- История четвёртая

Глава 1

- История четвертая -

В просторной библиотеке едва ли можно по пальцам сосчитать недостающей классики. Тут книжек множество и больше. Есть детективы, есть и мистика. Вон там вот в уголке на полочке четвертой роман Хемингуэя. Пылится тот роман давно. А ты возьми, прочти. Может, да и понравится.

Народ здесь тихий и не любит пустомелить. Вблизи нет ни парков, ни дорог. Тишина, и лишь редеющий гвалт природы за окном, с приходом холодов который сменяется свирелью северных ветров.

Мистер Дженкинс, как всегда, пришел раньше всех. Хотя постойте, о чем это я? Сегодня же воскресный день. Все двери до полудня должны быть заперты на замок. Странно, что именно сегодня ему заблагорассудилось явиться.

Предрассветные лучи солнца медленно пронизывают помещения, наполняя его сиренево-розовым окрасом. А вот Дженкинс кажись не заинтересован данным импрессионным зрелищем. Его внимания пригвоздили к себе какие-то рукописи.

Почерк корявый, сам Дженкинс щуриться, пытаясь разобрать слова. Такую вязь мог написать только сэр Филипп. Наш любимый чиновник, а по совместительству и владелец этой скромненькой библиотеки. О его благих намерениях и поступках наслышана ни одна тысяча человек.

Раньше для всех было неведомым, но с недавних пор в прессу попала новость, что наш Филипп еще и пишет рассказы! Посмешище то еще, его басни. Но, как говорил отец Дженкинса: «Не повезло с первым — повезёт со вторым». И неужели бедняге Дженкинсу поручили разгребать писанину сентиментального недописателя.

За окном в то время сгущаются тучи, но Дженкинс занят другим делом. Постоянно что-то подчеркивает и вычеркивает пером. На фоне играет радио. Возможно, ему так легче концентрироваться, а возможно, он всеми силами старается отвлечься от душевной нудятины начальника.

“Погода в штате “B*****” ужасающая. Предвидится страшный ураган. Скорость ветра достигает ста одиннадцати метров в секунду. Влажность семьдесят пять процентов, а давление превысило норму.

В городе объявлено экстренное положение. Всем вблизи округа рекомендуется прятаться в подвалах или уезжать как можно дальше. Теперь к другим новостям.

Обнаружен преступник, убивший накануне ночью с четырнадцатого на пятнадцатое сто двадцать человек. Задержанный Дэйв Хофен найден у себя дома в невменяемом состоянии. Его поместили в психоневрологический диспансер, где он и проведет остаток своей жизни. Жители довольны, что безумец более не навредит.

И вот более пятиста лет прошло со дня смерти великого художника, изобретателя, научного деятеля. Леонардо Да Винчи. На центральной площади организован митинг в знак памяти художнику. А вот жителям северных окраин приходится не так сладко.

“События ужастиков повторяются”! Именно такая фраза последние две недели преследует жителей улицы Сан-Анатро.

По странному стечению обстоятельств больница на северо-западе Сан-Анастро закрылась, но люди, побывавшие там, твердят о неком убийце-призраке, орудующем в стенах мрачного здания. Боясь поножовщины, местные обратились к властям. По словам одного из губернаторов, на следующей неделе будет проведена проверка заброшенного комплекса или, возможно, дальнейшая сноска. Теперь о менее важном…”

Такие новости не каждый день услышишь. Будь я на месте Дженкинса, то, скорее всего бы, узнав о буре, бежал прочь, но у того были дела и поважнее всякой “понурой погоды”.

Одиночеству долго сопровождать Дженкинса не пришлось, в течение минуты дверь открылась и в под свод зала вошел человек в мокром дождевике, с желтым зонтом и сморщенной гримасой радости.

-Филипп, это ты?-спросил Дженкинс оторвавшись от чтения.

-Да-да. Я. Кто же еще мог прийти сюда в самый разгар природных бедствий.

-Какие еще бедствия, я ни о чем подобном и не слышал. -с удивлением возразил оппонент.

-Тебе бы к лору сходить, по радио разве не слышал?

Филипп снял с себя дождевик, скинул пиджак и направился с дипломатом в сторону Дженкинса минуя столики для чтения.

-Ох, я и забыл, что тут стоит радио. Включил себе тут на второй план, чтобы не терять усидчивости.

