Дмитрий Даль

Истории ветхого мира

Крышник

Лето выдалось на редкость жарким для Петербурга. Ртутный столбик вот уже три недели не опускался ниже отметки плюс сорок градусов. Солнце каталось в небе над городом и напоминало сковороду, на которой жарилась яичница. Фонтаны, извергающие потоки воды, собирали перед собой толпы народа, будто популярный ансамбль, навязший на ушах непрерывными хитами, льющимися круглые сутки с экранов телевизоров, с радиостанций, с рыночных палаток и в помещениях магазинов и офисов. Извечные летние голуби, беда причесок бронзовых памятников и шляп прохожих, топорщили перья и не вылезали из луж, которых в городе становилось все меньше и меньше. Они оставались только у фонтанов, отключаемых в связи с экономией водных ресурсов и у аварий, как называли места стихийного прорыва водопровода, который в это лето рвался, будто перекаченные воздушные шары китайского производства.

Лето выдалось не только жарким, но и дымным. Дожди огибали стороной Россию, и вот уже четыре недели, как ни одна капля не выпала на сухую землю, и на вязкий, будто плавленый шоколад, асфальт городов.

Москву затянуло пожарами. Над городом навис смог. Полыхали торфяники, которые никто не мог потушить. Не миновала эта участь и Петербург. Под Выборгом горели торфяные осушенные болота, и дымом, как саваном, затянуло город, так что в двух метрах от себя ничего кроме серого молока, заполнившего все пространство вокруг, не было видно.

Инга Львовна в это лето пережила несколько потерь и чувствовала себя разбитой, словно старый комод, рассохшийся и разваливающийся на щепки. Во-первых, от нее ушел муж. Ей давно говорил отец, профессор востоковед Лев Леопольдович Рыбаков, что он ей не пара. Это складывалось из нескольких составляющих: уровень воспитания (интеллигентная семья с ее стороны и выходцы из рязанской деревни с его), уровень развития и культуры (за свои сорок два года она прочитала более тысячи томов и могла наизусть читать Пушкина, Блока, Гумилева, Ахматову, а он пролистал лишь одну книгу «Как выложить печку своими руками» и к литературе и искусству относился с нескрываемым пренебрежением), уровень образования (высшее филологическое с ее стороны и техникум по классу монтажник электрооборудования с его). Через два дня после ухода мужа померла любимая собака, которой уже было двенадцать лет, и последние полгода ее выносили для прогулки на улицу на руках. Умирала она долго и тяжело, скуля и плача. И Инга Львовна вздохнула с облегчением, когда все закончилось.

И ко всем бедам, которые выпали на ее голову в это засушливое,длинное, как нить Ариадны, лето добавилось еще и удушье, которое Инга Львовна испытывала от дыма. Инга Львовна страдала бронхиальной астмой, и торфяная наволочка смога, окутавшая город и ее квартиру пробуждала в ней клокочущее извержение кашля, от которого все внутри переворачивалось.

Инга Львовна глотала таблетки со скоростью спринтера и никогда не выключала кондиционер, который приобрела по совету подруги. Двери и окна были плотно закупорены, чтобы дым не проник в квартиру, которая теперь напоминала холодильник. На улице плюс сорок, а в квартире двадцать градусов.

С работы в этот день шестого августа Инга Львовна вернулась пораньше. Отпросилась у директора издательства и в пять вечера уже была дома. Отворила входную дверь, шмыгнула внутрь, плотно захлопнула ее с поспешностью кикбоксера, проводящего после блокированного удара противника ответный удар, и стала закладывать щели мокрыми тряпками, которые препятствовали прониканию дыма в квартиру. Обложив дверь, Инга Львовна разделась и прошлепала босиком в большую комнату, включая по ходу всю иллюминацию.

Инга Львовна мечтала провести вечер перед телевизором. Посмотреть парочку фильмов, выпить бокал сухого вина, может быть, позвонить сыну в Германию, где ее Игнат жил уже третий месяц. Голова ее была полна тревог и усталости, и оттого-то Инга Львовна думала лишь о спокойствии и тихом отдыхе перед мерцающим в темноте экраном, но всем ее мечтам не было суждено воплотиться. Они были слишком далеки от реальности, поджидавшей ее дома.

Квартира была наполнена шумом льющейся воды. Словно бы в соседней комнате кто-то принимал душ. Инга Львовна удивилась и подумала, что кто-то забрался к ней. Испуга не было. После десяти лет супружеской жизни с мужем она уже ничего не боялась. Но в ванной комнате было пусто, темно и все краны были завинчены.

Вооружившись пакетом, в котором лежала рукопись начинающего автора-фантаста, отданного ей на редактуру, Инга Львовна вернулась в гостиную и мягко, стараясь не производить скрипящими половицами паркета излишний шум, подкралась к двери в спальню, из-за которой доносился шум льющейся воды. Рванув ручку двери на себя, она, почему-то зажмурившись, ворвалась в комнату, подобная тайфуну, размахивающему увесистой папкой, наполненной драконами, магией, колдунами и рыцарями с мечами и арбалетами.

Набравшись храбрости, Инга Львовна открыла глаза и увидела дырку в потолке размером с сиди-плеер. Квартира ее располагалась в пятиэтажном хрущевском доме на последнем этаже и постоянно страдала протечками в спальне, там, где когда-то висела люстра. Удивительное было в другом. Сквозь дырку в потолке хлестал дождь, и посверкивала молниями темнота, раскатываемая громом. Но на улице, как помнила только что вернувшаяся домой Инга Львовна, никакого дождя не было.

На кровати лежали куски потолка, напоминавшие булыжники, и от них весело отпрыгивали капли.

От удивления Инга Львовна выронила папку с рукописью. Ей даже показалось, как вскрикнули от боли падения маги и драконы. И опустилась на журнальный столик, который стоял у окна.

Из дырки в потолке хлестал дождь. Кровать превратилась в озеро с размокшими островами подушек и подводными рифами одеял и простынь. Набухшая кровать, купленная полгода назад, обратилась последним ковчегом.

Инга Львовна подскочила, пронзенная жалостью к кровати, и понеслась в ванную за тазиком. Когда тазик опустился в расхлябанную простынь, похожую на расплывшийся кусок ватмана, Инга Львовна устало опустилась на столик, растерянно осматривая следы вторгшейся в квартиру стихии. Она не знала, что ей сделать: расплакаться или дико расхохотаться. Все свалившиеся на нее этим летом беды увенчались обвалившимся потолком. Если бы на ее месте была старшая сестра Анна, родившаяся лишь на два года раньше Инги, то она бы непременно разревелась, но Инга не любила слез.

«А дождь-то откуда?» - скользнула мысль, и Инга выглянула на улицу, но окно облепил смог, словно снаружи стекло затянуло серой тканью, и не было видно, что там творится. Инга в нерешительности потопталась перед окном, переводя взгляд с дождевых потоков, низвергающихся с потолка, на смог и обратно и рванула окно на себя, впуская в тщательно охраняемую берлогу дым и жару, граничащую с безумием. В носу неприятно защипало. Глаза стали слезиться. Из груди наружу рвался кашель. Но Инга определила, что за окном никакого дождя не было.

Захлопнув окно и тщательно заперев его на все замки, Инга раскашлялась. Когда унялся кашель, и Инга Львовна смогла дышать свободно без резких спазматических вздохов, она смогла задуматься и сопоставить два несопоставимых факта.

На одной чаше весов лежала дырка в потолке и дождь, который хлестал внутри квартиры.

На другой чаше отсутствие дождя снаружи квартиры.

«И откуда тогда дождь этот взялся?» - подумала Инга Львовна и потеряла сознание от испуга, увидев сквозь дождь светящийся глаз, заглянувший в дырку в потолке.

Когда Инга Львовна обрела сознание, то первое, что она увидела, была лохматая рыжая голова со сморщенной кожей лица, беззубой улыбкой и волосатым картофелеобразным носом. Голова торчала из дырки в потолке и безумно вращала глазами.

- Чего выставилась-то? Крышника, что ли, не видела ни разу? – вопросила голова и скрылась в дырке.

Инга Львовна закрыла глаза и попыталась представить, что она спит, и дырка в потолке не более чем антураж сна, но у нее ничего не получалось. К тому же кто-то настойчиво тряс ее за плечо.

- Ей! Ты чего?

Инга Львовна открыла глаза и увидела рыжую голову подле себя. Рыжая голова находилась на толстой волосатой шее, увенчанной изумрудными бусами, туловище-бочонке с длинными мускулистыми руками, затянутыми в синюю блестящую рубашку,и короткими ногами, обутыми в башмаки с загнутыми носами, на которых звенели при ходьбе колокольчики.

- Вы гном? – предположила Инга Львовна слабым голосом.

Она вспомнила книгу Профессора и почему-то подумала, что лохматое существо карликового роста в броской одежде непременно сошло со страниц «Властелина …».

- Какой я тебе гном! Проспись, женщина. Крышник я. Обычный крышник!

Существо взгромоздилось на кровать, закинуло ногу на ногу, скорчило хитрую рожу и, склонившись к лицу Инги Львовны, так что она почувствовала, что от него пахнет тмином, поинтересовалось ехидно:

- А ты, часом, у себя там, на работе, не поддала?

- В смысле? – слабым дрожащим голосом спросила Инга Львовна.

- Да. Ладно. Забудь, – махнул рукой Крышник, и, дернув себя за мочку уха, извлек из кармана куртки изогнутую трубку, выполненную в виде головы черта, и, набив ее табаком, раскурил. – А ты что, правда, никогда про Крышника не слыхала?

- Вы не могли бы при мне не курить, – попросила Инга Львовна.

- Нет. Ну, вообще обнаглели. Что значит - не курить? Как это - Крышник, да и не курить. Подумайте, прежде чем предложить такое. Как у вас язык то повернулся.

Крышник надулся обиженно и задымил, словно паровоз, выпуская дым в лицо Инги Львовны.

Инга Львовна почувствовала, как вскипает в душе маленький воздушный шарик, наполненный гневом, и запылила:

- Да что вы вообразили о себе, коротышка! Забрались ко мне в квартиру и еще и хамите мне! Убирайтесь вон! Немедленно! А не то я милицию вам вызову!

Она вскочила, но под его скептическим ледяным взглядом осела на пол, словно передержанное тесто.

