Изабель

Глава 1 - Портрет с распятием.

В те благословенные предрассветные часы, когда даже тени в замке, казалось, замирают в почтительном безмолвии, барон Теодор Фишбах уединялся в святилище своего кабинета. Массивное стрельчатое окно, обрамленное тяжелыми бархатными портьерами, смотрело на восток, и барон с почти языческим благоговением встречал первые лучи солнца, золотыми клинками вспарывавшие сумрак комнаты и ложившиеся на дубовую столешницу его бюро. Это был нерушимый ритуал, освященный годами, нарушить который не осмеливался никто из смертных, обитавших в древних стенах замка — ни домочадцы, ни вышколенная до немоты прислуга. Никто не желал испытывать на себе природу барского гнева, столь же внезапного и сокрушительного, как горная лавина. Даже легкое недомогание не служило оправданием для отступления от сего правила. Так повторялось из утра в утро, покуда однажды тишину не прорезал звук, показавшийся барону кощунственным вторжением в самую ткань мироздания. Робкий, почти крысиный стук в дверь. Фишбах замер, приподняв бровь, и решил, что ослышался. Но стук, преодолев короткую паузу, повторился с отчаянной настойчивостью. Крайнее неудовольствие исказило аристократические черты лица. Резко оторвавшись от бумаг, барон пересек кабинет и рванул дверную ручку с той необузданной силой, что выдавала его внутреннее раздражение. За дверью, бледный как привидение, маялся Винсент — дворецкий в летах, сама безупречность в ливрее, сейчас, однако, нервно теребивший пуговицу и явно ожидавший грома небесного.

— Только исключительное дело, затронувшее честь короны или мою собственную жизнь, может оправдать подобную дерзость, — надменно произнес барон, и слова его упали в коридор тяжелыми ледяными каплями.

— Милорд… — дворецкий оглянулся по сторонам с видом заговорщика, выдающего государственную тайну. Голос его дрожал, лишая привычную выправку последних остатков достоинства. — Я бы никогда, ни при каких обстоятельствах не осмелился нарушить ваш покой… но в замке творится нечто неладное. Нечто… противоестественное.

— Вы оговорились, Винсент, — с ледяным спокойствием поправил барон, чеканя каждое слово. — Вы хотели сказать: в мое замке. Потрудитесь войти и изложить суть дела, но без излишней театральности.

Дворецкий скользнул в кабинет, бесшумно притворив за собой тяжелую створку, и застыл перед диваном, где лорд Фишбах, закинув ногу на ногу, превратился в римского патриция, исполненного нетерпения.

— Милорд, странные дела происходят в библиотеке. Я заметил их около восьми дней назад, но не смел беспокоить вас, пока не убедился, что рассудок мой не помутился, а глаза меня не обманывают.

— Короче, Винсент. Я не намерен слушать предисловия к вашему страху. Что именно вселяет в вас такой ужас?

— Признаться, я напуган до глубины души, — выдохнул старый слуга. — Вы помните портрет госпожи Изабель, что висит в библиотеке?

Сердце барона на мгновение сбилось с ритма. Как он мог не помнить? Незавершенный портрет его красавицы-дочери, заказанный шесть лет назад молодому, но подававшему блестящие надежды художнику. Тот явился, был обласкан и допущен к работе, но когда картина была уже почти готова, когда оставались лишь последние, самые тонкие мазки, портретист исчез. Словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь неоконченный холст и глухое раздражение заказчика. С тех пор ни барон, ни кто-либо из его обширного круга знакомств никогда не видели художника. Портрет же, как немой укор, занял свое место в библиотеке — не на почетном центральном месте, а в самом дальнем и высоком углу, среди пыльных фолиантов, куда редко падал взгляд.

— Так что же случилось с портретом? — голос барона прозвучал глухо, с ноткой зарождающейся тревоги.

— Кто-то… пытается его закончить, — прошептал дворецкий, и от этого шепота в комнате, казалось, стало на градус холоднее.

— Что за нонсенс?! — взревел Фишбах, и гнев вернул румянец на его побледневшие щеки. — Что значит «кто-то»? В мой замок проникает посторонний и преспокойно занимается живописью, а я узнаю об этом последним?! Это возмутительно!

— Вовсе нет, милорд! В том-то и ужас, что никто не проникает. Взгляните сами. Я счел своим долгом запечатлеть это… явление. Вот первая фотография, сделанная четыре дня назад, а вот вторая — вчера вечером.

Барон взял снимки. Пальцы его, коснувшись глянцевой бумаги, похолодели. Он долго и сосредоточенно переводил взгляд с одного изображения на другое. Тени под глазами Винсента стали еще глубже, пока он ждал вердикта.

— Вы правы, Винсент, — наконец произнес барон, и в его голосе гнев уступил место холодному, тревожному недоумению. — Это… невероятно. На втором снимке видны свежие мазки. Лицо стало более… живым. Может быть, в замок все же проникает тайный визитер?