-Джен, тебе не только к лору нужно сходить, да еще и к психиатру. -с небольшой усмешкой сказал Филипп, садясь за стул напротив Дженкинса.

-Хочешь меня в утиль пустить, как душевнобольного? Хорошая попытка, но не в этот раз, не в этот раз!

-Не забывай, на кого ты работаешь. Если нужно, то и сведу. -сказал в дружеской манере Филипп.

-Не будем пустомелить, у нас для этого позже времени с дюжину найдется. Давай лучше обсудим задание, которое я тебе давал. По твоим же прошлым наброскам могу подметить, что положительная градация объективно присутствует. Классическая литература пошла тебе на помощь. От твоих героев начало разить эмоциями. И это превосходно.

- Ох, а такие новости мне по душе.

Филипп достал из своего дипломата пять листков с текстом и положил на стол.

- Поскольку времени даром я не терял, то могу попробовать, конечно, в своей манере, прочитать всю свою писанину. Детальную проверку сможете сделать к следующей нашей встрече. Главное же, как ты и говорил, первое впечатление!

- Я думал, что ты до крупы всё прослушал, а оказалось зря сомневался. Ну что ж, я в предвкушении услышать новые рассказы. Но прежде задам вопрос. Какая тема объединяет их?

- Какая? Этот вопрос предстоит раскрыть нам обоим. Так что не смею вас задерживать.

- Филипп, был бы кто-либо другой на твоём месте, то я бы пинками прогнал, но поскольку передо мной такой высокопоставленный человек, не имею право заниматься рукоприкладством. Хе-хе-хе.

Явный сарказм, куда же без него. Дженкинс уже предвидел три монотонных рассказа, которые потом придётся редактировать, видоизменяя их таким заковыристым образом, что и не догадаешься, какой изначально автор это написал.

Рассказ первый: «Эфемерные чувства»

На береговых линиях детишки любят из песка отстраивать замки. Забава не более, причем весьма увлекательная. Но даже в такой безобидной шалости найдется место для уничтожения.

Уверен, каждый человек видел или встречал кусок мяса, старающейся всеми силами самоутвердиться за счет слез малого дитя. Дитя не может преподнести надлежащий урок подонку, ведь он мал. И никто дитю не в силах помочь.

Дитя надеется, что мудак успокоится, но он приходит вновь и вновь, извергая свои зловонные массы, а затем уничтожая труды ребенка. Надежда угасает, но ухмылка, отдаленно похожая на счастье, на лице ублюдка лишь растягивается, деформируя и без того тлеющую кожу.

Дитя не может вырвать глаз уроду, оно дитя. Оно не способно вырасти. Оно родилось для созидания, но не для удара. Оно будет терпеть, ведь пересилить себя в призме его восприятия — хуже.

Зарево пересекает горизонт, свет меркнет, а в глазах ребенка теплится жажда мести. Прошли года, но обида не забыта. Ублюдок приходит каждый день, в один и тот же час.

Нет спасения ребенку в городе, нет спасения в своей лачуге. Все те замки сломлены, как и моральные принципы.

Дитя перестал различать разницы между ублюдком и людьми. Кости мудака для дитя — ничто. Он их не видит и не видел никогда.

Вечно пульсирующая кровь так и хочет вырваться через глаза, чтобы оповестить мир о своих платонических проблемах. Но рассказать некому, ведь все есть мерзкие твари, старающиеся как-либо принизить ребенка.

Изо дня в день он смотрит за тем, как отродья этих подонков шастают по улицам. В мечтах дитя воображает самые ухищренные способы покончить с ними. Убить, раскромсать, обезглавить, порезать, изрезать, исколоть, вознить, излить.

Ребенок прячется за образом послушной дворовой собаки, скрывая в себе единственного, кто знает сакральную истину бытия. Приходя на работу, окружающие его люди вызывают у него ненависть и желание раскромсать всех на мельчайшие частицы.

Дитя приходит домой и даже там видит уродов, искалечевших его жизнь, тех, кто выжил из его судьбы, как из винограда, все сладкий соки. Слизали бальзам с его кожи и забрали его личность с характером.