- Все, – холодным голосом заметил Крышник, вынимая изо рта трубку. – Обкрадывать я вас не буду. Хотел. Но не буду. Пеняйте, значится, на себя.

Инга Львовна проглотила изумление, как косточку в вишневом пироге, где совсем не было вишни.

- Что значит - обкрадывать, и почему, простите, я еще пенять на себя должна? - дрожащим голосом спросила она.

- Можешь меня не уговаривать. Я же сказал, что обкрадывать не буду. Так что теперь уговоры не помогут, – Крышник выпустил клуб дыма в лицо Инги Львовны. Клуб завис перед глазами женщины и приобрел форму кукиша, именуемого также иногда фигой.

- Ах, да я же забыл, что ты еще не знаешь, кто такой Крышник, – хлопнул себя по бокам рыже-лохматый коротышка и испустил дым из носа. – Ты хотела бы узнать, кто такой Крышник?

Инга Львовна, потеряв от напора лохматого рыжего существа дар речи, кивнула согласно.

- Мы Крышники. Профессия у нас такая. Вор-Крышник, это почти то же самое, что вор-домушник, в некоторых мирах называется еще Домовым, но это неверное, неточное название …

Они сидели на кухне. Пили чай из маленьких фарфоровых кружек и разглядывали друг друга.

Инга Львовна никак не могла понять, как ей относится к пришельцу. Ведь он пришел ее обокрасть. А Крышник беззаботно раскачивался на стуле и рассыпал пепел из трубки по полу кухни.

- Тебя как зовут-то, болезная? – вдруг вопросил Крышник и зачавкал пряником.

- Инга … Львовна.

- Инга значит, – проигнорировав отчество, хмыкнул Крышник и торжественно поклонился. – А меня Федор Федорович Фамусов.

- Как Грибоедова? – удивилась она.

- Что значит - как Грибоедова? Грибоедова – Грибоедовым звали. А меня Фамусов, – возмутился Крышник и помешал трубкой чай в чашке. – А вы что, Сашку знаете?

- Какого Сашку? - изумилась Инга Львовна, окончательно потерявшая нить разговора.

- Ну, Грибоедова. Этого. Писателешику. Он, видите ли, комедию решил написать. Про Чачкого, или Чацкого. Советовался со мной много.

- Кто советовался?

- Грибоедов. Кто-кто. Я читал в чернове пьеску. Так себе. Если выкинуть из пьески все цитаты из меня, то в ней же ничего не останется, – с важным видом литературного критика говорил Крышник. – Пока Сашка пьеску писал, я с ним жил, на правах домового. Вот и подсказывал ему, что, где и как писать. А он записывал. Я ему несколько своих афоризмов подарил. Можете, кстати, и вы ими воспользоваться. Например: шел в комнату, попал в другую. Это же про меня. Я вот к тебе, утомленная, тоже по ошибке попал. Я ведь совсем в другую квартиру намеревался заглянуть. А к тебе попал. Так что, считай, тебе повезло. Или такое вот выраженьице: счастливые часов не …

- Я знаю его, – устало сказала Инга Львовна и поправила вулкан волос на голове.

- Что знаешь? – хитро с прищуром уставился на Ингу Львовну Крышник и пустил к ее лицу дымный знак вопроса.

- Выраженье это про счастливых и часы знаю.

- Откуда? – недоверчиво спросил Крышник и упал с расшатанного от качания стула.

- Я комедию Грибоедова «Горе от ума» читала.

- Как ты ее могла читать, если она только в прошлом месяце написана была, а Сашка еще набело переписать ее собрался? – забираясь обратно на стул, спросил Крышник.

- Ваш прошлый месяц был почти двести лет назад, – с усталым видом объяснила Инга Львовна.

- Ах! Да! – хлопнув себя по лбу, завопил Крышник. – Все время забываю, что для меня время по-другому течет. У тебя чего-нибудь посерьезней пряников есть? Пожрать там что-нибудь?

- А-а. Бутерброды можно сделать, – вялым безжизненным голосом произнесла Инга Львовна и вдруг взорвалась, словно старый перележалый во мху болота боевой снаряд. – Бутерброды тебе, изверг! Крышу мне разрушил и еще бутерброды ему подавай! Ты пришел ко мне воровать, так воруй и убирайся!

- Чего ты разнервничалась, волнительная, – примирительно вытянул перед собой руки Крышник, не выпуская трубку из зубов, которая торчала подзорной трубой вперед.

- Да пошел ты! Бери то, за чем пришел. И уматывайся отсюда. Только учти. У меня и брать то почти нечего! – вскочила Инга Львовна.

- Ты разве не страдаешь? Тогда я правда пришел не по адресу, – сползая со стула, простонал Крышник.

- Причем тут мои страдания? – изумилась Инга Львовна.

- Ну, я же за страданиями пришел, – топнул недовольно ногой Крышник.

- За какими страданиями?

- За твоими.

- Ты же воровать пришел? – ничего не понимала Инга Львовна.

- Воровать, – подтвердил Крышник, и рыжие джунгли волос на голове встопорщились. – Страдания твои воровать.

- А зачем тебе, прости, мои страдания? – спросила Инга, хмурясь в страшном желании вычислить, в чем тут подвох.

- А тебе-то какая разница? Пришел я воровать страдания. Ну, и будь счастлива. Чего ерепенишься? Строишь из себя невесть что? – распереживался Крышник, вгрызаясь в трубку зубами.

- А вдруг ты меня надуть хочешь. Объегорить, – предположила Инга Львовна. – Сам мои страдания заберешь, а я с чем останусь?

Крышник надул щеки и переключил взгляд с женщины на желтые кухонные занавески в красных бабочках. Запыхтев, он втянул ноздрями воздух, так что они слиплись и стали похожи на спаренные коктейльные трубочки, и, раззявив пасть, слизнул длинным, точно пожарный шланг, языком трех бабочек с занавески.

- Ты чего делаешь?! – возмутилась Инга Львовна, хватая занавеску и прижимая ее к груди.

- А тебе чего, жалко, жадобная? – заканючил Крышник, облизываясь и поглядывая с аппетитом на красных бабочек.

- На бабочек мы не договаривались! – пряча за спину занавески, заявила Инга Львовна.

- А мы оказывается, на что-то договаривались? – удивленно хмыкнул Крышник и тяжело вздохнул. – Видать, мне до самого дома предстоит голодать.

- Может, ты все-таки скажешь, зачем тебе мои страдания? А я тебе, так уж и быть, дам … - Инга Львовна скептически осмотрела бабочек, - …слопать трех …

- … пятерых …

- … четверых бабочек.

- По рукам, – обрадовался Крышник, облизываясь. – Две бабочки сейчас, иначе я буду нем, как крыша.

Инга Львовна вздохнула и протянула ему конец занавески, на котором болтались две потертые бабочки.

- Что-то эти бабочки выглядят старовато, – капризно заявил Крышник и мигом слизнул их.

Довольно потерев животик, Крышник забрался на стол, скинув две чашки, и, растянувшись на скатерти, томно взглянул в потолок, раскуривая потухшую трубку.

- Ну, рассказывай! – заторопила Инга Львовна.

- Ах, да! Страданья! Понимаешь, предприимчивая,, в моем мире страданий уже давно нет, и все мы живем счастливо.

- И зачем … - в который раз за этот вечер потеряв дар речи, недоговорила вопрос Инга.

- А затем, непонятливая, что без страданий счастья не существует. Когда нет страданий, любое счастье оборачивается пустотой, серостью. Поэтому в нашем мире самая почетная профессия Вор – Крышник. Мы, Воры – Крышники, воруем по разным мирам страдания и продаем в своем мире по высокой цене. Те семьи, которые могут позволить себе купить страдания, могут понять и насладиться счастьем. Такой вот мой бизнес!

Инга Львовна вытаращилась на Крышника, как на зеленую кошку, и отчего-то перекрестилась.

- Ну, давай, страдания твои воровать буду!

Крышник ушел, прихватив под мышку страдания.

Дыра в потолке на глазах обомлевшей Инги Львовны затянулась, словно и не было ее никогда, а за окном на месте исчезнувшего невесть куда смога расцветало солнце.

В прихожей затрезвонил звонок входной двери, и телефон отозвался на призыв истошными трелями.

Инга Львовна бросила последний взгляд на потолок и, к чему-то перекрестившись, отправилась открывать дверь, прихватив телефонную трубку, не смея и думать, что ждет ее за порогом.

«Наверное, обещанное счастье ….»

22 сентября 2002 г.

Серенада антенных полей

Кроме того, он знает, что Гленн Миллер, после того как его призвали в армию, рассказал аранжировщику Билли Мэю о своих планах «вернуться с этой войны героем», и ведь сдержал слово, не правда ли?

Стивен Кинг, Питер Страуб «ЧЕРНЫЙ ДОМ»

Ночь разрывал оглушительный рев электрогитар «Крембериз» исмешивался с раскатами грома над крышей и жалящими землю молниями, которые вспышками фотоаппаратов высвечивали скелеты деревьев за мертвым могильным окном. Музыка то нарастала, то опадала, словно ты сидишь на заднем сидении автомобиля, который несется по дороге, испещренной маленькими крутыми горками, и каждый раз, когда машина, взлетев на вершину, опадает вниз, болезненно сжимается в паху, будто там поселился хорек, внезапно вгрызающийся в плоть.

Женский вокал с ирландским акцентом шаманит пуще дождевого кулака, молотящего в жестяную крышу.

«В такую погодень клевать должно», - подумал Крапивин, поднимаясь с кровати советского производства - метр семьдесят в длину. Так что человеку, чей рост превышал этот прокрустов предел, приходилось коротать ночь в позе эмбриона.

Дошлепав босиком по давно немытому паркетному полу, под которым покоился постер Фредди Меркьюри, наклеенный на картон и принадлежащий сыну, до вешалки Крапивин накинул на голое тело плащ-палатку защитного пятнистого цвета, доставшуюся от тестя, воевавшего в Анголе в составе советского контингента войск в ноябре семьдесят пятого, всунул босые ноги в резиновые сапоги химического защиты, доходящие до задницы, и, отхлебнув добрый глоток из початой бутылки «смирновской» вышагнул на веранду, закупоривая голову в капюшон,

Из-под паркетного пола обворожительно улыбался Фредди Меркьюри с небольшим брюшком в элегантном снежном костюме. Обнимая правой рукой микрофон, он призывал к осторожности: «Следи за спиной, дорогуша!»