— Невозможно, милорд. Я лично запираю на засовы все двери и ставни. И с недавних пор — дверь библиотеки. Последние ночи я совершаю обходы с фонарем и клюкой. Ни души, ни следа.

— Кто еще посвящен в эту тайну?

— Только вы, милорд. Больше ни единая живая душа.

— Пусть так и остается. Никому ни слова. Идемте же, Винсент. Мне необходимо увидеть это своими глазами.

Библиотека встретила их вековой тишиной и запахом кожи переплетов, смешанным с едва уловимой нотой плесени. Портрет висел на прежнем месте, на боковой стене, теснимый громадами книжных стеллажей. Входящий человек не сразу замечал его, словно сам воздух стремился скрыть это полотно от посторонних глаз. На холсте, в обрамлении тяжелой золоченой рамы, улыбалась юная дева в белоснежном платье на фоне цветущего фруктового сада. Улыбка была обворожительной, но в полумраке библиотеки она казалась не приветливой, а скорее загадочной, таящей какую-то неведомую мысль. Винсент с усилием придвинул тяжелую библиотечную лестницу. Барон, несмотря на годы, с неожиданным проворством взобрался по ступеням и замер, вглядываясь в лицо дочери с расстояния вытянутой руки. Прошла минута, другая. Наконец он оторвался от холста и медленно спустился. В его глазах застыло выражение человека, столкнувшегося с неразрешимым парадоксом.

— Да, — выдохнул он, обращаясь более к себе, нежели к дворецкому. — Следы краски абсолютно свежие. Они еще не до конца впитали свет, они блестят. Как это возможно? Я отказываюсь верить своим глазам.

— Милорд, осмелюсь предположить, что кто-то нас жестоко разыгрывает. Возможно, стоит известить полицию, пусть констебли осмотрят замок?

— Нет, Винсент. В этом деле я не доверюсь никому, кроме самого себя. Я выясню природу этого явления, сколь бы сверхъестественной она ни казалась. Ключ от библиотеки пока побудет у меня.

Они вышли в коридор, и барон лично дважды провернул ключ в массивном замке, с силой подергал ручку, проверяя, насколько плотно прилегают створки. Древесина ответила глухим, сытым звуком, словно проглотив ключ.

— Вы свободны, Винсент. И помните: никому ни слова. Даже госпоже Изабель.

Это происшествие занозой засело в сознании барона. Весь день, проведенный в городе среди суеты неотложных дел, он не мог сосредоточиться. Его мысли, словно мотыльки на огонь, возвращались к таинственному холсту в запертой библиотеке. Освободившись к вечеру, он направился не домой, а к своему старому другу, Мартину Эванзу. Их знакомство насчитывало более четверти века, и за эти годы доктор Эванз, служивший в Королевской клинике, не раз выручал барона своим утонченным, аналитическим умом и редкостным умением слушать. Эванз был человеком науки, лишенным предрассудков, но при этом открытым и надежным — редкое сочетание качеств.

В тишине своего рабочего кабинета, пропахшего микстурой, доктор Эванз, уютно расположившись в потертом кожаном кресле, внимал сбивчивому рассказу друга. Барон был взволнован, речь его лилась бурным потоком, сопровождаясь резкой жестикуляцией и нелепыми догадками. Он даже высказал абсурдное предположение, что его Изабель, возможно, была тайно влюблена в пропавшего художника. Закончив свою исповедь, он в изнеможении присел на угол рабочего стола доктора и устало вздохнул.

— Дружище, — мягко произнес Эванз, — твое состояние начинает меня беспокоить. Прими-ка успокоительное.

С этими словами он откупорил графин с виски янтарного цвета и плеснул в стакан щедрую порцию.

— Так будет лучше для анализа. Ты ведь хочешь услышать мой диагноз? Пока что здесь больше вопросов, чем ответов. Необходимо установить первопричину. Я бы на твоем месте провел ночь в библиотеке, рядом с картиной. Выследить того, кто повадился наведываться, и поймать с поличным. Скорее всего, это чья-то дурацкая шутка. Хочешь, я составлю тебе компанию? Мне, признаться, уже самому интересно. Это внесет немного тайны в мою скучную медицинскую рутину. Успокойся, Теодор.

— Да, Мартин. Дельная мысль. Буду признателен за компанию.

— Тогда заедем ко мне домой. Мне нужно переодеться и захватить с собой моего старого друга.

— Еще один свидетель? Кто же он? — удивился Фишбах.

— «Питон».

Барон удивленно приподнял брови.

— «Кольт» сорок пятого калибра. Мой верный и немногословный друг, который никогда не подводит, — пояснил доктор с мрачной усмешкой.

— Звучит весьма убедительно. В нашем деле лишняя предосторожность не помешает.

— Кстати, — спохватился Эванз, — а где сейчас твоя дочь?