Все началось с той кучки костей. Костей, который он сожрал и навсегда запамятовал. Теперь же все, что его окружает — творение рук уродов, сволочей, самовлюбленных эгоистов. Они и их якобы правые убеждения должны быть невилированны. Их вина начала пускать свои метастазы еще давно, до всяких замков, до мозга дитя, до всего. И только ребёнок знает всю тлетворную подоплёку мерзкого животного «Человек».

Дитя сотворило мысль в голове, даже можно сказать идеологию. И настал день, и настал час. Ребенку пора наконец-то совершить возмездие, пора выколоть глаза субстанции и заморозить их развитие.

Осталось мало времени, подонок вернется с рассветом, а это равносильно смерти. Ребенку нужно успеть расправиться с наибольшим количеством его подельников.

Вооружившись самопалом, ножом, кастетом и эфемерными чувствами подросток направился на мятеж.

Он не скрывает своего лица, своих чувств и намерений. Нельзя скрыть того, чего нет. Он лучше знает, кому жить, а кому нет. Они — стоящие на постаменте существа — инопланетяне, испортившие жизнь несчастному ребенку.

Умеренными шагами, словно остановив время, с одной лишь целью идет ребенок к пришельцам, приговаривая себе под нос какую-то брехню.

Клинок молниеносно вонзается первой твари в глаз, разрезая той лицо вплоть до уха. Выстрелы разносятся по всем улицам. Инопланетянская кровь повсюду, а подросток старается разрушить все блага внеземных отродий.

Разрушить, сломать, обидеть, унизить, убить, пристрелить, прорезать, порезать, свести, прервать, забрать, свернуть, кольнуть, увидеть, прекратить.

Средь руин и гор трупов с последней жертвой расправляется Садист. Он прикусывает нижнюю губу, затем облизывает. Садись вонзает нож в брюшную полость, вновь и вновь, затем выдавливает глаза.

- Убить, срезать, побить, избить, услышать и не простить, лгать, сломаться, увидеть и развидеть, да-да-да. Да. Да… Да…. Да……

Вот и солнце встаёт, а радостный Садист, весь по локоть в крови, наблюдает за прекрасным явлением. За стеклом ненависти он и не думал, что есть кто-то помимо уродцев. В тот день Ублюдок был на месте. В тот час, в ту минуту. Он убил ребенка и породил нечто страшное. Но оба симбионта слепы и безумны.

Конец первой истории.

Дженкинс пожал плечами, оскалился в задумчивой ухмылке, даже что-то буркнул, а затем высказался.

- Что ж. Тяжело судить. Идея вроде как и ясна, а вроде в реализации полная чертовщина. Нет четкости, слишком абстрактно, да и нескончаемое повторение одних и тех же слов. Филипп, ты же и сам знаешь, что в нашем ремесле такое не приветствуется.

- Джек, но ведь это новаторство (нет, это долбоебизм, Филипп)))))! Если мысль ясна, то можно подлатать все недочеты, и выйдет вполне сносная проза!

- Нет и еще раз нет. Чтобы исправить подобное, нужно в корни менять тип подачи, стиль, выстроить какую-никакую завязку, конфликт, и может кому-нибудь это да и попадется на глаз.

Дженкинс деловито поправил воротник пиджака, а затем, выпрямив спину, продолжил.

- Понимаешь, Филипп. Дело в тебе и в твоих навыках. Пока что ты дилетант, и понятно олуху, шансы на успех никакие. Твоя задача на данном этапе анализировать ошибки свои и других авторов, читать литературу, да практиковаться. Может…

Не успел договорить Дженкинс, как Филипп его перебил.

- Я понял. Понял. Можешь дальше не продолжать. Давай лучше перейдем ко второму рассказу. Уверен, он тебя гораздо больше заинтересует. На первый я и не возносил надежду.

- Хм. Если знал, что первый непутевый, то зачем написал? Хотя, я и сам без меня знаешь ответ.

Дженкинс нахмурился и сжал руку в кулак. Такой хамский выступ в виде перебивания очень задел Дженкинса, но тот, стараясь не подавать виду, продолжил слушать.

Рассказ второй: “Крылатый мужчина”

А знаете, каких людей называют богами? Нет, далеко не тех, кто отдыхает вечерами на личном бунгало, а днем хлещет изысканные сорта вин. Нет, нет.

Счастливы те, душа которых наполняется от понимания содеянного. От понимания важности их решений и действий. Понимая оттого, что не им одним это несет пользу.

