История одного человека

Ночь

Лес давно скрылся в сумерках, что мрачной пеленой легли на макушки деревьев. Темно. Я не чувствовал холода, хотя изредка что-то пощипывало за кожу и втыкалось в неё ледяными иглами. Свет передо мной потух и я задумчиво взглянул на фонарик. Через пару секунд он снова зажёгся. Круглое пятно света упало на искорёженные ветви лип и колючие заросли ежевики, плотно покрывшие росшие вдоль тропы кустарники. На самом деле никакой тропы не было, был лишь бледный, выцветший слой земли и опавшие сучки́. Что-то внутри говорило иначе...

Я вновь посветил фонариком вокруг себя. Позади зашуршала трава и хрустнула ветка, но я не обернулся. Моё чувство страха словно притупилось — от окружающего меня ночного леса не исходила опасность. Здесь даже не чувствовалась смерть, настолько было спокойно и безропотно.

Может, я умер?

Я задумчиво хмыкнул. Как я сюда попал и где я был прежде?

Кто я?

Ноги понесли меня дальше, будто желали скорее что-то показать. В свете фонаря тёмные стволы деревьев окрашивались в светло-серый, перемешанный с цветом кофе с молоком, а беспорядочно свисающие ромбообразные листья отливали бледно-зелёным, мятным оттенком.

Всё было мрачным и неживым: сгнившие листья под ногами ломались и хрустели как кости; серые грабы и вязы, ветхие кусты бузины вокруг: всё напоминало картонные театральные декорации. Казалось, что достаточно дотронуться и оно с глухим стуком упадёт вниз, — я приблизился к одному из стволов, вплотную прижал ладонь и с интересом прошёлся ею вверх-вниз. Шершавая поверхность неприятно царапала. Я провёл ещё раз, и ещё, пока на коре не осталось красное пятно. Я взглянул на руку — по до безобразия расцарапанной коже размазалась кровь. Боль совсем неощутима.

Наверное, так и должно быть?

Как ни в чём не бывало опускаю руку и осматриваюсь. Я потерял счёт во времени, как только попал сюда. Есть ли выход из этого места? Я продолжал идти вперёд и думал об одном же — есть ли выход из этого места? И чем больше я думал об этом, тем правдивее казалось подозрение, что я знаю ответ на этот вопрос.

Погружённый в мысли, я не обратил внимания, как оказался в осиннике. Чёрные глазки́ наблюдали за мной и прожигали тело, следили за каждым шагом, а после резко будто отпрыгивали и смотрели в другую сторону — туда, куда вела меня тропа. Сотни немых голосов вызвали в голове пульсирующую боль, но я не отступал. Чем ближе я подходил к краю леса, тем быстрее разрасталось впереди огромное тусклое пятно. За ним не различалось ничего: ни лес, ни горизонт, ни что другое. Всё пожирающая дыра медленно сверлила лес, начиная с окраины.

Тихо. Обломки ветвей остались позади, здесь не летали птицы и не дул ветер. Внезапно запахло смертью. Теперь я понял. Этот лес — мертвец. Я не спеша подошёл к обрыву, покрытому низкой редкой травой, и, вытянувшись всем телом, заглянул вперёд. Ничего нет, кроме бескрайней ночи. Даже звёзд. И месяца. Вообще ничего. Свечу фонариком, но яркий свет тонет в темноте. Она без промедления сожрала и его.

Позади вновь послышался подозрительный хруст. На этот раз от него веяло опасностью — тонкий, еле ощутимый аромат защекотал ноздри. Я обернулся, но меня уже со всей силы толкнули в спину. Краем глаза я успел заметить чёрную, человеческую руку. На душе всё также тихо и безмятежно, а я летел вниз, в неизвестность. В воздухе моё тело перевернулось, и я увидел это — высокая тень выросла над обрывом. Тупое выражение лица не показывало ни единой эмоции. Затем оно скрылось, а я всё падал и падал...

На мгновение меня осенило.

Это и был выход.

Несуществующий

Был полдень. Станция «Безымянная», как я её прозвал, постепенно наполнялась людьми. Я подошёл ближе к рельсам, чтобы случайно не смешаться с толпой, как пол под ногами затрясся. По ощущениям напоминало слабое землетрясение, что были не редкостью для этого района. Я оглянулся: на лицах людей, стоящих позади меня, читалось невозмутимое спокойствие, кто-то улыбался, с правой стороны до меня доносился детский плач. Подземное гудение продолжалось с минуту, пока воздух не прорезали чередующиеся гудки и глухое пыхтение.

