История семьи Блэквеллов

Глава 1

Мой дорогой читатель, хочу представить на твой суровый суд историю, которая приключилась со мной промозглым октябрём 1820 года , в лесах близ Роттерхэма. Страна тогда еще бурлила после Войны Радикалов того года, и разговоры о ней под пинту пива нередко становились поводом для драк в пабах.

В те времена я был уже не так юн, как мне хотелось бы, но молодость еще не столь истаяла в моих жилах, вместе с присущим ей авантюризмом. Жил я тогда в Шеффилде. Денег у меня было не так уж и много, но они были. И расчетливость - единственное, что досталось мне в наследство от моего отца - настойчиво требовала пустить эти деньги в ход. Я оборудовал небольшую лавочку на восточной окраине города и пустился в Роттерхэм, дабы на оставшиеся от аренды деньги разжиться посудой с роттэрхемской стеклодувни на продажу.

Мои подсчеты относительно продолжительности пути оказались неверны и, хоть конь мой мчался изо всех сил, ночь окутала всё непроглядной тьмой, когда я не проехал и половины леса, отделявшего Роттерхэм от Шеффилда. Самонадеянно я, было, продолжил свой путь, но быстро сбился с дороги и вскоре уже совершенно не понимал, где нахожусь. Вдобавок, не разглядев в кромешной мгле ветвь дерева, к собственному стыду я вылетел из седла и растянул кисть.

Решительно, было невозможно следовать далее. Я изрядно промок, продрог и проголодался. К тому же боль в руке заставляла стискивать зубы каждый раз, как я брался за поводья. К сожалению, уже трижды проклятая мной, самонадеянность не дала мне взять с собой хоть что-то, что помогло бы мне провести ночь в осеннем лесу. Поэтому, спешившись, я продолжил плутать среди деревьев, надеясь найти место для ночлега.

И слава Господу, удача улыбнулась мне. Не более, чем через четверть часа, я вышел к одиноко стоящему небольшому особняку. Вид он производил удручающий. Былая величественность хоть и виделась в нём, но вся исчезла в беспощадном времени, так же как старость хладнокровно уничтожает былую девичью красоту. Я, было уж, решил, что особняк покинут его хозяевами. Но увидел отсвет лампы, мелькнувший в окнах первого этажа.

Через мгновение я уже стучался в двери. Ответом мне была лишь тишина. И когда я уже решил, что мне показалось движение в окнах, дверь со скрипом отворилась. Передо мной стоял старик.

Боже, я пишу сейчас эти строки и понимаю, что тот мужчина, показавшийся тогда мне стариком, едва ли старше, чем я в сегодняшние дни.

Боясь, что меня примут за грабителя, я спешно рассказал о своих злоключениях. Бриттон, именно так его звали, заохал, помог привязать коня и провел меня в дом.

Дом поражал своей величиной и сквозящим отовсюду одиночеством. Хоть и было видно, что хозяин ухаживает за своим жилищем, но так же чувствовалось отсутствие женской руки.

Когда я, разомлев от тепла, исходящего от растопленного камина, сытной еды и вина, уже клевал носом, Бриттон принёс льняные бинты и разнообразные травы в мешочках. Он споро управлялся с ними, делал припарки, поил меня пахучими отварами. И через некоторое время боль в руке совершенно утихла, а опухоль спала на глазах, оставив лишь лёгкую припухлость.

- Скажите, где Вы научились этому мастерству? – то ли от любопытства, то ли от облегчения, сон у меня как рукой сняло.

- У своего хозяина, господина Блэквелла, - ответил он, аккуратно подтыкая бинт. – Он был довольно знаменитым знахарем. И должен был передать всё своему сынишке. Но, наверное провидение было против этого. Семью Блэквеллов постиг ужасный конец. Я некогда был их дворецким и теперь не могу оставить этот дом. К моему счастью, а может и несчастью, никто не предъявил прав на особняк. И теперь мы с ним ветшаем вместе.

Мы погрузились в молчание. Любопытство снедало меня изнутри. Но, сколь я знал стариков, молчание подстегивало их к рассказу куда пуще расспросов. И я не ошибся в своих ожиданиях.

- Хотите, я расскажу Вам историю этой семьи? Поймите меня правильно и не сочтите сплетником. Но история эта достаточно мистическая, чтобы я мог кому-то рассказать её раньше. Иначе бы меня просто сочли сумасшедшим. А сейчас, какая уже разница. В конце концов, каких только бредней не несут старики, особенно случайным путникам, ведь так? – он хитро улыбнулся мне, и я тот час же заверил его в своём жгучем желании услышать этот рассказ.