Да, может и люди, живущие в курортных городах, также несчастливы. Да и кто знает, что это за причуда такая — “Счастье”? Неосязаемый апостол. Никто не знает, каково оно в чистом виде, но может почувствовать.

Вы о нем знаете. Что испытывает обнищавший, когда смог вновь встать на ноги. Что испытывает голодающий, когда наполняет свое чрево. Вы даже не догадывайтесь, на что способен человек, чтобы вернуть те скоротечные секунды сладкой неги. И тому не будет преграды. Ни возраст, ни статус, ни чин.

Разрыв.

- Фил, давай лучше пропустим это вступление и перейдем к основной истории!

- Но, Джек, эта важная часть занимает половину всего второго рассказа? - возмутился Фил.

- А какой мне от нее прок? Я не хочу тебя конечно расстраивать, но кормить читателя тягомотиной — не очень-то и нужно!

Продолжение.

На западных фьордах, в одиноком домике, посреди буйных ветров жил один зрелый мужчина.

Цель его жизни была в получении удовольствия. И пристрастия у него не самые обычные.

Все началось с далекого отрочества, когда он с невообразимым счастьем наблюдал за полетами птиц. Дивился их виду и движениям. И грезил мечтами хоть раз увидеть землю с того же ракурса, как и они. С небес. Облететь весь Лондон, посетить все значимые точки в мире, да и просто насладиться чарующими видами голубых просторов.

Родители настаивали на работе и других мирских ценностях, но парень не слушал наказов. Как только он окончил училище, то сбежал к финским плато. Там он зазиждился.

Из подручных материалов с близлежащих заброшенных зданий он построил себе небольшой дом.

Молодой человек возвел свое пастбище, где выращивал скот. Днями он ухаживал за скотом и поливал урожай, те нетронутые поля, что в ярдах тридцати от его дома, а по ночам он мастерил устройство, способное осуществить его мечту.

Годы шли, тело его крепчало, а жгучая мечта все никак не покидала голову парня. И вот, через множество бессонных ночей, он смастерил аппарат для полетов!

Надежный, как атом! Все просчитано до мелочей, ошибок возникнуть не должно!

И вот мужчина уже стоит на обрыве. Ни минуты он не сомневается в своем поступке. И лишь воздух касается его рыжей пряди волос, то он прыгает с отвесной скалы и мчится навстречу к неизвестности.

Вроде бы и не больно! Да и чувства такие, будто нет веса. Неужели получилось? Открыв глаза, парень узрел, как летит над могущественными скалами. Тело его обвило приятное покалывание, а все мышцы словно распухли в ласки.

Он рассекает просторы небосвода, глядя на свой дом и те маленькие точечки, что есть его овцы. Наконец-то он ощутил то чувство, что невозможно описать словами, то, о чем мечтает каждый человек.

Обвивая скалы, тело его наполнялось неподдельным, детским восторгом, а на лице сияла ангельская улыбка. Воздух лишь подтрунивал его задор и манил все дольше и дольше продолжать сей фантастический полет. Но пришло время на сегодня закончить.

Он приземлился. А на следующий день повторилось все то же самое, и так изо дня в день. Он, как ребенок, летал, чувствуя неподдельный восторг. Казалось, все меркнет на фоне момента. Ничто не способно остановить его.

Но года шли, и мужчина заметил, что тело его немного ослабло, ему пришлось потратить долгие месяцы, чтобы реконструировать аппарат под себя нового. Но ожидания стоили того! Будто бы его тело и не менялось. В полете все осталось прежним, ничего не изменилось. Все также восхитительно!

Через пятнадцать лет для него обыденной практикой стало модифицировать аппарат.

В это время погода резко менялась, от знойного невыносимого солнца до умопомрачительно холодного ветра.

Летом несколькими годами позже начался падеж скота, и скотина начала дохнуть, как мухи. У старика уже не хватало времени, чтобы успевать и работать над аппаратом, и следить за скотом. Впрочем, он перешел на питание травами, корой и чем попадется под руку.

Через года два дом начал медленно разваливаться, вплоть до того момента, пока крыша окончательно не прогнила и не пробила пол второго этажа.

У седовласого не хватало сил на починку стародавнего домишки, и пришлось выживать без крова над головой.