На веранде Крапивин щелкнул выключателем и люминесцентный свет-призрак заполнил помещение, обклеенное старыми комиксами сына с неизменными черепашками-ниндзя и веселой семейкой диснеевских уток. Свет задрожал в трубчатых лампах, словно антураж фильмов ужасов про какого-нибудь Фредди Крюгера или Мэрилин Мэнсона, и лопнул, погружая дом во тьму. Умолк магнитофон. Остался лишь шум дождя, гулявшего по крыше, и пушечные раскаты грома с затухающими в земле молниями. Гроза продолжала артобстрел дачного поселка.

«Где-то авария, раз свет вырубили, - подумал Крапивин, нахлобучивая поверх капюшона фетровую гангстерскую шляпу, потрепанную годами. - Сегодня в сеть верняк что-нибудь затащит. Куда я ключи от сарайки сунул?».

Во входную дверь, закинутую на крючок, задождили глухие частые удары, которые Крапивин принял сперва за градопад. Скинув все ключи с крючков на пол, но так и не найдя искомый ключ от сарайки, он скинул крючок с двери. Дверь распахнулась, тупо ударившись о стену крыльца. А в глаза Крапивина впился сноп электрического света, ослепив на время.

- Убери фонарь, крысляк! - заслоняясь от света, потребовал Крапивин

- Ща, моментом, - пообещал голос Степана Покшина, источая аромат этилового спирта.

Луч фонаря удалился – обшаривать стену.

- Ты уже смотрел? - спросил Крапивин, вооружаясь фонарем.

- Вроде что-то попалось. Но издалека-то не так видать.

Ключ от сарайки нашелся на полу среди груды ключей, скинутых с гвоздей – нашестов.

- Пойдем что ли, посмотрим?

Они вышли во двор.

Крапивин согнулся под тяжестью дождя, и дошлепал до сараюшки, зажатой между старой и новой баней. Ключ долго не хотел попадать в амбарный замок. Покшин подсвечивал фонарем. Свой Крапивин зажал под мышкой, но сквозь дождевую занавеску он не мог разглядеть замочную скважину, имевшую форму скрипки.

Над полем за домом вспыхивал фейерверк молний, и ревел ветер, мечущийся между щетиной антенн.

Замок поддался упорным уговорам ключа и раскрыл рот.

Крапивин и Покшин проскользнули в сараюшку и затворили за собой дверь, противоборствуя ветру, который забрасывал в образовавшуюся брешь потоки воды. Осветив фонариком стену слева от себя, Крапивин щелкнул выключателем, и деревянный настил под ногами завибрировал от включившегося генератора. Свет исторгли лампы, вырвав из темноты пластиково - стальное внутреннее убранство сараюшки и толстую стальную дверь сейфового класса, перед которой стояли Покшин и Крапивин.

Введя в компьютерную память замка личный код и приложив большой палец руки к экрану, с которого компьютер сканировал отпечаток, Крапивин склонился к окуляру трубки, похожей на микроскоп и оставил замку автограф роговицы глаза. Покшин повторил действия Крапивина. Замки щелкнули, дверь медленно отъехала в сторону, образовав проход, и в открывшемся помещении вспыхнул свет.

- Все по схеме. Как обычно, - скомандовал Крапивин. - Берем снасть и проверим сети, пока федералы не набежали.

Помещение представляло из себя прямоугольник с белыми, словно в психлечебнице, стенами, и специфическим оборудованием, развешанным по стенам, точно на выставке. Специфика состояла в том, что все оборудование было из того числа, которым пользуются сотрудники МЧС при извлечении потерпевших при аварии из груды металлолома, который ранее во времени «ДО» был их автомобилем/самолетом/поездом/катером.

Сняв со стены лазерный резак, похожий на большой компьютеризированный скальпель, сращенный с паркерной ручкой, Крапивин повесил его себе на плечо и прилепил к уху пуговку передатчика.

- Ну вот, теперь можно и посмотреть, что да как, - сказал Крапивин убедившись, что Покшин экипирован соответствующим образом.

Они покинули секретный зал, который за их спиной был автоматически закупорен и обесточен.

Поле, открывавшееся за домом Крапивина, было разбито на картофельные делянки. Среди стелющейся под порывами ветра черной ботвы, высвечиваемой вспышками молний, возвышались ходули антенн с красными фонарями на макушках и стальными тросами - усами, исходящими от разных высот ствола к земле, где тросы крепились к забетонированным стержням. Антенна вместе с распорками напоминала индейский вигвам, а поле, на котором росло сто двадцать четыре тридцатиметровых антенны (Крапивин знал точную цифру) походило на целую резервацию. Ярко горящие красные фонари на вершинах антенн напоминали глаза. У подножия антенн среди развороченного картофельного поля чернело что-то аморфное, помигивающее стальными вспышками.

- Точно что-то попало, - разволновался Покшин, поправляя съезжающую с плеча лямку резака. - Господин полковник говорил же, что в ближайшую неделю обязательно что-то угодит. И ведь прав оказался. Аналитический отдел прогнозировал пик активности на этот сезон.

- Степ, умолкни! А? Мы на это поле и носу до конца грозы казать не должны. А ты разблеялся. Хочешь чтобы нас услышали? Почесали по тихому.

Раздвигая дождь своими телами, Покшин и Крапивин заспешили по полю к антеннам, возле которых заприметили черную бесформенную массу, которая пока не поддавалась опознанию.

- Выбираем самую маленькую и к себе, пока не попались.

Над головами Крапивина и Покшина полковой оркестр, которому выдали только один инструмент, ударил в литавры. От неожиданности Крапивин присел, зажав руками уши, а Покшин упал, что спасло им жизни.

Со свистом и ревом перед ними на землю, пронизываемую молниями, упало что-то мигающее разноцветными огнями размером с гараж дляКАМАЗа с прицепом.

Земля вздрогнула.

- Чуть-чуть -и полный лабздец был бы нам, - зашептал, истово крестясь, Крапивин.

- Совсем рядом!!! - заорал, силясь перекричать грозу, Покшин, поднимаясь с земли. - Тля, Боженька уберег!

- Продвигаемся осторожнее!!!

Сгибаясь под тяжестью дождя, они обогнули сплющенный шарообразный предмет, чуть было не прихлопнувший их, как мух сложенной вшестеро газетной трубкой, и заспешили к подножию антенны, напоминающее место крушения скорого поезда, где все вагоны сложились в гармошку, образовав композицию металлолома. Среди одноцветной массы выпавших с неба предметов, напластованных друг на друга, выделялись формы шара, сигары, куба, книги, цилиндра, блюдца и жука с множеством рожек.

Чуть в отдалении от общего винегрета опавших предметов покоился со сломанным левым крылом уткнувшийся носом в землю старомодный самолет. В отличие от всех остальных летательных предметов, этот был явно творением рук человеческих - определил Крапивин и оценил россыпь пятиконечных звезд на фюзеляже.

- Мать моя, ведьма! - ругнулся Покшин, заметив самолет в стиле ретро. - Удачный сегодня день! Как ты думаешь что это?

- Самолет! - ответил Крапивин, вприпрыжку направляясь к подбитой стальной птице.

Где-то за их спиной с неба ухнуло что-то тяжелое на землю. Раздался стальной скрежет, и затряслась земля, норовя скинуть двух проходимцев, которым было не место на этом поле.

- Это я и без тебя вижу! Но он какой-то … - замялся в поисках нужного слова Покшин.

- Старомодный,- подсказал Крапивин.

- Точно старомодный. Такие уже не летают. Да им никто и не разрешит летать. Я в первый раз такой вижу. Тебе знаком?

- Угу! - кивнул Крапивин, но в темноте междумолниевой паузы его кивание не было увиденным. - Это военный самолет середины прошлого века, времен войны с нацисткой Германией. Я так думаю.

- А что он здесь делает? - удивился Покшин, ловя упавший с плеча резак.

- Засосало. Как и все остальное. Похоже, в общую воронку попал, - предположил Крапивин, перепрыгивая через натянутую по земле колючую проволоку.

- Я думал, эти антенны только инопланетников притягивают.

- Похоже, чтонет.

- Не думаю, что это придется по вкусу господину полковнику, - заявил Покшин, похлопывая по обветренному стальному боку самолета.

- Как бы он в связи с новыми обстоятельствами всю программу не прикрыл, - поделился своими опасениями Крапивин, снимая с плеча резак. - Давай внутрь заглянем, - предложил он.

Небо вспыхнуло молнией и прокашлялось громом. В желтой вспышке небесного разряда электричества стали видны большие тугие капли, несущиеся к земле армадой завоевателей, и черная скорченная тень, стремительно надвигающаяся на землю.

- Берегись! - рявкнул Покшин, заметивопасность.

Но парализованный Неопознанный Летающий Объект впечатался в землю в заметном отдалении от людей и породил скрежет, похожий на тяжелый стон больного человека, добравшегося до постели.

- Ты, надеюсь, камеры отключил? - спросил Крапивин, включая резак и направляя его на деформированный люк.

- Первым делом. Ты же никогда этого не делаешь.

- Помоги! Чего столом стоишь?

Покшин впился резаком в другой бок люка.

На землю стекал расплавленный металл. Луч чертил на обивке прямоугольную пентаграмму.

Хохотал гром, подбрасывая в топку молнии. Люк заскрежетал и вывалился.

- Поползли.

Крапивин перекрестился, уповая на то, что пока они будут внутри, антенны не притянут с небес новую инопланетную дрянь, которая погребет их под своими обломками. Хоть лезть было и опасно, но он вынужден был рисковать. За любую безделушку, отрезанную от этой машины, на черном рынке (черном не в смысле принадлежности торговцев к кавказским народностям, а в значении незаконности торговых операций) заплатят до тысячи евриков, а если найдется что-нибудь крупное, то тут и на десять тысяч рассчитывать можно. Что значат его двести евриков зарплаты наблюдателя на секретном правительственном объекте, замаскированном под дачный поселок, по сравнению с десятью тысячами стабильного месячного улова.

Крапивин включил фонарик и нырнул в брюхо самолета. Покшин последовал за ним. Он не шибко доверял компаньону и не собирался оставлять его одного, боясь, что тайком он спильнет что-нибудь особо ценное.