Наполнив мой бокал вином, он пододвинул своё кресло к огню и начал своё повествование.

***

С тех пор прошло уже много лет. Сейчас я уж и не упомню, сколько мне было тогда, но, думаю, я был всего лишь немного старше Вас. Наняли они меня тогда, когда переехали в этот особняк. Миссис Блэквелл была тогда в положении, и они решили сменить суету и пыль Честерфилда, откуда они были родом, на уютный дом в лесной чаще. О, это была очень занятная пара! Мистер Блэквелл был нелюдим и предпочитал проводить всё свободное время в лесу. Как я уже говорил, он был превосходным знахарем. И лес ему мог дать то, чего не дали бы все аптеки Британии. Принося в дом огромные мешки, набитые всевозможными травами, он запирался в своей комнате и готовил там свои волшебные снадобья. Лишь изредка он позволял мне помочь ему, попутно обучая всяким небольшим хитростям.

Миссис Блэквелл же напротив, была хохотушкой. Она могла часами болтать без умолку с мисс Дарни и мисс Найтингел, кухаркой и служанкой. При этом, она сама никогда не сидела без дела. И не гнушалась помочь прислуге. Да и вообще, проявляла к нам поистине ангельскую заботу и участие. Знаю, у многих в высшем свете это вызвало бы презрение, но миссис Блэквелл не считала нужным думать о таких мелочах. Она с радостью бегала на опушку и украшала цветами дом. Да и сама была украшением дома, ничуть не хуже тех очаровательных букетов.

Ровно в срок родился прелестный младенец. Его нарекли Теодором. Это был здоровый малыш, сразу очаровавший всех своими круглыми щёчками и милым хохолком на затылке. Женщины вместе растили мальчика, и сам он рос ласковым.

Но насколько нежной матерью была миссис Блэквелл, настолько же суровым отцом оказался её супруг. К трём годам маленький Теодор откровенно боялся своего отца. Но ища отеческой ласки, всё больше тянулся ко мне. Когда я садился передохнуть, после тяжелой работы, он бежал ко мне. Мы садились на скамейке за домом, спрятанной среди розовых кустов, смотрели на пробегающие облака и придумывали сказки. Он заразительно смеялся над моими историями. Господи, что это был за смех! Как будто переливались маленькие серебряные колокольчики. Воистину, он унаследовал очарование своей матери и даже преумножил его.

А в это время в близлежащих деревнях и городах прознали про знахарские таланты мистера Блэквелла. Сначала понемногу, а после уже и нескончаемым потоком хлынули сюда люди. Хозяин принимал каждого, но далеко не каждому удавалось получить заветную настойку или мешочек с травами. Уж не знаю, как выбирал он достойных. С каждым пациентом он уходил в дальнюю беседку. Никто не знает, о чём же они разговаривали, а подслушать ни у кого бы никогда не хватило смелости. Но каждый раз визитёр либо уходил ни с чем, либо они направлялись вдвоём в дом. И это означало, что новоприбывший вытянул счастливый билет. Я не помню ни одного человека, который бы вернулся недовольным.

Иногда, в особо тяжелых случаях, больной оставался у нас дома. У нас даже было нечто вроде палаты, оборудованной во флигеле дома. Хозяин лично следил за состоянием пациента и отпускал только тогда, когда уже невооруженным взглядом было видно, что недуг отступил окончательно и бесповоротно.

Не знаю, насколько я прав в своих догадках, но по моему скромному мнению, именно эта палата, а вернее, пациент, обитавший одно время в ней, стал началом тех бед, что настигли эту семью.

Однажды этот дом посетила необычная женщина. Вернее, её привёз её муж, самостоятельно она передвигаться не могла. Далия, вот как её звали. Это имя, против воли въелось навсегда в мою память. И я не устаю проклинать её и тот день, в который она переступила порог нашего дома.