— Ты же знаешь ее страсть к благотворительности. Вся в разъездах, организует балы и аукционы для своего фонда. Дома не будет еще три дня. Я не интересуюсь этими ее увлечениями, но порой думаю, что она — единственная, кто отмаливает все мои грехи перед Господом, раздавая милостыню направо и налево.

— Удивительное дитя, — задумчиво проговорил Эванз. — А ведь это именно я порекомендовал тебе того незадачливого художника… Ладно, поехали за моим другом. Время не ждет.

Сумерки уже сгущались над древним замком, когда друзья вошли под его своды. Не мешкая, они проследовали в библиотеку. Доктор Эванз, вооружившись переносной лампой, подверг портрет тщательнейшему осмотру. Он вглядывался в холст так близко, что его дыхание затуманивало лакированную поверхность, затем зачем-то заглянул за раму, осмотрел задник. Вердикт его был однозначен: мазки в области лица и складок платья были абсолютно свежими, словно кисть коснулась их лишь час назад. Однако никакого рационального объяснения он предложить не смог.

— Еще немного — и работа будет завершена, — задумчиво изрек доктор, отступая на шаг. — Художнику останется лишь поставить свою подпись. Кем бы или чем бы он ни был.

Барон стоял в глубокой задумчивости, опершись на книжную полку. Усталость минувшего дня навалилась на него свинцовой тяжестью.

— Скажи, — вдруг спросил Эванз, отводя взгляд от картины, — когда мы подъезжали, я видел палатки и каких-то людей у подножия холма. Строители?

— Археологи, — рассеянно ответил Фишбах. — Представляешь, всю жизнь считал этот холм обычной насыпью, а под ним, оказывается, древний курган. Захоронение. Неделю назад их руководитель обратился ко мне за разрешением на раскопки. Я дал добро.

— Любопытно. «Преображение портрета тоже началось около недели назад», —заметил доктор, и в его голосе прозвучала тревожная нотка.

— Едва ли это связано. Обычное совпадение, — отмахнулся барон.

— Они уже что-нибудь нашли?

— Понятия не имею. Не интересовался. Люди они приветливые, не шумят.

В этот миг бесшумно, как призрак, в дверях возник Винсент. Лицо его было бледнее обычного.

— Милорд, — доложил он, понизив голос до шепота, — в гостиной дожидается человек. Он отказывается назвать свое имя и требует немедленной аудиенции.

— В столь поздний час?! — возмутился барон. — Скажите ему, что я не принимаю. Пусть убирается вон!

— Милорд, он весьма настойчив и, кажется, не из тех, кому можно просто указать на дверь. Это человек служитель духовного культа. Монах.

— Монах? С чего вы взяли?

— Взгляните сами, милорд. У него вид пророка, явившегося возвестить конец света.

Обменявшись недоуменными взглядами, друзья в сопровождении Винсента направились в гостиную. Там, в полумраке огромного зала, освещенного лишь дрожащим пламенем камина, их ожидала высокая, неподвижная фигура, облаченная в длинную черную рясу. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо, делая его похожим на ожившую статую с надгробия. В руке визитер держал старомодный саквояж из потертой кожи. От всей его фигуры веяло холодом и неотвратимостью рока.

— Кто вы, милейший? — спросил барон, стараясь придать голосу твердость, но чувствуя, как суеверный страх поднимается откуда-то изнутри.

— Мое имя вам ничего не скажет. Оно давно стерто из книг живых, — голос монаха был глух и низок, словно доносился из глубокого склепа.

— Быть может, вы соблаговолите снять капюшон? — вмешался доктор Эванз, безуспешно пытаясь разглядеть черты лица незнакомца.

— В этом нет ни нужды, ни времени. Его у вас почти не осталось. Я призван завершить дело, ради которого был послан в этот замок. Я — всего лишь инструмент в руках Высшей Силы, карающий меч правосудия. И у меня есть точные инструкции, как действовать, чтобы спасти Изабель.

— Какая высокопарная чушь! — прошептал Эванз на ухо барону. — Монах явно не в себе.

— Спасти? От чего?! И откуда, черт возьми, вам известно имя моей дочери?! — взорвался Фишбах. — Вы вторгаетесь в мою частную жизнь!

— От Принцессы Тьмы! — перебил его монах, и в его голосе зазвенел металл. — На ваши вопросы я отвечу позже, если будет на то воля Небес. А теперь, не мешкая ни секунды, ведите меня к портрету. Я требую!

— Точно безумец, — фыркнул доктор. — Вот моя визитка, святой отец. Запишитесь ко мне на прием, я пропишу вам микстуру.

— Постой, Мартин, — остановил его барон, глядя на монаха с внезапной смесью страха и почтения. — Полагаю, нам следует подчиниться. Этот человек знает больше, чем говорит. Дело принимает зловещий оборот.