С каждым днем становилось тяжелее. Сначала отказала нога, потом рука, затем глаз. И в тот момент, когда до старика дошло, что осталось ему недолго, он принимает решение попробовать сконструировать новый аппарат, для паллетов на более длительные периоды длиною в жизнь, способные поддержать его бренное тело.

И вот на краю скалы, под жарким солнцем стоит старый юродивый дед, а на нем корсет с проводками и балками. Эта машина впилась ему в ребра и стала частью его самого. Он с подобием улыбки уже готовится к полёту. И вот. Прыжок. Чувство невесомости, а затем то прекрасное! Чарующее!

Стоп? Что? Почему нет счастья? Почему нет оваций мозга? К чему это лирическое отступление от главного перформанса сего мероприятия?

Лишь камнем вниз пало тело старика на острый риф. Он остался жив, но не смог взлететь. Больше никогда. Возможно, он бы и смог подняться, но многокилограммовая машина придавила его старческое тело.

Его жгло солнце, а голод исподволь добивал.

И прилетели те, кто даровал ему мечту. Они не стали жалеть его, а расклевали его лицо, а затем и все тело, оставив лишь кучку костей и железных балок.

Конец второй истории.

- Хм, достаточно амбициозный рассказ. Даже могу сказать, что лучший из всего того вороха, что ты писал ранее! Но меня смутили две вещи. Первое — очень долгое и затяжное начало. Я не вижу в нем смысла, оно абсолютно не несёт в себе никакой конструктивной пользы, да и звучит нелепо. Словно лектор читает студентом по тексту. Второе же — слишком быстрое развитие действий. Мне, как читателю, хотелось бы побольше погрузиться в некий “ритуал полета”. Да и года слишком уж резко сменяют друг друга.

- Джен, я думаю, ты не прав. Все-таки есть смысл. В этом как бы прологе я открываю читателю проблемы рассказа, то, с чем ему предстоит работать.

- Но Фил. Вот вопрос. Должен ли этот, как ты выразился, пролог занимать полобъема произведения? Я все же склоняюсь к…

Дженкинс опять не успел закончить мысль, как окна бесчинно распахнулись, и в помещении проник ураганный ветер, сносящий все ручки и листки на своем пути.

Конечно же, в этот момент подключился Филипп. Встал со стула, поднял все упавшие предметы, закрыл окно на шпингалет, да и поглядел в окно.

-Джен, мне кажется, дела плохи. Природа не на шутку разошлась. В скором времени тот вихрь дойдёт и до нас. Может стремглав уберемся отсюда?

- Не неси глупостей, Фил, никакой вихрь до нас не доберется. Да даже если бы и хотел, то мы ему не дадим. Все в полном порядке. Давай лучше присаживайся и рассказывай заключительную историю, может хоть к ней у меня не будет претензий!

-В твоих словах я чувствую подлог. Но я буду продолжать верить, что шансы на успешную карьеру писателя все же у меня имеются!

Дженкинс прикрыл рот руками, глубоко вздохнул, как бы поражаясь глупости Фила, и уже навострил уши для прослушивания.

В то время Фил вернулся на свое место. Уселся поудобнее, причём положил свои руки на подлокотники, будто младенец на фланель, и принялся читать.

История третья. Желание врача — приговор.

Цикл операций весьма примитивен. От скальпеля к скальпелю. От пациента к пациенту. От симптома к симптому.

Рано или поздно каждый врач сталкивается с проблемой бесконечного рефрена действий. После проблемы следует две развилки. Либо смириться с однообразностью, либо уйти работать в лаборатории.

Но зарплаты в лабораториях настолько мизерные, что фельдшеры из отдаленных деревень получают чуть-чуть больше среднестатистического лаборанта. Медикам приходится претерпевать приевшихся посетителей, созерцать угрюмые палаты с засохшими пятнами крови на покрывалах.

Работа несчастного Гордона выпала на эти трудные годы. Во времена студенческой жизни ничего и не предвещало такой экономической депрессии.

Но судьба на то и богиня случая, что всё произошло внезапно.

И вот идет очередная операция, на которой Гордон занимает место ведущего хирурга. Анестезиолог Хари проводит стандартную процедуру и вводит пациента в сон хлороформом.

Да уж, лицо лежащего на койке ужасно. Бледная кожа, желтоватые зрачки, а через одежду виднеются открытые язвы.