Моё лицо обдало быстрым, тёплым потоком ветра, бережно убранные назад волосы беспорядочно свисли на виски и лоб. Мимо меня за считанные секунды один за другим промчались вагоны, а в глазах всё ещё стоял образ — тёмно-серый с зелёным отливом снизу и с двумя бледными, красными полосами поверх запылившихся окон. Таким был поезд.

В кабине машиниста что-то жалобно загудело и поезд остановился. Механические двери со скрежетом начали приоткрываться, а затем с хлопком распластались по обе стороны, приглашая меня внутрь. Я не вглядывался, но однозначно рассмотрел внутри вагона тянущийся по пространству, как смола, мрак. От него ощущался беззвучный, стальной холод. Что-то зазвенело и громко забарабанило, словно торопило меня. Я сразу забыл и про таинственную темень, и про звенящую пустоту, исходящую изнутри, и поспешно занеся над полом левую ногу, на миг заколебался. Обернувшись, я в последний раз окинул взором залитую светом станцию, как вдруг поймал себя на мысли, что что-то не так. Лица людей продолжали излучать непоколебимую безмятежность, кто-то улыбался, а слева от меня слышался детский плач.

На тот момент я ещё не успел ничего понять — поезд пронзительно завыл и застучал колёсами, предупреждая, что прямо сейчас отправляется в путь. Я отвернулся и вошёл внутрь.

На удивление, меня встретил пустой салон, пропитанный душным запахом дерева и краски. Я поморщился. Внутренние стены поезда были окрашены в неприметный кофейно-кремовый цвет, а выше к потолку резко переходили на какой-то сероватый оттенок белого. Я быстро сел на ближайшее сидение, придвинулся к окну и стёр тыльной стороной ладони слой пыли. Полный надежды сразу прильнул лицом к стеклу, но поезд уже успел отъехать от станции и теперь летел меж городских улиц.

Я задумался, и, погружённый в мысли, не заметил, как место рядом со мной кто-то занял. Незаметно я окинул его краем глаза. Ребёнок лет десяти возник из ниоткуда и скучающе болтал ножками. Это была девочка. Русые волосы, заплетённые в две косички, и льняное платье цветом бледного, светлого мха придавали ребёнку отчуждённый вид. Незнакомка некоторое время водила ногами в разные стороны, а затем крепко упёрлась ладошками в сидение и пристально посмотрела на меня. Я расслабленно повернулся головой к ней, без труда выдержав взгляд двух синих глаз.

— А мне мама говорила, что мы едем в другой город. Она меня обманула! — внезапно заговорила девочка, продолжая пилить меня взглядом.

Я спокойно слушал, и, словно зачарованный, продолжал поддерживать с ней зрительный контакт.

— Это никакой не город, и даже не деревня! Представляете? — на этой фразе голос дрогнул. Её это в самом деле расстроило, — там вообще ничего нет. Ничего: ни города, ни деревни, ничего не существует, — опечаленно продолжила она и плавно отвела взор в сторону окна.

Её речь насторожила меня, в то время как внутри вспыхнул неизвестный жар. Теперь я с жадностью впитывал каждое слово, произнесённое этим спокойным, убаюкивающим голосом. Девочка снова взглянула на меня, и в этот раз, как мне показалось, её синие глаза стали серыми.

— А вы, дяденька, так не смотрите. Вы ведь тоже не существуете!

После она резко соскочила с места, будто её позвали, и растворилась под тихий смешок, оставив после себя большую белую пуговицу. Я хотел было окликнуть незнакомку и вернуть забытую вещицу, но салон был пуст. Оставив эту идею, я покрутил находку в пальцах и мысленно повторил её последние слова. Странное высказывание меня не смутило, даже показалось чем-то новым. Движение поезда, тем временем, приостановилось, заговорил механический голос. Его объявление эхом отскакивало от стен замкнутого пространства, медленно и лениво извещая:

— Станция Колендо.

Окно

Следующие четыре года я был вынужден прожить в коммуналке. Большое здание из каменных плит уже несколько лет играло роль общежития для приезжих учиться и работать. Я же и не учился и не работал, жил на родительские деньги, которые те копили, чтобы отправить меня учиться в столицу. Известие о том, что я завалил экзамены и не поступил, я со стыдом утаил. Возвращаться в родной город — хуже всего. Огорчить родителей было для меня немыслимым наказанием.

Окончательно оставив попытки начать работать, с утра я уходил на улицу и бесцельно бродил по набережной. Глядя на закат, я всякий раз рассуждал о жизни, и всякий раз ни к чему не приходил. К ночи я возвращался в ненавистное мне общежитие и запирался в своей комнате. Так прошло два года.

Вечерело. Я только вернулся после долгой прогулки, и, переступив порог комнаты, сразу лёг на кровать. Та недовольно заскрипела, но я промолчал. Я привык к этому. Родители не звонили, наивно полагая, что я — их любимый сын — с головой погружён в учёбу. Мысль об этом больно кольнуло сердце и я закрыл глаза.