О, вид её был ужасен! Поверьте, Вы бы тоже пришли в ужас, увидев её. Она была молода. И, по всей видимости, прехорошенькой. До своей болезни. Гримасы искажали её лицо так, что оно больше было похоже на морду неведомого дикого чудовища. Она исторгала из своего горла то рык, то визжание. А то говорила детским голоском, от чего становилось еще страшнее. Движения её тела были такими, будто не она управляла своим туловищем, а отчаяние, проступающее в её глазах, давало понять, что она чувствует, что у её тела появился другой хозяин. А после она замирала. Застывала, как мраморное изваяние. В таких позах, в каких обычный человек не выстоял бы и минуты. Клянусь, я никогда до этого не видел настолько чудовищного зрелища.

Именно тогда я осмелился первый раз в жизни подойти к мистеру Блэквеллу с советом. «Может быть стоит вызвать священника?» - несмело спросил я. На что мистер Блэквелл пришел в совершеннейшую ярость, назвал меня глупцом и велел приготовить палату.

Неделя прошла почти без сна. Дикий, душераздирающий вой разносился по всему дому. Даже не верилось, что такая хрупкая барышня может выть таким хриплым басом. Все обитатели дома по очереди дежурили у её комнаты, опасаясь, что наша несчастная гостья в припадке покалечит себя. Все, кроме Теодора, конечно же.

Хозяин практически не выходил из своего кабинета. Он выскакивал только для того, чтобы отнести Далии новую порцию снадобья. Но, казалось, это не приносило никакого эффекта.

По истечении девятой ночи, мы подскочили от того, что кричал не один человек, как мы уже привыкли. Внезапно один человек смолк. И мы услышали, что вторым была миссис Блэквелл. Она изо всех сил звала на помощь. Мы со всех ног бросились к палате. И застали картину, которая ввергла нас в совершенное недоумение: хозяйка стояла на коленях у постели больной. А та сжимала её в своих объятиях. Да так сильно, что у хозяйки уже начали синеть губы. Выбраться бедняжка своими силами не могла, потому что Далия снова «обратилась в статую». А в таком состоянии никакая сила не могла заставить её изменить позу. Хорошо, что мисс Дарни догадалась сбегать на кухню и принести бутыль с маслом. Только так мы, общими усилиями, смогли вызволить бедную миссис Блэквелл.

А наутро нас ждало новое потрясение. Далия зашла на кухню и, мило улыбаясь, попросила поесть. От её болезни не осталось и следа. Если бы я лично не присутствовал при припадках Далии, я бы никогда не поверил, что то монструозное чудовище и эта изящная миловидная девушка – один и тот же человек.

Она пробыла в доме еще неделю, но рецидива так и не случилось, поэтому вскоре её забрал муж. Больше мы о ней никогда не слышали.

Когда она уехала, в доме восстановился прежний порядок. Мистер Блэквелл возобновил прием пациентов. Мы так же помогали ему как могли, следили за домом и воспитывали Теодора. Да, Теодор был нашим общим ребенком. Так считала и его мать и, похоже, сам малыш. Мисс Дарни он называл тётя Диззи, её звали Дейзи. Клара Найтингел была для него тётей Кло. А я был дядей Битти.

Но спокойствие не было долгим. Через месяц мы начали замечать определенные странности за миссис Блэквелл. Сначала она застывала на месте, долго смотря перед собой пустыми глазами. А потом, встрепенувшись, возвращалась к прерванному занятию. Позже начала забывать, что же она делала. Мистер Блэквелл осмотрел свою жену, но списал это всё на последствие переутомления и запретил ей подходить к пациентам. Но дальше становилось только хуже. Лоретта… Я совсем забыл сказать, её звали Лореттой. Сама же она просила называть её Лори. Так вот, Лоретту начали мучать кошмары. Сколько раз я сталкивался с ней ночью на кухне, где она, в мелких бисеринках холодного пота, пыталась удержать в трясущейся руке стакан с водой. Иногда она пересказывала мне свои ночные видения. Я не хочу Вам рассказывать их. Ибо они поистине ужасны. И только Бог знает, какие мучения они приносили бедняжке Лори.

Однажды ночью, Лоретта среди ночи ушла в лес, в приступе внезапного лунатизма, как мы потом поняли. И тут мистер Блэквелл понял, что даже если это и переутомление, то простыми дневными променадами от него не избавиться. И наконец начал её лечение.

Но становилось всё хуже и хуже. Лори, наша милая Лори, впадала в приступы буйства. Она кидалась на стены, рвала обои, срывая свои бедные пальчики в кровь. Мы как могли заботились о ней, пытались сберечь. Но всё равно, раз или два в неделю она каким-то невероятным способом ускользала от нас. Потом она начала кидаться на людей.