Небо зашлось смехом молний, и в их вспышках Крапивин сумел разглядеть, что пол накрененного на левый бок самолета завален каким-то хламом, из-под которого выглядывали человеческие ноги, обутые в сапоги военного образца, и рука, вцепившаяся в пистолет. Лица не было. Оно было раздавлено каким-то ящиком.

Упираясь в потолок и стены, компаньоны пробрались глубже, осматриваясь по сторонам в поисках чего-нибудь интересного на продажу.

- Глянь в кабину! - приказал Крапивин.

И Пошлин стал пробираться в нос корабля.

Крапивин последовал в сторону хвоста, отмечая про себя необычность внутреннего убранства самолета. Хотя может это самолет какого-нибудь исторического клуба или полоумного коллекционера. По мнению Крапивина, только полоумный коллекционер может додуматься коллекционировать самолеты и пинбольные автоматы.

Пол был завален покореженным железом, обломками деревянных ящиков, битыми стеклами, от которых струился винный душок, и бумагами, залитыми дождевыми струями, хлеставшими в бортовую брешь, расползшуюся на месте люка.

Пространство задрожало грохотом грома.

Метнулись по полю молнии, будто играли в догонялки с ветром.

Самолет завибрировал, и в двух шагах от Крапивина с пола донесся слабый стон. Крапивин скользнул фонариком по полу и сразу нашел источник стенаний. Худой мужчина с большими печальными глазами в военной форме и в очках с растрескавшимся правым стеклом лежал на полу, придавленный деревянным ящиком, заполненным битыми бутылками, и контрабасом в расколотом футляре. Военная форма на мужчине хоть и была американской, но совсем не походила на обмундирование современного штатовского военнослужащего. Крапивин поискал в памяти нужную ассоциацию и понял, что форма эта напоминает ему о Второй Мировой Войне, как и сам самолет. А лицо американца, пребывавшего в забытьи, было до скрежета зубов знакомо Крапивину.

- У меня тут одни дохляки! Двое! В белых шарфах! Тебе снять?! - раздался позади истошный ор Покшина, прорвавшийся сквозь паузу между раскатами грома.

- Дуй сюда! У меня раненый! - прокричал Крапивин, склоняясь к худощавому мужчине.

От звуков человеческих голосов американец открыл мутные глаза и уставился на Крапивина, который разгребал курган, образовавшийся в результате аварии над телом.

- Кто вы? - слабым голосом по-английски спросил мужчина.

Крапивин понимал английский. Ни в школе, ни в институте он не смог выучить этот язык, оказавшийся для него Мамаевым курганом. Помогло увлечение музыкой. Крапивин заядлым меломаном стал лишь к первому курсу филологического, а к пятому по текстам «Led Zeppelin», «QUEEN», «Pink Floyd», «The Beatles», «De Phazz» в английском языке чувствовал себя также свободно, как чайка по имени Ливингстон в высоких слоях облаков.

- Что он там квакает? - спросил подоспевший Покшин.

Молния очертила его лицо. Выглядело оно удрученным.

- Заткнись! А! - по-русски бросил Покшину Крапивин, а американцу, выглядевшему очень знакомым, представился: - Олег Крапивин.

- Вы русский? - удивился американец и скривился от боли, схватившись за бок, где чернело, высвеченное фонарем, кровавое пятно.

- Русский! Русский! - обрадовано закивал головой Покшин, разобравший последнюю реплику незнакомца.

- А я американец! Америка - Советы - дружба! - застонал мужчина, закатив глаза.

- Слушай! - обернувшись к Покшину, заговорил Крапивин. - Его к нам тащить надо. Пока совсем копыта не откинул. Может шишка какая важная. Тем более мне его лицо очень знакомо.

- Какой тащить?! Ты в уме?! - возмутился Покшин. - Думаешь, господину полковнику понравится, что мы на поле во время прохождения эксперимента шастали? Да если он узнает, мы в один миг работу потеряем. Где ты еще найдешь возможность такие бабки сшибать?

- Но человек умирает? - возразил Крапивин.

- Ну и хрен с ним, с этим америкашкой. Все мы там будем. А он явно не жилец. А вот если узнают, что мы этим инопланетным дерьмом торговали, то самое малое, если нас просто выпрут, а то и под статью подвести могут. Скажут, что мы радиоактивными железяками народ травим. Ты сам мозгами пораскинь.

- Нет, Покшин, - твердо возразил Крапивин. - Я тебе в этом деле не помощник. И знать ничего не хочу об этом американце. Я сейчас пойду и доложу господину полковнику, что на антенное поле упал военный самолет. Нас на этом поле не было. А уж они сами пусть разбираются.

- Америкоза нас видел, - заметил Покшин.

- А я его попрошу, чтобы он никому не рассказывал, - сказал Крапивин и перевел свою просьбу мужчине, пообещав, что помощь скоро придет.

Американец усиленно кивнул головой, соглашаясь, и очки уплыли с его глаз к подбородку.

- Уходим, - хлопнул по плечу Крапивин Покшина и заспешил покинуть самолет.

Достигнув середины антенного поля, Покшин заволновался, театрально хлопнул себя по лбу и проорал Крапивину:

- Резак в самолете забыл.

- Поторопись. Через десять минут господин полковник припожалует, - напутствовал спину Покшина Крапивин.

Бросив резак на журнальный столик, Крапивин прикрыл вторую стальную дверь новой бани и, сев за пульт управления следящими системами, включил все видеокамеры, контролирующие антенное поле, и подходы к нему со стороны Наблюдательного пункта «ОСА». Изображение с каждой видеокамеры выводилось на один из сорока телевизоров. Расположенные вдоль стены телевизоры все в сумме напоминали большой фасеточный глаз.

Включив запись с видеокамер, Крапивин поднялся и направился к музыкальному центру, намереваясь выбрать музыку для души. Головой он задел липкую ленту для мух, на которой висело восемь трупиков, и в который раз отогнал ассоциацию, назойливо лезшую в голову. Антенное поле приманивало «НЛО», как липкая лента мух. Они разбивались о поле, а мухи липли к ленте и погибали. Не правда ли, много общего?

Крапивин стал перебирать компакт-диски, отвергая один за другим: «RollingStouns», «Dip Purple», «Def Leppard», Луи Армстронга, Давида Брубеккера, Фила Коллинза ... Руки, тасовавшие лазерные пластинки, задрожали. С обложки компакт-диска на него печально взирал тот самый американец в военной форме, оставленный им в разбившемся самолете. На обложке пластинки он был в костюме по моде тридцатых годов двадцатого века и сжимал в руках трубу, точного названия которой Крапивин не помнил.

- Ну конечно же! – вскричал Крапивин. - Гленн Миллер. Вот он кого мне напоминает.

И тут же напала тоска.

Нажав кнопку вызова командного пункта, Крапивин опустился в кресло, продолжая сжимать в руках компакт-диск, и задумался.

Гленн Миллер – известный джазовый композитор, автор «Серенады Солнечной Долины», чьи мелодии на слуху. Даже самый непритязательный обыватель, чей круг музыкальных интересов очерчен квадратом: Пугачёва - Киркоров - Киркоров - Моисеев, сможет узнать две-три композиции - ушел добровольцем на фронт Второй Мировой Войны, возглавив войсковой оркестр. В Рождество, то ли сорок четвертого года, то ли сорок пятого, точную дату Крапивин не помнил, в Париже должен был состояться праздничный концерт военного оркестра Миллера, транслируемый через радиостанции по всему миру. Этому концерту не суждено было быть. Самолет, на котором Гленн Миллер вылетел на два дня раньше своего оркестра, пропал и так никогда и не был найден.

Теперь Крапивин знал, куда пропал самолет, и кто лежит в покореженной машине на антенном поле.

«Антенны завлекают корабли инопланетян и прочую дрянь. Для этого антенны и придуманы. Они - часть оборонной программы правительства против возможного инопланетного вторжения. Но произошел сбой, и они выковырнули из сорок четвертого года двадцатого века в четвертый год двадцать первого самолет с великим джазменом. И мы его нашли. Теперь он просто обязан к «Серенаде Солнечной Долины» дополнение придумать – «Серенаду Антенных полей»! Как название? По-моему, класс!»

«Покшин» - пронзила Крапивина мысль.

Он знал, зачем вернулся компаньон к самолету! Вовсе не за резаком.

Крапивин вскочил из-за стола и, покинув новую баню, бросился к антенному полю, не выбирая дороги.

Позади него звучал голос, доносившийся с командного пункта:

- ... лейтенант Крапивин ... лейтенант Крапивин ...

- Достали же вы меня, америкозы долбанутые. Вечно вам жизнь людскую испоганить надо. Дня прожить не можете, чтобы в душу кому-нибудь не плюнуть, - бормотал Покшин, подбирая с пола нарочно забытой резак. - Ну, что ты сунулся сюда? Чтобы бабки мне испортить? А у меня две дочки растут. Ты их, сука, прокормишь?

Американец испуганно замотал головой. Он почувствовал негативные эмоции, исходящие от человека, и хотел показать, что ничего плохо не сделал и не задумал.

- А вот видишь, америкашка, подлая твоя душонка. Кормить ты их не будешь. А меня работы лишить хочешь.

Покшин склонился к раненому мужчине.

Дождь лупил по крыше самолета, как юный прилежный барабанщик по головам соседей.

Ярились молнии.

Рокотал гром.

Покшин направил резак на рану в боку американца, оставленную осколком бутылки, и включил резак. Лазерный луч выплеснулся из дула и вонзился в рану. Американец закричал, но крик его был глух и терялся в кашле грозы и неистовстве дождя. Лучом Покшин углубил и расширил рану, превратив ее в дыру. Кровь, разбавленная дождем, хлеставшим в дырку люка, заполонила пол. Американец дернулся в последний раз и утих с блаженной улыбкой на устах, словно уловил прекрасную музыку.

Покшин поднялся с корточек, выключил резак и обернулся, заслышав позади себя шум.

Лючный проем заслонила фигура человека.

Крапивин по лицу Покшина понял, что не успел, и заскрипел зубами от злости.

Ветер сорвал с его головы фетровую шляпу, обнажая лысину, и унес ее в темноту, процеживаемую молниями.

4 сентября 2002 года

Ветеран

Опасностей, пожаров и буранов

забыть уже не может ветеран;

любимая услада ветеранов —

чесание давно заживших ран.