Я ужасный сын.

Редкие мысли о моём истинном предназначении медленно вводили в забвение, я не ясно почувствовал, как каждая клетка моего тела отяжелела. Меня склонило в сон.

Проснулся я от громкого стука в окно и холода, нанесённого сквозняком. Открыв глаза и увидев перед собой серый, мрачный потолок, я поднялся и сел. За окном стояла непроглядная ночь, а само оно было не до конца закрыто. Вдоль стены протянулась белая верёвка, напоминающая стянутую простынь. Я протёр глаза ладонями и посмотрел ещё раз — не показалось. Канат словно застрял между оконных створок и вёл к двери.

Встав и подойдя к появившейся из ниоткуда тряпке, я дотронулся до неё. Плотная ткань пропиталась морозным уличным воздухом. Я отодвинул створки и впустил в комнату таинственный дух ночи, что потоком ветра обдал моё лицо. Я выглянул наружу. Канат уходил далеко вперёд — в густую листву росшего под моим окном клёна. Ухватившись руками за ткань, я дёрнул на себя, но ничего не произошло.

Оставив окно открытым, я направился к двери и вышел в тёмный, облезший холл. Свет не работал и канат был моим единственным проводником. Я прикоснулся к нему и с беспокойством, не спеша, ступил на неизвестный мне путь. Мои шаги эхом отдавались по пустому пространству коридора, и сколько я не вслушивался, я слышал только своё взволнованное дыхание и глухое сердцебиение.

Проводник повёл меня влево. Я потерял счёт во времени, пока медленно погружался во мрак. Не помня, сколько минут прошло с моего пробуждения, и усыплённый непривычной тишиной, я не сразу заметил, как дошёл до конца прохода и снова повернул влево. Впереди на пол косо падал свет лампы. Канат звал меня туда.

Белые, чистые обои гладко прилегали к стенам, а зеленовато-синий линолеум был начисто выметен. На мгновение я засомневался, точно ли это то самое старое здание общежития, в котором я живу. Верёвка тянулась в распахнутое окно и то ли тонула во тьме улицы, то ли скрывалась за листвой дерева. На полу в конце коридора обездвижено лежало какое-то животное. Я приблизился и в знакомых очертаниях узнал его. Это был Рекс. Собака одного незнакомца, который часто выгуливал его под моим окном.

Грудь животного не поднималась. Пёс не спал. Он был мёртвым.

Почему тело Рекса лежало тут? Откуда взялся странный канат в моей комнате?

Я не знал.

Но я знал того, кто мог дать ответ.

Словно услышав мои мысли, в спину мне подул ледяной ветер, а до ушей донеслись с трудом различимые, приглушённые шаги.

Это был он.

Зеркало

Я посмотрел в зеркало, но не увидел ничего нового. Там был я. Взгляд судорожно бегал по худому лицу с острыми скулами и стройному телу без верха. Голову упорно сверлила мысль, что человек в зеркале — это я. Можно подумать, что это нечто примитивное и не стоящее того, чтобы об этом думали и обращали внимание. Возможно, так и есть.

«Вот так я выгляжу. Таким меня видят», — невзначай подумал я, повернув голову набок.

Бледная и совсем незагорелая кожа в отражении казалась ещё белее. Казалось, я был болен и спустя долгое время впервые встал на ноги.

«Может, я и правда болен».

Я до боли вжал пальцы в шею и провёл вдоль. От прикосновения кожу обдало жаром, она заметно покраснела и снова приняла прежний цвет. Другой «я» продолжал смотреть на меня, безынтересно наблюдая за каждым движением. Я моргнул. И он повторил за мной. Нет, всё-таки это был я.

Я не знал почему, но внутри меня зарождалось любопытство. Оно было сильным — иногда с трудом удавалось сдерживать порывы всего того, что сидело во мне и желало вырваться. Это самое «иногда» случалось прямо здесь — в хорошо освещённой комнате со светло-серой плиткой. В комнате, из которой наружу вела всего одна дверь. Я не спешил открывать её, и, запёршись, мог часами стоять на месте и смотреть на самого себя.

Нет, я не пытался досконально запомнить своё отражение. Меня не душил страх перед тем, что с годами я забуду черты своего юного лица и останусь «безлицым». Нет, я правда любил себя. В частности своё тело. Потерять его равнялось чему-то ужасному, но я не боялся.

Сердце больше не трепетало от страха, когда я мысленно твердил одну мысль: пока есть душа, терять оболочку нестрашно.

