Из-под звона тишины

Глава 1

Привычные вопли доносились вокруг. Сердце колотилось так, что мне думалось, что когда-нибудь я не выдержу и сама вытащу его из своей груди. Это все был страх — страх дикий, постоянный. Даже когда удавалось присесть и отдышаться, становилось только хуже: от страха начинал болеть живот. Но и это не самое ужасное. Могла бы я рассказать про то, как горят ступни и икры, когда ты вынужден бежать без остановки, как легкие разрываются от боли, потому что ты уже не можешь поймать и проглотить затхлый воздух. Ужаснее всего болела голова: эта протяжная, тупая боль, такая мерзкая и грязная. Именно так я чувствовала себя, когда видела чью-то смерть. Эта печаль не была благородной — она была тошнотворной. Так и голова болела не резкими короткими и сильными порывами — она ныла совсем немного, но ныла всегда.

Помню, как я впервые почувствовала этот страх, когда услышала здесь чей-то пронзительный крик. Тогда это даже дало мне сил, чтобы бежать куда-то. Но меня больше не пугают вопли: страх я ощущаю всегда, и никакого порыва энергии он мне не дарит. Мне хочется сдаться, но не от всего того, что происходит вокруг, а от того, как я устала бежать. Каждое мгновение своего нахождения в этой огненной пустыне мне хотелось просто упасть, уснуть… а затем очнуться, встать и продолжить свои скитания.

Шум усиливался, а голова болела все меньше. Мышцы каменели, легкие все чаще набирали в себя воздух, сердцебиение ускорялось. Все тело, казалось, было готово к спасительному рывку от надвигающегося обидчика. Тут глаза заприметили укрытие: это была небольшая мерзкая расщелина. Никогда в своей жизни я не могла бы подумать, что такое тошнотворное отвращение и неприязнь может вызвать обычная дыра в камне. Лезть туда, само по себе, ощущалось как что-то постыдное, предосудительное. Но это было правильно.

Я нырнула меж скал и, аккуратно выглядывая наружу, затаилась в тени. Пытаясь отдышаться после утомительного бега, я надеялась, что здесь, в холодной грязной пещере, станет спокойнее. Но страх только нарастал. В голове промелькнула мысль: может, стоит вылезти и подыскать более безопасное убежище. Но это было бы слишком легкомысленно. В попытках отвлечься я отвернулась от выхода и сомкнула веки. Подождав буквально несколько минут, я открыла глаза, и мне удалось всмотреться в глубину пещеры. Тут мышцы непроизвольно дернулись: чуть поодаль блеснули два глаза. Взгляд существа был направлен прямо на меня. Но тут же я поняла, что мне не стоит бояться своего нового соседа, узнав в нем очередного испуганного и потерянного беглеца, нашедшего убежище. Однако мой преждевременный испуг не был проигнорирован, ведь хаотичный топот снаружи вдруг превратился во вполне отчетливые шаги, которые по мере приближения обидчика становились все громче. Эти шаги ни с чем не спутаешь. Я мельком взглянула в глаза своего соседа. Они были полны страха, он тоже прекрасно понимал, что значит этот размеренный стук. Я медленно вжималась в скалу, все сильнее отдаляясь от выхода. Мой сосед, который до этого не отвлекаясь следил за выходом из расщелины, откуда доносился звук приближающихся шагов, сейчас отвел взгляд и пристально посмотрел на меня. Я сразу все поняла: если одного из нас поймают, у второго будет возможность улизнуть и отсрочить неминуемое.

Все так же вжимаясь спиной в холодный камень, я медленно направилась вглубь пещеры, туда, где сидел он. Сосед мой терпеливо ожидал меня, а его глаза приобрели какой-то хитрый отблеск, что меня смутило. Я прекрасно понимала, что никто из нас не проявит ни жалости, ни милосердия. И это было правильно. Абсолютная рациональность или даже то, что ею притворялось, было единственным, что успокаивало меня в аду. Именно на это чувство я неизменно полагалась при жизни, однако оно меня неоднократно подводило. Но здесь, в мире, где погоня продолжается лишь для тех, кто способен с несвойственным холодом и безразличием находить способы побега, рациональность являлась единственным спасением.

Оказалось, что мне неожиданно повезло: пещера была шире в той части, где находился мой сосед, и сужалась там, где я первоначально пряталась. Это позволяло мне не бояться того, что он внезапно решит вытолкнуть меня наружу. Однако подойти к нему слишком близко я тоже не сразу решилась. Тело моего соседа все так же испуганно вжималось в свою стену, но в его напряженном лице, в положении его искривленных губ и отблеске его внимательных глаз читалась безмолвная угроза. Не двигаясь и не произнося ни слова, он сообщал мне, что защитит себя в случае необходимости. Его руки были уже слегка вытянуты, чтобы в нужный момент он не замешкался и одним сильным ударом вышвырнул меня из расщелины.

Я была уже совсем близко, но предпринимать что-то казалось мне сейчас слишком опасным. Однако и сидеть так дальше мы не могли. Казалось, что прошло несколько минут, но на самом деле обидчик успел лишь сделать пару шагов в нашу сторону. Я, решив про себя, что риск — дело благородное, даже когда ты сидишь в мерзкой грязной дыре, уже было собиралась наброситься на своего товарища по несчастью, но в ту же минуту он сам рванул в мою сторону. Благодаря удачному случайному выбору стороны пещеры я оказалась почти зажата между двух стен, что не позволило бы так легко меня вытолкнуть. Тогда я резко ударила противника в грудь. Тот издал сиплый хрип и схватил меня за вытянутую руку. Вдвоем мы повалились на землю. И тут я поняла: шаги стихли. Я не могла открыть глаза — до того страшно мне было. Но тут сосед еще сильнее вцепился в мою руку, и мой взгляд непроизвольно устремился вверх. Страшное существо пыталось вытащить моего соседа из пещеры, пока тот тянул меня за собой. Я изо всех сил стала пятиться назад, старалась вырвать свою руку из его, но он продолжал рефлекторные попытки спастись и держал меня все крепче. В голове промелькнула мысль сдаться, но разум отвечал «Нет». Если в этом мире нет ничего, кроме бесконечного побега, то я должна бежать — в этом был весь смысл. Сердце колотилось неистово, перед глазами стала вырастать пелена. Сначала я решила, что дело в приливе энергии, вызванном страхом, что я просто была уже не в силах адекватно воспринимать действительность. Но свет передо мной ослеплял все сильнее и сильнее, стук сердца становился все тише. И не только сердца: все вокруг словно затихло. Если бы нечто не продолжало тянуть и царапать мою руку, я бы могла решить, что все кончено. Шорохи, крики, хрипы сначала стали менее различимы, а потом и вовсе сменились тишиной. Невыносимой звенящей тишиной. Той звенящей тишиной, в которой ты не способен услышать собственных мыслей.

Глава 2

Целая жизнь прошла в этой бесконечной пелене. Когда звон стал исчезать, а тишина сменилась какими-то ранее незнакомыми звуками, я, будто бы просыпаясь от длинного сна, пыталась удержать в голове воспоминания о том, в каком месте я была. Но, словно последние перед пробуждением сны, воспоминания о тишине и звоне исчезали из моей головы, растворяясь в разуме.

В самом начале я почувствовала не тяжесть собственного тела — нет. Его груз я ощущала всегда, хотя и очень плохо могла его осознать. Первым делом я почувствовала то, с какой силой мое тело тянет к земле. Опустив голову, я осознала второе — вес собственной одежды. Кисть руки дотронулась до земли, и я вспомнила сырую траву. Открыв глаза, я увидела безоблачное голубое небо. Внезапно на душе вновь стало тяжело: легкий испуг вызвал у меня ветерок, спровоцировавший незамедлительный шорох травы и листьев. Мне вспомнилось, как я любила этот летний ветерок. Привстав, я вновь закрыла глаза и, выбросив из головы все мысли, попыталась довериться ощущениям и, прислушиваясь к тихим безопасным шорохам, поймать то самое касание потоков воздуха кожей. Когда привычного, но всегда неожиданного ощущения счастья и радости не последовало, я слегка разочарованно открыла глаза.

Передо мной стоял человек. Облик его мне был незнаком. В голубых глазах читались перемешанные ненависть и презрение, будучи отражением, возможно, его души, а, может быть, всех событий, которые та самая душа сознавала, пытаясь отразить их обратно в мир.

«Нет, я точно никогда раньше его не видела», — промелькнуло в голове.

Я окончательно поднялась с земли и еще пристальнее всмотрелась в его лицо. В голове не было абсолютно никакого представления, что будет дальше, что ему нужно и что мне делать.

— Привет, соседушка, — неожиданно доброжелательно сказал человек.

Ко мне вернулись былые воспоминания: расщелина, сосед, обидчик и тошнотворное чувство усталости. Тогда я стала еще внимательнее всматриваться в глаза мужчины. Нет, это не мог быть мой сосед. Взгляд того существа излучал лишь страх и равнодушие, тогда как этот человек казался агрессивным и, на удивление, полным эмоций.

Быстрым движением он протянул мне руку, желая со мной поздороваться. Я осторожно пожала руку незнакомцу, который тут же переменился в лице. С того самого момента я больше не видела в нем никакой угрозы: теперь он выглядел расслабленно и даже внушал доверие.

— Ты ведь тоже чувствуешь этот вес одежды? — спросил он с улыбкой. — Это благословение, иначе не назвать.

Мой названный Сосед стал осматриваться, и с каждым мгновением он выглядел все счастливее и умиротвореннее. И его восторг можно было понять: только что мы выбрались из места, которое испокон веков люди называли худшим, что только может случиться с человеческой душой.

Наблюдая за поведением незнакомца, я тоже решила собраться и осмотреться. Сначала местность даже показалась мне на удивление знакомой, однако я быстро подавила в себе эту мысль: мы находились в дебрях какого-то леса, а вокруг были лишь деревья и прочие растения, известные совершенно каждому человеку, жившему на этом континенте.

— Мы ведь можем сейчас находиться где угодно, — размышляла я вслух. — Как мы отсюда выберемся? И куда потом идти?

— Расслабься, — ответил мне Сосед. — Больше с нами ничего плохого не случится. Никогда. Теперь мы знаем, что нет предела жизни. А значит, если есть шанс, что нам повезет, то повезет обязательно.

Чрезмерный оптимизм моего нового спутника показался мне не слишком уместным, и, хотя мне не хотелось выражать меланхолические мысли, я не могла проигнорировать его замечание.

— Если нет предела жизни, то не думаешь ли ты, что нет предела всему плохому, что могло бы произойти? — спросила я и уже было собиралась продолжить, как в воздухе над землей раздался тяжелый грохот.

Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что могло бы издавать такой звук. Это был размеренный железный стук грузового поезда. Где-то поблизости находилась железная дорога. Мы с Соседом переглянулись и пошли на звук, но уже через пару минут поезд окончательно стих, а мы продолжали свой путь в намеченном направлении.

Шагая по хрустящей траве, я окончательно отвлеклась от былых ощущений жизни, которые в первые минуты пребывания на земле показались мне такими приятными. Я точно знала, что нужно выбраться из леса, попасть в город. Но что дальше?

Я шла в своей летней одежде, в той самой, в которой я часто прогуливалась в прошлой жизни в жаркие деньки, и которую я уважала за ее комфорт и легкость. В карманах штанин я нащупала связку ключей и наушники — вещи, которые я всегда держала с собой. Ни телефона, ни документов, ни денег у меня не было. На момент своей первой смерти и воскрешения в аду шел только третий десяток моей жизни. Неясно, сколько времени прошло с того момента, и прошло ли оно вообще.

Я посмотрела на Соседа. Сейчас он был все таким же уверенным, оживленным и вовсе не задумчивым. Конечно, мне хотелось спросить его, по какой причине он оказался в аду. Это был важный вопрос не только для моей безопасности (а я, честно сказать, продолжала его опасаться), но и для понимания причины нашего возвращения на землю. С другой стороны, мне не хотелось ни спрашивать, ни знать ответ на этот вопрос. Самым разумным сейчас было выяснить, где мы и когда мы, а затем уже решать, как действовать дальше. Этот план казался мне верным, хотя я и не чувствовала той же уверенности, которая преследовала меня в аду.

Просветы стали проявляться меж ветвей различных деревьев, водившихся в этом месте. Мы довольно быстро пересекли границу леса и, выйдя в поле, увидели железную дорогу, мирно лежавшую перед нами. Вновь оглядевшись, я обратила внимание на кирпичные домики, стоящие стройным рядом поодаль от нас. Там начинался поселок. В ту сторону мы и направились, медленно шагая вдоль железнодорожных путей, и, когда почти достигли частного сектора, Сосед неожиданно произнес:

— Я здесь работал.

Я оглянулась, ожидая какого-то продолжения, коего не последовало. Я не стала уточнять и просто продолжала медленно идти по мягкой траве, осматривая незнакомые мне края. Мы приближались к станции. Перед платформой находилось одноэтажное здание вокзала, на которое было прикреплено расписание поездов. Прямо над ним, в центре, висела потрескавшаяся табличка, на которой красовалось название станции: «Давыдово». Я вопросительно взглянула на Соседа, желая узнать о нашем местоположении, о котором он, явно, был осведомлен. Ответ не заставил себя ждать:

— Это Московская область, — поспешно процедил он, а затем добавил: — Довольно дальняя от Москвы деревня, но все же подмосковная, — на мгновение Сосед задумался, пристально глядя на меня. — Надеюсь, ты хотя бы из России?

— Да, — ответила я и, вновь взглянув на вывеску с названием станции, обдумывала дальнейшие шаги. — Я из Москвы. Там мои друзья, мои родители. Люди, которые помогут мне. Вот только у меня нет денег на проезд.

На мгновение мне показалось, будто последняя фраза, в спешке выброшенная мною, была излишне вопрошающей. Сосед покопался в карманах, но вытащил лишь пару пятирублевых монет и одну десятирублевую купюру.

— На этом кольце не бывает контролеров. Можешь спокойно выехать в любой подмосковный город.

— Но чем ближе к Москве, тем больше контролеров, — заметила я. Тут мне вспомнилось кое-что. — У моих родных есть дача под Сергиевым Посадом. Я поеду туда.

— На самом деле, мне кажется, нам не стоит разделяться, — внезапно заметил Сосед. Затем он взглянул на меня и уточнил: — Не может быть, чтобы все произошедшее оказалось случайностью.

— Но ведь ты и сам говорил, что хуже уже ничего не будет, — с иронией заметила я, и встретила в ответ лишь нарочитое молчание.

— Тебе против часовой стрелки, в сторону Дулево, — он показал на нужную платформу. — Я сам поеду в Ста…

Сосед задумался и посмотрел по сторонам. Он спустился с платформы и поднял с земли тоненькую веточку, затем достал из кармана зажигалку и слегка подкоптил конец ветки. Потом он вытащил десятирублевую купюру, а я внимательно наблюдала за его попыткой написать что-то на банкноте подпаленной веточкой. На удивление, на импровизированном листке действительно отпечатались нужные буквы.

— Держи, я буду там, — Сосед протянул мне купюру. — Старолетово. У моей сестры дом в этом поселке. Она просит присматривать за ним, пока сама живет заграницей. Не знаю, не продала ли она его после моей смерти, но больше никаких указателей я дать не могу. Поедешь на этой же электричке в сторону Воскресенска, а затем до станции Дивово.

Я кивнула и тихо поблагодарила Соседа. Отвернувшись, я стала бегло искать, как добраться до нужной платформы, которая находилась через железнодорожные пути от меня. Я посмотрела по сторонам и, убедившись, что поездов нет, спрыгнула с платформы и без спешки перешагнула один рельс, а затем второй, третий и четвертый. Издалека раздался крик поезда. Я быстро взобралась на вторую платформу и взглянула на своего соседа. Тут мой взгляд сразу же привлек переход, находящийся всего в паре десятков метров от меня. От произошедшего казуса меня окатило чувство, которое я так давно не испытывала. В аду, где каждый сам за себя, это чувство было иррациональным и не имело никакого смысла, но при жизни оно часто меня беспокоило и выводило из себя. Это был стыд. Охваченная им, я даже не заметила, как поезд приблизился к моей платформе.

С грохотом открылись старые железные двери, но я еще мгновение стояла, ошарашенная нахлынувшими эмоциями. К счастью, ясность мысли довольно быстро вернулась ко мне, и я резво влезла в вагон, распахнула тяжелые тамбурные двери и села с краю на кожаные коричневые кресла. Появившийся поезд взбодрил меня, и я спокойно выглянула в окно, наблюдая за миром через толстый слой грязи на стеклопакете. Сосед мой стоял все там же, где я его оставила. Он заметил мой взгляд и еле заметно улыбнулся. Поезд двинулся, а душу вновь стал грызть стыд. Я быстро зажмурилась, а затем живо открыла глаза и посмотрела по сторонам.

Мне захотелось осмотреть электричку. Я ехала по ходу движения, и мой взгляд был направлен в стену, отделяющую вагон от тамбура. Это был старый поезд с желтоватыми, цвета слоновой кости, стенами и рваными объявлениями. Тем не менее кресла оказались на удивление удобными. Главное было не смотреть на пол и на все то, что на нем осталось от предыдущих пассажиров. Когда я обернулась, выяснилось, что в вагоне сидел лишь только один человек, кроме меня. Он пребывал в другом конце, небрежно развалившись на кресле, и смотрел в окно. Я уселась обратно и тоже взглянула на пробегающие мимо пейзажи. Подошва кроссовок слегка прилипла к грязному полу. Я подвинулась и закинула ногу на ногу, а руки скрестила на груди. Неприятный внешний вид и запах в старой электричке никогда меня не смущал, как и духота, которая висела тут, несмотря на открытые через одну форточки. Я всегда была слишком увлечена дорогой, ощущением движения. Ритмичный стук колес играл свою песню, и находиться в поезде было приятно. Это успокаивало меня, убаюкивало. Со временем мысли стали двигаться в своем направлении, и я неожиданно для самой себя задремала.

Сквозь сон я услышала грохот движущегося поезда и испугалась, что проспала. Я с усилием заставила себя очнуться и стала внимательнее следить за маршрутом. От резкого пробуждения голова закружилась, а в глазах потемнело, что весьма затруднило мою задачу наблюдения за дорогой. Голова, словно сдавленная прессом, болела всю следующую часть пути.