Нет, не подумайте, что её разум всегда был помрачен. Она вела себя совершенно нормально, но в любой момент мог начаться приступ. И знаете? Это, возможно, покажется Вам крайне глупым, но видеть её прежней, видеть, как она помогает замесить мисс Дарни тесто на пирог и рассказывает какую-то веселую историю из детства… Видеть это было подчас намного больней, чем пытаться удержать её в приступе внезапной ярости.

И после одного ужасного случая, когда стало ясно, что в доме ей оставаться опасно, мистер Блэквелл опустил руки. После этого он увёз её в больницу для душевнобольных. И… Простите, мне всё еще тяжело об этом говорить… Я до сих пор вижу, как она, в лёгком белом платье, измученная, с кругами под глазами, но всё равно улыбающаяся нам, машет рукой из окна экипажа… Простите, сейчас я продолжу, только сделаю глоток вина.

В общем, через неделю, проведенную в стенах больницы, она наложила на себя руки. Я не хочу рассказывать это, уж простите меня. Скажу только, что для нас это было огромное горе.

После этого мистер Блэквелл замкнулся еще больше. Воспитание Теодора целиком теперь легло на мисс Дарни, мисс Найнтингел и меня. Не скажу, что кто-то считал это обузой. Женщины всеми силами старались заменить ему мать, а я – научить мальчика всему тому, что должны уметь мальчики в его возрасте.

Так пошло несколько лет. Когда мальчику исполнилось шесть, отец внезапно начал проявлять интерес к сыну. Мы, было, обрадовались, надеясь, что мистер Блэквелл наконец хочет наверстать все те годы, которые он не уделял ребенку. Но наша радость была напрасной. Всё, чего он хотел – обучить мальчика своему ремеслу, сделать его продолжателем знахарской династии. Если Вы думаете, что совместные поиски трав сблизили их, то Вы ошибаетесь. Хочу сказать, что мы тоже поначалу впали в такое заблуждение. Мистер Блэквелл стал еще более строгим, по отношению к Теодору. Возможно, он надеялся таким образом привить дисциплину мальчику, но пугал его еще больше. Поймите правильно, за это время он стал для Теодора чужим страшным дядей, которого, тем не менее, необходимо слушаться. И он слушался. Вопреки страху, или благодаря ему, но мальчик был прекрасным учеником. И довольно скоро отец стал допускать его до приёмов. Теодор был добрым мальчиком. И, хотя отца он боялся, но помогать людям ему нравилось. И это еще больше подталкивало его к поглощению знаний. Правда сколько вечеров он провёл у мисс Дарни на кухне, в молчаливых слезах над кружкой горячего молока – и не сосчитать.

О, я вижу, Вы начинаете клевать носом, мистер. Ничего, я уже приближаюсь к концу истории.

Когда Теодору исполнилось девять, мистер Блэквелл отошел в мир иной. За пару недель до этого, он, возможно чувствуя приближение своей кончины, написал завещание, где указал, что в случае его смерти, всё имущество отходит Теодору, а меня назначил его опекуном, до достижения им совершеннолетия. Только вот судьба распорядилась иначе.

Теодор не проронил над гробом отца ни слезинки. Я не могу его винить в этом. Пусть простит меня Господь за эти слова, но я виню в этом мистера Блэквелла. Всё-таки ужасно, когда для ребенка прислуга, пусть и проведшая с ним всю его жизнь, ближе, чем родной отец.

А через несколько месяцев после похорон он пришёл ко мне. Я видел, как он мнётся и не может подобрать слов.

- Ну же Тео, - я звал так его. – Ну же, Тео, скажи мне, что стряслось? Я вижу, что ты уже неделю как в воду опущенный.

- Дядя Битти, я… - он тогда запнулся, словно думая, стоит ли говорить. – Я вижу призрака.

Я хотел было засмеяться, но увидел, как губы мальчика скривились в горестной гримасе, и обнял его.

- Расскажешь мне, малыш? Что это за призрак? Может это страшный монстр? Или Кровавая Мэри, которую вы с дочерью мисс Найнтингел пытались вызвать в Хэллоуин?

Но он не откликнулся на мои попытки рассмешить его.

- Это женщина. Она стоит у двери моей комнаты, смотрит на меня, улыбается и тихонько напевает колыбельную. На ней светлое платье и у неё красивые волосы цвета янтаря.