Но не так пугает Хари лежащий на столе, как лицо Гордона. Сквозь маску просвечивается улыбка, чуть ли не перерастающая в гомерический хохот.

Подумал Хари: «Ведь не может самый ярый оптимист скалить такую гримасу, проводя операцию. Ведь Гордон, лицо сплочения коллектива и главный инициатор тех кратких позитивных секунд нашей работы, не может быть плохим?»

И сказал Хари про себя: «Ведь в отчетах пишут о его беспричинном пособничестве, рьяной любви к работе и маниакальном желании всем и вся сделать как можно лучше. Разве не может быть это проблемой? Еще как может. Но что скрывает в себе эта пронзительная, даже в меру устрашающая улыбка?»

Томно и мучительно проходит операция, а Хари оставалось лишь наблюдать за происходящем. Он видит, как доктор Гордон всеми силами пытается сохранить пациенту жизнь.

Шаг за шагом он кропотливо собирает его кишечник заново. Но сердце бедолаги-лежащего останавливается.

В глазах Гордона Хари видит неутолимую ярость, а под тонкой маской просвечивалась все та же дьявольская улыбка.

Гордон с непроизвольным криком злобы вышел из операционной, демонстративно хлопнув дверью. От такого мощного хлопка некоторые инструменты пошатнулись, а тело чуток сдвинулось с места, оставив Хари во все большем недоумении.

Выходя из больницы, Хари поодаль себя видел тот самый силуэт. Худощавый, с мешками под глазами, постоянно что-то переминающий между пальцами, с черными густыми волосами сантиметров в десять длиной и неестественной улыбкой во весь рот.

Это жуткая примета заставила Хари пролежать всю ночь в раздумьях.

«Как это возможно? Неужели это дефект или, что хуже, психическое расстройство? Гордон импульсивен, тем не менее с этим можно смириться. Но те минуты, когда его доброжелательно-убийственный взор падает на меня, хочется бежать, но ноги словно прикованы к холодному бетонному полу. Улыбка высасывает из меня желание мыслить, или как это можно по-другому описать. Я слышал, что дежурный врач Франклин уже пятую ночь не спит от зубоскальства Гордона. Да и все остальные сотрудники примерно схожего мнения. Это наша паранойя или нечто иное? Я настолько боюсь показать перед начальством сумасшедшим, да и перед Гордоном стыдно. Возможно, это взаправду недуг.»

«В чем секрет такой гримасы? Как сейчас ее вспоминаю, так бросает в легкую судорогу, мороз пробегает по телу. Но что, если это моя накрученность и проблемы вовсе не в нем. Что, если это всего лишь несмешная шутка месье «Жизни», смеющийся над моими сумасбродными теориями, в то время как решением проблемы было бы относится к Гордону более инклюзивнее в рамках моей работы.»

Обветшалые стены старенького дома стараются заговорить с владельцем, но безуспешно. За окошком льет небольшой дождик, способный послужить отличным фоном для единичных суждений, которые ежеминутно переключаются с полемики на полемику.

Вдруг за дверью завторили стуки. Харт поднялся с постели и, не снимая колпака, направился встречать запоздалого гостя.

- Кто в поздний час решил навестить никому не нужного врача? - спросил сонливым голосом Харт.

Но безответное молчание лишь подлило масла в топку интереса медика.

Лишь дверь открылась, то Хари увидел слишком высокого, даже непропорционального мужчину. Худощавого, ростом метров два или чуток больше. Весь в траурном-черном, а на лице надета карнавальная маска.

- Вы входите, если нужно. Гостей у меня не было уж лет десять, ни женщин, ни мужчин. Вы не раздевайтесь. Присаживайтесь на бахромой стул, отдохните. - с небольшой радостью промолвил Хари.

- Плата с меня в чем? - хриплым басом спросил высокорослый мужчина.

- В разговоре. А мне больше и не на что претендовать. Это лучшее, что я могу получить от вас.

Мужчина наклонился, чтобы пролезть через дверной проем, опираясь на наличники своими худощавыми ладонями с изнеможенными и длинными пальцами.

- Проходите, не стесняйтесь. Расскажите, откуда ко мне пожаловали? Что так привлекло вас в моем скудном домишке? Куда дальше держите дорогу? - все расспрашивал Хари, уже сидя за мягким креслом.