Прошло, как мне показалось, около сорока минут. Я вздохнула и, облокотившись локтем на прорезиненный узкий подоконник, стала наблюдать за движением. Конца этому лесу не было. Некоторые ветки изредка бились об окно. Я вновь обернулась, чтобы убедиться, что второй пассажир все еще на месте. Сейчас у меня было время, чтобы обдумать все случившееся со мной, но моя мысль была устремлена лишь в будущее. За время пути я успела рассмотреть потертую схему маршрутов, висевшую перед моими глазами, и знала, что мне предстояло доехать до станции Александров-1, пересесть на электричку, движущуюся на Москву, а затем выйти в Сергиевом Посаде. Денег на автобус у меня не было, а значит до дачи придется идти пешком. У себя в голове я прокладывала маршрут: он был схож с тем, по которому двигался автобус. Идти как-то иначе я бы не рискнула, хотя, возможно, это было бы быстрее. Дальше мне нужно постучать в дверь и надеяться, что родные окажутся дома.

Я выглянула в окно. Солнце пекло, все ветви деревьев были увешаны зелеными листьями. В этот сезон моя семья часто ездит на дачу в выходные. Тут ко мне пришло осознание, что если сейчас начало или середина недели, то мне придется еще какое-то время подождать выходных. В таком случае, возможно, было бы разумнее ехать сразу в Москву.

Мучимая скукой, я провела в электричке еще, наверное, пару часов. Поезд стал подъезжать к станции. Я поднялась и увидела, что второй пассажир все еще едет со мной. Бросив взгляд на ближайшую ко мне дверь тамбура, я обернулась и направилась к другой — более дальней, у которой располагался второй пассаж. Он встал за мной, и мы оба остановились в тамбуре, наблюдая за тем, как электричка с грохотом останавливается. Я посмотрела на пассажира и, неловко улыбнувшись, спросила:

— Извините, — человек, не обращавший до этого на меня никакого внимания, посмотрел мне в глаза, — а какой сегодня день недели, не подскажите?

— Четверг, — как-то сердито ответил он, отвел взгляд и первым второпях вышел из вагона.

Я одним движением быстро соскользнула с площадки тамбура и, растерянно осматриваясь, стояла на голой бетонной платформе, попутно пытаясь найти взглядом хоть какие-то указатели. Толпа сконцентрировалась на одной из платформ; туда я и решила направиться. Я обратила внимание на медленно приближающийся к моей платформе поезд и, приняв решение вновь не искать переход через железную дорогу, уже без какого-либо стыда таким же движением, что и на предыдущей станции, пробралась на нужный мне путь. Это решение было принято мной вполне осознано, а потому никакого смущения вызвать не могло. Лишь один человек обратил на меня внимание, но быстро отвел взгляд, а я тихо спряталась среди людей, ожидая новую электричку.

Поезд плавно остановился у платформы, и толпа влилась в тамбур. Являясь частью этого потока, зашла и я. Люди, в поисках лучшего места, быстро шагали вдоль вагонов, а я все так же направлялась за ними, не в силах выскочить из общего скопища. Сев примерно там же, где я была в прошлой электричке, я вновь облокотилась на окно и посмотрела вверх. На бегущей строке двигался текст, который тут же продублировал механический голос информатора: «Поезд следует до станции Москва-Ярославская».

Электричка была новой. Фонари, висевшие в светлом тамбуре, замигали, и двери аккуратно закрылись. Следующую четверть часа я тупо смотрела в окно и вновь наслаждалась поездкой. Сегодня четверг, а значит я смогу встретиться со своими родными уже завтра. Но что я им скажу? Тут мое внимание привлек гул. Я посмотрела в проход и увидела толпу подростков, толкающихся и нерасторопно покидающих вагон, а затем и голос контролера:

«Добрый день! Предъявите, пожалуйста, ваш билет», — словно приговор прозвучало обращение сотрудника транспортного контроля.

Меня обдало жаром, но я быстро встала и стремительно направилась в сторону тамбура. Я уже собиралась выйти в следующий вагон, но тут же остановилась, увидев там еще одного контролера. Я вновь затаилась в толпе, которую на этот раз составляли дети и подростки, стоявшие со мной в одном тамбуре. Удача была на нашей стороне, и поезд приблизился к станции. Фонарь вновь замигал, и двери распахнулись. Дети тут же рванули по платформе в сторону хвоста поезда. Еще находясь внутри, я решила, что бежать с ними будет разумно, ведь мне нужно проехать совсем немного, а контролеры навряд ли так быстро вернутся в уже проверенные вагоны. Я выскочила из электрички, но тут что-то меня остановило. Я решила не рисковать. Это решение было рациональным, но абсолютно неоправданным. Тем не менее я не могла заставить свои ноги бежать. Я увидела, как дети добрались до дальнего вагона, и, радуясь за них, стала провожать взглядом убывающий поезд. Вышедшие из поезда люди покинули платформу, а я осталась в полном одиночестве ждать следующую электричку.

Я долго стояла на платформе, осматривала ее, ходила взад-вперед. Сильнейшую благодарность вызвал во мне человек, который взобрался на станцию и стал моим единственным спутником здесь. За ним пришла еще пара, а затем и еще один. Примерно через пятнадцать минут прибыла и электричка. Я шагнула в тамбур и остановилась, решив остаться там. Мужчина, присутствие которого столь обрадовало меня на платформе, зашел за мной, что-то буркнул, подвинул меня и быстрым тяжелым шагом побрел на поиски свободного места в соседнем вагоне. Я отошла к соседней двери и стала смотреть, как поезд плавно отъезжает. Ехать оставалось совсем недолго, но мне приходилось быть начеку, чтобы не оказаться пойманной внезапно вышедшим из вагона контроллером. Так, периодически параноидально посматривая в проход, я доехала до Сергиева Посада. Дождавшись, пока из поезда выйдет пара нагло влезших прямо передо мной людей, я вылезла из электрички. Не теряя времени, я быстро спрыгнула с платформы и вновь полезла через железнодорожные пути. В попытках побыстрее улизнуть с территории вокзала, я не заметила поезда, который остановился впереди меня для посадки и который мне пришлось пропустить.

Я подняла взгляд и через стекло увидела, как пара пассажиров этой электрички вопросительно смотрят на меня. Однако сейчас меня куда сильнее беспокоили сотрудники станции, которые, обратив на меня внимание, сразу поняли бы, что я пытаюсь вылезти с вокзала после проезда зайцем. Проклиная встрявший поезд, я проводила его взглядом и живо поспешила дальше. Перепрыгнув рельсы, я добралась до следующей платформы, резво взобралась на нее и, минуя вокзал, перелезла через низкий заборчик, огораживающий станцию.

Я оказалась в городе. После моего последнего визита эти улицы никак не изменились, что внушало мне надежду на то, что с момента моей смерти прошло не так много времени. Я отошла от центрального входа вокзала и заметила, что на соседнем здании все еще висит вывеска «Мужская парикмахерская». От вида этой безобразной надписи у меня с души упал камень. Действительно, если бы я провела в аду десятки лет, эту вывеску уже давно должны были снять. С другой же стороны, вспоминая, как неожиданно долго порой наши предприниматели держат абсолютно неприбыльный бизнес, я не удивлюсь, если эта вывеска, словно трофей, продолжит оставаться на привокзальной улице и спустя годы после сноса самого здания парикмахерской. Тем не менее моя нервозность взяла верх надо мной, и я украдкой заглянула внутрь. Сделав пару шагов по узкой лестнице, ведущей в салон, я увидела, что на двери все еще указаны часы работы. Тут дверь распахнулась, и из парикмахерской вылез мужчина. Прижавшись к стене, я пропустила его, и, хотя полученная мною информация не давала четкого ответа на вопросы, сколько времени прошло и не буду ли я лишней в этом мире, вид столь привычного места меня успокоил.

Я спустилась и, очутившись на улице, отправилась в ее противоположную часть. На меня нахлынули воспоминания. Двухэтажные старинные дома встречали меня, а я встречала их. Как и многие другие исторические города нашей местности, этот сочетал в себе множество контрастов: на фоне дореволюционных, но совсем чуть-чуть обветшалых небольших домиков виднелись более новые, но слегка потрепанные многоэтажки; старый фонд привлекал внимание необычными орнаментами и аутентичностью, которая, тем не менее, явно смущала жителей этих домов: из-за низкого расположения окон и узких улочек многие жильцы всегда жили во мраке, с плотно зашторенными окнами. Они редко впускали свет в свои помещения, желая скрыться от любопытных глаз туристов. Когда же кому-то все-таки удавалось заглянуть внутрь дома, комнаты выглядели неаккуратными и непрактичными. Так или иначе, город был небольшим, что позволяло ему оставаться как комфортным, так и уютным.

Небольшая автобусная остановка оказалась передо мной. Мельком я увидела движение справа, а затем и вовсе обратила внимание на то, что это был приближающийся автобус. Мой автобус. Он остановился и стоял на остановке так долго, что мне начало казаться, что он кого-то ждет. Однако, когда я уже начала подумывать перебежать дорогу и попытать удачу, вновь проехав зайцем, он плавно и с насмешкой закрыл двери и умчался прочь. Больше мысль попытаться проехать бесплатно меня не посещала: во-первых, потому что ждать следующий автобус мне пришлось бы еще долго, а во-вторых, я вспомнила, как еще пару часов назад не решилась вбежать в электричку, наполненную контролерами, и, наверное, впредь тоже не решусь. Так я отправилась вслед за ушедшим автобусом пешком.

Смеркалось, а я еще даже не успела покинуть город, но с каждой минутой все сильнее наслаждалась своей дорогой. Ночь многое меняет. Приятный летний ветерок, яркий и контрастный свет фонарей — вот то, что наполняло меня силой жить. Сейчас я впервые за день поняла тот восторг моего соседа, выбравшегося из ада. В противовес тому душному и мерзкому месту, ночь на земле ощущалась, как чистый поток реки, как эфир, в котором ты чувствуешь, а не переживаешь. Тогда я даже не обратила внимания, что по пути до крови натерла пятки в своих кроссовках — я всем духом была увлечена дорогой и, впервые за долгое время, в этом пути я не придумывала и анализировала следующих шагов, я просто шла.

И вот я достигла поселка, в котором у моей семьи был дом. Оставалось совсем немного, а мыслей в голове становилось все больше и больше, и, вместе с ними, нарастала тревожность. Как я и ожидала, дом был пуст — моя семья могла приехать только завтра. На крыльце располагалось небольшое кресло, укрытое пледом. Сунув руку под колючее покрывало, я нашла там ключ и открыла тяжелую железную дверь.

Внутри дома ничего не изменилось: заставленная нашими сапогами прихожая, укрытый скатертью кухонный стол, три небольшие спальни, в две из которых и вовсе не помещалось ничего, кроме широкой мягкой кровати, устеленной толстым одеялом и хаотично разбросанными подушками. Дом будто бы сам гостеприимно встречал меня. Но мысль о том, что я была всего лишь гостем здесь заставила испытать легкую тоску. Тоску благородную, смешанную с приятным чувством ностальгии. Этот дом, как и все его нынешние обитатели, жили собственной жизнью. Жизнью, в которой нет меня.

Я, кажется, сделала по нашему жилищу несколько кругов, будто бы в поисках намеков на то, что этот дом является и моим. И каждый раз я действительно находила какую-то собственную вещь: свою старую куртку, любимую в прошлом игрушку, даже потерянные наушники… но все эти вещи уже не были моими. Они стали частью того мира, который живет без меня. И хотя эго противилось этому осознанию, я поняла, что это хорошо, ведь в этом мире меня действительно давно уже не было.

Я ещё пару раз обошла дом и упала на нерасстеленую кровать, где и заснула. Во сне мой дом смешался с чьим-то чужим, чуждые воспоминания с собственными. Мне казалось, будто я должна остаться, встретиться с родными, рассказать им о себе. Я словно вновь сидела в той душной яме и убеждала себя в том, что правильным решением может быть лишь самое рациональное. И это было оно!

Почувствовав падение, я резко вскочила. Настенные часы продолжали тикать, а я, промаргивая глаза, попыталась различить по черным, движущимся стрелкам, который был час. За окном уже рассвело, и я с ужасом поняла, что часы показывают 15:20. Чувство стыда вновь окатило меня. Как я могла проспать так долго?

Я спрыгнула с кровати и подбежала к окну. Родительской машины, к счастью, еще не было. Я не могла встретить их в таком виде. Я обернулась и осмотрела комнату; взгляд упал на замятую от моего тела кровать, и я поспешила заправить ее настолько аккуратно, насколько только умела. Внезапно все мысли покинули мой разум, и мне пришлось присесть, чтобы собрать их воедино. Я запрокинула ногу на ногу, уперлась локтем в колено, подперев голову рукой. Душу охватывало сомнение. Я знала, что родные были единственными людьми, которые могли бы принять меня в этом мире. Больше мне все равно некуда было идти. Но я не хотела их разочаровать и напугать, не хотела, чтобы они меня увидели. Я знала, что мое возвращение могло принести лишь горе, особенно если какая-нибудь сущность решит, что больше мне нет места на земле и что выбралась я по ошибке. Вот второе чувство, преследовавшее меня при жизни — чувство безысходности. И мир всегда был таким: приходилось выбирать между двумя вариантами, но надеяться на третий, на тот, которого не существует. Возможно, именно это осознание привело меня когда-то в ад.

Я поднялась и покинула дом. Я вышла медленно, но обошла здание с другой стороны, чтобы наверняка не попасться никому на глаза. Обратная дорога оказалась куда более мимолетной. Я планировала, как разберусь с тем, что происходит, а затем обязательно вернусь. Но в глубине души я понимала, что разрешения нет, а я лишь потеряла возможность вернуться домой.

Я фрагментами помню, как перелезла через вокзальный забор и пробралась на электричку. Воспоминания же о том, как я добралась до вокзала, и вовсе растворились где-то в глубинах рассудка. Кажется, я все же села в автобус, а затем и в электричку, час в которой прошел незаметно. Если бы не контролер, я бы и вовсе пропустила бы в итоге свою станцию. В какой-то степени, я даже была ему благодарна. Благодарна за то, что он заставил меня мыслить и принимать решения. Я выскочила из электрички и стала ждать следующего поезда. Рациональная бодрость прошла, и я вновь ощутила тревожившие меня переживания, почувствовав себя живой.

Глава 3

Я села в старую рязанскую электричку, всю кряхтящую и дрожащую, наполненную духом прошедшего времени, выражавшим себя по большей части в пожелтевших стенах и сорванных плакатах. Будучи уже на полпути к поселку Старолетово, я лишь сейчас смогла собраться с мыслями, чтобы раз и навсегда определить правильность собственного поступка. Но, обдумав прошедший день, я вновь убедилась лишь в том, насколько настоящий мир давил своей иррациональностью, высоко презираемой мной — как тогда, в аду, так и сейчас.

Мне было сложно объяснить даже самой себе, был ли мой побег связан с обыкновенным чувством стыда или стал выражением какого-то сверхъестественного начала, заставившего меня отправиться к Соседу. Человек, к которому я ехала, являлся для меня незнакомцем. Но, что казалось куда хуже, впервые встретились мы с ним в месте, куда праведники, дающие кров странствующим, не попадают. Сомнения одолевали меня.

Могла бы я и дальше задаваться этическими вопросами, связанными со справедливостью адского суда, в которой и сама была не до конца уверена, однако, пока мысли продолжали убеждать меня в чуждости Соседа, воспоминания возвращали к расщелине, в которой рядом со мной находился вовсе не пугающий незнакомец. Перед глазами пеленой возник образ той испуганной искалеченной души, моего соперника в мерзкой расщелине, символа жестокого благоразумия. Сейчас я ехала к существу, с которым нас свела общая трагедия. Именно этот человек оказался последним, что связывало меня с рациональным и чрезмерно материальным миром ада. А моя душа, тянувшая за собой и тело, и разум, искала место, где могла бы получить ответы, правду или хоть что-то настоящее.

Я оглядела электричку и вспомнила, как ездила на подобных в детстве. Я вспомнила родных, друзей — всё, что связывало меня с жизнью. За окном мелькала знакомая картинка ночной дороги, а перед глазами появлялось все больше красочных эпизодов из моей памяти. Ностальгия — удивительный механизм нашей психики. В аду я и позабыла о преследующем меня при жизни стыде, как и сейчас я могла подробно восстановить в памяти только хорошее. Печальное осознание того, что прошлое со всеми теми приятными эпизодами нельзя было вернуть, настигло меня, словно разряд молнии в тихую грозу. Часто именно такие воспоминания пробуждали во мне ненависть к устройству мира живых. Религии часто указывают на мудрость, которой смерть одаривает людей порою уже на шестом десятке жизни, но, как человек, прошедший через ад, я могу заявить, что не существует ответа на вопрос, почему мир такой, какой он есть. Все фундаментальные законы — лишь следствия то ли божественной игры, то ли уродливого естественного отбора. Я всегда любила мир, но, в глубине души, питала ненависть к его устройству. И, возможно, именно ненависть могла бы заставить меня изменить хоть что-то. Но я, наблюдая за тем, насколько разрушительным было это чувство, прятала его далеко во сны.

Я заставила себя проснуться. От резкого пробуждения голова вновь стала тяжелой, но нежелание проспать остановку и очутиться где-нибудь в Рязани было достаточно сильным, чтобы я сумела стерпеть этот груз. Ночь заставила опуститься землю во мрак, а густые леса, по которым поезд держал путь, в свою очередь, не позволяли ни одному городскому огоньку проскользнуть к железной дороге. Свет от желтых, словно даже слегка померкших, лампочек вагона отражался от стекол, не позволяя мне разглядеть пейзажи сумрачного пути. Я стала занимать себя, всматриваясь в маршрут электрички, который висел над дверью в тамбур. Я перечитывала названия станций и вспоминала, останавливался ли на них поезд. В этот самый момент электричка стала плавно тормозить, и железные двери с грохотом распахнулись. За стеклом наконец-то что-то прорисовалось, но не успела я выглянуть в окно, чтобы разглядеть вывеску с названием освещенной платформы, как зажужжал громкоговоритель и из него с треском послышалось бормотание машиниста: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — платформа Слёмы».