Вечером я вновь закрылся и в упор посмотрел на отражение. Это был я, но что-то во мне изменилось. Я по детально разглядывал лицо, плечи, грудь, но так и не понял, что произошло. Бледный оттенок кожи не проходил. Это было нормально. Были нормальны и тёмные полукруги под глазами. Я любил себя, но в этот момент засомневался. Я ли это?

Отражение в зеркале плавно исказилось и почернело. Маленькое пятно появилось позади меня и начинало разрастаться. Я вздрогнул. Следить за ним оказалось бесполезно — пятно исчезло из виду, и я внезапно почувствовал ледяной холод в спине, а затем и в груди. Нечто воткнулось в меня. Я хотел повернуться и не смог двинуться и с места — тело словно окоченело. Я моргнул, и в испуге открыл рот. В этот момент я прекрасно ощущал, как двигаются мышцы моего лица, но выражение в зеркале точно застыло. Оно не моргало и не кричало.

Постепенно ледяной ужас сошёл, и тело наполнило привычное тепло. Я с облегчением вздохнул, решив сбросить всё произошедшее на усталость, и попытался улыбнуться. Лицо в зеркале угрюмо взглянуло на меня.

Внутри зародилось новое, не менее странное ощущение. Будто это был не я. Будто внутри меня ничего не осталось. Я коснулся ладонью груди и с тревогой осознал.

Там было пусто.

Метро

Я зашёл в салон и сел на единственное свободное место, расположенное посередине длинной лавки. До нужной станции было далеко, и я решил вздремнуть. Расслабив плечи и сложив руки на груди, я слегка сгорбился и уставился взглядом в пол. Электропоезд плавно тронулся с места, и моё тело наполнила ощутимая лёгкость, сравнимая с гипнозом. Я прикрыл глаза, но неудобное положение вынуждало мои веки подниматься и вновь опускаться, словно я находился на палубе судна, что плавало в открытом море и спотыкалось о волны.

Когда передо мной в очередной раз возник расплывчатый серый пол и ноги сидящих напротив, я приосанился и похлопал глазами. На лицах всех пассажиров различалась напускная деловитость и занятость. Но самое главное я осознал не сразу. Все люди вокруг меня склонили головы и тупо пялились в мобильники. Я не спешил удивляться, ведь это привычное явление — я и сам не был прочь провести следующий час за прокруткой ленты в социальных сетях, но перед выходом он жалобно запиликал и потух. Тогда я спешил, и, плюнув на всё, скорее покинул квартиру. С того момента он лежал в кармане нетронутый.

Внезапно всё передо мной неестественно помутнело. Я протёр глаза пальцами и повторно оглянул салон — прежний фокус вернулся.

Сон уже не шёл. В попытках отвлечься, я изучающе посмотрел на одного пассажира, на второго, на третьего. На вид все они были обычными, но что-то выглядело иначе, нежели пару минут назад. Я отчаянно пытался понять, почему мне так показалось. Повернув голову влево и вправо, мысленно отмечаю, что все люди в салоне сидели в телефонах.

На мгновение я почувствовал сильное головокружение и тут же с ужасом заметил, как ноги женщины напротив начали искажаться. Я проморгался, наивно надеясь, что почудилось. Однако её тело, словно акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью, расплылось и сжало двух людей по бокам. Те, от давления, тоже начали двигаться, толкая «соседей». Чья-то голова потекла влево, давя собой других. Спустя несколько минут такого движения меня затошнило, в горле встал комок.

Мне срочно нужно выйти. Я повернулся лицом в бок, где сидел мальчик, и наклонился над ним.

— Подскажите, какая сейчас остановка?

Ответа не последовало. Ребёнок в упор смотрел в маленький дисплей кнопочного телефона и будто не слышал. Я обеспокоенно тронул его за плечо и потряс. Бесполезно. Он продолжал пялиться в экран, картинка которого менялась ежесекундно. Я окинул взглядом всю пассажирскую массу и понял, что было не так. Их стеклянные глаза приковались к гаджетам, словно они находились под гипнозом. Они все были не в себе.

Я хотел вскочить и бежать к выходу, но вибрация остановила меня. С опаской сунув руку в карман и достав гаджет, моя ладонь дрогнула. Сотовый был включён, а батарея полностью заряжена, о чём говорил зелёный значок в правом верху. Я точно помнил, что он выключился ещё дома. Дисплей потемнел и на нём загорелся таймер в семнадцать секунд. Я изумлённо вскинул брови и в тревоге нажал на кнопку сбоку. Он не выключался, в то время как цифры продолжали отсчитываться одна за другой, сильнее вгоняя меня в панику. Я нажал ещё пару раз, прежде чем убедился, что это бессмысленно.

