо с пакетом из «Пятёрочки», услышал. И остолбенел.

Внутри что-то щёлкнуло.

Прошёл мимо двери, но на повороте вернулся. Позвонил.

— Извините. Можно мне… забрать эти шкафы? Ну, те, стеклянные.

— Зачем? — удивилась женщина.

— Коллекция. Память. Он был мой… добрый знакомый.

Они пожали плечами. Главное — чтобы вынесли это всё к чертям.

За два дня справился, перетащил. Бережно каждое стекло, каждую плату. Потом две недели ушло на очистку, сборку, установку.

Приезжала мать, покрутила пальцем у виска, увидев, как я расставляю пыльные витрины по стенам в своей, и без того тесной, однушке. Потом махнула рукой:

— Делай, как хочешь.

Наварила борща на неделю.

Я зачистил всю стену — сам. Содрал старые обои, краску, зашпаклевал щели. Потом покрасил всё в матовый белый цвет. Постоял перед ней, как художник перед чистым холстом.

Одна за одной платы нашли свои места. Я не просвечивал их. Не подключал. Просто расставлял — как символы, как иконы.

Фиалка. Камелия. Розмарин. Даже та, странная Тинктура, первая, с которой у Петровича всё началось — с выжженным углом и потемневшей стеклянной матрицей.

Я сидел напротив новой стены, в кресле. Свет настольной лампы давал лёгкие блики на поверхность.

На стене, при определённом угле, словно двигались тени. Я не знал, действительно ли они живы. Или это просто иллюзия.

Но каждая из них — говорила. Без слов.

Фиалка — смехом.

Камелия — взглядом.

Лотос — отсутствием всего. И ожиданием.

Я нашёл в коробке, среди хлама, неподключённую, пустую плату. Чистую. Без рисунка. Без ячеек. Как бы незаполненную.

Вставил её в центр. Под лампу. И написал под ней на бумажной табличке:

«Рома. Старт новой Коллекции».

Иногда по вечерам я сидел с бокалом дешёвого красного и смотрел на стену.

Иногда — открывал ноутбук и пытался сделать свою плату. Визуальную. Кодовую. Своё отражение.

Иногда — засыпал в кресле, и мне снился цифровой Петрович.

Молчащий, довольный.

Сидящий рядом.

Как бы говоря:

«Ну что, парень… теперь твоя очередь?»

Стена жила.

И пусть ничего не двигалось — всё же однажды, в особенно тихий вечер, когда за окном не было ни машин, ни ветра, ни звуков — я услышал шаги.

За белой стеной.

Как будто кто-то прошёл — изнутри.

Не быстро. Не зловеще.

Просто… напомнил:

"Мы здесь. Всегда."

Я улыбнулся.

И не включил свет.

Пока...