Я откинулась на спинку жесткого сиденья и, скрестив руки на груди, закрыла глаза, пытаясь при том попутно не заснуть. Прошла всего пара минут, когда я, открыв глаза и бросив мимолетный взгляд на стекло, обратила внимание на то, что мое отражение становится более мутным, а на улице поочередно проявляются яркие белые огни. Прорисовалась серая платформа, освещенная конусами света, а поезд стал останавливаться. Я подняла взгляд и вскочила, увидев название своей станции на информаторе, а затем суетливо понеслась в тамбур, где уже с грохотом распахивались двери. В спешке я пролезла через недо конца открытые двери и ступила на платформу.

Поезд умчался, а я спрыгнула с бетона обветшалой платформы на мягкую траву. Хотя на прыжок это было мало чем похоже — платформа была настолько низкой и уседшей, что с нее достаточно было просто сойти одним легким шагом. Вынув из кармана купюру с уже подстертым адресом, я подошла ближе к фонарю и, щуря глаза, жадно пыталась различить оставшиеся буквы. Тогда я вновь усомнилась в верности своего поступка, и, заверив себя в том, что он был абсолютно точно неправильным, легко это приняла. Я запомнила адрес на купюре, скомкала ее и положила в карман. Я не чувствовала страха, а просто знала, что делаю. Этот мир уже был мне чужд, и я шла туда, где оставалась крупица понятной и родной мне среды. Впереди прорисовывалось окруженное уличным освещением вокзальное здание, перед которым мрачно и устрашающе возвышалась статуя Есенина, лишь ноги которого были озарены лучами света, исходящими от привокзального фонаря. Я украдкой взглянула на монумент, а затем просто и без сожаления обошла здание и вышла в поселок.

Позднее время суток не позволило бы мне спросить дорогу у прохожих, а потому я стала самостоятельно прогуливаться по поселку в надежде найти нужную улицу. Вновь сверившись с адресом, я с горем осознала, что название улицы уже почти стерлось. В последний раз мне удалось запомнить то, что было начеркано на бумажке, и, скомкав, я сунула ее обратно в карман. И хотя я не могла знать наверняка, что различила адрес верно, сейчас я почему-то не беспокоилась и не нервничала. Стрекотание сверчков и легкие порывы ночного ветерка магическим образом придавали мне уверенность в собственных силах. Никакая рациональность, никакие идеи не могли успокоить мою душу так же, как ее порою успокаивала ночь. Я шла вдоль темной улицы, пока наконец не смогла различить ее название, висевшее на указателе на стене дома и бережно прикрытое ветвями яблони. Мне пришлось подойти поближе и, аккуратно наклонив веточку, долго всматриваться в буквы, казалось бы, знакомого языка, чтобы различить их практически в полной темноте. Звезды и фонарь, висевший через один дом от меня, лишь слегка помогали справиться с этой задачей. Я все еще держала ветвь в руке и, словно борясь со мной как с чужеземцем, яблоня стала атаковать, и буквально в сантиметре от моей головы стремительно пронеслось небольшое яблоко. Мне наконец удалось прочитать название, и я кивнула, видимо, чтобы предать уверенности самой себе. Я уже собиралась свернуть на другую улицу, как недавняя атака растения дала о себе знать, когда я случайно наступила на плод, который, к счастью, оказался упругим. Но рядом с ним, вдоль всего пути до асфальта, лежало множество сгнивших яблок, которые мне приходилось старательно обходить практически в полной темноте. Я, несмотря на то, что была уверена, что не наступила ни на один из них, все же запачкала кроссовки, хотя не гнилью, но глиной, что, однако, не вызвало у меня отвращения, судя по всему, притупленного существованием в аду.

Мое импровизированное путешествие, в ходе которого я нашла весьма увлекательным искать нужный дом, преодолевая сельские преграды, на время прервалось, когда я увидела лавочку и решила насладиться этой ночью, пока чувства сильны. Я упала на твердое деревянное сиденье, по привычке откинувшись на спинке, и вытянула ноги так далеко вперед, что они даже показались мне самой длиннее, чем были в действительности. Я подняла голову и взглянула на ясное небо, в котором горели яркие белые звезды. Они предавали небосводу свой особый глянец, делая его темный оттенок еще насыщеннее. Я слегка прищурила глаза и наклонила голову, когда в нее пришла неожиданная мысль. Странно, но в аду звезд не было. Но еще более причудливым казалось то, что я вовсе не могла целиком восстановить в воспоминаниях картину того места. Да, была земля, были рельефы, чувства… но чего-то не хватало. Складывалось впечатление, будто ад был лишь иллюзией, при чем настолько точной, что передавал вполне реальные ощущения. Это замечание заставило задуматься:

«Неужели в раю так же? Есть ли в загробном мире хоть что-то реальное? Существуешь ли ты там?» — затрепетали мысли в голове.

Я не могла быть уверена в существовании рая, ведь с момента своей смерти ни разу о нем не слышала и не пыталась представить его или даже полагать о нем. У обитателей адского мира не было времени на философские размышления, но при жизни меня убеждали, что рай — неотъемлемая часть мировоззрения глубоко верующего человека, хотя сейчас это учение казалось мне на удивление неестественным. Ад же не представлял из себя ничего из того, что описывалось мне при жизни: ни одного котла я там не наблюдала, абсолютно ничего напоминавшего о существовании человеческой цивилизации не было в аду. Там был лишь наш естественный, с тяжестью тянущий к земле, мир, изуродованный душами, обитавшими в нём. Так могла ли я быть уверена в точности людского описания рая или хотя бы в факте его существования?

Тут я вспомнила, что в реальности сижу на лавочке в поселке в Рязанской области и наслаждаюсь природой или, точнее сказать, погодой, несмотря на то, что мысли мои уже находились на огромном расстоянии от этого места. Разум, охваченный размышлениями, полностью поглотил чувство, и я поняла, что должна оказать ему сопротивление. Выбросив из головы все идеи, я вновь стала ощущать… Чувствовать ветер, запах свежести. Я начала наблюдать за контрастами ночи: ярким светом и пятнами тени. Но тут же я снова поймала одну мысль:

«Интересно, были ли все эти вещи именно тем, о чем говорил Сосед и чему он так радовался, вернувшись на землю? Ночная свежесть, прохладный воздух, красота тени? Об этом он говорил?» — заинтересовало меня.

Вернувшись в свой внутренний монолог, я вспомнила, что вообще-то блуждаю здесь не без цели. В любом случае, сила разума не позволит мне вновь насладиться всей красотой ночи, так что, неся в себе тоску от осознанной идеи, я встала и уже медленнее и с меньшим энтузиазмом направилась дальше искать жилище своего нового друга — сомнения в том, что мы подружимся никак не могли возникнуть; иначе и быть не могло.

С каждой минутой становилось все холоднее, а скорость моего шага снижалась. По ощущениям, прошло еще около сорока минут. Глаза замыливались, и продолжать поиски становилось все тяжелее. Я не знала, насколько этот поселок большой. Возможно, эта информация в виде карты могла скрываться на табличках на вокзале, который я решила проигнорировать. Моя непредусмотрительность расстраивала меня, и я уже стала подумывать о том, чтобы вернуться назад. Однако сонливость, которая также давала о себе знать, заставила меня отбросить эту мысль, чему я была благодарна. Тем не менее та же самая сонливость словно уговаривала меня вернуться на предыдущую улицу, чтобы заснуть прямо на найденной лавочке. И лишь ненавистный мною стыд останавливал меня от этого поступка.

«С другой стороны, будучи в аду, я была готова упасть где угодно и, клянусь, сделала бы это, если бы не обидчики» — промолвила я про себя.

Разум затуманивался все сильнее, и я не знаю, что было бы со мной, если бы не удачное стечение обстоятельств: в ту же минуту я решила зайти за очередной угол, увешенный занавесом тени, и обнаружила нужную улицу. Возможно, мой план о сладком свежем сне под открытым небом воплотился бы в жизнь быстрее, чем мне казалось первоначально. Но первым чувством, которое я испытала при виде надписи на доме, состоящей из всех необходимых букв, оказалось не облегчение, а лишь надежда на то, что место, найденное мною, было верным и на то, что я не ошиблась еще тогда, у вокзала, пытаясь разобрать оставшиеся на купюре символы. Я считала про себя номера домов, ведь осматривать каждый указатель, висевший на затемненных стенах, показалось мне не слишком практичной идеей. И вот, уже всего через пару минут, я вышла на тонкую песчаную дорожку, которая, как я прикинула заранее, должна была находится прямо напротив нужного мне дома. Чтобы убедиться в том, что мои подсчеты отазались верны, я стала тихо подходить к домам, стараясь не привлечь внимания их обитателей, и с усилием всматриваться в числа, находившиеся справа от названий улицы.

Слева от меня сейчас стоял дом под номером 9, а прямо за ним — номер 7. Я с надеждой взглянула на здание справа и даже подошла к нему буквально вплотную, надеясь увидеть свое желанное счастливое число. Чтобы разглядеть табличку, мне пришлось несколько секунд всматриваться и… это был дом номер 10. Мимо! Я подошла к следующему и, несмотря на то, что сомнений уже не могло оставаться, решила проверить его адрес. Чтобы приблизиться к табличке с номером, мне так или иначе пришлось бы отворить невысокую калитку, представлявшую собой дверцу из железных прутьев в такой же металлической раме. Я зашла на участок и, аккуратно наклонив ветвь, плотно прислоненную прямо к пластиковой табличке, прочитала адрес.

«Восьмой дом — то что нужно!» — подумала я и направилась к двери.

Перед высокой дверью находились ступеньки крыльца, которые я сумела заметить лишь тогда, когда споткнулась о нижнюю из них. К счастью, мне удалось удержать равновесие и я, стоя на верхней третьей ступени, всматривалась в однотонную дверь. Странно, в любом другом случае, мне было бы страшно неловко ломиться к кому-то домой в такой час, но сейчас… желание сна и иррациональное ощущение надежды подтолкнули меня постучать. Я вознесла руку, чтобы ударить в дверь, но, не успела и раз стукнуть о старое дерево, как дверь сама отворилась, и при слабом свете я увидела силуэт знакомого существа.

— Заходи же! — поспешно шепнул Сосед и, когда я торопливо ступила внутрь, стремительным и нервным движением запер дверь.

Пока он мучился со старой железной щеколдой, висевшей будто бы поверх другого дверного замка, я успела осмотреть прихожую: это был обычный холодный деревенский коридор, в котором хранились все то ли абсолютно ненужные, то нужные во всех на свете случаях вещи. Окинув прихожую быстрым взглядом, я уже заприметила два перевернутых табурета, лейку, старую шубу, резиновые сапоги… стены были деревянными, а на полу лежала старая, треснувшая плитка, укрытая многочисленными маленькими разноцветными, но уже слегка выцветшими, ковриками.

Сосед наконец запер дверь и обернулся ко мне. Мы оба безмолвно решили, что обсуждения вполне можно перенести на завтра. После стольких часов дороги и поисков я слишком хотела спать, о чем сразу сообщила Соседу. Он понимающе кивнул и отвел меня в небольшое помещение, представляющее собой спальню, вдоль всей стены которой растянулась старая низкая кровать. Сначала Сосед оставил меня одну, а затем вернулся с целой горой пледов, одеял и одной огромной перьевой подушкой, объятых его руками. Он скинул все это мне на кровать и сказал обращаться, если мне что-то будет нужно. Он также заверил, что дом находится полностью в моем распоряжении и никаких секретов не таит. После последней фразы Сосед как-то глупо усмехнулся, но сонная я лишь в недоумении взглянула на него, заставив, кажется, почувствовать неуместность его реакции.

Сосед оставил меня, и, разобрав себе место для сна, я упала на кровать и сразу же заснула. Ни одна мысль не пронеслась в голове, что казалось странным. В будущем у меня сложилось мнение, что такого спокойного сна, как тогда, я, наверное, никогда раньше не испытывала.

Глава 4

Лучи весеннего солнца затопили мою комнату, и я с легкостью проснулась. Усевшись на кровать, я стала тереть глаза, чтобы лучше разглядеть помещение, которое мне выделили. Это была маленькая уютная деревенская спальня. Над кроватью, на которой я расположилась, на обклеенной цветочными обоями стене висел алый ковер; точно такой же лежал под кроватью, защищая старый деревянный пол от прохождения излишне холодного воздуха. Слева от меня, в самом конце комнаты, находилось стеклянное окно с форточкой. Старое стекло, рельефно украшенное царапинами и прозрачно-белыми пятнами, было окружено деревянной рамой, покрашенной белой краской, куски которой крошились и валялись ошметками на подоконнике. Я встала, чтобы открыть форточку, ведь, как я с сожалением поняла по слегка затхлому воздуху, забыла провести этот ритуал перед сном. Потоки свежего холодного воздуха волнами залетели в мою комнату, и я с радостью выглянула в окно. Снаружи мне на глаза попался Сосед, внимательно рассматривающий мою стену со стороны улицы. Он заметил мой вопросительный взгляд и бодро помахал мне. Глухое «Доброе утро!» донеслось из-за двойного слоя стекла в окне. Я с улыбкой кивнула, а когда он отвел взгляд и отошел куда-то в сторону, тоже отвернулась, желая продолжить свой осмотр.

Возможно, дело было в сонливости, но дом выглядел неживым в моих глазах. Несмотря на то, что я уже привыкла находиться на земле и, кроме того, это перемещение ощущалось как долгожданный выходной от вечной погони, меня не оставляло чувство чуждости. Еще более странным было то, что дом этого незнакомца сейчас казался мне роднее собственной дачи, которую я видела вчера и на территории которой прошли многие летние месяцы моего детства. Горе иррационального выбора окатило меня, когда я озвучила эту мысль в своей голове.

«Как я могла приехать сюда? Где же моя ответственность, чувство самосохранения?» — думала я и глядела на ветхие стены старого дома. Тут я заприметила пыльный угол, обвитый паутиной. Я всегда побаивалась этих животных, и вид следа деятельности одного из них вызвал во мне небольшую тревогу и отвращение, но я не могла винить человека, приютившего меня, в том, что, будучи мертвым, он не имел возможности поддерживать чистоту в доме.

Я проскользнула мимо пустой полки, висевшей на противоположной от кровати стене, прошла через дверной проём, над которым располагались абсолютно не вписывающиеся в интерьер, достаточно новые часы. Они бы и не привлекли моего внимания, если бы не тикали столь настойчиво прямо над моей головой.

Я выскочила в другую комнату. Это был зал — широкий, но более темный. Тем не менее он был все таким же уютным. Внезапно, мой взгляд упал на тумбочку с фотографией. Ограненная деревянной рамкой, изрезанной геометрическими узорами, фотография хранила в себе лица трех людей, одного из которых я знала. Точно! Это, собственно, был человек, приютивший меня. Он стоял слева от двух светловолосых красивых и очень похожих женщин разного возраста.

Тут я услышала, как отворилась входная дверь.

— Да, — поспешно начал Сосед, а его голос усиливался по мере приближения. — Извини, я не успел прибраться. Странно, сейчас май, но здесь, видимо, давно никого не было. Моя сестра обычно приезжает в конце апреля на…

Последние слова были произнесены с небольшой заминкой, а затем Сосед, шагнув через проем, отделяющий зал от прихожей, увидел и фотографию, на которую был обращен мой взгляд, и вовсе замолчал. Он быстро отвернулся и отошел обратно к выходу, а затем добавил:

— Ладно, ты осваивайся. Если что-то нужно, я здесь. Тебе ничего не нужно?

— Нет, — просто утвердила я. — Я еще не совсем проснулась. Могу еще на какое-то время остаться в твоем доме? Несмотря на то, что выражение лица Соседа не изменило своего дружелюбного вида, его глаза блеснули каким-то холодом, и он украдкой посмотрел в окно.

— Конечно, оставайся, сколько пожелаешь! Дом в твоем распоряжении, как я и говорил, — он уже собирался выйти и потому держал дверь перед собой открытой, чтобы та не захлопнулась. — Если решишь прогуляться, я на улице. Позови меня, я покажу тебе поселок.

Я кивнула, и Сосед, не забыв о том, чтобы вновь бросить на меня этот осторожный подозревающий или, как мне показалось, пытающийся уличить в чем-то взгляд, вышел на улицу.

Хотя я никогда не заявила бы этого ему в лицо, но сейчас мне казалось, будто уют милого жилища был слегка стеснен внешне жизнерадостным человеком, соседствовавшим мне и, словно хранящим в этих стенах свою тайну. И стены дома невольно берегли ее, осыпаясь под весом дарованного им знания. Но я постаралась вырвать из своего разума это замечание, ведь была искренне благодарна человеку, приютившему меня. Подозрения тогда показались мне лишь паранойей, сформировавшейся задолго до того дня, еще в аду, из которого я смогла получить обратный билет.

Когда Сосед ушел, мой взгляд вновь невольно упал на фотографию и, рассмотрев ее в очередной раз, я обратила внимание на предметы, соседствовавшие ей на полке: прямо за фотографией стояло несколько небольших икон. Я с интересом взяла в руку одну, самую крошечную из них, и стала всматриваться в мелкие детали. Теплые цвета, такие как охра, заполнявшая практически всю икону, делали из нее символ не столько торжества, сколько тепла и умиротворения, которых я, хотя и сознавала, не могла ощутить. Держа ее в руке, я почувствовала лишь странное беспокойство и, поставив икону обратно на ее место, я отвернулась, разглядывая прочие предметы интерьера.

Напротив стены с фотографией стоял, неустойчиво опираясь на три длинных ноги, старый деревянный стол, укрытый, или, точнее сказать, накрытый сверху, скатертью, которая по площади была слегка меньше него самого. Скатерть оказалась настолько короткой, что у стены оставалось пространство серо-коричневого цвета дерева. Вокруг стола расположились два табурета и мягкий потрепанный диван, обивка которого в некоторых местах торчала наружу. Стены этого помещения были украшены точно такими же обоями, только другого цвета. Если мне попался сине-сиреневый оттенок, то в этой комнате отливалось розово-красным цветом с растительными узорами на стенах. Из-за этого комната казалась не то девичей, не то кровавой и жуткой. Будучи не в положении оценивать интерьер, но и не в силах дальше здесь находиться, я с осторожностью приоткрыла ближайшую ко мне дверь.