- Вы слишком ко мне радушны, мистер. Неужели я должен разъяснять вам, по каким критериям выбирал виталище для почивания? - сказал таинственный незнакомец, закрывая дверь за собой.

- Ох, ну что вы, франт. Без радушности в нашей низине никак. Все выживаем, как можем. Коллективными усилиями. Если кто и будет жить в одиночку с алчностью и жадностью, тот сам от нее и погибнет. Хоть и гости для меня — это перфоманс, но на улице мамашам-попрошайкам в соли не откажу. А там и глади они мне подсобят.

- Резонно, я и не думал, что в такой дружелюбной матрице могут жить диссиденты, столь мерзкие, как и нахальные. - незнакомец оскалил губы, а затем в более расслабленном тоне продолжил.

- Точно, вы хотели узнать, по какому поводу я навестил вашу скромную лачугу. Вы знакомы с тем, кто является моей целью? Этот мерзкий доктор-маньяк, садист с вечной негаснущей улыбкой, отражающий его гнилое нутро. Если бы только Боги дали мне возможность, то я бы изничтожил его во мгновения ока. - со злостью закончил человек в чёрном, после чего сжал кулак.

- Гордон? Вы про него? Я ведом о его недуге, но разве он скрывает нечто большее? Что он же мог такого натворить? - чуток взволнованно спрашивал Хари.

- Именно, мой евнух, именно так.

Не успел высокий человек закончить, как Хари нервно встал из-за кресла и торопясь направился ко входной двери. Дыхание его участилось, а глаза стали чаще оглядываться то на мужчину, то на зеркало.

Не поворачивая голову в сторону Хари, франт сказал:

- Он всегда на десятки шагов впереди меня, не говоря уже о вас. Если вы его видели, эти силуэты циклопических улыбок, то нам уже не спастись. - с небольшой досадой говорил незнакомец.

- Но…

- Не надо лишних слов, форейтор, лошади мертвы, а дьявол сидит внутри кареты. У вас есть день. Не дайте ему вырваться. Мы оба так или иначе погибнем от его рук, всё это вопрос времени.

- Так что Гордон сделал такого зловещего, что достоин смертного одра?

Хари дергает за ручки двери, открывает ее, продолжая слушать незнакомца.

- Он нарушил вето. Древней. Такое же древнее, как и жизнь. То, что творятся у него в котокомбах, страшно представить людской фантазии. Единственный способ не дать распространиться этому нечто — убить его создателя и не дать прожить лишний час…

Осмотревшись по сторонам, даже зайдя за угол дома, но ничего не обнаружив, Хари возвращается домой по мощеной каменной плитке. Но зайдя, он чурается увиденной картины, ведь таинственный человек в понурых одеяниях пропал, а на его месте осталась маска и записка.

К записи прилагался спичечный коробок и следующие строки:

“Ужасен тот день, когда демоны придут из-под земли жрать всё сущее. Шанс одинарен, и цена удачи — жизнь, а провала — всё, что ценно.”

Следующим днем, по словам свидетелей, Гордона во время очередной операции мясницким ножом искромсал человек в карнавальной маске ангела, после чего весь народ выбежал из здания. После покушения на убийства Гордона в течении десяти минут корпус больницы опоясали языки пламени, а после тлен и пепел медленно спускались с алых небес.

Конец истории третий.

Дженкинс призадумался, затем потер рукой лоб, а после с задумчивым видом опустил свой взор прямо на рукописи Филиппа.

- А знаешь, это не так уж и плохо. Скажу больше, на бульварах такие истории будут разлетаться, как свежие газеты. Более всего мне понравился таинственный незнакомец, олицетворяющий кого-то знающего, приходящего в последние моменты. У истории есть потанцевал. Я думаю, что вполне сумею взяться за ее редактирование. - с радостным, на удивление для себя, голосом высказал Дженкинс.

- Неужели? Я написал что-то стоящее внимания публики. Выходит, все жертвы не зря?

Внезапно Филипп начинает выливать в пустой зал галлоны невменяемого хохота. И за секунды из приличного, выбритого джентльмена он превращается в безумца из домов для душевнобольных.

- Филипп, успокойся, полоумный!