Когда счётчик показал «00:03», я в ужасе бросил мобильник в пол. Эти считанные секунды до настоящего кошмара казались мучительно долгими. Все пассажиры подняли головы и устремили пустые взгляды в мою сторону. Они пилили меня и словно подбивали поддаться. Я закрыл лицо руками и согнулся пополам. Меня душил страх, в груди поселилось жуткое чувство, что всё это — ненастоящее. Всё происходило по чьей-то воле, и эта мысль будоражила разум.

Меня снова закружило и я упал на пол. Перед глазами вспыхивали яркие цвета. Красный. Белый. Фиолетовый. Жёлтый. На их фоне вырисовывались странные неразличимые образы. Они также замысловато двигались и толкали друг друга, создавая уродливые формы.

Жуткий гул поглотил мои мысли. Я закричал, но не услышал собственного голоса. С трудом нащупав телефон, я схватил его и со всей силы ударил о пол, от чего экран треснул. Затем ударил ещё раз, и от него отлетел кусок стекла. Шум в голове прекратился. Я открыл глаза и снова увидел перед собой привычный салон с тёмно-синими сидениями и людьми.

Кто-то подхватил меня за плечи и поднял с пола. Перед глазами всё закружилось и я почувствовал подступающую тошноту. Женщина, сидящая напротив, сейчас стояла рядом, что-то говорила мне и кричала. На удивление, её тело было нормальным, как и у других. В ушах стоял звон, не позволяя услышать звуки вокруг, а виски ныли от боли.

Я схватился правой ладонью за горло и судорожно задышал. Внутри першило и каждый вдох давался с трудом. Достав из левого кармана пустую пластинку для таблеток, и, с ненавистью взглянув на неё, я сжал её в кулак.

Это точно того не стоило.

Цветочное поле

Я сорвал цветок и он увял в моей руке. Я аккуратно положил его на место, где тростинкой из земли торчал стебель, и встал.

Очередная попытка понять суть живого — провалилась. Сколько ещё раз мне нужно измарать свои руки в этом, чтобы понять? Пять? Десять? А может, дело и не в попытках?

Я поднял ладони к лицу и внимательно осмотрел их. Липкая цветочная смесь покрывала пальцы и склеивала их, доставляя дискомфорт. Впрочем, я не пытался избавиться от этого.

Теперь это — часть меня.

И если передо мной раскинулось огромное маковое поле, что сотнями алых головок тянулось к белому, округлому куполу, то на земле за моей спиной обязательно лежали небрежно оторванные тонкие стебли со сморщенными лепестками.

По коже прошёлся холодок, и я с опаской обернулся. Вместо завядших цветов на земле лежали расколотые светло-серые черепки, бездыханные тела и прочий кровавый «мусор». Я с упоением понял, что ни один мускул на моём лице не дрогнул. Даже сердце сохранило прежний такт, когда перед глазами предстало это.

С воодушевлением я наблюдал за смелым уродливым контрастом из мертвецов и красных маков. Мне это не нравилось, и я лишь смирённо вздохнул, готовый принять реальность. Тела были слишком страшны собой, чтобы находиться рядом с прелестными растениями, но разве можно так грубо разделить то, что является одним целым?

Я снова посмотрел на свои ладони и увидел на пальцах свежую кровь, что полосовала руки до самых локтей. Я глупо улыбнулся и всё внутри меня затрепетало от нахлынувшей радости.

То, что едино, можно также красиво разорвать на части.

В этом и заключается суть живого.

Некогда покрытая зелёной травой, теперь земля под ногами окрасилась багровым пятном. Огромные лужи крови вытекали из-под «мусора», и земля самовольно впитывала их, надоедливо чавкая под ботинками.

Я вновь смерил взглядом это отвратительное и одновременно удивительное зрелище. Несомненно, я извлёк из этого пользу, и извлеку ещё столько раз, сколько потребуется. Восторг накрыл меня, и без всяких сожалений я отвернулся к душистой и полной жизни цветочной оболочке.

Это и было моё цветочное поле.

И я на нём сам бог смерти.

Горизонт

Каждую ночь мне снился сон. Сон о том, как я в одиночестве плыл по необъятному морю в сторону горизонта. Я знал, что всё вокруг ненастоящее: лодка, небо, вода — то были ростки моих фантазий, что прорастали в самых тёмных и недосягаемых чертогах разума. Я не помнил, почему запрятал эти мысли подальше от всех, но точно знал одно — долгое время нетронутые семена выросли и распустились. Они не подчинялись мне, а я не спешил взять над ними власть. Так мы оба росли и развивались в симбиозе друг с другом

Во мне также говорили мои несбывшиеся мечты, неудовлетворённые тем, что когда-то я оставил их и не вдохнул в их хрупкие, слабые тела жизнь. Годами таившиеся на глубине, а теперь вылезшие наружу, они всякий раз напоминали о себе в виде самых непримечательных и малозначимых вещей.