Я лишь выглянула в щель, но сразу поняла, что в этой комнате давно никого не было. Она была почти такой же, как и моя, но, кроме ковра и пустой полки, в ней также висело множество религиозных плакатов и икон, закрывающих дыры, образовавшиеся от облезлых обоев. Многие листовки уже давно лежали на полу, украшенные гирляндами паутины. Я поняла для себя, что все, что было связано с этой комнатой, являлось страницей биографии Соседа, о которой я не буду спрашивать, а он — отвечать. И из уважения как к человеку, приютившему меня, так и к предыдущему обитателю этой спальни, я закрыла дверь и больше никогда туда не заглядывала.

Тем не менее исследовать дом мне не только хотелось, но и было необходимо. Конечно, я не могла бы вечно пользоваться добротой Соседа. И неважно, была ли это доброта притворством или искренней щедростью души — уйти мне пришлось бы в любом случае — возможно, в целях собственной безопасности, а, может быть, из вежливости. Но так или иначе, сейчас я вынуждена находиться в его доме, и я останусь здесь до тех пор, пока меня что-то не выдворит — может, новый план действий, а может, и сам Сосед.

Рядом находилась другая дверь. Я уже с большей уверенностью распахнула ее и увидела еще одну практически идентичную с остальными спальню. Меня встретили такие же пустые полки, как и в моей комнате, и такое же расположение кровати относительно окна. Отличалась эта спальня от моей лишь лимонным цветом обоев и, кажется, наличием второго ковра на стене. Я поспешно закрыла дверь и направилась к следующей, расположенной вдоль другой стены.

«Не может же здесь быть столько спален» — подумала я про себя и без энтузиазма дернула за очередную ручку. Помещение представляло собой кухню — невероятно маленькую, но довольно оборудованную для старого сельского дома. Буквально в три квадратные метра были упакованы плита, раковина и стиральная машина. На обугленной конфорке лежала кухонная зажигалка. Прямо над плитой уместилась небольшая полка с принадлежностями для готовки: чугунные сковороды, украшенные узорами пригари, красная кастрюля в горошек, вилки, ложки и даже казан, под которым немного прогибалась полка, слегка перекошенная влево. На керамической, увитой разводами, раковине крупными крошками лежало давно не используемое мыло. Я постояла в проеме еще пару секунд, радуясь, что обнаружила для себя за дверью что-то, кроме кровати. Тем не менее втиснуться в это помещение было крайне сложно, и потому я медленно вышла и закрыла за собой дверь.

За последней, отличной от остальных, дверью располагалась туалетная комната. Будучи пристройкой к дому, это помещение выглядело новее остальных. Пол и стены до самого потолка были покрыты бежевой плиткой, ни один уголок ровных квадратов которой не был поврежден. Справа располагалась достаточно миниатюрная ванная, а слева, вплотную к ней, висела раковина, под которой лежали трубы и прочие сантехнические приспособления, словно вывернутые наружу прямо из стен.

Осмотрев весь дом, я вернулась в выделенную мне комнату и села на кровать. Сквозь форточку до меня доносились шелест травы и аромат свежести. Однако в какой-то момент я заметила, что не только отголоски природы залетали ко мне в окно. Я четко слышала, как с резким грохотом начинает литься вода, и как капли ее бьются о твердую поверхность. Привстав и выглянув в окно, я четко увидела двор моего соседа: он был весь заросшим, с низенькими горбатыми яблонями, а на траве стояло ведро с водой, в которое в один миг прилетела серая размокшая тряпка. Я подняла глаза, когда почувствовала взгляд, а затем заметила пристально смотрящего на меня Соседа.

— Я бы прогулялась, — крикнула я в окно. — Не хочешь со мной?

— А сколько времени?

— Полдвенадцатого, — ответила я, оглянувшись на новомодные часы.

— Полдвенадцатого? — переспросил Сосед и переменился в лице, а затем шустро завернул за угол, откуда до меня донеслись его слова: — Идем же тогда, сейчас же!

Он скрылся за стеной, а я осталась в оцепенении, не понимая, к чему такая спешка. Но, не успев задать этот вопрос, я вскочила с кровати и быстрым шагом побрела в прихожую, где меня уже ждал Сосед. Он придержал мне входную дверь, и я оказалась на улице.

— Зачем так быстро? — сразу спросила я.

Сосед искоса взглянул на меня.

— У меня еще много дел, — отмахнулся он.

Эти слова меня возмутили. Если у Соседа были дела, зачем же соглашаться на мое предложение прогуляться? Да и какие дела могут быть у человека, только выбравшегося из ада? Мне очень хотелось задать ему все эти вопросы, но, вспомнив, что рядом со мной грешная душа, попавшая в ад по какой-то, возможно, даже веской причине, я сдержалась.

Мы шли вдоль песчаной тропинки, на которой я уже была прошлой ночью, когда искала нужный дом. Но при свете все выглядело иначе. Осмотрев дома, я сразу почувствовала, что во многих из них, судя по всему, уже давно никто не живет. Странная тишина окружала нас. Я слышала и шелест листьев, и свист ветра, и пение птиц, но, одновременно с этим, мои уши словно были глухи. Все было не то живым, не то мертвым. Я взглянула на своего товарища. Его глаза выражали лишь спокойствие и радость, что выглядело настолько неестественным, что мне было сложно поверить, что человек передо мной и то напуганное потерянное существо в расщелине являлись одной и той же душой. И как бы то ни прозвучало противоречиво, его лицо, выражавшее эмоции, было для меня словно невидимым или смазанным. Я знала, что сейчас мы находились в физическом мире и четко все понимала, но люди теперь казались мне непонятными существами, а общество — лишь мифом или сказкой.

«Разве ты не слышишь тишины?» — хотела спросить я, но не успела даже подумать об этом, как Сосед прервал мои мысли.

— Что собираешься делать дальше? — спросил он.

— Я еще не размышляла.

— Мне вот хочется перебраться в город, — с легкостью ответил Сосед.

— Разве тебе не нравится это место?

— Нравится, очень, — воскликнул он. — Честно сказать, здесь и сейчас, я чувствую себя по-настоящему живым. — Последовала небольшая пауза, а сам Сосед стал более задумчивым и, нахмурив брови, будто бы пытался что-то вспомнить. — Нет, я уже совсем забыл про ад. Я не вернусь туда, я знаю. Сейчас нет ничего, кроме мира вокруг. Я слышу птиц, чувствую аромат травы, холодный ветерок своей кожей. Конечно, я не хочу уезжать, но здесь меня больше ничего не держит. Моя сестра, судя по всему, оставила дом. А в городе я буду так же счастлив, я уверен!

Мы вышли на пустырь. Я заметила, как впереди искрилась вода, переливаясь, словно гигантский драгоценный камень под лучами солнца. Впереди разлился водоем, который, как мне сначала показалось, был совсем крохотный — за песчаным пляжем шел узкий участок воды, а за ним располагалась другая часть поселка, нисколько не отличавшаяся от предыдущей.

Сосед словно почувствовал мое предвзятое отношение к прудику, который я созерцала, и, легонько коснувшись меня локтем, указал мне рукой на другую сторону поселка. Я посмотрела налево и увидела, как названный мною пруд разлился, словно река, далеко-далеко, озаряя отраженным солнечным светом храм, стоящий на дальнем берегу. Церковь возвышалась впереди, закрывая собой все такие же ветхие частные домики, смиренно стоящие за ней.

Мой приятель, Сосед, безмолвно стал спускаться к пляжу, а я направилась за ним. Мы огибали водоем, пробираясь сквозь прибрежные заросли. Я периодически поглядывала на своего нового друга и видела, как бережно он относился к природе вокруг, словно ощущая единение с ней. Он аккуратно перешагивал через торчащие безобразные корни деревьев, легонько отодвигал ветви, чтобы пробраться на освещенную лучами весеннего солнца лужайку. Мы молчали, и, наверное, он наслаждался пением птиц и хрустом травы под ногами. Я же наслаждалась тишиной, в которой буквально тонула. Это место чудесным образом отличалось не только от ада, но и от моего дома, в котором я жила в прошлой жизни, в которой, хотя я также не чувствовала себя физически вовлеченной, мне не хватало тишины.

Так мы бродили около получаса, пока не вышли на дальний берег и перед нами не вырос неброский храм. Это было невысокое одноэтажное деревянное здание, олицетворение скромности. На двускатной крыше из серебристой кровли возвышался маленький купол с крестом. Деревянный храм был огорожен низким сетчатым забором, который мог охранять лишь икону, повешенную по центру стены и окруженную с двух сторон маленькими окошками. Мы оба стояли перед церковью и смотрели на сверкающий купол — единственное, что выдавало в этом домике святую обитель.

— Не думаю, что нам стоит туда заходить, — сказал Сосед с некоторым отторжением на лице.

— Не стоит, — подтвердила я, окутанная одновременно чувствами вины и обиды.

Я уже было собиралась пойти вдоль автомобильной дороги, дальше осматривая поселок, но Сосед быстро окликнул меня и сам свернул за храм. Мы прошли мимо хлипкого забора, окружавшего скромную церковь, и стали выходить из села. Навстречу нам вырастало настолько огромное поле, что края его не было видно. Погода была чудесной: голубое небо, прохладный ветерок, заставлявший биться друг о друга колосья пшеницы. Тут я заприметила впереди машину. Сосед украдкой взглянул на меня, а затем несколько неуверенно ускорил шаг, и мы направились ей навстречу.

Молодой мужчина открыл капот своего автомобиля, застрявшего прямо на прокатанной дороге между участками поля, и стал что-то внимательно там разглядывать. Услышав шаги, он бодро развернулся и уже было хотел что-то спросить, но, осмотрев меня сверху вниз, а затем взглянув на моего товарища, замер. Сосед шел молча, будто не обращая на мужчину внимания. Мы прошли мимо, и я не смогла удержаться, чтобы не обернуться. Мужчина еще несколько секунд следил за нами, а затем продолжил разглядывать свой автомобиль. Когда он остался позади, я вопросительно посмотрела на Соседа. Произошедшая сцена показалась мне подозрительной, но Сосед словно не обращал на меня никакого внимания.

— Может быть, ему нужна была помощь? — осторожно спросила я.

— Да, наверное, — протянул Сосед несколько печально; мне показалось, будто он искреннее стыдился того, что не помог мужчине.

— Ты не разбираешься в машинах?

— Абсолютно нет, — быстро выкинул он и замолчал.

Мы шли так еще некоторое время. Может быть, дело было в палящем солнце, но природа точно таяла прямо на моих глазах. Яркий солнечный свет освещал поле так, что оно и само будто светилось насыщенным желтым огнем. Голубое небо без единой тучки не давало оторвать от него взгляд. Мой сосед был уже немного менее бодрым, но не менее живым и жизнерадостным. Наша дорога показалась мне невероятно долгой, но интерес захватывал разум, не позволяя мне заскучать. Мистическое спокойствие этого места убаюкивало меня, и мои ноги, судя по всему, двигались без моего участия, потому что я не чувствовала ни усталости, ни боли в ступнях, ни даже жары. Из земли, за колосьями, стало вырастать построенное руками человека сооружение. Это была водонапорная башня, сильно выделявшаяся на фоне бескрайнего неба. Мы подошли ближе и остановились в тени. Без какой-либо договоренности мы одновременно сели рядом на участок прохладной травы и сидели бы так еще долго, если бы Сосед наконец не заговорил.

— Как думаешь, нам действительно дали второй шанс?

— Не знаю, — я наклонила голову, разглядывая пейзаж впереди. — Но я не верю в то, что этот подарок исключительно для нас.

— Я всегда считал, что Бог часто дает шанс заблудшим, — Сосед пожал плечами. — Ты веришь в Бога?

— Не совсем, — просто ответила я.

— Согласен, сложно заставить себя верить в то, чего ты не видел. Но я постараюсь, — я снисходительно взглянула на Соседа, а он это заметил. — В любом случае, я благодарен за возможность вновь находиться на земле живых. Есть Бог или нет, сейчас вокруг меня целый мир.

— А что, если это лишь предвестник Армагеддона? — такая идея пришла мне в голову, и я поспешно решила ее озвучить.

— Тогда, боюсь, второй загробной жизни нам не ждать, — прагматично заметил Сосед.

Я инстинктивно кивнула в знак согласия, а затем выдохнула, повторив в голове его замечание.

— Верно, воскресшим грешникам на бессмертие души не стоит надеяться, — наконец произнесла я.

— Ты, как мне показалось, не слишком набожный человек. Откуда взялись размышления о конце света? В аду, как мы видели, и котлов то не было. И хотя черти там действительно бегали, с чего бы нам верить в интерпретацию церкви?

— Я лишь предполагаю.

— В таком случае этот подарок бытия еще ценнее. Наслаждайся днями, подаренными тебе, — Сосед улыбнулся. — Сойдемся пока на этой версии.

Мы недолго сидели в тишине. Мои мысли были заполнены рассуждениями о том, что с нами случилось, и я не могла придерживаться завета своего друга и наслаждаться днем.

— Разве у тебя не было дел? — язвительно спросила я.

Сосед посмотрел на меня с некоторым замешательством.

— Перенесу на завтра. Посидим здесь еще, если ты не против. До вечера. Не хочу возвращаться в село. Если ты не устала, конечно. Я взял с собой деньги. Если захочешь пить, с той стороны, за водонапорной башней, находится другой поселок. Зайдем в ларек, купим воды.

— А как насчет магазинов в Старолетове?

— Этот ближе, — тут он нахмурился и отвел взгляд так поспешно, точно ему пришла в голову какая-то идея. — Знаешь, большинство в деревне знакомы со своими соседями, и я не хотел бы, чтобы меня увидели мои прошлые приятели. Может, один из них и сочтет, что ему просто показалось, а его самого примут за сумасшедшего, но если целая компания увидит меня, то нас, боюсь, ждут неприятности. Так что останемся здесь. Но, если тебе что-то нужно, можем зайти в магазин сейчас.

Я покачала головой и, усевшись поудобнее, продолжила свои размышления.

Кажется, с тех пор, как мы пришли сюда, прошло несколько часов. Я не была в этом уверена, ведь никак не могла объективно измерить время, а внутренний таймер то и дело ломался от накатывающих порывов дремоты, с которыми я боролась. Картинка перед глазами то и дело начинала плыть, что неудивительно: мне было с чем сравнить, и я честно могу заверить, что жара над полем в тот день стояла адская. И потому я вполне понимала причину своего плохого состояния в тот момент.

Сосед спросил, все ли в порядке, и, когда я ответила утвердительно, мы наконец направились домой. Вечерело, и я все сильнее ощущала боль в ногах и легкость на душе. Мы шли, и дневная жара потихоньку спала. В легкие стал набираться прохладный воздух. Все же, Сосед был прав своим мировоззрением — счастье лишь в физике. Последняя толпа птиц с гулом полетела за поле, в том направлении, откуда мы шли. Природа готовилась к наступлению ночи.

Мы вновь обошли храм и зашли в прибрежные заросли. Краем глаза я наблюдала за тем, как закатное солнце отражает свой свет на водной глади. Тем не менее более волнующей меня задачей сейчас было аккуратно пробраться через густую малоосвещенную чащу. Я бросила взгляд на Соседа, который шел так, будто знал наизусть каждый сучок в этом поселке, и с легкостью обходил любой торчащий из земли прутик. Когда набережная была пройдена, мы быстро приблизились к дому и, проскочив через крыльцо, вышли в зал, а затем молча разошлись по разным комнатам.

Чтобы иметь возможность наблюдать за закатным небом, я подошла ближе к окну, когда вдруг вновь обратила внимание на ведро, все еще стоявшее на улице и ожидавшее своего хозяина. Чувство любопытства захлестнуло меня. Мне было интересно узнать, что Сосед делал там, но я не хотела быть замеченной. У своего окна я могла открыть лишь форточку, а потому мне пришлось так тихо, как я только могла, отворить скрипучую дверь спальни. Зал был озарен лучами розово-оранжевого света, и темные обои отражали его, наполняя комнату тревожной красной краской. Я шустро направилась в прихожую, но, не заметив порога, разделяющего коридор и зал, споткнулась. Уже аккуратнее я двигалась по темному помещению и, не без усилия открыв щеколду и отворив старую дверь, вышла на улицу.

Яркий свет уходящего солнца ослепил меня. Щуря глаза, я обошла дом с той стороны, где не было окна комнаты Соседа, и подошла к своей стене. Первым делом я посмотрела на ведро, стоявшее на смятой траве, а затем, обернувшись, взглянула на стену. Под лучами закатного солнца я отчетливо видела надписи, которые были там оставлены. Подстертые, но все еще различимые, на стене красовались слова: “Умри!”, “Тварь”, “Здесь жило чудовище” и множество других. Некоторые слова были нарисованы маркером, другие — краской. Но особенно в глаза мне бросилось самое малозаметное “Убийца”.

Мои ноги с трудом слушались меня. Я знала, что человек, приютивший меня, был грешником, но как же мне повезло нарваться именно на него!

«Как только такого человека могли вернуть сюда!» — воскликнула я внутри и взглянула на прорисовывающиеся на фиолетовом небе звезды. — «Что будет, если он поймет, что я все знаю? Что он совершил?»

Сложно объяснить, как я ненавидела все то, что происходило вокруг. Хуже всего было то, что я не понимала, что делать сейчас. Я собиралась бежать к железной дороге, ехать обратно, но тело не слушалось меня, а освещенный последним мгновением теплого света дом так и манил вернуться в него, лечь на кровать и уснуть. И я послушалась. Солнце ушло. В кустах начали трещать сверчки, а деревья, словно внимательно слушая их песню, все тише шелестели своими листьями. Не желая привлекать к себе внимания, я медленно закрыла входную дверь. Ноги дрожали, но мне нужно было удостовериться, что спальня Соседа закрыта. В зале было уже совсем темно и, чтобы убедиться в том, что приютивший меня человек не выходил, мне пришлось подойти вплотную к его двери. Дотронувшись до места стыка со стеной, я поняла, что дверь закрыта. Я стала тихо идти к себе и, сначала заглянув в комнату, поняла, что она была именно такой, как я ее и оставила.

«Что же я делаю?» — пронеслось в голове.

Я рухнула на холодное одеяло. Ком обиды, ненависти, скорби раскалывался в моей груди, собирая по кусочкам все то, что находилось внутри в виде маленьких пылинок и щербинок, оставленных там кем-то или чем-то случайно. Больше ничего не было. Ни одной мысли, ни одной идеи. Я пыталась придумать, что делать дальше, найти ориентир. Но крик о помощи отражался о стену и возвращался в мое горло. Если бы в этом мире был путь спасения, я бы им воспользовалась. Но о нем никто не знал, и было разумно предположить, что его не было. Что-то в этом бытии было не тем, чем казалось. И сейчас я понимала, что чувствовала все то время. Я поняла, что было неправильным, не уточненным. Это был выбор.