Холодная рука сжала моё сердце. Ибо описывал он Лори. И может что-то отразилось на моём лице, потому что он, глядя на меня своими чистыми и светлыми глазами, кивнул и продолжил:

- Знаешь, дядя Битти, мне кажется, что это моя мама. Я почти не помню её. Помню, как она меня обнимала, как пела мне. Помню, как однажды мы пошли на пикник. С ней и мисс Найнтингел. Было очень весело. Помню… - его губы опять скривились, - Помню, как крепко она меня обняла на прощание, а потом уехала куда-то на том экипаже. Мисс Дарни говорила, что мама очень болела, но я этого совершенно не помню.

Я еле сдерживался, чтобы не рассказать ему правду. Но мы договорились молчать о делах тех дней. Нам удавалось держать мальчика в стороне от матери в моменты её приступов. Поэтому мы и хранили молчание - дабы не отравлять светлые воспоминания мальчика о своей маме, о нашей Лори, ужасными картинами правды.

- Она с каждой ночью подходит всё ближе к моей кровати, - продолжал мальчик, подавив приступ рыданий. – Я даже вчера пытался прикоснуться к ней, но рука прошла сквозь неё. А она улыбнулась так ласково и печально… Скажи только одно, дядя Битти. Это правда моя мама?

- Да, - еле выдавил я из себя, сам с трудом сдерживая рыдания. – Думаю, она пришла посмотреть на тебя, каким прекрасным мальчиком ты вырос. А еще я думаю, что она тобой гордится, малыш Тео.

Всю ночь после этого я молился на кухне за душу нашей милой Лори.

А Тео после этого начал заниматься в кабинете отца с утроенным упорством. Я уже было начал беспокоиться, что он замкнётся так же, как замкнулся в своё время мистер Блэквелл. Но Тео оставался всё тем же милым парнишкой, улыбчивым, как его мама когда-то. Хоть и немного более усталым, чем обычно. А в один прекрасный день он подошел ко мне и заговорщицким шёпотом сказал, что придумал одну вещь, о которой непременно расскажет, но только завтра утром. Я подумал, что речь идёт о какой-то тайне, которая свойственна мальчикам в его возрасте, когда даже мелочь может вызвать восхищение. Например, найденное ежиное гнездо, или кокон бабочки, который должен вот-вот разойтись, выпуская на свет прекрасное создание.

Уже затемно, я пошёл в кабинет, чтобы привести его в порядок после занятий малыша Тео. Аккуратность никогда не была его добродетелью. И только тогда понял, что за вещь он придумал. Опрометью я кинулся в его комнату. Перед глазами стояли пятна крови и несколько перьев, увиденные мною на полу кабинета, да несколько клякс черного воска. И книга, книга, которая должна была стоять на самой верхней недосягаемой полке. По магии, противной природе, противной живительной крови знахаря, текущей в его венах, противной Богу. Я вспомнил свои молитвы, которыми пытался оберечь малыша. Но разве могут молитвы помешать мальчику, который скучает по своей маме. Помешать способному ученику, который в девять лет самостоятельно провёл обряд недолгой материализации заблудшей души.

- Не делай этого, Тео! – кричал я во всё горло, чувствуя, как крик раздирает мне горло. – Это опасно! Твоя мать не обнимала тебя на прощание, она тогда…

Я распахнул дверь. На кровати лежал бездыханный Тео. А подле его тела стремительными толчками истаивали клочья чёрного тумана. На его тонкой шейке синели отпечатки длинных тонких пальцев.

- Она пыталась задушить тебя... - промолвил я, понимая, что безнадёжно опоздал…

****

Не знаю, мой дорогой читатель, правдива ли эта история. Может быть это всего лишь стариковские россказни. Байка, которой старик хотел напугать молодого путника, который искал ночлега. Может быть это правдивая история, которая была сильно приукрашена, чтобы удержать моё внимание. Не берусь судить, дорогой читатель. Я всего лишь передал тебе эту историю в том виде, в каком она была мне рассказана.

Но только один момент не даёт мне выкинуть рассказанное из головы. Когда старик отвёл меня в пустующую спальню, чтобы я мог поспать перед долгой дорогой… Не сочти меня безумным, дорогой мой читатель. Может быть это была всего лишь игра воображения, обостренного усталостью и рассказом… Но я готов поклясться, что я услышал тихий отчаянный детский шёпот…

Не надо, мама…

Я люблю тебя…

Мама...