И. Губерман

Утро окрасилось в багрянец осенней листвы. Солнечные лучи выглянули из-за горизонта, скользнули равнодушным взглядом по кроваво-нарядным кронам леса, и укрылись в смущении за серой мутной тучей.

Пробежал по оврагам легкий, невесомый дождик, словно разведчик, собирающий информацию о диспозиции противника. Получасовое затишье, ватной подушкой повисшее над лесом, наступило вослед за прогулкой грибного дождя. Тишина завязла между ветвями деревьев, даже птицы умолкли, точно боялись подать голос, выдавая свое местоположение.

Рвануло вдалеке громом. Раскатилось эхо над лесом. Полчища туч цвета хаки взяло в кольцо недоумевающее солнце и затянуло светило грязным одеялом. Молнии рассекретили батальон «Альфа — 4» десанта флота «Вторжение», укапавшегося в мокрой гнилой листве, и обрушилось небо на лес грозовыми раскатами, которым вторил залп орудийных расчетов.

Земля взметнулось в небо, оставляя после себя котлованы. Вырванные с корнями деревья лопались в щепу, точно воздушные шарики, упавшие на раскаленную иглу. В лес прокрался пожар, подогреваемый разрывающимися снарядами.

— Нас обнаружили!! — прокричал в ухо Григорию Лукасу комбат Усанов. — Чертов дождь. Чертовы молнии. А могло ведь все получится.

Григорий Лукас вжался плотнее в ненадежную сухость плащ-палатки, пытаясь укрыться от ветра, дождя, молний и пуль противника.В бок уперлось дуло автомата, вгрызаясь под ребра. Григорий заворочался, поправляя оружие.

Первая серьезная операция, до которой допустили новобранца Лукаса. Перед отправлением с базы флота главнокомандующий выступил перед солдатами, которым предстояло окунуться в огненное озеро боя, с пламенной речью. Он пытался зажечь сердца бойцов энтузиазмом, но в лучшем случае ему удалось вызвать слабый огонек от отсыревшей спички, который тут же потух, точно и не вспыхивал вовсе. Главком объяснил поставленную задачу, благословил солдат, встав перед ними на колени и обнажив голову. Между рядами серыми тенями заскользили святые отцы с кадилами и веничками для освящения. Они обрызгали ледяной, но святой водой ряды и уныло зачитали молитву, долженствующую возбудить сердца на яростную битву. Но Григорий почувствовал лишь уныние. Он не хотел умирать, но чувствовал, что подобный исход возможен.

— Где поддержка с воздуха?!! — проорал комбат Усанов радисту, который тут же затрещал в эфир с запросом, укрываясь за вывороченным с корнем деревом. Пуля нашла его. Чиркнула по горлу, перерубая гортань, и голова завалилась на спину. Радист заклокотал и покатился грязным зеленым комком в ров.

— Клять!!! — выругался комбат Усанов. — У нас поддержки хер допросишься, а ихние шпарят по нам с воздуха!! Мы же на виду, как сардина на витрине!! Ты жрал, рядовой, сардины?!!

Лукас мотнул отрицательно головой. Рыба для людей, родившихся на планете Ярославль, была продуктом из разряда непозволительной роскоши.

— А я жрал, рядовой!! Дай Бог, и тебе пожрать доведется!!

Комбат Усанов откатился от Лукаса, собирая, точно еж листву на спину, приподнялся над землей и проорал истово:

— Вперед, сынки!!! На горе нас ждет слава!!!

Он взвился над землей, выпрыгивая вперед. И батальон поднялся за ним, словно волна, грохоча амуницией. Лязгнули снимаемые предохранители на автоматах. И человеческая волна покатилась вверх по склону, оставляя за собой мертвые и агонизирующие тела.

Лукас супротив своей воли поднялся, как все, и, сбросив мешавшую ему плащ-палатку, вскинул автомат, готовый убить первого показавшегося ему на глаза ренегата. Карабкаться вверх по склону было неописуемо трудно. Ноги в тяжелых, подкованных стальными гвоздями, сапогах скользили, норовя увлечь Лукаса вниз к подножию горы, куда кубарем уже катились многие его товарищи, с которыми еще сегодняшним утром он делил солдатскую пайку и фляжку с водкой. Мимо него нырнул вниз Ваня Ваян Куцый — милый парнишка с фермерской планетки, с детскими мечтами о горе хрустящих денег, которые помогли бы его отцу выкупить ферму из долговой кабалы и наладить производство сыров и молока. За ним с разорванным животом и глазами, полными мудрости и боли, устремился Папаша, самый старый солдат. Ветеран. Сегодняшний бой для него должен был быть последним. Лукас проводил его взглядом, прощаясь и поминая в мыслях. Это чуть не стоило ему головы. Стайка пуль взвизгнула возле его уха и расщепила ветвь увядающего дерева в пяти шагах позади него. Григорий постарался отрешиться от реальности, забыть лица друзей, размазать их в безликость, и рванул вверх с удвоенной силой. Выстреливая ногами в ложбинки и бугорки, способные удержать вес тела, он продвигался вперед, чудом ускользая от смерти, что носилась по склону со скоростью сумасшедшего косаря, норовящего располовинить кузнечика, доставшего его своим стрекотом.

Вершина показалась невдалеке. Скрылась за спиной комбата Усанова, поднявшегося на нее первым. На секунду он замер на вершине, перекрывая шум боя своим диким медвежьим ревом, и ринулся вниз на лагерь ренегатов, увлекая за собой ряды пионеров.

Григорий почувствовал воодушевление, перехватил автомат сподручнее для стрельбы и поскользнулся. Нырнул к земле, уткнулся лицом в скользкий вонючий чернозем и чуть не захлебнулся. Рядом что-то ухнуло и разорвалось. За шиворот потекла кипящая липкая струя. Лукас заорал, закидывая руку за спину и стараясь стереть с обнаженной кожи кипяток. Боль соскользнула на руку, точно он сунул ее в кипящий воск, который покрыл пятерню огненной перчаткой. Григорий отдернул руку от спины и поднес ее к глазам. Ладонь покрывала спекшаяся кровь.

«Цепануло!» — скользнула мысль, но тут же сменилась облегчением понимания — «Не меня!»

Григорий уперся коленями в стекающую вниз землю и взвился на ноги. В три чудовищных прыжка он оказался на вершине и, не задержавшись на ней ни секунды, ливанул вниз, отмечая унылый пейзаж, открывшийся ему.

Лагерь ренегатов — скучное зрелище. Восемьдесят квадратных коробок, окруженных металлическим забором, над которым шатром раскинулось искрящееся защитное поле. Надежная преграда от любого вида смертоносного излучения то и дело вспыхивала ослепительными брызгами, когда боевой луч землян с орбиты планеты протягивался к базе ренегатов — последнему оплоту на Мидасе — и разбивался в мелкие капли. Артиллерийские снаряды землян без особых помех преодолевали защитный барьер и разбивались об улицы и стены домов, коверкая их в металлический шлак. Периметр лагеря ренегатов огрызался, извергая снаряды, начиненные напалмом. Над остатками леса, в котором залегли штурмовые батальоны, кружились грифами боты-автоматы, поливая штурмовиков огнем.

Короткий взгляд Лукаса, оценивающий обстановку, и скорое падение с автоматом наперевес на лагерь ренегатов.

Кто такие ренегаты, Григорий Лукас понимал смутно, хоть и посещал все занятия по политической подготовке. Очертания представляемого образа были размазаны, точно его зарисовывал художник-импрессионист в сезон дождей через грязное окно своей студии. Ренегатами генералы и полковники армии Земли называли бывших колонистов, которые выбились из-под контроля метрополии и подчинились империи Ша-Тсугов, разумных рептилий. Ходили слухи, что ренегаты прошли ша-тсугийское генетическое посвящение, выразившееся в изменении ДНК, сращивании человеческой цепочки с ша-тсугийской. Генералы говорили, что ренегаты внешне не похожи на человека. Но ни одной фотографии или видео-записи с участием ренегатов в армейских архивах не было. Вместо них в целях пропаганды призывникам показывали рисунки и 3D-анимацию, созданную гениальными руками художников, сидящих на цепях пожизненных контрактов с армией. В произведениях подобного рода ренегатов изображали в виде двухметровых крокодилов с человеческой головой, чуть вытянутой, и хитиновыми спинными пластинами, как у стегозавра, которые распространялись на короткий двадцати сантиметровый хвост.

Григорий Лукас мало верил в подобную трактовку образа ренегата. И никак не мог понять, почему правительство Земли внезапно решило начать войну по освобождению бывших земных колоний с единственной директивой: «уничтожение всех ренегатов без разделения на возраст и пол». Отныне этот термин вошел во все земные словари и учебники по истории, политологии, социологии и военной стратегии. Была объявлена всеобщая мобилизация, и Григория Лукаса призвали в звездную пехоту. Выдали военную форму с нашивками рядового. А солдат не имеет право на сомнение и рассуждения. Он обязан только подчиняться, выполняя любую прихоть командования. И так в течение восьми месяцев, пока новобранца Григория Лукаса не демобилизуют и не отправят назад домой первым гражданским рейсом, или пока он не будет направлен домой в виде посылки в свинцовой упаковке, что наиболее вероятно.

Бежать со склона холма было так же тяжело, как карабкаться на него. Ноги скользили по гнилой листве, бросались под ноги коряги, норовя вцепиться в ботинок и опрокинуть солдата лицом в осеннюю слякоть. Григорий видел впереди спину комбата Усанова, и мельтешение знакомого ненавистного силуэта придавало ему сил.

До первого оборонительного пояса ренегатов оставалось метров десять, когда боты-автоматы заметили прорвавшийся сквозь заградительный огонь батальон и спикировали на него, как стервятники на труп. Шквал огня накрыл батальон «Альфа — 4» флота «Вторжение», разрежая поток бойцов.

С орбиты планеты, где вращался крейсер флота «Вторжение», прорвались смерть-лучи, выжигая в полете боты-автоматы, которые посыпались к земле полыхающими светлячками.

Григорий Лукас видел, как комбат Усанов внезапно остановился, схватившись за голову, которую насквозь прошила свинцовая пуля, выпущенная неизвестно откуда. Комбат закачался на мертвых ногах и сложился к взрыхленной сапогами солдат земле. Григорий перескочил через комбата и пересек первый оборонительный пояс, а затем и второй, швыряя осколочные гранаты. Зачем он изничтожил весь запас гранат при пересечении оборонительных поясов, Григорий не знал. Наверное, потому, что ему было очень страшно, хотя ни одного ренегата поблизости он не видел.