Я с улыбкой взглянула на звезды, перевернулась на другой бок, и, не без чувства тяжести, уснула.

Глава 5

Я с осторожностью вылезла из расщелины. Привычные вопли доносились повсюду. Животный страх окатил меня, когда я услышала ускоряющиеся шаги позади. Это был обидчик. Узкий проем расщелины не позволял гигантскому изуродованному телу с легкостью вылезти наружу, что дало мне шанс улизнуть. Я бежала настолько быстро, насколько хватало сил, пока впереди меня прямо из земли не стало выбираться другое чудище. На мгновение я остановилась, но, опомнившись, побежала в сторону. Оба существа гнали меня вперед, будто веселясь. Я знала, что они могут бежать быстрее, но те почему-то медлили. Мой разум оцепенел. Камень впереди затрещал, и прямо передо мной разверзлась все та же расщелина, из которой я спаслась. Я не поверила глазам и собиралась обежать ее, как один из монстров скачком появился прямо передо мной. Теперь все было ясно. Чудища окружили меня, и я смиренно нырнула внутрь расщелины, оказавшись в незнакомой широкой пещере.

Обернувшись, я увидела обидчика, стоявшего перед входом и слепо глядящего на меня. Своим искалеченным лицом он выражал злорадство. Бросив на него последний презирающий взгляд, я медленно пошла вглубь пещеры. Я спускалась все ниже, и лишь редкие лучи огненного света, пролезавшие сквозь щели в камнях, могли освещать мой путь. Вопли, слышимые в аду, стали потихоньку рассеиваться. Ни один звук не был продублирован эхом в этой пещере, и даже мои собственные шаги, превратившись сначала из отчетливого стука в глухие удары, затихли.

В одно мгновение я оцепенела, увидев человеческую фигуру перед собой. Человек сидел на одной из скал, поддерживая голову рукой, упертой в колено. Вторая рука его была вытянута вдоль холодной стены. Слева от него падал последний оставшийся в пещере луч света, без которого фигура человека осталась бы для меня и вовсе незамеченной. Я сделала шаг навстречу, и существо, резко подняв голову, посмотрело на меня своими горящими, отражающими в себе весь мир, желтыми глазами. Я вновь остановилась, почувствовав, что передо мной вовсе не человек. Странное чувство окутало меня. Это существо было похоже на человека куда сильнее, чем многие души, искалеченные здесь, но что-то подсказывало мне, что все это было лишь обманом. Пристально и не моргая, оно продолжало смотреть в мои глаза.

— Кто вы? — осмелилась спросить я. — Почему я здесь?

— Я не знаю, — не отрываясь, с ноткой насмешки и просто ответило Существо.

Тут я на мгновение всем своим естеством почувствовала скорбь, которую испытывала перед тем, как оказалась в расщелине. Это неожиданное и непривычное для адского уголка чувство застало меня врасплох, а Существо выразило искривленную гримасу, показав тем самым свое отвращение.

— Неприятно, правда? Рад, что ты смогла отпустить это чувство в моей обители.

Я понимала, что, возможно, оно знает, почему я внезапно оказалась живой, и может ответить на вопросы. Мне нужно было спросить, какая сила вернула меня и Соседа на землю, вытащила из ада, но эгоизм взял верх над любопытством и рассудком.

— Что мне делать? — отчаянно спросила я.

Существо с интересом наклонило голову набок.

— Тебе нужно что-то выбрать. Третьего пути нет, ты и сама это знаешь.

— Помоги мне, — вновь попросила я.

Существо оживилось и выразило несвойственную мягкость в своих глазах.

— А знаешь, что? Хорошо. Я сделаю тебе подарок. В последний раз, когда я делал вам подарки, это обернулось разочарованием ко мне от тех, кому я помог. Надеюсь, ты на меня не обидишься. Я искренне хочу помочь.

— Спасибо… — аккуратно шепнула я.

— Не льсти себе: я пытаюсь помочь не тебе. Людей вроде тебя я презираю сильнее других. Вам всем я даровал знание, коим никто не обладает, но вы и тому остались неблагодарны. Ты отвергла Его, но и мой подарок не приняла.

Существо с отвращением отвело горящие глаза, уставившись в стену, а затем с тяжестью вздохнуло и вновь обратило на меня свое внимание.

— До встречи!

В эту секунду я почувствовала, как падаю, и вскочила с кровати. Солнце вновь освещало мою комнату, которая с каждым днем казалась все более родной. Я выглянула в окно. Как и вчера, Сосед возился у стены, а я, как ни прискорбно, знала, что он пытается оттереть ужасные надписи, оставленные местными жителями. Но, переждав ночь, я больше не испытывала того страха перед человеком, стоящим за стеной от меня.

Сосед с радушием улыбнулся, увидев, что я проснулась. А я улыбнулась в ответ. Необычное умиротворение поселилось в моей душе. Я знала, что скрывал человек, стоящий передо мной, и это меня ничуть не пугало. У всех своя история и свои другие жизни, не имеющие никакого отношения к этому миру.

Глава 6

С момента моего приезда в поселок прошло несколько дней. Я стала часто прогуливаться сама, и Сосед вовсе этому не возражал: стена моей комнаты, скрывавшая тайну моего приятеля, была уже практически новой. Из последних букв, нацарапанных на крашенной штукатурке, оставалось мало того, что можно было разобрать. Обеспечивая правдоподобность своего алиби, Сосед сам однажды показал мне на почти исправленную стену, а затем многие дни сокрушался о том, как испортили его дом разного рода негодяи, пока он находился в аду.

В один из дней Сосед попросил меня сходить купить краску. Таким образом я, в глазах Соседа, и была посвящена в историю с таинственными подстертыми надписями на стене, когда ему пришлось ответить на мой вопрос о причине надобности краски. Мы продолжали разыгрывать сцену, в которой я не знала о том, что сообщалось в виде случайного набора букв на доме, а он — с какой целью надписи были там оставлены. Я купила краску бежевого или даже желтоватого оттенка и помогла своему другу в обновлении дома.

Сам Сосед редко выходил в поселок, и его решение оставаться в стенах дома имело предельно ясный мотив. Хотя он каждый раз заявлял о том, что не хотел бы напугать односельчан видом воскресшего мертвеца, я знала, что это было лишь частицей правды. Может, он боялся посмотреть им в глаза после всего того, что натворил, а возможно — опасался расправы.

Начало майских гроз несколько прервало наши планы по покраске дома. Я сидела на ступеньке импровизированного крыльца, представлявшего собой лишь низкую лестницу с невысокими перилами. Вытянув одну ногу и поджав другую к себе, я наблюдала, как капли дождя грузно падали с навеса, отбивая ритм на крайней бетонной ступеньке. Некоторые капли не хотели играть свою музыку и, падая, оказывались на моей ноге, собираясь в кучу и пропитываясь в ткань штанины. Я слушала их произведения в надежде, что они растопят ком мыслей в моей голове. Так я пыталась расслабиться, но размышления лишь накатывали уже в большем объеме. Удивительнее всего было мое спокойное принятие греха Соседа — словно по волшебству, страх перед этим человеком покинул меня. Кроме того, что-то не позволяло мне даже обдумать собственное решение остаться в Старолетове. Каждый раз, когда я собиралась выбрать, куда мне отправиться дальше, голова пустела, а затем наполнялась совершенно другими мыслями. Я чувствовала, как что-то держит меня здесь, но как только, казалось бы, находила причину своего оцепенения, она ускользала от меня, а мысль концентрировалась на другом объекте.

— Я пойду прогуляюсь, — прервал мои размышления голос Соседа.

Я обернулась и увидела, как он старается аккуратно обойти меня, сидящую на узкой лестнице. Кивнув, я уступила ему дорогу, и Сосед быстро спрыгнул со ступеньки и умчался с участка.

«Интересно, куда это он?» — почти проговорила я вслух.

Начавшийся май вдохнул в поселок новую жизнь: из тихого пустого местечка, он превратился в людную территорию празднования, когда на выходные стали приезжать городские родственники сельчан. Я вспомнила, как в детстве мы семьей тоже порою ездили на дачу в эти числа; но годы шли, и семейных застолий становилось все меньше. Так или иначе, сейчас не только Сосед старался больше проводить времени в замкнутом пространстве дома, но и я, ведь мне не хотелось отвечать на лишние вопросы внимательных жителей поселка и выдумывать ложь, которую я впоследствии не смогу поддерживать.

Дождь стих, а его песня растворилась в воздухе, оставив после себя лишь характерный запах озона. На траве лежали правильные сферы капель воды, то и дело скатываясь с зеленых горок, растекаясь и впитываясь в землю. Словно заряженная бесстрашием Соседа, я тоже решила погулять. Грозы не было, а люди все еще сидели по домам — возможно, это было отличное время, чтобы размять ноги. Я поднялась и дошла до калитки, отделявшей участок от всего остального поселка. Но когда я запирала дверцу, мне показалось, будто я обнаружила небольшой проход, образованный чуть смятой травой между яблонь, окружавших дом с другой стороны. Мгновение я стояла в оцепенении. И хотя в голове было тихо, я четко и безмолвно решила для самой себя пойти и взглянуть, что скрывалось за домом.

Я проходила мимо той самой стены, пробираясь через заросший сад, полный как красивых, по моему мнению, цветов, так и сорняков. Трава была сырая и высокая, так что на моих штанах образовались темные пятна, растянувшиеся от ступней и до самых колен. В кустарниках прятались гнилые яблоки, упавшие с ветвей яблонь, окруживших дом со всех сторон. Любопытство все сильнее брало верх надо мной, и я вспомнила, как Сосед завещал мне, что дом полностью в моем распоряжении и не таит никаких тайн, но про участок он ничего не говорил. Тем не менее он ушел, а я продолжила дорогу через колючие кустарники и низко посаженные ветви, свисающие с тонких искривленных деревьев.

Наконец, мне удалось выйти на пустырь и обнаружить для себя странное: трава здесь была скошена. Однако прямо на ней, в некотором отдалении, лежала коса. Она пряталась в сырой зелени, но я отчетливо видела блеск ее закругленного лезвия. Что еще больше привлекло мое внимание, так это разобранный мангал, стоящий прямо по центру пустого участка. Его черные металлические ножки стояли, глубоко утонув в земле, однако сама коробка мангала лежала под ними, обвитая скошенной травой.

«Может быть, я случайно зашла к соседям?» — почудилось мне.

Я посмотрела по сторонам и, пройдя дальше и осмотревшись, поняла, что сетчатое ограждение было продолжением такого же ветхого забора на участке Соседа, а значит это навряд ли была чужая земля. Я осталась в некотором замешательстве, как внезапно чуть не подскочила от неожиданности, услышав шорох позади.

— Ты же ешь мясо? — послышался сзади голос Соседа, заставший меня врасплох.

Я обернулась и увидела его, стоящего под одной из яблонь и спокойно глядящего на меня, ожидая ответа. Он держался деревьев и не выходил из тени, создаваемой их густыми ветвями. Я промолчала, вопросительно вглядываясь в своего товарища. Он почувствовал мое замешательство и поспешно объяснился:

— Когда ты ходила за краской, я обратил внимание, что кто-то заселился в дом напротив. В общем, я подумал, что стоит познакомиться с соседями. Они оказались очень гостеприимными и угостили меня вкуснейшим шашлыком. Я не умею готовить, но подумал, что могу купить у них немного маринованного мяса и, в общем… — он поднял руки и зашуршал двумя белыми пакетами, которые в них держал, — подумал, что можно пожарить немного здесь. Ты не против?

Я не была против, и следующие полчаса мы оставались заняты разведением огня, хотя поступок Соседа показался мне действительно безрассудным, учитывая его предыдущие опасения случайно раскрыть свою личность, но рассуждения о правильности его действия продлились недолго в моей голове. И хотя я все еще оставалась обеспокоена возможными последствиями, тем не менее, была рада такому развитию событий, ведь бархатный запах дыма давно воспламенял во мне воспоминания о весенних праздниках, сопровождаемых давним обрядом поедания шашлыка.

Сосед опустил пакеты на траву и достал два белых контейнера, наполненных маринованным мясом. Раздался кисловатый аромат соуса и слегка жгучий запах лука. Я, тем временем, направилась в дом, где должна была найти металлический сундук, стоящий в прихожей где-то среди остальных вещей. Я шагнула в темный коридор без окон и стала искать нужный мне предмет, доверяя лишь свету, испускаемому со стороны открытой двери. Мой взгляд метался между вещами, пока я не обратила внимание на темно-серую коробку, стоящую по левую стену между старым креслом и пустой пятилитровой бутылкой. Присев рядом, я с усилием открыла крышку сундука, полного различных инструментов: от молотков разного размера до кочерги, лежащей в самом низу и крепко впечатанной от угла, до угла, занимая все пространство коробки по диагонали. Наконец мне удалось найти сверток из рваной пергаментной бумаги, в который были завернуты шампуры. Я быстро подняла их, схватившись за легкий край, из-за чего несколько шампуров вывалилось из общей связки параллельно лежащих металлических стержней. Я стала поспешно собирать их из сундука, в который они вновь упали, но те, словно желая остаться внутри и дальше мирно спать в своей коробке, сопротивлялись моим попыткам их поймать. Когда мне наконец удалось удобно сложить все шампуры в руках, зайдя на кухню и ополоснув их под потоком холодной воды, я направилась обратно в сад, где меня уже ждал Сосед.

Стоя перед мангалом, я насаживала мясо на шампуры, пока Сосед с другой стороны пытался развести огонь. Угли воспламенились, разрисовав себя сложными пламенными узорами. Только я успела положить первый шампур в предназначенную для него выемку, как тепло будто бы с большей силой разлилось по улице. Суровый ветер пытался бороться с огнем, но в борьбу с ним вступал лишь отважный горький дым, и так омрачающий процесс приготовления, затмевая собой сладкий аромат мяса. Когда все шампуры лежали на мангале, я со спокойствием в душе, окруженная тишиной, наблюдала за ярким красивым огнем.

Сосед показательно взглянул на небо.

— Вот бы дождь не пошел, — аккуратно заметил он.

Я посмотрела вверх: большинство туч, соседствовавших со мной утром, разлетелись портить погоду какому-то другому городу. Прямо над нами находилось голубое небо и яркое палящее солнце. Я бросила взгляд на Соседа, который всем своим видом показывал, что готов что-то рассказать.

— Я не хотел смущать тебя этим вопросом, но все же многое не дает мне покоя. Как ты попала в ад? — с обеспокоенностью уточнил он.

Я с горечью поняла, что не угадала, когда предположила, что Сосед хотел мне о чем-то рассказать. Я желала оставить его вопрос без ответа, которого я глубоко стыдилась и над которым одновременно часто мучительно смеялась, когда была в аду.

— Я понимаю, что это грубо с моей стороны, но, когда мы обсуждали, почему получили второй шанс… я все не могу понять, за что. Понимаешь, — Сосед отвел взгляд, а его голос почти срывался, — в своей прошлой жизни я совершал ужасные вещи. Я пойму, если ты решишь быстрее уйти, после этих слов, поверь, я не буду тебя останавливать. Я убил человека.

Он замолчал и осторожно посмотрел на меня, но ни его слова, ни их смысл не тронули меня. Мое окаменевшее сердце даже не дрогнуло, что удивило и напугало меня куда сильнее его признания. Конечно, я и так знала правду, но в тот день, когда я решилась открыть ее для себя, это знание ужаснуло меня. Сейчас же, после того сна, когда я вновь оказалась в расщелине, мне казалось, будто я лишь пропускаю признание мимо ушей. Что-то из того мира вновь вернулось в мою душу. И меня окутал страх, но не перед человеком, стоящими рядом со мной, а перед тем, что меня разоблачат.

— Мне ужасно жаль, но я не мог иначе, — продолжал Сосед. — Эти люди отравляли это место своим присутствием…

Он резко, словно осознав собственную оговорку, остановился. Я ожидала оправданий, но встретила лишь еще более внимательный взгляд. Я оставалась непоколебима, но в ответ на этот сверлящий взор, попыталась выразить то ли испуг, то ли сочувствие, то ли отвращение. Сосед нахмурился и осторожнее переспросил:

— Отчего же ты попала в ад?

Мне было стыдно отвечать на этот вопрос, но и стоять в тишине я больше не могла.

— Я прокляла Бога, — тихо и осторожно произнесла я.

Сосед недоверчиво посмотрел на меня, и я не могла винить его в этом.

— Я считал, что ты не веришь в Бога.

— Конечно, — я пожала плечами. — И потому, возможно, он забыл обо мне в ответ.

— И за что же ты его прокляла?

— За то, что он есть… если он есть. За все то, что есть с ним, — со стыдом ответила я и отмахнулась. Это явно не то, о чем мне хотелось говорить.

— Ты врешь мне… — осторожно предположил Сосед, все еще внимательно наблюдая за моими действиями.

— Зачем мне врать тебе? — с ноткой презрения спросила я, хотя и не чувствовала себя обязанной оправдываться. Все же, его поступок был куда тяжелее моего — так я и хотела заявить, но сдержала себя.

— Многим есть, что скрывать. Я бы стыдился, если бы соврал тебе. А ты?

— Нет, если бы мне удалось тебя провести, — я тоже внимательнее рассмотрела лицо Соседа. — Но, думаю, ты догадался бы, если бы я соврала. И тогда мне было бы очень стыдно. В сущности, мне стыдно и за те слова, которые я сейчас произношу.

Сосед отвел взгляд и задумался, а затем быстро посмотрел вниз, точно отвлекаясь от нашего разговора. Его лицо сменило выражение, и он словно вновь вернулся к своей философии — чувствовать, пока живешь. Он перевернул несколько шампуров, а я, заметив это, поспешно стала помогать мясу, оставленному нами на пару увлеченных спором минут, не пригореть. Сосед вновь взглянул на меня.

— Я тебе верю, — просто сказал он, а затем добавил: — Теперь понимаешь, почему я без энтузиазма выхожу из дома?