Я не знал, когда это началось. Мысль, что моё собственное нутро восстало против меня, не давала покоя, и с каждым днём всё сильнее мучила мозг. Сложно бороться с тем, что является твоей неотъемлемой частью. Оно безжалостно пожирало всё, что находило рядом с собой: мысли, идеи, воспоминания. В один день я понял, что бессилен перед ним. Я не смог усмирить паразита и подчинился ему.

Как обычно очнувшись в лодке, я осмотрелся. Мои руки лежали на вёслах и уже гребли вперёд. Оранжевый диск бездвижно висел над самым горизонтом, словно прибитый гвоздём, а в округе не было ни души. Со временем солнце начинало слепить, и я задыхался от сухого, пропитанного пылью воздуха, но продолжал бесцельно грести. Я не чувствовал усталости. Казалось, что мне по силам часами плыть в неизвестную даль, которой нет края, лишь бы в конце концов проснуться и забыть этот бесконечный ад.

Я чувствовал странное спокойствие, смешанное с нарастающей тревогой. Что-то внутри недовольно толкалось и злобно шипело, будто желало выбраться и наконец покинуть бесполезную оболочку. Моё тело сковал страх. Этот выдуманный и совершенно пустой мир сводил меня с ума, заставляя отчаянно бороться с самим собой. Я давно догадался, к чему этот недостижимый горизонт с безоблачным небом, и голос в голове точь-в-точь повторял все мои мысли, зло усмехаясь.

Почему я не вырвал с корнем эти проклятые ростки и оставил нетронутыми свои опошленные фантазии? Мой внутренний мир разрушился — он был уродливым, грязным, порочным, но я не чувствовал сожаления. Я уже не был собой.

Голос с надрывом засмеялся. Я отбросил вёсла и схватился руками за голову, будто пытался остановить хаос внутри неё. Я в ужасе закричал и не услышал своего голоса — он слился с жутким шумом, исходящим из головы. Из тех самых тёмных и недосягаемых чертог разума, к которым я боялся прикоснуться, чтобы случайно не вскрыть и не выпустить наружу всё, что там находилось.

Паразит медленно уничтожал моё нутро. И этим паразитом был я.

Ангелы

Мотор машины заглох и я въехал во двор двухэтажного старинного особняка, что горой стоял посреди леса. В округе плотной стеной стоял душистый аромат ельника: веяло хвойными ветвями и смолой, иногда средь стволов пробирались чужие запахи, принесённые ветром из-за гор.

Как только я узнал об этом безлюдном, забытом самим Богом месте, ранее принадлежавшем родителям матери, я и подумать не мог, что речь идёт о столетней семейной усадьбе. Я был тут впервые, и каждый взгляд, каждый вздох, каждое прикосновение жадно впитывал полной грудью. Каждое мгновение, проведённое тут, зарядом тока ударяло в голову и пленило меня целиком. Я был по-настоящему рад, что приехал сюда.

Изначально я не планировал оставаться надолго — городская жизнь не ждала и вечно шла своим чередом, и даже отсутствие в пару дней вынуждало навёрстывать упущенное. Однако, старое полуразрушенное поместье пустовало долгие годы, вынуждая привести местные постройки и сад в порядок.

Сад. Лишь однажды я видел его запечатлённым на чёрно-белом фото в бабушкином альбоме. В нескольких минутах от дома на широком земляном пласте в центре стоял фонтан из белого гранита — ныне высушенный и опустевший, его на вид богатое основание в форме круга облезло и почернело.

Но ценился сад вовсе не лавками из палисандра и фонтаном с вырезанными на нём узорами. Сохранилась главная прелесть усадьбы — тринадцать мраморных статуй. Имея человеческую форму, в высоту они были чуть выше двух метров. Несмотря на покрывшие мрамор пятна и кое-где отломавшиеся мелкие детали, статуи оставались в превосходном состоянии. Я дотронулся до одной из них и на мгновение почувствовал внутри камня что-то живое. Затем мою ладонь вновь покрыл ледяной холод.

Я отошёл на пару шагов назад и задумчиво окинул статуи взглядом. Они закрывали лица руками, словно свет, проникающий меж еловых ветвей, слепил их не живые глаза. Я взглянул на небо. Оно посерело, хотя я точно помнил, что светило солнце. Странно. На пути обратно в дом, голова моя полнилась мыслями и попытками вспомнить прошлое. Почему родители матери покинули это место? Почему я здесь никогда не бывал? Я хотел позвонить в город, но связь не ловила. Ничего не оставалось. Я достал связку ключей и отворил широкую дубовую дверь, ведущую внутрь здания.