Улицы лагеря ренегатов были пустынны. Лукас остановился на полушаге-полупрыжке, не зная, с кем ему теперь воевать. Бойцы из батальона «Альфа — 4» показались за его спиной, обтекли Григория со всех сторон и рассредоточились по переулкам.

Лукас помялся в нерешительности и выбрал улочку, которую проигнорировали его сотоварищи по оружию.

Небо плакало ядовитым излучением, которое рассыпалось искрами, соприкоснувшись с защитным куполом. Артиллерийские снаряды сыпались на городок, как спелые яблоки в корзину садового вора. Лукас старался не обращать внимания на гибельную какофонию взрывов и выжигающие глаза разливы излучений. Он исследовал заброшенную улочку, на которую лес предъявил свои претензии. Агенты-лианы оплели стены полуразрушенных домов. Трава выбилась из-под треснувшего асфальта вместе с порослью кустарников.

Лукас не чувствовал присутствия противника. Ренегатов в лагере не было. Только автоматизированные системы, поддерживающие видимость жизни.

Штурм боя не имел смысла.

Лукас остановился посредине улицы, опустив дуло автомата к земле, когда услышал выстрел и крепкий толчок в грудь, сбивший его с ног. Григорий откатился за прикрытие каменного забора, выискивая автоматом источник атаки и ощупывая рукой, закованной в бронированную перчатку, грудь. Пуля не оставила даже царапины на кротановой пластине защитного панциря. И это радовало.

Лукас выглянул из-за прикрытия. И пуля выбила фонтан каменной пыли из ограды. Но он засек движение на втором этаже заброшенного дома и выпустил две полных стопатронных обоймы по окнам, за которыми прятался снайпер. Григорий смутно чувствовал, что по нему стреляло живое существо, а не механизм.

Крика он не слышал. Какофония битвы заглушала все. Только видел, как из оконного проема вывалилось тело и нанизалось на торчащий, точно перст, указующий в черное от дыма небо, прут арматуры.

Переведя дыхание, Лукас выщелкнул из автомата пустые обоймы и заменил их на полные. Выбрался из укрытия и направился к месту падения врага. К тому времени, как он подошел, ренегат был уже мертв. Но не это поразило Лукаса. Он увидел, что, вопреки уверениям полковников и генералов, тело ренегата ничем не отличалось от человеческого. Ни крокодильей морды, ни хвоста, ни лап.

И это был лишь первый удар по мировоззрению Григория Лукаса. Второй, пушечный, был способен унести жизнь.

Убитый им ренегат был ребенком.

Штурм лагеря ренегатов увенчался успехом. Но за этот успех пришлось заплатить большую цену. Три батальона десантников нашли свою смерть на провинциальной планетке. И у тех, чьи останки обнаружили разъезды коронеров, был шанс вернуться на родину в свинцовых гробах для вечного успокоения.

Из батальона «Альфа — 4» осталось шестнадцать человек, в том числе и Григорий Лукас. Он отделался легкими ушибами и двумя царапинами. Получил четыре нашивки на правый рукав во временном лагере и право на два дополнительных дня отдыха по возращении на орбитальную базу.

Эвакуация с поля боя проходила неспешно. Григорий успел выспаться во временном лагере, подложив себе под голову вещмешок, посреди шума отправляемых шлюпок, погрузки живых и раненных. Когда настал его черед, Лукас поднялся на борт шлюпки, занял ячейку, пристегнулся ремнями и закрыл глаза.

На душе было муторно.

Шлюп вздрогнул, оторвался кормовой частью, затем задрал нос и скользнул в небо. Перегрузка вжала эвакуирующихся в занимаемые ячейки. Кого-то стошнило. Григорий слышал характерный звук, но словно в другом мире, параллельном.

В лагере ренегатов Григорий убил лишь одного врага. Уничтожил одну боевую единицу. Но чувствовал себя так, точно расстрелял мирную демонстрацию — женщин с грудными младенцами на руках, из станкового пулемета. Одновременно с опустошением и унынием он ощущал ненависть, адресованную генералам и полковникам. Хотя отлично понимал, что на чьей бы стороне ни была справедливость, без лжи даже освободительная война невозможна. Ложь — это дрова для костра войны.

Двадцать минут перегрузок закончилось. Шлюпка вздрогнула, приклеиваясь к корпусу орбитальной станции. Разверзлись шлюзы, и над выходом вспыхнул зеленый глаз, отмечая свободный путь.

Григорий расстегнул ремни, выбрался из ячейки и, подхватив амуницию, уткнулся в спину выходящего десантника. Спина была покрыта коркой обожженной глины, отчего солдат напоминал кувшин, только что вышедший из печи.

На первой палубе возвращавшихся ожидал оркестр, игравший помпезные армейские марши, и генералитет на специальной трибуне, в окружении кустарника микрофонов.

— Виват, победители!!! — взревели динамики голосом главнокомандующего флотом «Вторжение». — Я приветствую вас, сыны Земли!!!

Григорий Лукас был готов провалиться сквозь обшивку станции от стыда. Главнокомандующий — маленький тщедушный усач, больше похожий на пианиста, чем на кадрового офицера, — разлился патриотической речью, от которой делалось тошно и мерзко на душе. Григорий всмотрелся в лица обожженных сражением десантников, с которыми поднялся на борт станции, и увидел на них схожие чувства. Он отвернулся от трибуны, вскинул мешок и автомат за спину и, демонстративно показав зад генералитету, направился прочь с палубы.

У дверей его остановил молодой лейтенантик, судя по выражению лица — из штабных, что в нынешней атаке не участвовали.

— Куда, солдат, генерал еще не закончил! — выдавил он с презрением.

— У меня увольнительный от этой мути! — выплюнул слова Григорий Лукас и сунул в лицо офицеру регистрационную карточку. Лейтенант считал с нее один вольный день.

— Проходи.

Григорий ушел, не оглядываясь. Так же поступил каждый второй десантник, вырвавшийся из пекла боя. А в спину им неслась помпезная речь главнокомандующего:

— Многие ваши товарищи сложили сегодня головы на поля боя!! Но их жертва не будет напрасной!! Мы победили!! Мы вышибли ренегатов с этой планеты!! Мы уничтожили каждого мутанта-предателя, который ради того, чтобы не погибнуть от рук пришельцев, изменил своей природе, позволил калечить свой геном и будущее своих детей!!! Но впереди еще не одна планета, что стонет под ногами ренегатов, и просит об отмщении!!! Наберемся же мужества и дадим отпор ренегатской сволочи!!! Вперед, сыны, победа за нами!!!

Голос главнокомандующего не оставлял десантников и в коридорах станции. Он доносился из каждого угла, раздавался за каждым поворотом, отражался от стен.

«Что за бред!» — думал Григорий, скрываясь за спасительной дверью казармы, где уважалось право солдата на личную жизнь и дозволялось выбирать, что слушать: веселую музыкальную станцию с Земли либо новостные сводки с полей сражения.

Последние две недели до демобилизации были самыми тяжелыми в жизни Григория Лукаса. Крупное механизированное сражение возле деревни Пархорка на планете Багдад, где со стороны ренегатов выступили двести тяжеловооруженных танков с броней класса «Z—100» супротив тысячи неповоротливых машин землян с броней класса «Z—200». Несмотря на численное превосходство землян, ренегатам удалось продержаться тридцать дней и ночей, прежде чем потерпеть сокрушительное поражение. Григорий Лукас во главе батальона «Альфа — 4», которым в начале его службы командовал комбат Усанов, обезвредил восемь вражеских танков и уничтожил до ста единиц живой силы противника. Прошло восемь месяцев со дня первой операции. Григорий смирился с мыслью: «война — это ложь». И более не мучался угрызениями совести, убивая себе подобных. Он понимал, что, приобретя смирение, утратил что-то важное, человеческое в душе. И процесс необратим.

«Но коли утрачено раз и навсегда, то и сожалеть не о чем» — рассудил Лукас, всаживая автоматную очередь в живот ренегата — живую бомбу, что пытался подорвать собой артиллерийский дзот, переодевшись в форму флота «Вторжение».

За танковой мясорубкой возле деревни Пархорка последовала экстренная высадка на планету Тифлис. Три доукомплектованных батальона, усиленных двумя мотоотрядами, с борта шлюпок вклинились в бой с численно превосходящим противником, но вынуждены были отступить под шквальным огнем и укрыться в багровой роще, которую спустя полчаса ренегаты спалили напалмом, вытесняя противника на открытую площадку Ниагарской ладони, где оставшихся в живых накрыло ливнем бомб. Десантники оказались в ловушке, зажатые со всех сторон войсками ренегатов.

К этому времени из трех комбатов в живых остался лишь один — Григорий Лукас, который вынужден был взять на себя командование и принимать решение: оставаться в окружении с перспективой погибнуть или сдаться в плен; или прорываться сквозь цепи ренегатов. Григорий выбрал последнее.

Из окружения выбилась лишь половина солдат. Григорий был тяжело ранен в живот и первой же эвакуационной шлюпкой отправлен в госпиталь, где его застали две отличные новости. Приказом главнокомандующего он был представлен к ордену «Феникса в пламени» — высшей награде, которую мог получить младший офицер. Второй приказ, общий по армии, о демобилизации, включал в себя фамилию Лукаса.

В госпитале Лукаса навестил полковник Осокин, непосредственный начальник и товарищ по распитию горячительных напитков.

— Значит, уходишь? — спросил он, присаживаясь на постель.

— Точно так, — согласился Григорий, улыбаясь.

— А может, рванешь в профессионалы?

— Увольте.

— Ну, как хочешь, — кисло ухмыльнулся полковник, доставая из кармана форменного пальто полулитровую бутылку водки. — Давай тогда по маленькой на прощание.

— Почему нет, — согласился Лукас, приподнимаясь на постели.

Разлили по походным стопкам. Чокнулись.

Лукас вспомнил убитого им мальчишку-ренегата. Первого. Содрогнулся от мерзкого запаха в душе. Опрокинул стопку, залпом проглотил водку, и образ насаженного на прут арматуры детского тельца растаял, улегся на дне памяти, чтобы всплыть в самый неподходящий момент.