Я понимающе кивнула, хотя догадывалась об этом раньше, и мы безмолвно продолжили готовить мясо. Тут кусты поодаль от нас заколыхались и из них выскочил маленький черный зверек. Он резво отряхнул шерсть от капель росы, попутно падавших с прутиков куста, и остановился, внимательно разглядывая забор между нынешним и следующим участками.

— Говорят, кошки чувствуют духов, — отстраненно заметила я, продолжая наблюдать за зверьком впереди. Но кошка, услышав мои слова, лишь украдкой бросила на нас косой взгляд своих зеленых глаз и без какого-либо интереса продолжила рассматривать перегородку. — Я до этого не видела у вас кошек. Разве вас не беспокоят мыши?

— Кошкам, как мне кажется, интереснее носиться по полю, охотясь за мышами там, нежели дома, — заметил Сосед.

Тут кошка подпрыгнула на месте, а затем выгнула спину и опушилась. Я обратила внимание на то, с какой яростью она смотрела на сверкающий металлический предмет, лежащий рядом — это была оставленная с самого утра коса. Шерсть зверька стала медленно опадать вниз и, осторожно понюхов косу, кошка с гордостью подняла голову, и обратила свой взгляд обратно на забор. Ей понадобились считанные секунды, чтобы рысью пробежать через весь участок и нырнуть на соседний, где, резво перепрыгивая грядки, она быстро оказалась сидящей на окне соседского дома. Взобравшись на подоконник, она словно ожидала приглашения внутрь и в конце концов его получила: окно распахнулось, и кошка легко шмыгнула внутрь.

Как раз, когда кошка убежала, мы были уже готовы спокойно выносить шампуры с ароматной свининой, как тишину прервал щелчок. Я стала смотреть по сторонам, не осознавая, откуда донесся звук, пока не обратила внимание на своего приятеля, уже пристально смотрящего влево — туда, где за сетчатым и абсолютно просматриваемым забором находился соседский дом. Я заметила, как соседка, словно по жалобе своего маленького питомца, выходила из дома. Она отвернулась, закрывая железную дверь на замок. Тут Сосед указал мне рукой на грядки, стоящие в пугающей близости от нашего забора, к которым вполне осознанно соседка могла подойти. Мы с Соседом быстро переглянулись, и я в спешке стала искать в траве бумагу, в которую были завернуты шампуры изначально и которую я аккуратно положила поодаль, рядом с косой. Отыскав грязный и сырой кусок пергамента, я стала собирать раскаленные шампуры с сочными мясом, жир с которого омерзительно стекал по моей руке. Тем временем, угли в мангале все еще полыхали. Тут я вспомнила про ведро, все эти дни мирно стоявшее напротив моего окна и наполненное водой после утреннего дождя. Я кивнула в сторону дома, и Сосед, кажется, сразу понял, что я пытаюсь сказать. Он рывком скрылся за яблонями, но уже через мгновение вернулся с полным ведром дождевой воды. Он поспешно затушил угли и одним движением уложил мангал на землю. Я находилась уже в тени яблонь, когда оглянулась, чтобы убедиться, что огонь точно погас.

Мы оба застыли, наблюдая из-за ветвей за соседкой, внимательно осматривавшей свой участок. Сосед коснулся моего плеча и, когда я обернулась, кивнул в сторону дома. Но я была уверена в том, что делаю. Я продолжала искоса смотреть то на соседку, то лишь на ее ноги, будто желая, чтобы она не заметила мой взор. Попутно я проверяла, чтобы ни один уголек, оставшийся в мангале, не разгорелся и не привлек еще большего внимание. Я вновь бросила взгляд на своего приятеля, который стоял обеспокоенный, словно моля кого-то о том, чтобы ничего не произошло. И словно по его мольбе, я ощутила мягкие капли начинающегося дождя. Спустя не более чем десять секунд дождь резко усилился и уже стал переходить грозу. Я заметила, как соседка топнула ногой и с досадой помчалась домой по грязной почве, прикрывая голову руками.

Я стала медленно выходить из-за ветвей и, выбравшись из зарослей, поднялась в дом. Сосед зашел за мной, и, пройдя на кухню, мы молчали еще некоторое время. Сосед поспешно вытащил посуду, а я положила мясо прямо на шампурах в длинную салатную тарелку. Я несколько минут посидела на деревянной табуретке, наблюдая за усилившимся ливнем за окном, а затем, последовав примеру Соседа, тоже принялась есть сочное мясо. Новые жильцы соседнего дома действительно сделали для нас чудесные заготовки с вкуснейшим маринадом. Этого я не могла отрицать. И я наслаждалась обедом, пока над душой надвигались грозовые тучи, которые я хорошо знала: тот самый ком, застрявший не то в горле, не то в груди. И полная тяжести грудная клетка также казалась пустым пространством бездонного колодца. Я медленно разрезала ножом куски свинины и долго смотрела на них, не в силах проглотить. Я съела несколько кусочков мяса и с сожалением сообщила Соседу, что мне нехорошо и я пойду к себе. Он выразил обеспокоенный вид и попросил обращаться, если мне что-то понадобиться.

Дождь стучал по крыше, а душа требовала покоя не столько благодаря, сколько вопреки ситуации, произошедшей с нами минутами ранее. Внезапный выход соседки, требующий немедленного действия взбодрил меня, и я смогла наконец делать то, чему научилась в аду или умела всегда — действовать. Разум сопротивлялся, а сердце требовало движения. Но какое движение могло быть здесь, в месте без правил, где отсутствию ориентиров сопутствовало огромное количество ограничений?

Я лежала на кровати и наблюдала, как сад, находящийся за моим окном, обливается дождем. Ветви яблонь наклонялись от сильного свистящего ветра, а мне хотелось к ним.

«Но хватит размышлять» — так я решила.

И в этот самый момент не осталось ничего, кроме сворачивающейся пустоты. Пустоты и скорби, разливающейся по всей грудной клетке. Воспоминания о всех тех, кого никогда не было, наполнили разум вязкой жидкостью, в которой я тонула. Душа требовала движения в то место, в котором я никогда не была, о которое никогда не знала и которого никогда не существовало. В этот момент даже тишина исчезла вслед за топотом дождя.

Глава 7

Следующие дни промчались галопом. Мы завершили покраску стены, и дом чудесным образом преобразился. Мир расширялся в наших глазах, и границы его не было. Былое чувство жизни продолжало возвращаться ко мне, а воспоминания ада казались страшным сном, от которого мне предстояло проснуться в моей комнате. Не в той комнате, в которой я просыпалась теперь. Каждое утро мне чудилось, будто вот-вот я окажусь в Москве, у себя дома, но, открыв глаза, я сразу вспоминала все, казалось бы, ужасы, что со мной произошли.

Да, я все чаще стала вспоминать свою предыдущую жизнь. До этого мне чудилось, будто все то осталось в прошлом, а я оказалась в другом, большем мире, до края которого невозможно было добраться. Наблюдая за своим другом, наполненным духом перемен, казалось, что мне тоже уже стоило возвратиться к миру живых. Тем не менее, эта мысль вызывала во мне некоторое сопротивление. Во-первых, мы так и не знали, как выбрались из ада, и мне не хотелось обнадеживать родных своим внезапным появлением. Во-вторых, это могло стать началом чего-то другого, с чем мы были напрямую связаны. В один момент наш разум одолела идея пойти на поиски ответов в храм, но, понимая, что рядовой сельский священнослужитель вряд ли сможет нам чем-то помочь, зато как житель этого небольшого поселка он вполне может узнать моего приятеля, мы отложили эту идею до худших времен. Одна из наших догадок, в сущности, и вовсе единственная, которая могла быть объяснена чем-то кроме наших домыслов, заключалась в том, что мы бы могли являться теми самыми восставшими мертвецами, предзаменующими начало библейского Армагеддона. Я чувствовала, как концепция второй абсолютной смерти пугала Соседа, хотя он и не подавал виду, говоря о том, что был бы рад не оказаться вновь в аду.

Как-то раз мы спокойно обедали, когда Сосед внезапно спросил:

— Как можно не верить в Бога, когда был в аду? Для многих Бог — это утешение, гарант того, что после смерти тебя что-то ждет, — он, видимо, был настолько взволнован, произнося эти слова, что отложил вилку с ножом и, раскинув руки в стороны, в оцепенении ожидал моего ответа. Для человека, живущего ради ощущений, это откровение могло показаться действительно горьким.

— Да, наверное, вера утешает, — просто отмахнулась я.

— Но разве небытие не лучше ада? — настаивал Сосед, пытаясь разными способами получить от меня прямой ответ. — Конец мучений, заслуженный финал.

Я вопросительно посмотрела на него. Идея небытия пугала и меня, но если для Соседа это ощущалось концом чувства, то для меня это означало конец мысли.

— Это не заслуженный финал. А что касается конца страданий, такое завершение жизни лишь обесценивает их наличие, — отрезала я.

Больше мы к этому разговору не возвращались. Я, в свою очередь, пыталась отвлечься от собственных размышлений и часто помогала Соседу привести дом в порядок, хотя он не просил и даже отмахивался от помощи. Я знала о его намерении уехать в город, но перед этим ему, видимо, хотелось оставить жилище в надлежащем виде. Возможно, это было лишь символическим ритуалом, чтобы отпустить дом или, может быть, он надеялся на возвращение сестры и желал ее приятно удивить.

Побелка в зале пыльными кусками отпадала с потолка, окутанного по углам паутиной. Я вызвалась сходить в магазин и купить строительные материалы, когда Сосед выразил намерение ремонтировать комнату.

Шагая вдоль бетонной потрескавшейся дороги, я глядела на переменчивое небо, пытаясь угадать, какая погода ожидает нас в течение дня. Иногда я встречала людей на своем пути, которые обращали внимание на незнакомку в их крохотной общине, удерживая на мне свой строгий задумчивый взгляд. Я же, будучи не в силах избавиться от городских манер, поначалу игнорировала прохожих, а сейчас лишь долго и протяжно смотрела в их глаза в ответ; в разные глаза — голубые, карие, зеленые, янтарные… глаза, словно выражавшие состояние души и глядящие на меня с разной, свойственной лишь только каждой отдельной паре, интонацией. Мне чудилось, будто я должна была поздороваться, и тогда их взгляд, возможно, наполнился бы радушием и благосклонностью от иллюзии родной души, когда я перестала бы притворяться чужаком. Но ком в горле не позволял мне промолвить ни слова. Я чувствовала, как все люди ждут от меня приветствия и знала, что именно я, по их правилам жизни, должна была здороваться, но мое чуждое им воспитание не позволяло мне этого сделать.

Дома некоторых людей были увешаны всякими украшениями: кто-то ограничивался ограненной изысканной и красивой, но серьезной, хотя и вовсе не вписывающейся в общий экстерьер уличной лампой. И под крышей этого дома я наблюдала, как стильно одетая, но при том, выражавшая нотки безумия женщина сидела на своем крыльце, задумчиво глядя куда-то вдаль. Кто-то и вовсе предпочитал сохранять голые стены дома нетронутыми, обходиться без каких-либо предметов декора, оставив даже деревянные ступени не ограненными перилами. И я видела, как просто и спокойно одетый мужчина уверенно шел осматривать свое хозяйство, не распыляя внимания ни на что, кроме мимолетной цели. Какой-то чудак оставил до мая несколько метров новогодней гирлянды, душившей забор и дом и добавлявшей участку какой-то детской непосредственности.

Мои наблюдения прервались, когда я увидела знакомое кирпичное здание, означавшее скорое приближение к цели — небольшому магазину строительных товаров. В сущности, это был магазин всего, что только могло пригодиться, а вернее, всегда пригождалось и было в спросе в небольшом поселке, достаточно дальнем от города, чтобы товары для сада с двойной наценкой прекрасно расходились здесь, но слишком близком к городу, чтобы другие, более специфичные товары, сюда можно было не завозить.

Я немного помялась прежде, чем зайти в магазин. Заранее убедившись в том, что я помню, что мне нужно было купить, а также пересчитав наличные, я быстрым шагом вскарабкалась по железным ступеням и, открыв тяжелую дверь, зашла в ларек. Мелодичные ноты музыкальной подвески звучали, пока дверь, ручку которой я отпустила, летела обратно к дверному проему, удерживающему ее. Я поспешно поймала ручку двери с целью закрыть ее более аккуратно и без хлопка. Музыка продолжала литься и эхом отражалась, отпрыгивая звонким стуком от тонких стен здания.

Весь магазин состоял из одного помещения, доверху набитого различными товарами. Прямо на входе меня поприветствовали несколько керамических садовых гномов, которые впоследствии стеклянным взглядом выпроводят меня из магазина прочь. Рядом с ними располагались декоративные заборчики, выкрашенные ярко-зеленой, цвета летней травы, краской. На полках стояли различные средства для борьбы с вредителями, в центре которых, словно торжественно выдвинутый немного вперед, возвышался дихлофос.

Над стойкой, за которой на своем мягком стуле, сиденье которого было застелено специальной круглой подушкой, спряталась продавщица. Вся стена над ней была увешена небольшими упаковками с семенами. Слева в ряд красовались пакетики, хранящие в себе семена различных декоративных растений, используемых для украшательства собственных участков и ремесла огородничества, которому в подавляющем большинстве случаев были привержены жители этих краев. Флоксы, хосты, астильбы, ирисы и множество других цветов, хранящихся в данных условиях, можно было приобрести за относительно небольшие деньги. Каждый пакетик был оформлен рисунком или фотографией взрослого растения, семена которого в нем были заложены. Левая же часть стены была увешена семенами различных овощей. Один из рядов этой стороны полностью был занят весьма схожими пакетиками, на которых красовались следующие надписи: огурец-корнишон, огурец Пасадена, огурец Мурашка, огурец засолочный, огурец пальчик и некоторые другие.

Под стойкой лежало несколько мешков с торфом «нейтральным» и «кислым» разных производителей. На самом же прилавке, под стеклом, находились различные небольшие инструменты для сада: лопатки, тяпки, а также крошечные горшочки для рассады и даже несколько газет и журналов, также связанных с огородничеством.

Однако больше всего меня удивило нахождение в углу магазина огромной керамической ванной, словно пребывающей здесь множество лет, как монумент, и стоящей баснословных денег.

Могла бы я еще долго разглядывать интерьер ларька, подмечая с каждой секундой все больше необычных предметов, но продавщица заметила мое присутствие и выглянула из-за рассады, за которой она пряталась, и которая закрывала ее до макушки. Женщина привстала и поздоровалась:

— Здравствуйте, вам что-то еще понадобилось, — действительно заинтересованно спросила она.

Днями ранее я уже заходила за краской именно в этот магазин.

— Да, побелку для потолка, пожалуйста.

— Сзади вас стоит банка краски для потолка, — она заглянула мне за плечо. — Подойдет? Пятьсот рублей стоит килограмм.

Я обернулась и стала искать глазами нужную полку. Банка белой краски стояла под стеллажом. Я с благодарностью кивнула, положила бумажную купюру на монетницу и отправилась доставать нужный товар. Я наклонилась, чтобы вытащить краску из-под полки и, ухватившись за ручку двумя руками, подняла банку и уже было собиралась направлять к выходу, но только я успела поднять взгляд на продавщицу, чтобы вежливо попрощаться, как она остановила меня.

— А вы сюда недавно переехали?

Вопрос застал меня врасплох. Я все еще неуклюже держала банку с краской двумя руками и не была готова прибегать к неизбежной лжи. Я чувствовала, как сердцебиение учащается, а лицо начинает охватывать жар, пока продавщица ожидала ответа, внимательно разглядывая меня. Поставив краску на пол, я проговорила:

— Да, — отстраненно ответила я после короткой паузы. Продавщица молчала, и я отвернулась, чтобы взять банку, оставленную мною на полу на время ожидаемого диалога. Однако внезапно продавщица вновь заговорила и, не успев даже до конца поднять краску, я уронила ее обратно.

— Что же, добро пожаловать к нам! — радушно произнесла она, — Я вас видела. Знаете, мы теперь соседи. Я решила уточнить, ведь сама живу через два дома от вас.

После минутной паузы, в ходе которой я уже пыталась осторожно выскользнуть из магазина, ее выражение лица изменилось, и вместо милой доброй продавщицы передо мной предстала уже опечаленная и окутанная тоской женщина. Она продолжала:

— Знаете, мы ведь были друзьями с предыдущей хозяйкой дома. Вы, должно быть, видели ее дочь при покупке. А еще ее сын, это чудовище, — она замялась, поняв, что сказала лишнего. Ей явно не хотелось ни вспоминать, ни уж тем более делиться воспоминаниями, порочащими честь давней подруги, хотя я и так поняла, что она имела в виду. — Знаете, хотя она редко появлялась в своем дома, ведь сама жила в городе, но была действительно хорошим человеком! Всегда жаль таких людей. Видимо, и ее дочь решила не возвращаться сюда больше.

Я выразила слова сожаления за подругу своей собеседницы.

— Что-то я вас совсем заговорила, — протараторила она и мило улыбнулась.

— Ничего страшного, — произнесла я и наконец попрощалась.

— До свидания, — ответила продавщица, и тут я заметила, как улыбка вновь исчезла с ее лица, и она, с мимолетным подозрением бросив на меня взгляд и осмотрев с головы до ног, неуверенно произнесла: — Думаю, мы с вами еще увидимся. До встречи.

Я повернулась к двери и, задержав взгляд на гноме, охраняющем вход в магазин, не без напряжения покинула здание. Какую-то тяжесть почувствовала я, когда попала на улицу. Эта тяжесть отвлекала от необходимости обращать внимание на груз, который я несла в руках, но заставляла проклинать мир за то, что он вынудил меня оказаться в этих обстоятельствах.

Я вновь оценивающе взглянула на небо, на котором красивыми перьями сгущались тёмно-серые тучи.

Обратно я шла уже под косым дождем, ударяющим тяжелыми каплями мою спину и отстукивавшим марш на банке с краской, которую я несла. Неповоротливо обходя лужи и при этом пытаясь удержать равновесие, я добрела до дома Соседа или, по нынешним соображениям прочих жителей поселка, до моего собственного дома. На обратном пути я уже меньше смотрела по сторонам в попытках не поскользнуться, однако обратила внимание на то, что часть гирлянд, обмотанных вокруг забора дома, который я заприметила утром, сейчас была кем-то любезно снята.