В библиотеке монах, не дожидаясь приглашения, властным жестом потребовал снять тяжелую картину со стены и установить ее на массивный дубовый стол. Он щелкнул замками саквояжа и извлек оттуда кисти и баночки с красками, которые при тусклом свете ламп отливали странным, словно потусторонним, блеском. Не снимая капюшона, он склонился над холстом. Движения его были уверенны и быстры, как у мастера, посвятившего искусству целую жизнь. Кончиком тонкой кисти он начал выводить на шее Изабель золотую цепочку с распятием. Присутствующие завороженно следили за его работой. Тишина в библиотеке стояла такая, что было слышно, как потрескивает воск свечи. Наконец, последний мазок лег на холст, и монах отступил на шаг. Теперь на портрете красовалось четкое, ювелирно прорисованное изображение распятого Христа. Лик Спасителя был суров и скорбен. Монах, не оборачиваясь, прошептал с облегчением:

— Успел… Надеюсь, это остановит Ее. Хоть на время.

— Ловко у вас получается, — с невольным восхищением заметил барон. — Рука опытного иконописца.

— Мне приходилось расписывать храмы, своды которых помнят дыхание первых крестоносцев, — сухо ответил монах, укладывая инструменты обратно в саквояж.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — скептически прокомментировал доктор Эванз, но в его голосе уже не было прежней насмешки.

Монах никак не отреагировал. Он молча отошел в тень, словно растворившись в ней. Все остальные, как загипнотизированные, приблизились к столу, вглядываясь в преобразившийся портрет. Спаситель на золотой цепи, казалось, смотрел прямо в душу каждому, кто осмеливался поднять на него взгляд.

— У меня голова идет кругом, — пробормотал барон, не оборачиваясь. — Теперь, как вы и обещали, пришло время ответов. Кого именно мы должны остановить? Кто такая эта Принцесса Тьмы?

Ответом ему было гулкое, звенящее молчание. Барон резко обернулся. Позади него не было никого. Только тяжелая дверь библиотеки была распахнута настежь в черный провал коридора.

— Где монах?! — вскричал он. — Он исчез! Винсент! Доктор! Догоните его немедленно! Верните!

Винсент и Эванз, повинуясь приказу, бросились в коридор. Топот их ног быстро затих в лабиринте замковых переходов. Барон остался в библиотеке наедине с портретом. Но был ли он один? Впоследствии, прокручивая в памяти этот вечер, Мартин Эванз сотни раз задавал себе этот вопрос.

Внезапно дверь библиотеки с чудовищным, пушечным грохотом захлопнулась сама собой, словно движимая порывом ураганного ветра, которого в замкнутом пространстве коридора быть не могло. Фишбах рванулся к выходу, но по пути нога его зацепилась за край ковра, и он рухнул на пол, ударившись виском об угол дубового дивана. Горячая струйка крови побежала по щеке. Превозмогая боль и головокружение, он поднялся и подбежал к двери. Заперто. Дрожащими руками, холодея от подступающего к горлу ужаса, барон попытался вставить ключ в замочную скважину. Но пальцы не слушались, ключ выскальзывал из мокрой от пота ладони и со звоном ударялся о металлическую пластину замка. И в этот миг погас свет. Абсолютная, кромешная тьма поглотила библиотеку. Вслед за тьмой пришел звук. С книжных стеллажей, словно гонимые невидимой рукой, начали падать тяжелые фолианты. Ударяясь об пол, они раскрывались, и неведомая, дикая сила вырывала из них пожелтевшие страницы. Вихрь из бумаги и пыли закружил по комнате, освещаемый лишь призрачным лунным светом, что с трудом пробивался сквозь высокие окна. Чудовищный, низкий гул, похожий на стон земли перед землетрясением, наполнил пространство, проникая в самые кости.

— Черт знает что! — в отчаянии закричал барон, прижимаясь спиной к запертой двери.

— Именно он и знает! — гулкое, металлическое эхо раздалось со всех сторон сразу, словно говорила сама Тьма.