Дженкинс, не зная, что делать, отпрянул назад, а затем попытался успокоить приятеля, но тот лишь оттолкнул его.

Дженкинс бьется головой об стол, задевая радио, из которого вырываются обрывочные фразы о жутком торнадо, убившем сотни, а то и тысячи людей.

Филипп в состоянии экзальтации выбегает из огромной библиотеке и бежит на улицу.

Как только массивные двери распахнулись, то неистовые порывы взбалмошного ветра врываются в помещение. Все книги летят то порознь, то внахлест, остался Дженкинса наблюдать за всем вертепом безумия.

Дженкинс остается в сознании и наблюдает за чудовищной силой стихии.

Постепенно библиотека начинает разваливаться по кусочкам. Массивные двери, словно фантики, взлетают ввысь. Крыша, как назло, тоже не выдерживает и, словно птица смерти, взлетает от громкого ропота.

Дженкинс поднимает свой взгляд в небо и видит ужасное. Кровавые торнадо заполонили всю округу, а один прямо в ярдах ста от него! Они засасывают в себе всё.

Их очертания напоминают какие-то нечеловеческие гримасы ужаса. Из каждого доносятся режущие вопли грешников, что постигла неминуемая гибель. Дженкинс закрывает уши. Встает из последних сил встает на ноги, чтобы отыскать Филиппа.

Стены библиотеки уже рухнули. Крышесносный ветер колышет одежду бедного Дженкинса. Вскоре появились и молнии. Алые и пропитанные ненавистью ко всему, что может встать перед ними.

- Филипп, черт побери, сученыш, ты где? - орет Дженкинс изо всех сил.

Пройдя по изуродованной земле милю, Дженкинс натыкается на весьма больших объемах поле. Посередине стоит ветхий храм. Он излучает тусклое свечение. Каким-то зеленовато-фиолетовым.

И вот вдалеке замаячил образ Филиппа. Такой родной. И такой необходимый в этом апофеозе неистового нечта.

- Филипп, беги сюда!! - орет с Дженкинс, постоянно подбегая к силуэту.

Дженкинс бежит сломя голову, не смотря на камни и поваленные деревья. В то время тленное небо высвобождает из себя кровавый дождь. Багровые слезы самой тоски. Они падают на всех, окрашивая окружение в цвет расплаты за грехи. Это ужасно.

Как только Дженкинс добирается до храма, то немного радуется. На его лице, сквозь кровавые подтеки, прослеживается та самая дружеская улыбка.

Но планы ужаса не переделать. Загнанные в чистилище, мертвые твари разрывают его и землю на две части. Они рвут скрижали. Они освобождают мучеников от оков, даруя им безнаказанность за всё содеянное. Теперь только воля кровавого дождя на думах.

Из храма вырываются души. Их очертание можно описать, как эктоплазменно-кровавое нечто, окутанное каким-то капиллярами. Они вырывались тысячами, словно в процессии. Улетучивались в небеса. При этом издавай мерзкое гряхтение. Это точно не безгрешные души, точно не евнухи, точно не послушники божьи.

Видя весь этот месмерический эксцесс, Дженкинс берет Филиппа за плечо. Пытается его сдвинуть с места. Но безуспешно.

- Урод, что встал, как вкопанный! Не видишь, тут все сейчас к черту рухнет! - в слезах кричит Дженкинс.

- Кровавый дождь! Из рваного неба! Истекает ужасом бреденных! Создает мое тело! Создают мою алую корону! - Филипп в последний раз смотрит на Дженкинса маниакальной, той самой сатанинской кровавой улыбкой, после чего резкое, яркое алое свечение оглушает бедного офицера

“Утро шестнадцатого в штате B******. Погода, на удивление для синоптиков, чудеснейшим образом переменилась на ясное солнце с малой облачностью…”

Звук радио разбудил Дженкинса, лежащего возле стола в библиотеке. Он не сразу понял, в чем дело, но как пришел в себя, попытался найти следы пребывания Филиппа, но увы, ничего.

Лишь странная записка “История четвертая” и потрепанная карнавальная маска ангела лежали на писчем столе.

Много времени прошло с тех пор. Следователи считают, что Филипп пропал без вести после урагана в штате. В больнице не оказалось никаких привидений, а Дженкинсу остается гадать, что скрывал в себе тот диалог с вестником из историй. И что за история под номером четыре.