Когда я подошла к участку, то встретила Соседа. Он сидел на крыльце и, увидев меня, выхватил банку краски и, поднявшись вместе со мной по скользким ступеням крыльца, зашел в дом и поставил краску в угол. Он присел рядом, рассматривая, судя по всему, инструкцию по применению.

Я села на свой табурет, и, когда положила голову на руку, упертую локтем в колено, мой взгляд невольно вернулся к той фотографии на полке, висевшей напротив меня. Теперь та недосказанность Соседа, которую он проявил в первый день моего пребывания в его доме, когда я заметила эту фотографию, была объяснена. Он точно догадывался насчет своей матери, но, очевидно, не мог подтвердить. Я посмотрела на друга, рассматривающего инструкцию, и, вздохнув со скорбью, решила рассказать о своем диалоге с продавщицей.

Я умолчала об ее упоминании матери и сестры Соседа, как и о ее воспоминании о нем. Тем не менее было ясно, что он чувствует мою недосказанность и понимает вектор того, о чем я не хотела бы говорить. После окончания моего рассказа он с минуту думал, а затем просто и сухо произнес «хорошо» и продолжил читать приклеенный на банку текст, хотя уже без прежнего энтузиазма. Кажется, он перечитывал понятные строки по несколько раз, но, судя по отвлеченному взгляду, мыслью был уже далеко от этого дома с его ремонтом.

На прощание взглянув на фотографию, я ушла к себе. С детства я читала книги о благородных смертях, но, сталкиваясь с ними в реальности, не чувствовала ничего кроме омерзительной тошноты, вызванной смысловой грязью этого мира.

«Человек не может просто исчезнуть» — так казалось мне всегда. Но он исчезал.

Возможно, мать Соседа не попала в ад. Нет, я была даже почти уверена в этом. Но где же она тогда? Пережитый опыт не только не обнадеживал существованием загробной жизни, но и заставлял задаваться еще большим количеством вопросов, главный и самый неприятный из которых: «Есть ли она все еще?». Словно сошедшие на своей станции, люди просто растворяются, пока ты продолжаешь свое путешествие. И ты не знаешь, есть ли у них все еще свои дела и заботы. Я не понимала, как можно было устроить мир таким образом и, одновременно с этим, не знала, как он мог бы быть устроен иначе.

Наблюдая за каплями дождя, стучащими по моему окну, я, неожиданно для самой себя, уснула. Сон внезапно окатил меня своей волной, в которой утонула и я, и мои мысли. С тяжелой головой я погрузилась в легкое состояние небытия, описать которое уже и не смогу.

Я вновь вспомнила о продавщице. Мне почудилось, будто я упала, и это чувство заставило меня резко вскочить с кровати, и, еле удержав равновесие, я чуть не свалилась по-настоящему. Голова болела ужасно, как будто твердая земля из сна была не менее реальной, чем моя мягкая кровать. Было уже совсем темно, и я расстроилась тому, что, кажется, проспала весь вечер. Спать больше вовсе не хотелось.

В этой темноте я сидела и думала, что же мне делать дальше. Я тихо встала и вышла из комнаты. Свет везде был выключен. Схватив какую-то куртку, висевшую в прихожей, я накинула ее и вышла на крыльцо. Сев в привычной позе на ступеньки, я наблюдала за звездами, выглянувшими, когда облака разошлись, и смотрящими прямо на меня. От прошедшего дождя остался лишь приятный запах озона. Любимая мною ночь после грозы всегда обретала новые краски.

Я пыталась почувствовать холодный ветер, прислушаться к запаху, к которому будто бы уже привыкла, но мысли возвращались к сцене с продавщицей. Может быть, я соврала, когда отвечала на вопрос Соседа про стыд и ложь тогда, напротив мангала? По правде говоря, я чувствовала стыд. Мне не хотелось участвовать в этой игре, и страх разоблачения охватил мою душу. Всегда так не могло бы продолжаться, сестра Соседа рано или поздно должна была приехать проведать дом. И тогда мне пришлось бы уехать к себе, встретиться с родными, предстать перед ними. Я не хотела видеть их лица в тот момент, чувствовать их эмоции, разочаровывать и, если придется, вновь исчезнуть. Как и в прошлой жизни, передо мной были открыты все дороги и, тем не менее, ни одну из них я не могла вообразить. Единственное, что я могла, так это сидеть здесь, слышать запах озона и ощущать холод ветра.

Я различила скрип двери, когда она открылась. Медленным шагом Сосед спустился ко мне.

— Выспалась? — спросил он с легкой насмешкой, а его звонкий голос заставил меня вздохнуть от раздражения, всегда преследовавшего меня после пробуждения.

— Да, — ответила я с мимолетной улыбкой, а затем серьезно отвернулась, разглядывая забор и соседские дома.

Он помолчал несколько секунд, а затем спросил:

— Почему сидишь здесь?

А я и не знала. Я упустила вечер и мне нечего было делать этой ночью, а потому я по привычке направилась в место, где меня занимало хоть что-то.

— Хочу почувствовать прохладу, — честно ответила я.

— Так это запросто, — усмехнулся Сосед. — Холодина жуткая.

Я взглянула ему в глаза, обдумывая то, что мне хотелось сказать.

— Я знаю, что холодно. Мне холодно, — серьезно проговорила я, обращая внимание Соседа на куртку, которую я украла из прихожей, — Но прохлады я не чувствую.

Он вопросительно посмотрел мне в глаза, а я продолжила:

— Знаешь, я думаю ты прав. Счастье человек может лишь ощутить физически, и в этом наше проклятие.

— В чем же проклятие? — переспросил Сосед, отойдя немного подальше и отведя взгляд.

— Ты ведь был в аду. Души заперты там, чтобы испытывать тяжесть своего тела сильнее, чем когда-либо. И, знаешь, что, — я обернулась к Соседу, чтобы посмотреть ему в глаза, — там я правда ее чувствовала.

Около минуты мы провели молча. Я не хотела напугать или расстроить Соседа, но все следующее время он имел отвлеченный вид и выглядел так, словно находился в каком-то ином месте. Возможно, он что-то вспоминал.

— Извини, — в конце концов протянул он, а его лицо выразило искреннюю скорбь. — Извини за то, что потянул тебя за собой там, в пещере.

Я ответила на его извинения вопросительным взглядом и уже хотела уточнить, что тот имел в виду, но Сосед смотрел куда-то в сторону и явно не намеревался продолжать разговор или, тем более, слышать мое несогласие. Возможно, озвучь я его тогда, моя судьба могла бы развернуться абсолютно в ином направлении. Но я промолчала, потому что не могла бороться с силами, руководящими мною с того самого дня, как я оказалась в доме Соседа.

Мы еще некоторое время посидели на крыльце в тишине, после чего Сосед, пожелав мне доброй ночи, ушел обратно в дом, а я осталась. Приятный шум сопровождал меня на крыльце до тех пор, пока я не заметила, как все, даже стрекот светлячков, даже шорох листьев, стало исчезать. Мысли в моей голове будто замерли, звезды перестали переливаться, а трава — шуршать. Вдали я заметила высокую фигуру человека, приближавшегося ко мне.

Глава 8

Из-за ветвей показалось Существо, которое я уже видела тогда, во сне. Легко и расслабленно оно ступало ко мне, а его шаги не получали никакого отклика — ни стука, ни шороха. Все будто замерло: ветер куда-то исчез, деревья перестали мирно качаться. Но самым тяжелым в этом омертвении оставалось безмолвие. Я слышала, как тишина своим звонким пением пыталась приблизиться ко мне, пока что-то ее останавливало. Будто стена разделяла меня и это существо даже тогда, когда оно подошло ближе.

И хотя его горящий взгляд был устремлен прямо на меня, я чувствовала, как он проходит насквозь. Блеск глаз Существа выдавал его задумчивость и отстраненность, с которой он наблюдал за миром. Я, все еще сидя на ступеньке, была будто в оцепенении вместе с природой. Он же находился передо мной, и я видела, с какой тяжестью он стоит. Его настоящая поза сильно отличалась от легкого и мягкого шага: сейчас он был почти неподвижен. Его плечи были еле заметно приподняты, что выдавало напряжение. Ожидая чего-то, Существо лишь смотрело сквозь меня, словно пытаясь угадать настроение моей души.

Я медленно поднялась на ноги и спустилась с крыльца, поприветствовав Существо и словно проснувшись от оцепенения. Холод окатил мое тело, но я не испытывала страха. Тем не менее, несмотря на отсутствие отторжения, разум не позволял мне подойти ближе.

«Как он здесь оказался?» — подумала я и стала нервно озираться на дом. — «Может, мне стоит вернуться?»

Словно прочитав мои мысли, Существо произнесло:

— Мне просто было интересно, — промолвило оно, выражая лишь холод на своем лице. — Я захотел навестить тебя.

Я сделала шаг назад и уперлась в ступеньку. Существо с любопытством наклонило голову.

— Ты можешь вернуться и лечь спать, а можешь прогуляться со мной. Ты хочешь спать?

— Нет, — честно ответила я.

Существо продолжало стоять неподвижно. Я вновь обернулась к дому, столь манящему меня. Тут в голове возник вопрос: «Что бы ждало меня, если бы я вернулась?»

«Неизвестность» — поняла я, и это осознание поразило меня своей абсурдностью.

Я посмотрела в задумчивые глаза незнакомого существа, и мне показалось, что за ними могли бы скрываться ответы.

«Как же нелепо!» — решила я. — «Ответы от существа, встреченного мною в аду!»

В то же время я могла просто вернуться в дом, уже кажущийся мне родным, и остаться ни с чем. Тогда я медленно кивнула Существу, и мы молча пошли вдоль песчаной дорожки.

По пути я не осмеливалась не оглянуться на Существо, не спросить, куда мы идем. Нет, но я могла подумать над вопросом, который я ему задам. С каждым шагом я узнавала дорогу все лучше. Мы шли практически по тому же пути, по которому Сосед показывал мне поселок. Я вспомнила своего друга и сразу поняла, что должна была спросить.

— Почему мы выбрались из ада? — не поднимая глаз произнесла я.

Существо мгновение молчало, словно игнорируя меня.

— Это не твой вопрос, — с презрением ответило оно. — Не спрашивай того, на что тебе не интересно знать ответ.

Сопротивляясь, я обратила на него взор и процедила:

— Мне интересно!

— Не настолько, чтобы спрашивать, — продолжало Существо, тоже взглянув на меня, но, в свою очередь, с некоторым снисхождением. — Кроме того, ты явно имела в виду «зачем», а не «почему». Ответом на вопрос «зачем» всегда является весь путь, который ты еще не прошла. Лучше ты скажи мне: тебе понравился мой подарок?

Я ясно понимала, что Существо имело в виду под «подарком», хотя и не совсем могла сформулировать это словами. Пытаясь быть учтивой, я ответила:

— Я благодарна за то, что смогла остаться тут и обдумать, что делать дальше. Но мне все равно придется вернуться домой — рано или поздно.

— Тебе не понравился мой подарок! — воскликнуло Существо, и природа на мгновение ожила, — Как невежливо — отвечать наперед! Все вы всегда разочаровываетесь в моих дарах.

Я посмотрела на Существо, лицо которого выражало одновременно и раздражение, и неискреннюю скорбь. Оно не оборачивалось на меня, смотря лишь вперед, и я наблюдала за тем, как жизнь вокруг нас затихала. Какое же пугающие спокойствие наполняло меня в этот момент! Я смотрела в редкие горящие светом окна и видела в них лишь зияющую пустоту. Подняв голову и взглянув вверх, я увидела тучку, застывшую в жиже черного неба, наполненного мертвыми звездами, свет которых казался заледеневшим.

Тут мимо ног что-то прошмыгнуло, заставив меня подскочить от неожиданности. Существо, все также продолжавшее смотреть лишь вперед, сейчас оглянулось на меня, не выразив при том никакого интереса. Обернувшись, я увидела кошку. Того самого черного зверька, пробежавшего мимо нас с Соседом на его участке. Она взобралась на чей-то безжизненный подоконник и наблюдала за мной, блестя своими зелеными глазами. Кошка не моргала и не проявляла никакого интереса к Существу, как и оно — к ней. Словно не заметив этого зверька, сумевшего побороть общее безмолвие, Существо обернулось и стало шагать дальше. Лишь тогда кошка взглянула вперед, в ту сторону, куда мы держали путь, а затем, вновь удостоив меня своего внимания, протяжно моргнула и уже через секунду нырнула в кусты, скрывшись в их гуще. Я еще мгновение стояла на бетонной дороге, словно застыв, а затем, обернувшись, ускорила шаг, чтобы догнать своего спутника.

Мы почти дошли до водоема и смотрели на него издали и сверху. Ледяная, а точнее стеклянная, водная гладь лежала на острой траве, словно ковер, постеленный на пол. Существо остановилось, и я вместе с ним. Я мельком заглянула ему в глаза и нашла их еще более потерянными.

— По чему ты скорбишь? — спросило Существо медленно и протяжно.

В задумчивом покое я направила свой взор к блеску стеклянной воды и почти интуитивно ответила:

— По всем тем, кого нет.

— Ты скорбишь по мертвым? — уточнило оно.

— Я знаю о том, что мертвые есть.

— Как насчет не попавших в ад? По ним ты скорбишь?

— По ним в том числе.

— Скорбишь ли ты по другим мирам? — спросило оно, свысока взглянув на меня. — Я скорбел по ним, и Бог подарил мне один, а затем сослал в него. Но я знал, что этот мир предназначался всем его любимцам. И мне, и вам.

Существо сделало паузу и, слегка скривив лицо, с завистью посмотрело на звезды. На мгновение они ожили и заблестели своим обычным светом. Я тоже наблюдала за ними и видела, как они перешептываются, будто решая какой-то важный вопрос. Вдруг светила вновь замерли, и я поняла, что Существо опустило взор. Оно продолжало:

— Тогда я подарил вам знания об этом мире, и тогда вы тоже стали его пленниками. И почувствовали первые люди вес собственного тела, и пристыдились.

Окончив свою речь, существо зашагало дальше, направляясь к водоему. Я следовала за ним. Оно зашло в заросли, и я, некоторое время помявшись на месте, тоже пошла туда. Стена из неподвижных веток, кустов и травы сначала напугала меня. Я посмотрела на своего спутника и увидела насмешку в его глазах, но, пробираясь через неподвижные препятствия, я не наткнулась ни на один сучок. Природа была все еще замерзшей, но нам чудесным образом удавалось без особых усилий обходить преграды чащобы.

По пути я размышляла над словами Существа. Что-то в его речи действительно отразилось во мне. Я вспомнила нечто — вспомнила чувство, заставившее меня совершить преступление против Бога. Ком, затаившийся в моей груди, выпрыгнул, оставив в душе лишь ненависть к творению, к законам, к правилам бытия. Бездонный колодец переполнился вязкой жидкостью с неба, и я была готова расплескать эту магму по миру и утонуть в ней вместе со всеми.

Одна из веток шелохнулась и, коснувшись меня, заставила пробудиться. Существо с интересом рассматривало мое лицо. Трава ожила и зашевелилась, раскачиваясь в такт родившемуся ветру, ветви деревьев угрожающе подергивались, будто не желали пропускать нас дальше. Мне даже почудилось, будто я смогла услышать сверчков, но тут же что-то вновь обеззвучило все вокруг. Оживление природы длилось недолго, и когда Существо отвело от меня свой взор и направилось дальше, ветви вновь расступились перед нами.

— Не забывай про это чувство, — внезапно промолвило оно голосом, полным сожаления. — Храни его, ведь это единственное, что заставляет нас вынуждать бытие обладать смыслом.

Я избежала взгляда горящих глаз Существа.

— Я мечтаю, чтобы все имело смысл, — ответила я спустя время, — но важные детали растворяются в тумане событий, теряясь там. Когда-нибудь я снова найду их, потом — вновь потеряю.

— В этом твоя ошибка: ты не умеешь сохранять свою ненависть.

— А может, в этом мое спасение? — воскликнула я с надеждой, подняв взор.

— Разве это твое спасение? Ты просто предаешь честь тех, о ком скорбишь.

Чувство вины на мгновение наполнило меня с ног до головы, слова искусителя задели мою гордость до глубины души, и я не знала: найти в них утешение или бороться с ними. Молча мы вылезли из чащобы и, пройдя еще немного вдоль пустого берега, вышли обратно в поселок. Перед нами вырос купол церкви, и я с интересом посмотрела на своего спутника, но взгляд его был направлен вовсе не на храм.

Проигнорировав церковное здание, мы обошли его и приблизились к пшеничному полю. Скорбный взгляд Существа выражал чувство потери, которое было столь сильным, что отразилось во мне. В этом мертвом мире лишь колосья пшеницы были движимы, но, ритмично покачиваясь на ветру, не издавали ни одного звука. В этой безжизненной тишине мы стояли еще буквально мгновение, пока Существо не нарушило всеобщего молчания.

— Дальше мне нельзя, — с хрипом пробормотало оно, не глядя на меня.

Мы еще какое-то время смотрели, как колышутся колосья, после чего, сделав шаг назад, Существо оторвало от них глаза. Его внимательный взгляд впервые не выражал скрытого презрения. Существо еще раз быстро, словно на прощанье, взглянуло на пейзаж и попрощалось со мной одним коротким наклоном головы. Я осталась стоять на том же месте и наблюдала, как легким шагом Существо отдаляется, а вместе с ним оживает природа вокруг. Когда оно окончательно скрылось в чаще, все листья и трава уже во всю шелестели. Но шелестели они все так же безмолвно; Существо ушло, но тишина осталась.

Я медленно направилась в сторону дома, и, лишь когда я вышла из чащи, затрещали светлячки, и я поняла, что земля оттаяла. В воздухе все еще стоял запах озона, звезды мерцали, но больше не перешептывались, а я почувствовала мимолетную прохладу. Но вскоре и она прогрелась.

Глава 9

Шли дни, а забот, на удивление, становилось все меньше. Существо меня больше не навещало: должно быть, у него были какие-то свои дела. И я тоже стала рассуждать над собственным будущим. Как все-таки удивительна жизнь! Казалось, что ни наше нахождение в аду, ни возвращение из него нисколько не повлияло ни на нас и, уж тем более, ни на этот мир. Воспоминания про ад казались страшным сном, а все дальнейшие события — лишь чередой случайных встреч и происшествий, с которыми столкнулась я, покинув дом.