Григорий Лукас вступил на родную землю в самом начале весны. Грязный снег таял, образовывая лужи и озера. Запахи гниения и первозданной свежести смешивались в бодрый коктейль, который пьянил, кружил голову.

В здании космопорта, пройдя таможню, Григорий отыскал бар и водрузился на стул у стойки, разместив свой вещмешок рядом.

— Виски с содовой, — попросил он.

Бармен поставил перед ним заказ и вежливо отошел.

Григорий опустошил бокал и задумался. Он много раз представлял себе, как вернется домой, как опрокинет несколько рюмок виски в баре, а затем поймает такси и назовет улицу, где прошло его детство. Дома его ждали мать (когда Григорий получил повестку из военкомата, с ней случился сердечный приступ) и семнадцатилетний брат (которому не терпелось в свой черед взять в руки автомат и отправиться крошить «подлецов-ренегатов»). Как они воспримут его возвращение? Григорий волновался. Он чувствовал жуткую неуверенность, словно выбрался с диверсионной миссией в стан врага, взяв из оружия только перочинный нож.

Опустошив еще три рюмки виски и изрядно захмелев, Григорий расплатился и выбрался из-за стойки бара.

— Служивый, барахло-то забери, — пренебрежительно окликнул его официант.

Рука Григория Лукаса нервно дернулась к поясу, где еще совсем недавно висел пистолет. Официант поспешил ретироваться в подсобное помещение.

Подхватив сумку, Григорий вскинул ее на плечо и вышел.

Свободная машина с черными шашечками и вывеской «Такси Крузо» стояла возле выхода. Григорий назвал адрес, забрался на заднее сидение, положил вещмешок на колени, обнял его и закрыл глаза. От мешка пахло чужой землей, прелой листвой и пожаром. Родной, любимый запах. Лукас уже не ощущал той радости, которая наполнила его, когда он читал приказ о демобилизации, и которая была с ним, когда он на пассажирском лайнере стремился в родной Ярославль. Он сомневался в правильности своего поступка. Может, разумнее было принять предложение полковника Осокина и остаться в десанте на контракте.

Машина остановилась. Григорий открыл глаза и зевнул. Он обнаружил родной дом за высоким забором, обвитым сухими плетьми винограда. Покосившуюся калитку, собранную руками отца накануне отправки на фронт.

— Ветеран. Очнись, ветеран. Приехали, — окликнул его таксист.

Григорий раскрыл бумажник, вытащил две купюры и протянул их водителю, открывая дверь. Ступив на мерзлую землю, он хлопнул дверцей, отправляя освободившееся такси в обратную дорогу.

Возвращаться было поздно. Развернуться в двух метрах от мечты и сбежать. Так поступали только трусы, но никак не десантники земного флота «Вторжение». Григорий решительно распахнул калитку и вступил на дорожку, выложенную из белого камня.

Увидев его, мать разревелась, бросилась ему на шею, выронив сковороду, на которой скворчали оладьи. Обняв мать, Григорий осмотрелся по сторонам. Блюда с салатами стояли на столах, пять бутылок водки выстроились возле холодильника. Похоже, его возвращения ждали. А в большой комнате был накрыт стол.

— Где Порфирий? — поинтересовался Григорий, не обнаружив в доме брата.

Оторвавшись от груди сына, мать, срываясь на плач, сообщила ему:

— В военкомате. Повестку ему прислали. На войну с ренегатами этими проклятущими. Чтоб им пусто было, да генералам нашим толстомордым, которые сами в бой не ходят, только из кабинетов мальчишками управляют, на смерть посылают, ироды.

— Его не должны были забрать. Одного человека от семьи, — возразил недоумевающий Григорий.

— Поправку к закону приняли … — всхлип — … большие потери были … — всхлип, — вот и стали брать еще ребяток …

Брат вернулся из военкомата спустя полтора часа, когда Григорий принимал ванну. Судя по радостным мужским воплям и слезливому женскому клекоту, Порфирия забирали на передовую.

Было ясно, что Порфирия, с его легко воспламеняемым характером, подвижностью и желанием совершить подвиг во что бы то ни стало за восемь месяцев службы убьют.

«Мать не переживет его смерть. — сообразил Григорий Лукас, обтираясь махровым полотенцем. — А я здесь все равно чужой».

Вечером было грандиозное застолье с участием многочисленных родственников и друзей. Провожали Порфирия на войну. О том, что Григорий с войны вернулся, вспоминали как-то походя. Не главная это была тема в этот день.

Разошлись далеко за полночь. Порфирий упился до мертвецкого храпа. Григорий позаботился об этом. Мать, вымотанная переживаниями, не выдержала, прилегла и заснула.

Найти в бумажнике брата повестку с требованием явиться на призывной пункт для отправки на фронт труда не составляло. Вытащить пластиковую карточку удостоверения личности из кармана джинсов, натянутых на бесчувственное, содрогающееся от храпа тело, — тоже. Труднее было внести в информационное поле карточки изменения, но и с этим Григорий справился. Написав на листке бумаги, выдранной из школьной тетради Порфирия, короткую записку, он прикрепил ее к экрану стерео-визора скотчем и, взяв свой не распакованный вещмешок, вышел из дома.

В записке было написано:

«Не ищите меня. Порфирий, армия — это не Клондайк для золотоискателей. Война — это не приключение для юных сердцем и духом. Война — это ложь. Я вернусь через восемь месяцев. Я обязательно вернусь.

Григорий».

Он не мог поступить по-другому. Для него, ветерана, война стала привычным делом, а вот для Порфирия она могла обернуться могилой.

Григорий Лукас не стал ловить такси. До военкомата путь не близкий, но в его распоряжении была целая ночь. А отоспаться можно и в солдатском эшелоне, что с Ярославля возьмет курс на Ганимед, где вращалась сортировочная база.

Григорий намеревался попроситься назад. В батальон «Альфа — 4» земного флота «Вторжение».

Истории ветхого мира

Слепцы прошли мимо и не заметили его.

Андр не мог отвести от них взгляда. Он неотрывно следил за каждым их шагом, стараясь ни о чем не думать. Он освободил разум от мыслей. Он представил белое ватное облако, которое заполняло три верхних этажа дома, и впустил его в себя. Андр знал о способностях Слепцов. Они могли почувствовать Живого за несколько метров, заглянув ему в душу. Единственный выход — спрятаться, вообразить себя частью мертвого пейзажа, слиться с ним. На неживой мир Слепцы не обращали внимания. Он не существовал для них. Они не могли его увидеть.

Высокие рослые фигуры, закутанные в черные шерстяные балахоны с плотными капюшонами. Они шествовали мимо по пустой, занесенной ржавым снегом улице, словно процессия монахов-послушников. Безучастные к остальному миру, они шли мимо.

Андр не ожидал встретиться с ними. Слепцы редко заглядывали в эту часть города. Они жили по своим законам, неизвестным Живым, подчинялись чужим правилам. Никто не ведал, откуда они приходят. Но с детства каждый Живой знал, что даже умирающий Слепец представляет опасность. Андр помнил, как ребенком, услышав впервые побасенку о Слепцах, не мог уснуть. Напряженно вглядывался в черноту ночи, ожидал, что из нее вышагнет Слепец, чтобы пожрать его душу.

Замерев неподвижно на корточках, он сжимал в руках крупнокалиберную винтовку, полученную в счет оплаты за маршрут. Андр боялся пошевелиться. Он испытывал смертельный страх перед Слепцами, словно вернулся в детство. Пот застил ему глаза, но он не шевелился. Даже сморгнуть едкую влагу не мог. Боялся, что они почувствуют его, и тогда …

Проводником он исходил все районы города. Бывал и в заповедной Зоне, где Люди устраивали охоту на Выродков и изредка на Клоунов, если те по глупости оказывались на запретной территории. В путешествиях по мертвому городу Андр нередко встречался со Слепцами. Он старался не попадаться им на пути. Тогда он и выработал защитную стратегию, нащупал спасительный путь, но ни с кем не делился им. Каждый Живой выживает сам по себе.

Однажды он видел, как Слепцы учуяли Живого. Андр наткнулся на полукруг черных балахонов случайно. Это было два с половиной года назад. В ту пору Люди-путешественники были редкими гостями. Живые существовали охотой, собирательством и огородничеством. Огороды давали мало пищи, но старый и мудрый Ергей, вождь племени Пяти Углов, с упорством, достойным восхищения, заставлял всех женщин, детей и немощных стариков, не способных держать копье или арматурный прут, выходить на работу и с утра до вечера ухаживать за огородами, где росли картошка, морковь, лук, горох, капуста и свекла. Тогда в племени не было ружей и пистолетов. Путешественники были так редки. За проход по мертвому городу они расплачивались с проводниками едой и одеждой. Оружие у Живых появилось позже, когда число желающих побывать в Заповедной Зоне увеличилось. Проводники подняли цену, потребовав от Людей оружие и боеприпасы. Жить стало легче.

Андр столкнулся со Слепцами на территории, принадлежащей Сенному племени. Хозяйничать на чужой земле было строжайше запрещено. Но в ту минуту он не думал об этом. Им владело отчаяние. Он видел, как тяжело племени, и не знал, как ему помочь. На Пяти Углах царил голод. Тогда друг Горий надоумил сходить и посмотреть на Рыбаков, которые кормились от многочисленных в городе рек и каналов. Ближайшая река протекала на территории Сенного племени.

Слепцы, почуяв Живого остановились, образовали полукруг и замерли. Несколько минут они не шевелились. Андр, скованный страхом, навалился на занесенный снегом чей-то металлический остов и, не отводя взгляда, наблюдал за Слепцами. Они стояли в отдалении спиной к нему. Он усиленно отгораживал свой разум от мыслей. Он представлял себя снегом, пытался слиться с ним. Слепцы не обращали на Андра внимание. Они неподвижно стояли, точно окаменевшие.

Затем из дальнего дома с разрушенными верхними этажами показалась фигура Живого. Он шел медленно коряво, словно вместо ног у него были ходули. Его тело с каждым новым шагом неестественно дергалось, будто за невидимые нити, привязанные к нему, дергал кукловод. Пойманный подошел к Слепцам и остановился. Несколько минут он стоял неподвижно.

Андр не мог разглядеть его лица. Несчастный находился от него слишком далеко, но то, что произошло дальше, навсегда запечатлелось у него в памяти, словно выжгли огненное клеймо.