Не стоит описывать, чем я занимался в течение дня. То была грязная и скучная работа, не стоящая внимания. К вечеру я разжёг камин и, желая скоротать время, увлёкся чтением одной книги из бабушкиной домашней библиотеки. «Ночь». История повествовала о герое, что отчаянно искал смысл жизни. Бесконечный поиск призвания погубил его — юноша потерял рассудок и был вынужден навсегда остаться в тёмных уголках своего сознания. Утомлённый, я начинал засыпать, но сон в мгновение прогнал подозрительный стук в окно. Я лениво поднялся, раздвинул шторы и окинул деревянный подоконник огоньком старинного светильника.

Вблизи поместья никто не жил, а от здания до деревьев было приличное расстояние. «Должно быть, птица». Я зашторил окно и хотел вернуться к камину, как снова услышал стук. Затем заскрипело крыльцо. Я всем нутром ощутил тяжёлые шаги, ступающие по ветхим доскам. В дверь постучали. Кровь прилила к голове и я сделал неспокойный, глубокий вдох.

— Кто там?

Ответа не последовало. Мои руки дрожали, и я сначала прижал их к двери, а после прижался и всем телом. Не решаясь открывать затвор, я вслушивался, но больше не слышал ни шагов, ни стуков. Внезапно дряхлый голос позвал меня по имени, завизжала сигнализация машины. Ослеплённый страхом, я сдвинул защёлку и распахнул дверь. Оказавшись на улице, я бросился в сторону сигнала, но машина стояла нетронутая. Позади зашуршала трава и я застыл, не смея двинуться с места. Моё сердце в ужасе остановилось и снова забилось, но уже в сдержанном ритме. Каждый его удар глухим звоном отдавал в уши. Шуршание не прекращалось. Я стиснул зубы и обернулся, мысленно готовясь к худшему. От увиденного тело обмякло, и я с трудом удержался на ногах. Мраморная статуя стояла напротив меня с распростёртыми руками. Её бережно убранные, каменные волосы теперь падали на лоб закрывали глаза.

Я испустил вздох, полный предсмертного испуга, колени подкосились и я сел. До ушей донёсся очередной шорох травы, и я резко поднял голову. Статуя стояла надо мной и тянула обломанные пальцы вниз — ко мне. За высокой фигурой ангела показались другие — все они двигались в мою сторону. Я поднялся на дрожащих ногах и из последних сил рванул в направлении дома. Казалось, что мои ступни отяжелели — будто я шёл под водой, и каждый шаг тянул ко дну. Оказавшись в доме, я поспешно захлопнул дверь и задвинул затвор. Бесчисленные удары пали на старую, дубовую поверхность, и на миг я даже засомневался в её прочности. Вскоре шум прекратился.

Измученный, я сел на кресло и потупил взор. Почти потухший камин слабо горел, тонкими языками пламени полосуя почерневшие дрова и облизывая камни, и в беспрерывном потоке мыслей я остановился на том, чтобы разжечь огонь снова. Я напряг тело, но что-то крепко сдерживало мои движения. На коже очутилось ледяное, подкрадывающееся сзади дыхание, а затем что-то сомкнулось.

Животный страх стиснул грудь, и я понял, что не могу дышать. Тело не слушалось меня — конечности будто онемели от страха и приросли к злосчастному креслу. Со спины повеяло холодом, и я услышал лепет дряблого голоса, что выманил меня наружу совсем недавно. Шершавый камень коснулся волос и сполз к уху, от чего неразличимая речь статуи стала невыносима. Мои губы дрогнули от отвращения. Я хотел кричать от ужаса, окутавшего мой разум, встать, и убежать из этого жуткого места. Но всё, что я мог, это бессильно откинуться на кресло и принять происходящее. Камин, деревянная стена напротив, и столик у кресла: в глазах всё потемнело и неестественно поплыло. Я терял сознание и мысленно молил Бога, что проснусь завтрашним утром, снова увижу хвойный лес и уеду из этого проклятого поместья навсегда.

Сеанс

Я подпёр голову руками и посмотрел на квадратный натяжной потолок. Мой взгляд на протяжении минут пяти бесцельно бегал по неосвещённой, и потому скрытой в сумерках комнате, прыгал по навесному стеллажу и, в конце концов, остановился на мужчине. Он сидел в большом бежевом кресле, перекинув ногу на ногу, и непытливым взором изучал меня, изредка прищуривая правый глаз.

Его лёгкий, задумчивый вид не давал покоя. Будто ещё мгновение и он перестанет быть снисходительным — обрушит массу вопросов и, превозмогая злость, будет выпытывать ответы. Но он молчал и ждал так, как если бы знал, что я и так заговорю. И я заговорил.