У барона перехватило дыхание. Слова застряли в горле, обратившись в немой крик. Он в нервном припадке продолжал дергать ручку двери, пока его мокрая ладонь не соскользнула в очередной раз. И вдруг все стихло. Так же внезапно, как и началось. Вырванные листы, кружившие в бешеном хороводе, начали медленно, с леденящим душу шелестом оседать на пол, устилая его белым саваном. Оцепеневший от ужаса барон не смел пошевелиться. В наступившей звенящей тишине он слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. И тут в центре комнаты начало проявляться свечение. Сначала это была едва заметная дымка, но она быстро сгущалась, принимая форму идеальной сферы ослепительно-белого цвета. Она напоминала шаровую молнию размером с футбольный мяч. Сфера висела в воздухе, чутко реагируя на малейшие токи воздуха, но ее движения не были хаотичными. В них чувствовалась осознанная воля. Она мыслила. Сфера начала медленный облет комнаты по часовой стрелке, заливая все вокруг мертвенным, безжизненным сиянием. Пролетев мимо парализованного страхом барона, она внезапно развернулась и застыла прямо перед его лицом, на уровне глаз. Фишбах почувствовал, как его изучают, словно редкое насекомое под микроскопом. Цвет сферы начал меняться, переливаясь тревожным калейдоскопом: от мертвенно-белого к зловещему желтому, затем к холодному голубому и обратно. Вдруг она молнией метнулась к портрету и зависла напротив лица Изабель, вглядываясь в только что нарисованное распятие. Прошла минута. Поведение сферы резко изменилось. Ее цвет из спокойного голубого начал наливаться багрянцем, словно раскаленный уголь. Ярко-красный, цвет ярости и крови, заполнил ее до краев. Она принялась метаться по комнате с неистовой скоростью, снося на своем пути книги, подсвечники, опрокидывая стулья. Воздух наполнился свистом и треском. А затем она взорвалась. Беззвучно и в то же время оглушительно. Сфера распалась на мириады сверкающих осколков, которые осыпались вниз каскадом холодных разноцветных искр. И на том месте, где только что висел пылающий гневом шар, соткался из дыма и лунного света полупрозрачный, светящийся призрачным ореолом женский силуэт. Тот самый, о котором упоминал монах.

Принцесса Тьмы.

Она парила над полом, источая волны ледяного холода. И когда она заговорила, голос ее был подобен скрежету металла, доносящемуся из бездонных глубин преисподней:

— Ты… посмел запретить моим слугам завершить мой портрет! Я вернулась из Царства Тьмы, чтобы обрести новую плоть. Тонкая, невинная душа Изабель отныне принадлежит мне. Она — мой сосуд. Помни, жалкий смертный: тебе не остановить меня! Ни крестом, ни молитвой!

Ее зловещий, торжествующий хохот пронесся по замку ледяным вихрем, многократно отразившись от древних каменных стен оглушительным, гробовым эхом. В этот миг земля ушла из-под ног Теодора Фишбаха. Сознание, не выдержав запредельного ужаса, милосердно покинуло его, и он рухнул на пол возле двери, словно сломленная кукла, застыв в неестественной позе на белом ковре из разорванных книжных страниц. (продолжение следует) Nomen Omen

Глава II. Серебряная пуля.

Барон вернулся в мир живых лишь на исходе следующего утра, когда серый, невесомый свет робко просочился сквозь плотные шторы. Сознание возвращалось толчками, мучительно и неохотно, будто выталкивая его из вязкой трясины небытия. Веки, налитые свинцом, разомкнулись, и первое, что он увидел, — белизна. Стерильная, безжизненная белизна больничной палаты, пахнущая карболкой и тленом. Он находился в клинике Мартина Эванза. Пальцы, непослушные и чужие, скользнули вверх, нащупав грубую повязку бинтов, туго стягивающих череп. Рана под повязкой пульсировала глухой, ноющей болью, отдавая в виски мерными ударами похоронного колокола. Каждая кость, каждый мускул ломило так, словно его пропустили через жернова. Фишбах попытался приподняться, но свинцовая тяжесть во всех конечностях придавила его к матрасу, словно могильную плиту. Собрав остатки воли в кулак, он выкрикнул в пустоту, и голос его прозвучал хриплым карканьем:

— Кто-нибудь?! Есть здесь кто живой?

Тотчас дверь отворилась с тихим, заговорщицким скрипом, и в палату скользнула сестра милосердия — бесшумная тень в накрахмаленном чепце. Увидев, что пациент пришел в себя, она не проронила ни слова, лишь испуганно метнулась прочь, пообещав немедленно позвать доктора Эванза.

Друг не заставил себя ждать. Его шаги тяжелым эхом отозвались в коридоре.

— Ну, наконец-то, дорогой мой Теодор! — Эванз переступил порог, и его лицо, обычно непроницаемое, на миг исказилось гримасой искреннего облегчения. — Слава Богу! Пришел в себя. Ты в порядке? Дай-ка мне осмотреть твою голову еще раз.

— Погоди, Мартин, — Фишбах выставил вперед дрожащую ладонь, словно защищаясь от яркого света. — Какая жуткая ночь. Ты даже представить себе не можешь...

— Не говори, — мрачно отозвался Эванз, присаживаясь на край кровати. — Мы отсутствовали в библиотеке от силы четверть часа. А когда вернулись, ты лежал на полу плашмя, и голова твоя была в крови. Бледный, как полотно. Что там стряслось? И, Бога ради, объясни, зачем ты запер дверь изнутри на ключ? Нам пришлось прорубить вход топором, будто мы ломились в склеп, а не в библиотеку.