Я все еще частенько засиживалась на крыльце, пытаясь почувствовать прохладу, что иногда мне удавалось. И в те моменты я ощущала себя такой же счастливой, как тогда, когда в поисках дома Соседа рассматривала звезды на ночном небе. Однако складывалось впечатление, что каждое небольшое счастье, которое я сачком ловила на крыльце возле дома, лишь выжимало из меня последнюю энергию жизни. Но я принимала это как должное, как нерушимый закон физики или бытия. Часто Сосед выходил на крыльцо вместе со мной, и я видела, что он выражал сочувствие, хотя и не понимал, по какому поводу — чему я была скорее благодарна. Понимающие люди обычно не сочувствуют, они лишь отбирают часть твоего горя и присваивают ее себе.

Тем временем дом был уже, в целом, готов к тому, чтобы оказаться оставленным. Конечно, я не смогла бы торжественно провозгласить, что он стал как новенький, но уверенно заявляю, что жилище выглядело уже значительно чище и опрятнее. Сосед готовился к переезду в город и любезно предложил мне остаться в поселке, в котором я, честно признаться, уже освоилась: теперь я всегда здоровалась с продавщицей, жившей от нас через два дома, и она даже частенько приглашала меня в гости, на что я обеспокоенно и не без открытого сожаления, отвечала отказом, ссылаясь на дела, связанные с ремонтными работами. Конечно, она также удивилась тому что я переехала сюда одна, что действительно могло вызвать подозрения и на что я придумала ложь о том, что вскоре сюда въедет моя семья. И теперь я, в глазах соседей, оставалась пока лишь единственной из многочисленных родственников, кто смог переехать и последить за участком первое время. Моя ложь удовлетворила интерес продавщицы, и она с радостью пригласила нас в гости, как только вся моя частично вымышленная семья заедет.

Вернемся к Соседу. На его предложение остаться я ответила отказом. Всем нам нужно было двигаться дальше, и, хотя эта мысль вызывала во мне внутреннее сопротивление, связанное со страхом перед будущим, мне ничего не оставалось, кроме как принять ее. Сам же Сосед, немного подумав, согласился со мной:

— Наверное, не получится вечно скрывать тайны здесь, в месте, где каждый знает другого, — так он мне сказал и добавил: — А в городе будет легче. Но если тебе вдруг понадобится помощь или ты сама что-то узнаешь, обращайся!

У меня не было телефона, но Сосед любезно написал свой номер и сунул листок мне. Одиннадцать цифр были аккуратно выведены синей ручкой на кипенном листе бумаги. Предварительно смяв, я сунула листик в карман, где почти всегда держала с собой старые наушники и связку ключей — вещи, служащие мне напоминанием о жизни до ада. Там же лежала и скомканная десятирублевая купюра, угольные надписи с которой уже давно стерлись. Мы с Соседом договорились поддерживать связь, когда освоимся на новых местах, что было разумно — вдруг появятся какие-то отголоски присутствия прочих грешников в этом мире. Но, в общем, мы приняли решение жить дальше, будто никогда и не видели ада, хотя согласовали не оставлять все на самотек и внимательно следить за всеми странностями, происходящими вокруг нас, коих было немного.

Может быть, нам действительно подарили второй шанс, и мы проживем целую жизнь, так и не узнав, почему вернулись. Но, возможно, это было лишь испытание, которое вскоре закончится, и этот мир, не в силах удерживать чужаков, заставит нас самих вернуться туда, откуда мы пришли. Этого мы не знали, но, как и все люди, должны были жить дальше и закрывать глаза на то, что пережили. Сосед часто пытался рассуждать об этом, но все его идеи заходили в тупик, а я, в свою очередь, предлагала новые мысли, хотя и умалчивала о той ночной прогулке и сне, в котором я вновь оказалась в аду. Я ни разу не упомянула Существо, посетившее меня, ведь испытывала чувство вины перед Соседом за то, что не смогла выведать ответы на вопросы, тревожащие его рассудок.

Может сложиться впечатление, будто мы с моим другом проводили много времени вместе, соседствуя под одной крышей и рассуждая о судьбе и прочей философской чепухе за ужином. Но это было очень далеко от правды. В действительности, Сосед, несмотря на свой страх встретить знакомое лицо на улице, стал часто уходить прогуляться. Порою, его не было весь день, что, конечно, казалось мне вполне логичным решением: чтобы тебя не заметили, стоило уйти ранним утром, но вернуться поздним вечером. Иногда, встретив меня на крыльце или в саду, Сосед сидел рядом пару минут, а затем, не говоря ни слова, уходил на прогулку. И в те моменты мне казалось, что моя нечувствительность к миру была некой смертельной болезнью, чем-то заразным. Несколько раз он звал меня с собой, и тогда мы весь день бродили по лесистой области, заходили в соседние поселки, не возвращались назад, пока не начинало темнеть. В те дни ноги ныли тугой болью, в которой словно концентрировался весь мир. И не существовало в мире ничего, кроме нее — ни духа, ни материи, ни смысла.

Подходил последний день моего пребывания в Старолетове. Я с неохотой встала с кровати, посматривая на часы, стрелки которых строго указывали мне на время — без десяти одиннадцать. Ожидавшаяся суется представлялась мне грозой, от которой хотелось скрыться в доме, нырнув обратно под одеяло и растворившись в безмятежности сна. Но дела не ждали. Я собирала свое скромное количество вещей и готовилась к отъезду. Ехать сразу к родными я не планировала, но, если Существо больше не явится мне, а ад не оставит своего следа в мире живых, я, конечно же, поеду назад к знакомым мне людям, не в силах больше скрывать факта собственного пребывания в мире живых. И моя жизнь, которая уже стала прежней, вернется в былую череду. В этот миг я услышала стук в дверь и, неохотно поднявшись, открыла Соседу, ожидавшему меня в дверном проеме.

— Прогуляемся напоследок? — спросил он.

Я согласилась и, оставив вещи в комнате, направилась в сторону выхода. Мы спустились по скользким после дождя ступеням крыльца и, оказавшись на сырой траве, отправились по знакомому пути. Мы долго молчали, проходя мимо соседских домов, ведь вышли не в самое лучше время: вместе с нами многие жители этого поселка, проснувшись, вылезали из своих жилищ, чтобы проверить участки. Беспокойство окатило меня, когда я обратила внимание на несколько внимательных пар глаз, разглядывавших нас из окон или с террас. Я взглянула на своего спутника, который сохранял отстраненный вид и не обращал внимания на порою испуганные лица.

Конечно, увидев покойника своими глазами, старые знакомые Соседа, должно быть, решили, что сошли с ума: нечасто, все-таки, видишь живого мертвеца, шагающего, как ни в чем не бывало по твоей улице. Я успокоила себя, решив, что после скорого отъезда Соседа, эта выходка ничего бы нам не стоила. Но все же, я всей душой желала не встретить сейчас ту милую продавщицу, которой я солгала, и которая уже искренне считала меня своей приятельницей.

Мы вышли к проселочной дороге, где наконец спрятались от взглядов соседей, разделявших с нами мирную жизнь в поселке. Ступая дальше, мы оказывались все ближе к водоему, что в первый день моего пребывания в поселении, показался мне лишь небольшим прудиком. Я внимательно осматривала окрестности, пытаясь запечатлеть и оставить их в своей памяти. И хотя Сосед сейчас казался на удивление не слишком внимательным к окружающим пейзажам, ему тоже было жаль оставлять их — я видела это, заглядывая в глаза своего приятеля.

Зелень провожала нас тихим шепотом, ветер — звонким свистом. Я подняла взгляд к небу и увидела, как тучи сгущаются над нами, словно тоже желая сказать «до свидания» напоследок. Прошло несколько секунд, и я почувствовала, как первые мелкие горошины дождя упали мне на голову, затерявшись в моих волосах. И вместе с ними, грозно зашелестел лес, угрожающе покачивая тонкими ветвями деревьев. Мы безмолвно согласовали наше решение спуститься к водоему, на водной глади которого вырисовывались круги от капель дождя, то уменьшаясь, то вновь увеличиваясь и растворяясь в воде.

Мы аккуратно спускались по сколькой почве, пытаясь удержать равновесие. Земля цеплялась за ноги, крепко держала их, обвив собой обувь, словно мечтая оставить нас в собственной гуще. Я чувствовала, как ноги промокли, когда влага с травы пропитала насквозь тканевые кроссовки. Наконец мы спустились на пляж: слева от нас находились знакомые заросли, а сама набережная представляла собой небольшой обрывистый участок земли, приправленный песком.

— Хорошо, что идет дождь, — заметила я. — Никто не придет купаться. А как называется этот водоем?

— Мы никак его не называли, — Сосед пожал плечами и замолк, словно пытаясь что-то вспомнить. — Между собой, мы говорили просто «пруд».

Тяжелые капли воды ударяли о голову, заставляя чувствовать холодок. Мне хотелось скорее скрыться от дождя в чаще, но Сосед продолжал разглядывать водную гладь. Он был столь же задумчивым, но не терял того выражения сожаления и сочувствия. Темные густые облака отражались в воде и, глядя в пруд, я наблюдала, как они сгущаются, предвещая грозу.

— Дождь усиливается, — отстраненно заметил Сосед. — Ты тоже чувствуешь?

— Да, — ответила я.

— А прохладу? — продолжал настаивать он. — Так ты чувствуешь прохладу?

Я оглянулась на Соседа и, всматриваясь в его глаза, не заметила ни единого сходства с той расчетливой и черствой душей, сидевшей со мной в расщелине. Мне не хотелось отвечать на его вопрос, не хотелось поступать правильно, солгав. И я промолчала.

— Возможно, тебя послали в твой личный ад, — задумчиво протянул он. — Может быть, тебе хотели что-то сказать, может быть, ты что-то могла бы понять. А я вытащил тебя оттуда.

Сосед выглядел обеспокоенно и виновато. Я знала, что он скорбел о своем поступке, хотя и понимала, что он неправ. Мое внимание вновь привлекли круги на воде, которые рисовал усилившийся дождь. Сосед не мог быть уверенным в том, что, не схватив меня тогда, выбрался бы на землю один. А я не могла быть уверена в том, что ад действительно хотел мне что-то сказать. Это все были лишь догадки, одолевавшие наши рассудки, и наполнявшие сердце Соседа чувством вины. И я собиралась заявить об этом, хотела убедить его в том, что все это — не его вина, но что-то тяжелое остановило меня, вернуло в реальность.

Я чувствовала, как падаю в воду. Руки инстинктивно потянулись вперед, пока я всем телом отчаянно пыталась удержать равновесие. Я ощутила, как что-то держит меня за волосы и, пытаясь разглядеть лицо обидчика, открыла глаза, почувствовав в них песок. Легкие горели, наполненные жидкостью. В попытках схватить воздух я лишь проглотила больше грязной пахучей воды. Наконец одним рывком мне удалось на мгновение вырваться и поймать немного кислорода, и тогда я с горечью поняла, что борюсь со своим приятелем, с которым еще минутой ранее мирно разговаривала. Мои легкие, в реальности полные воды, сейчас, будто бы, разрывалась от пламени. Я не могла потерпеть поражение. Дождь словно был компаньоном моего противника и безжалостно барабанил по моей голове. Я изо всех сил держала себя на воздухе столько, сколько могла, и, когда я наконец поймала момент, чтобы атаковать самой, неожиданно вновь оказалась в воде. Все тело горело, пока мутная жидкость колыхалась от моих попыток спастись. Чувство обиды заставляло меня с большими рывками вырывать саму себя из воды. Я сохранила то чувство, что помогало мне бороться. Но сделав случайный вдох, тело тут же потребовало откашляться от лишней жидкости, чего я была не в состоянии сделать под водой. От холода, который я испытывала, немели руки. Я продолжала сопротивляться до тех пор, пока пелена не запечатала мой взор.

Глава 10

Смерть не бывает благородной. Сколько бы военачальники и правители всех стран на протяжении истории не учили погибать с честью, смерть часто несправедлива. Смерть грязна и уродлива своим происхождением и смыслом. Человек погибает и, исчезая, оставляет миру лишь частичку мерзкого торфа. Тело разлагается, вызывая отвращение у людей, наблюдающих за этим естественным процессом. Но не столько противна природа, сколько мерзок смысл — исчезновение без причины и следствия. А вместе с человеком умирает и надежда — возможно, единственное честное чувство в череде физических процессов.

Смерть не бывает благородной, это природа наделила ее таким титулом. Некоторые действительно рождены, чтобы погибнуть с достоинством, защищая своих сородичей от врагов или от себя самих. Случайность, определяемая костью судьбы — и вы тот самый умерший почетно. И это правда в наших глазах, наполненных надеждой; но иллюзия — в реальном мире. Другие рождены, чтобы наделять жизнь смыслом. Они устроены так, чтобы держаться за нее, чтобы выживать и продолжать род. И в чем-то они действительно правы: ведь смысл существует лишь при жизни. Но страшнее то, что, будучи лишь абстракцией больного умирающего ума, он являет собой лишь светлую иллюзию. А смерть не бывает благородной.

***

Я бежала по полю, пробираясь через высокую пшеницу. Животный страх, вызванный собственной глухотой, не давал мне остановиться. Ясное голубое небо не предвещало беды, а между тем, колосья, будто желая оспорить это, бились в агонии, движимые сильнейшим ветром. Молча они ударяли меня по рукам и спине, вырастали прямо на глазах и возвышались над моей головой.

Будучи ослепленной тенью воинствующих растений, единственным моим ориентиром оставалось ясное голубое небо. Небо, в глади которого растворялась сама история. И мне, заглянув в него, пришлось утонуть во второй раз, и тогда я сразу поняла, куда делись все облака и тучки, лежавшие глубоко на его дне, и почему в месте, где я находилась, всегда лето, и никогда не бывает дождя.

Но не только лишь страх заставлял меня бежать: я была охвачена яростью. Яростью, перемешанной с обидой и скорбью, вызванными предательством. И, словно по завету, я сохраняла это чувство в себе. Я бежала день, два… Я бежала столько, сколько находилась в этих краях. Но я не чувствовала боли в ногах, не чувствовала, как колосья прикасаются ко мне. Единственными моими спутниками были страх и злость. И я продолжала бежать до тех пор, пока чувства, скрашивающие одиночество, не стали перегорать во мне.

Тогда я взглянула в небо и увидела на нем тень. Но в душе моей не появилось надежды. Я направилась за ней и, чем дальше я шла, тем ниже становилась пшеница. Словно зыбучие пески, не встретив сопротивления, поле выпустило меня на волю. Передо мной выросла водонапорная башня: огромное неестественное сооружение, построенное руками человека, стояло на трех ногах и глядело на меня, пытаясь задушить своим безмолвием.

Я села в тени и взглянула на пейзаж, из которого только что выбралась. Там, где возрастал последний пшеничный колосок, стоял храм, прячущий за собой людей и их жилища. Поле растекалось все дальше, а храм и люди отдалились настолько, что утонули в горизонте прожорливого неба. Я следила за миром, пока звуки не стихли до той степени, что зазвенели в своей тишине.

Ужас моментально окатил меня, когда я увидела перед собой незнакомое существо. Оно молчало, пытаясь обратиться ко мне, но я не слышала ни единого слова. Существо кружило вокруг, и я понимала, что страх сходит с моей души. Ночь не сменялась днем теперь, а я все пыталась понять язык своего нового спутника и, когда мне показалось, будто я слышу ноты в его безмолвном звучании, то решилась задать вопрос:

— Кто ты?

Существо выразило благосклонность на своем пустом лице и ответило мне:

— Я Ангел, — честно сказало оно и, предвкушая вопрос, который я из вежливости не задала бы, добавило: — Верно, ангелы существуют.

Мы отправились прогуляться и, разговаривая с Ангелом, я не нашла утешения. Он знал об этом, но не искал слов, а я не чувствовала обиды. Мы шли по существующему полю, но не встречали никаких преград на своем пути. И отсутствие преград не вызывало ни горя, ни радости, ни надежды. Их просто не было, и я поняла, что это хорошо. Окруженные бескрайними просторами, мы шли по последнему оставшемуся пути.

— Но почему лишь эта одна дорога? — спросила я.

Ангел нахмурился, и мне показалось, что он вздохнул от досады.

— С самого вашего зарождения вы путали причину и следствие. Ведь ты смогла задать этот вопрос лишь потому, что оказалась здесь, а путь — один.

— Значит, есть судьба? — спросила я, и ожидала почувствовать надежду, которую не могла найти в этой пустоши.

— Не существует ни одного понятия, кроме Бога, — прочитал Ангел выученные слова. — И судьбы нет.

Он сделал легкий шаг, свойственный его походке и, внимательно заглянув в мою душу, спросил:

— По чему ты скорбишь?

— По всем тем, кого нет, — инстинктивно ответила я.

— Их нет, потому что ты скорбишь по ним! — строго воскликнул Ангел. — Не существует «ничего», никогда не было «всего». И когда человек открывает это, тогда рождается смирение, а жизнь продолжается без судьбы и без надежды. — Я внимательно слушала слова, которые столь глубоко ранили меня своей холодной логикой. — Душа твоя оказалась слишком молодой, но все люди проходят через это: кто-то — еще в утробе матери, а кто-то — лишь в глубокой старости.

Мы гуляли и разговаривали ни о чем. Но сделав очередной шаг, я ощутила почву под своими ногами и, взглянув на Ангела, поняла, что он тоже ее чувствует. Его походка отяжелела, а взгляд омрачился. Я осознала, что наше время подошло к концу, и с горечью кивнула своему спутнику. В этом пустынном поле Ангел сгорел, а я, почувствовав, как меня клонит в сон, упала на холодную землю, ощутив ее тяжесть.

Я слышала голоса людей, ропот машин. Воспоминания о цивилизации вернулись ко мне, а шум вызывал, раздражение, пробудив от ясной и звонкой песни молчания. Я надеялась на то, что спокойствие и смирение, поселившиеся в моей душе, откроют мне дорогу в начало новой жизни. И сейчас я верила в тот единственный путь, что есть в мире: верующие называли его Богом, но Он молчал; атеисты называли его судьбой, но судьба не существует в мире, в котором есть свобода выбора, а выбор есть на том определенном и существующем заранее пути.

И я не верила в жизнь после смерти: ни в рай, ни в ад. Я знала, что не узрю их. И сейчас я или открою глаза у себя дома, или навсегда провалюсь в небытие — туда, где даже тишина замолкает.