— Он всегда был необщителен, — резко вымолвил я и глубоко вздохнул, — я думал, это нормально, и не трогал его. Всё-таки не только люди нуждаются в покое, так?

Мужчина медленно кивнул, вкладывая в столь незначительное действие все свои силы. Другими словами, сделал это чётко и не расторопно, без лишних движений и реплик. Мне это понравилось и я продолжил.

— Однажды он показался мне странным — на вид выглядел больным, и будто сам не понимал, что с ним происходит. Я не спрашивал, решив, что всё в порядке. Он, знаете, любил пребывать в своём мирке. Вот и в этот раз я был уверен, что это ему поможет.

Я замолчал и сдвинул брови к переносице, стараясь вспомнить подробности. Мужчина что-то черкнул в блокноте и в ожидании перевёл взгляд на меня. Я ещё молчал, как внезапно меня осенило.

— Да, были моменты... Он был, как не свой. Обычно я не обращал внимания. До того момента, пока он напрямую не задал мне вопрос.

— Что за вопрос? — мужчина снова что-то черкнул и положил обе руки на подлокотники. Его правый глаз привычно сощурился.

Я нахмурился и закрыл глаза, мысленно перемещаясь в то время. Во время, когда всё было спокойно и не так плохо. Когда я не делал глупостей.

— Кажется, он спросил, не причастен ли я к его проблеме. Меня это ужасно разозлило, и я уже готовился порвать с ним. Но я сдержался, и ответил, что он сам во всём виноват и не умеет ценить чужой труд. Больше он ко мне не обращался.

Я замолчал в попытках переварить свою речь. Несомненно, я много думал о произошедшем, но именно сейчас эти мысли произвели на меня впечатление.

— Не помню... Спас я его тогда или убил, — заключил я и бросил тупой взгляд в темнеющий потолок.

Мужчина кивнул, но уже поспешнее, словно ему не терпелось озвучить свои предположения. Я сел и задумался. Действительно, спас я его или убил? Скорее, убил. А может и спас, смотря в чём заключалось спасение.

— Вы не хотели углубляться в проблему своего друга. Это нормально. Но будьте честны с самим собой — была ли в его вопросе правда?

Я безынтересно пожал плечами. Была или не была, сейчас меня это не волновало.

— Даже если была, что теперь? Убил и убил.

Мужчина поставил локти на ноги и уткнулся подбородком в переплетённые пальцы. Он приспустил очки и взглянул на меня.

— Убил и убил, значит. Это разве хорошо — лишать человека жизни?

— Так он... И не человек, — промямлил я и съёжился, невольно осознавая происходящее.

— Почему же это? Внутри каждого из нас сидит, и, поверьте, он куда чувствительнее нас самих. Только не всегда может до разума достучаться, от того сложно обратить на него внимание. Понимаете?

— Понимаю. Теперь всё понимаю, — с негодованием ответил я и опёрся щекой на кулак. Начиналось казаться, что мужчина насмехается надо мной, — но я его самого, о котором вы говорите, не чувствую. И уже давно.

Мужчина удивлённо заморгал, а затем усмехнулся.

— А с чего бы вам его чувствовать? Убили и убили, так ведь? Там теперь пусто.

Я с трудом слушал его, и хотел было согласиться для вида, как что-то внутри меня встрепенулось. Грудь охватил жар. Не скрывая, что раздражён, я заёрзал на месте и наконец встал. Да, я хотел согласиться, но теперь всем своим нутром желал опровергнуть его слова и выставить их полной чушью. Может, в чём-то он и прав, а всё-таки душа есть у всех. И у меня. Это я знал наверняка. Однако взгляд мужчины оставался спокойным, словно он не замечал моего нарастающего гнева. Я не сдерживался.

— Не может быть. Вы врёте! — крикнул я и сжал ладони, — кто вы такой, чтобы судить об этом?

Я вышел, не дожидаясь ответа и не желая слушать эту странную речь. Его слова выглядели бредом, и каждая мысль об этом, приходящая в голову вне кабинета с квадратным натяжным потолком, быстрее гнала меня к выходу.

Тёмно-сиреневый закат лениво облизывал безлюдную улицу и выстроенные в ряд многоэтажки. Было безветренно. Я остановился. Неведомое чувство любопытства подкралось из ниоткуда, и я коснулся ладонью груди. Голову переполняли эмоции: мне хотелось и смеяться от собственной глупости, и злиться, что я пытался выставить того мужчину дураком, и плакать неизвестно от чего.

Я достал зеркальце и посмотрел в него. Меня обуревали чувства, в то время как лицо оставалось до ужаса спокойным и безразличным.

Да… Он оказался прав. Внутри меня огромной расщелиной разверзалась глубокая, беззвучная пустота.