Запинаясь на каждом слове, сбиваясь и вздрагивая, Фишбах поведал историю, от которой у него самого до сих пор стыла кровь в жилах. Он говорил о книгах, что взбесились в воздухе, словно стая летучих мышей, о страницах, вырванных с корнем невидимой рукой, о грохоте рушащихся стеллажей. Но главное — он, содрогаясь всем телом, в точности воспроизвел слова, произнесенные незваной гостьей. Эти звуки врезались в его память каленым железом, и стоило ему их озвучить, как по спине барона пробегал ледяной озноб. Эванз выслушал исповедь молча, не перебивая. Лишь желваки на его скулах ходили ходуном. Когда Фишбах умолк, доктор тяжело вздохнул и покачал головой:

— Знаешь, Теодор, тебе романы писать впору. Я бы, может, и поверил в твою горячку, но когда мы вломились в библиотеку, там царил идеальный порядок. Ни одной книги на полу, ни единой разбитой полки, ни тем более сферы. Горели лампы, и всё было чинно, благородно, как и до того момента, как мы бросились преследовать этого проклятого монаха.

— Вы настигли его? — с надеждой спросил барон.

— Ушел, — зло сплюнул Эванз. — Безрезультатно. Растворился в тумане, будто его и не было. А теперь послушай мое мнение, и оно куда более вероятно, чем твоя чертовщина. Сильный сквозняк захлопнул дверь. Я долго держал парадные двери открытыми настежь, вглядываясь в ночную мглу в надежде увидеть беглеца, Винсент торчал у черного хода. Вот замок и сыграл. Ты же, торопясь открыть библиотеку, споткнулся в темноте об угол этого чертова дивана у входа. Мы нашли тебя именно там. Ударился виском, потерял сознание, а твой воспаленный мозг дорисовал остальное. Этот кошмар, Теодор. Плод твоих переживаний и расшатанных нервов. Дня три полежишь здесь, под моим присмотром. Фишбах слушал, и доводы рассудка тяжелыми гирями ложились на чашу весов, перевешивая ужас мистического опыта.

— А смех? — вдруг встрепенулся он, и в глазах его снова полыхнул страх. — Разве вы не слышали этот душераздирающий, адский хохот, прокатившийся по всему замку?

— Нет, — отрезал Эванз. — Тишина была мертвая. Успокойся. Только вот...

Он замялся, разглядывая носки своих ботинок.

— Что «только»? — насторожился барон.

— Ты поседел. За одну ночь. Весь.

Повисла тишина, в которой слышно было, как в уборной капает вода из неисправного крана — мерно и зловеще.

Вопреки предписаниям доктора, барон не стал залеживаться в клинике. Стены больничной палаты давили на него, а запах эфира вызывал тошноту. Спустя сутки, бледный, с заострившимися чертами лица и серебряными нитями в волосах, он вернулся в замок. Старые камни встретили его промозглой тишиной. Ему не терпелось увидеть дочь. Изабель должна была прибыть на следующий день, но Винсент, старый дворецкий с лицом, изрезанным морщинами, словно древний пергамент, сообщил, что юная госпожа уже дома. Приехала раньше срока. Однако же она просила не беспокоить её до завтрашнего дня — усталость с дороги и чудовищная мигрень. Странная радость, темная и эгоистичная, шевельнулась в груди Фишбаха. Она ничего не знает. Она не видела этого ужаса. Удостоверившись у Винсента, что дочери неизвестно о событиях злополучной ночи, барон, почти довольный, прошел в библиотеку. Внутри было тихо и сумрачно. Он замер на пороге, боясь вздохнуть. Взгляд его метнулся к стене. Портрет висел на прежнем месте, в той же тяжелой раме, без малейших изменений. Масляные краски тускло поблескивали в полумраке. «Сон, — прошептал он сам себе, и эхо заметалось под высокими сводами. — Всего лишь проклятый сон». Он убедил себя в правоте Мартина Эванза. Мнительность, усталость, возраст... Он начал философствовать, вспоминая в книгах древних авторов описания подобных ночных кошмаров и наваждений, принимая их за игру расстроенного рассудка. Самовнушение — лучшее лекарство и худший яд в одном флаконе. Однако где-то на самом дне души, под толщей логики и скепсиса, холодным гадом шевелился страх. Вопросы о монахе и странном поведении картины грызли его изнутри, но он запретил себе думать об этом. К вечеру, когда головокружение усилилось и перед глазами поплыли черные круги, он отправился в спальню, надеясь найти забвение во сне без сновидений.

Утро нового дня родилось в муках, но вопреки всему выдалось ослепительно прекрасным. Солнце, словно вырвавшись из заточения, заливало кабинет барона потоками эфирного золота. Летняя свежесть, пахнущая розами и влажной землей, струилась сквозь распахнутые настежь окна, играя с тяжелыми бархатными портьерами. Фишбах, уже без бинтов, но с глубокой тенью под глазами, сидел за рабочим столом. Широкая полоса ослепительного света пересекала комнату ровно перед ним, словно огненная река, делящая пространство на мир живых и царство теней. Желание увидеть дочь стало невыносимым, почти физической потребностью. Он дернул за шнурок сонетки.

— Винсент, пригласите Изабель в кабинет.

Она появилась спустя несколько томительных минут. Дверь отворилась бесшумно, и на пороге возникла её фигура. Но что-то было не так. Энтузиазма, радости от встречи с отцом не было и в помине. Изабель замерла у самого входа, там, где тень от дверного косяка была наиболее густой. Она не прошла вглубь комнаты, а словно вросла в пол.

— Дитя мое, — начал Фишбах, пытаясь придать голосу бодрости. — Ты бледна.

— Страшная головная боль, отец. Мигрень не отпускает. Я бы хотела вернуться в свои покои, — её голос звучал глухо, лишенный привычных живых интонаций.

— Что же ты стоишь там, вдалеке? Подойди же, дай обнять свою дочь.

Изабель сделала два шага вперед, но как только носок её туфельки коснулся границы солнечной полосы, она вздрогнула и резко подалась назад, словно наткнулась на раскаленное железо или невидимую стену. Движение было столь стремительным и инстинктивным, что у барона похолодело в груди. Она боится солнечного света. Мысль ударила набатом. В висках застучала кровь. Но Теодор Фишбах был старым солдатом. Он совладал с лицом, натянув на него маску отеческой заботы, и пошел на военную хитрость, отчаянную и смертельно опасную.

— Ах да, совсем из головы вылетело! У меня же для тебя подарок. Золотое колье, дивной работы, от самого мэтра Жакара. Позволь мне сходить за ним и самому надеть тебе на шею. Обещаю, после этого сразу отпущу.

Изабель осталась стоять на прежнем месте, безучастная, словно восковая кукла. Её молчание было хуже любого крика. Барон покинул кабинет. Как только дверь закрылась, вся его напускная бравада слетела. Он побежал. Нет, он полетел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, не чуя под собой ног. Путь в библиотеку показался ему вечностью. Он ворвался внутрь, задыхаясь, и рванул к портрету. То, что он увидел, заставило его пошатнуться и схватиться за край стола. Распятие, то самое, что было наспех нанесено рукой монаха, исчезло с холста. Краски на этом месте были девственно чисты, будто его никогда и не существовало. Но в нижнем правом углу картины появилось нечто новое. Дрожащей рукой он пододвинул тяжелую библиотечную лестницу и, карабкаясь по ней, приблизил лицо к самому холсту. Подпись. Выполненная изящным каллиграфическим почерком, но цветом запекшейся крови: PRINCESS. Портрет его дочери был завершен. Но завершен не для мира живых. Пол ушел из-под ног Фишбаха. Он едва не рухнул с лестницы. Собрав остатки мужества, он снял с груди нательное серебряное распятие — фамильную реликвию, с которой никогда не расставался. Прикосновение к серебру отозвалось в пальцах острой, зудящей болью. Зажав его в кулаке, он, не помня себя, бросился обратно в кабинет.

Псевдо-Изабель стояла все там же, спиной к нему, там, где тьма сгущалась сильнее всего.

— Вот, дитя мое, — прохрипел он, стараясь унять дрожь в голосе. — Прошу тебя, не оборачивайся. Я принес подарок, как обещал. Позволь мне... позволь мне надеть его самому. Закрой глаза.

Она послушно смежила веки. Теодор приблизился со спины. От фигуры дочери не исходило тепла — только могильный холод и слабый запах сырой земли. Трясущимися руками он обхватил её шею. Вместо золотого колье он резким движением накинул цепочку с распятием и с силой толкнул существо вперед, прямо в столп палящего солнечного света.

— Получай, тварь!

Сначала был звук. Не крик — визг, от которого завибрировали оконные стекла и заложило уши. Существо, принявшее облик Изабель, схватилось за горло, но пальцы её наткнулись не на золото, а на раскаленное серебро святыни. Кожа на шее задымилась, пошла волдырями и лопнула, обнажая черную, гниющую плоть. Принцесса Тьмы забилась в агонии. Её тело выгибалось в противоестественных изломах, кости трещали, а лицо шло рябью, превращаясь то в миловидные черты Изабель, то в уродливую морду горгульи. Она пыталась сорвать с себя распятие, но крест, налившись неземной тяжестью, жег её ладони до кости. Душераздирающий, нечеловеческий вопль пронесся по замку ураганом, заставляя штукатурку сыпаться с потолка. Барон попятился, закрывая лицо руками от яркого света и ужаса. Дверь с грохотом распахнулась. В кабинет ворвался Эванз с револьвером на изготовку. За его спиной стоял тот самый монах, чье лицо было искажено суровой решимостью. Следом, держась за сердце, вбежал побелевший Винсент.

— Стреляйте же, Эванз! Ради всего святого, стреляйте! — загремел голос монаха, перекрывая вой нечисти.

Доктор прицелился. Его рука не дрогнула. Один за другим грянули четыре выстрела, оглушительно громкие в замкнутом пространстве кабинета. Серебряные пули, отлитые по благословению святого братства, вошли в тело Принцессы, и та, захлебнувшись собственным криком, рухнула на пол.

— Что ты наделал?! — зарыдал Фишбах, бросаясь к телу. — Ты убил мою Изабель! Единственную дочь!

— Смотрите! — прошептал Винсент, указывая трясущимся пальцем.

Тело на полу повело себя странно. Оно не истекало кровью. Оно начало таять, теряя очертания, словно восковая фигура, поднесенная к огню. Ткань платья истлевала, плоть обращалась в грязный туман. Через несколько секунд от Принцессы не осталось ничего, кроме легкой зловонной дымки и сферы, повисшей в воздухе. Шар был огненно-красным, цвета свежей артериальной крови, и пульсировал, словно живое сердце. Мгновение — и кровавый шар метнулся в теневой угол комнаты, на секунду замер, словно сканируя пространство, а затем с неистовой скоростью прошел сквозь каменную стену и растаял в небе. Молния исчезла. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчин и тихими всхлипами барона. Мартин Эванз медленно подошел к тому месту, где только что лежало тело, и поднял с пола почерневшее, оплавленное распятие.

— Как интересно... — пробормотал он, рассматривая деформированный металл. — Посмотрите, барон. Вот что могут сделать серебряные пули, освященные верой.

— Ты убил её! — не унимался Фишбах, закрыв лицо руками.

— Смерть нельзя убить, барон, — тихо, но веско произнес монах, выходя вперед. Его голос был похож на шелест старых страниц. — Её можно лишь отсрочить. Ваша дочь, живая и невредимая, находится в безопасности, под охраной братии в монастыре. И она не ведает о том, что здесь произошло. Настоятель задержал её под благовидным предлогом — помощь в монастырском приюте. Завтра вечером она будет дома. Я прошу всех присутствующих здесь джентльменов хранить молчание о том, чему вы стали свидетелями. Знание это — бремя. Фишбах поднял заплаканные глаза и вдруг вздрогнул, вглядываясь в лицо монаха. В полумраке кабинета черты священника показались ему пугающе знакомыми.

— Я узнал вас... — выдохнул он. — Вы тот самый художник. Вы писали портрет. Ровно шесть лет назад.

— Вы правы, барон, — кивнул монах, и в его глазах отразился солнечный блик. — Шесть лет назад, когда я заканчивал картину Изабель, мне явился ангел света. Он указал оставить кисть и присоединиться к братству. Недавно видение повторилось. Ангел предупредил, что за душой вашей дочери придет Принцесса. Мы не знаем, где именно она проявится в следующий раз, но накануне её выхода в мир Яви один из наших братьев всегда получает знак.

— Этот человек нашел меня ночью, — подхватил Эванз, пряча револьвер в кобуру. — Поднял с постели, рассказал безумную историю и сунул в руку эти патроны. Слава Богу, мы успели. Помнишь раскопки у восточной стены? Думаю, те проходимцы-археологи потревожили склеп в древнем кургане. Выпустили дух, который спал там веками. Он принял облик Изабель, ожидая её возвращения, чтобы занять её место среди живых.

— В первые часы перерождения в человеческом облике Принцесса Тьмы уязвима, — пояснил монах. — Она теряет большую часть своей силы. Но позже... позже она обретает могущество, способное уничтожить не только тело, но и душу.

— Значит ли это, что Изабель теперь вне опасности? — спросил перепуганный насмерть Фишбах, вцепившись взглядом в монаха.

— Однозначно. Наш орден ведёт летописи уже не первое столетие, и в них нет ни единого случая повторной охоты за ускользнувшей душой. Убить Принцессу невозможно никому из смертных. Это вечная, вселенская битва. Сейчас я должен покинуть вас. Я заберу картину. Она будет храниться в святая святых нашего ордена, под семью печатями.

В тот же день владелец замка спустил археологов с лестницы и вышвырнул их инструменты прочь со своей земли. Склеп в кургане был залит известью и замурован наглухо. Холм снова засыпали землей и обнесли оградой из черного кованого железа.

Вечером следующего дня, когда солнце клонилось к закату, окрашивая стены замка в цвет старого золота, барон в сопровождении верного Эванза встречал у ворот экипаж. Изабель, живая, румяная и немного сонная, выпорхнула на подножку и бросилась в объятия отца. Фишбах прижал её к груди, вдыхая запах её волос, и поклялся себе, что больше никогда не позволит тьме коснуться её.

Через месяц замок был продан. Старые камни слишком хорошо помнили холодное дыхание смерти. Винсент уволился и уехал доживать свой век к племяннице в Бретань. Говорят, до конца своих дней он вздрагивал от любого скрипа половиц.