Пойманный поднес руки к лицу и впился ими в глаза. Без единого стона он выковырял их из глазниц и отшвырнул их в сугроб. Кровь струилась из красных провалов, стекала по щекам и капала на черный снег. Пойманный безучастно стоял и не шевелился, будто бездушная кукла.

Дожидаться развития событий Андр тогда не стал. Он поспешил скрыться.

Теперь наблюдая, как перед домом проходят Слепцы, он испытывал ужас. Усиленно боролся с собой, чтобы ни капли мысли не просочилось наружу, чтобы Слепцы не учуяли его страх и не вызвали к себе на растерзание. Как ему потом рассказал Ергей, Слепцы всегда заставляют пойманную жертву вырывать себе глаза, после чего расправляются с ней. Слепцы ненавидят Живых, потому что, в отличие от Живых, они не могут видеть. Их существование наполнено сумерками. Вечными сумерками.

Слепцы дошли до конца улицы и остановились.

Андр почувствовал, как страх расползается по спине, как просыпается паника.

Слепец, стоящий позади всех, медленно обернулся. Андр не увидел его лица. Слепец находился слишком далеко, а капюшон глухо покрывал его голову, но Андр почувствовал взгляд — тяжелый, мертвый взгляд. В то же время Андр знал, что Слепец не мог его увидеть. На то он и Слепец.

Слепец медленно повел головой, обшаривая взглядом фасады домов. Андр почувствовал, как окружающее его пространство заполнилось тысячами невидимых нитей. Стоило столкнуться с одной из них, и он — покойник. Андр постарался унять волнение и заполнить душу мертвой пустотой. Волосы на голове поднялись от страха, но ему удалось обмануть Слепца. Нити втянулись обратно. Слепец медленно повернулся и присоединился к группе, которая продолжила шествие, все больше удаляясь от места, где засел Андр.

Когда Слепцы отошли на достаточное расстояние, Андр позволил себе пошевелиться и выглянул в окно.

Он не мог понять, откуда они здесь взялись. Слепцы никогда не заходили в эту часть города. Она всегда считалась чистой и спокойной. Что-то произошло, если Слепцы перешли незримую границу своих владений. Слепцы направлялись в сторону реки. Что им потребовалось в тех краях? Андру это не нравилось. Успокаивало только то, что Слепцы не повернули в сторону стойбища Пяти Углов. Если бы подобное произошло, племя было бы обречено на гибель. Живые не знали, как воевать со Слепцами. Испокон веков существовала лишь одна тактика — отступление. Но ныне она не могла сработать. Живым и так уже негде было жить. С одной стороны — Слепцы, с другой — Клоуны, с третьей — реки, с четвертой — желтый туман и прочие Выродки. Живые оказались в ловушке.

Живая молва доносила вести, как неожиданно появившиеся Слепцы уничтожили племя Красного Села, высушило до состояния мумий род Нарвский, испепелило становище Лифля подле реки Гофки. Возможно, это были просто страшные байки, поверья былых времен, раздувшиеся в устах Живых до исполинских размеров, но Андр верил в их правдивость.

Андр выглянул из окна. Слепцов не было видно. Он распрямился, высунулся в оконный проем и спрыгнул на крышу пристройки. Спускаться по лестнице через первый этаж опасно. Если в доме поселился желтый туман, он мог неожиданно проявиться везде. Андр и так рисковал, когда отсиживался на третьем этаже, боясь перейти дорогу Слепцам.

Приземлившись на ноги, Андр упал и скатился с крыши в сугроб. Поднявшись, он отряхнулся от налипшего снега, скинул со спины винтовку и, удобно перехватив ее, выглянул из-за пристройки. Надо было возвращаться назад к Пяти Углам и сообщить вождю Егору о появившихся на территории их племени Слепцах.

Андр посмотрел в ту сторону, куда ушли Слепцы, и попытался представить, что им могло понадобиться там. Слепцы направлялись к реке Мье. Похоже у Рыбаков сегодня неудачный день. Вместо улова свидание со Слепцами — сомнительное удовольствие.

Андр вышел из укрытия и взял курс на становище Пяти Углов. Он старался жаться к домам, идти так, чтобы его не заметили. Мало ли какая пакость нашла себе приют на улице и только и ждет, чтобы напасть на зазевавшегося путника. Другого способа передвигаться по улицам никто не выдумал. Руины жилых домов таили в себе опасность. Андр считал, что лучше иметь одну опасность под боком, чем две на равном удалении.

Встреча со Слепцами вывела его из себя. После того, как они ушли, Андр расслабился, за что тут же и поплатился. Он не заметил, как появились Выродки. Из полуразрушенного дверного провала мгновенно вырвались длинные руки и, ухватив Андра за плечи, рванули на себя. Андр почувствовал, как отрывается от почвы и несется в темноту. По пути он вышиб дверной косяк, распавшийся в труху, и оказался внутри дома. Там его поджидали. Упав на бетонный пол, Андр откатился в сторону. Вовремя. В то место, где он только что лежал, ударил арматурный прут, вышибая из пола искру.

Андр вскочил на ноги. Он оказался безоружным перед тремя Выродками, в чьих глазах не осталось ничего живого. Ружье Андр выронил в полете.

Он не мог рассмотреть противника. Он не видел его. Только смутные очертания.

Андр уловил воздушную волну, устремившуюся ему в голову, попытался уйти с ее пути, но не успел. Лоб столкнулся с бетонной стеной. Удар был настолько мощным, что его вынесло наружу. Он уткнулся лицом в снег. Неимоверная боль затопила голову. Андр успел подумать, что ему снесли полчерепа, прежде чем его подхватили за спину, вздернули вверх и, размахнувшись, кинули, точно куль с зерном на молотилку. Андр больно приложился о кирпичную стену дома и сполз по стене. Снег остудил голову, но не прогнал боль.

Андр поспешил подняться на ноги. Разгибаясь, он увидел подле себя оброненное ружье. Не раздумывая, схватил его и тут же, не целясь, с колена выстрелил.

Ружье дернулось в руках. Андр перезарядил его и во второй раз выстрелил. Обе пули оказались счастливыми. Два грузных тела повалились в снег, но третий Выродок, похожий на человека-жабу, прыгнул, вцепился лапами в ружье, рванул его на себя. Андр не удержал в руках оружие. Оно вырвалось из его пальцев. Он тут же поспешил воспользоваться заминкой врага, внезапно разбогатевшего на ствол, ударил того в морду. Кулак погрузился в теплое податливое желе. Человек-жаба всхлипнул. Пальцы Андра охватило жжение. Не в силах его терпеть, он отдернул руку. Человек-жаба довольно заурчал. Андр выхватил пару ножей из поясного ремня и, крутанувшись вокруг себя, нанес восемь точных ударов. Зеленая кровь захлестала из разрубленного горла. Вспоротое брюхо выпустило клубок длинных толстых червей в свободный выпас на снег. Подрубленные ноги не выдержали человека-жабу, и он завалился на спину.

Обессиленный Андр опустился рядом.

Последнее время Ергей привечал Андра, приближал к себе. Полюбил подолгу разговаривать с ним, когда Андр приходил в стойбище, утомленный маршрутами и переходами по территории Живых. Горий говорил другу Андру: «Старик совсем плох. Сентиментален стал старый черт. Чувствует смертушку, вот и готовит для себя смену. Ты не тушуйся. Наблюдай да на ус мотай. Старик плохого не присоветует. Если что сказал, значит — умное. Он много чего знает. Его отцом был Квазин Удачливый. Он привел нас в это место и дал нам его для жизни. Квазин святой человек». Андр слушался Гория, учтиво относился к Ергею, окружал его вниманием и заботой, во всем старался быть опорой и защитой.

У Ергея своих детей не было. Всю жизнь он прожил один. Как ни подкатывались к нему женщины племени, с какой стороны ни ложились. Егор ночь и постель делил, а ввести бабу в дом полноправной хозяйкой отказывался. Женщины пытались судачить о его поведении. Мужики тут же прекратили балабольство, наказав особо рьяных сплетниц. Потому Ергей на старости лет Андра и приветил, пытаясь разглядеть в нем сына, рассказывал ему дивные истории, учил уму-разуму, да не забывал о строгости и кулаке. Правда, до рукоприкладства дело не доходило, но Егор несколько раз грозился, потрясая ветхим армейским ремнем с отвалившейся пряжкой. Таким не то, что выпороть, шлепнуть бы не удалось.

Андр любил, когда Ергей усаживался возле ветхого холостяцкого очага, разводил огонь, ставил в очаг большую кастрюлю с похлебкой и доставал из-под кровати мутную керамическую бутыль с самогоном. Глину месил Горий, лепил из нее посуду, бутыли, разные кувшины и украшения для баб. Любил он это дело, да и прибыль оно ему приносило неплохую. Своими изделиями Горий торговал с соседними племенами, Андру несколько раз встречались плошки и миски с Гориевым клеймом, даже в Крепости, где он побывал аж дважды, и среди Выродков. Андру довелось побывать у них в плену и проходить в рабском ярме несколько дней.

Самогон Ергей гнал сам. В племени в каждой семье промышляли этим. Но у Ергея огненная вода получалась самой вкусной и чистой. Зато Ергей не умел варить пиво. Сколько ни пытался, не получалось. То горечь жуткая, что в рот брать страшно, то моча мочой, аж пить противно. Потому Андр всегда приносил пиво с собой. К прискорбью, настоящее пиво в племени никто варить не умел. У всех ни шатко, ни валко, «аки таки с боку на перекосяки», как любил говаривать Горий. За пивом Андр ходил к Сенным, вот уж кто любил и умел варить хмельной напиток. А чтобы пустому не ходить, он всегда котомку с собой возьмет с ложками да плошками. Что сторгует, что в обмен пойдет на муку и зерно. «Бартер» — мудрено замечал Горий, поднимая кривой указательный палец с бородавкой. Горий много мудреных слов знал.

Возвращаясь к стойбищу Пяти Углов, Андр вспомнил разговор со старым мудрым Ергеем. Одну из тысячи бесед, что вели они в последние месяцы зимними вечерами. Эта запомнилась особо. И не то чтобы история, рассказанная Ергеем, показалась Андру новой. Отнюдь нет. Он не раз уже слышал ее, но на этот раз она показалась ему необыкновенной. Он в полной мере ощутил сказочность легенды. Ергей умел шаманить словами. Он заворожил Андра.

Зимний вечер. Скучный, наполненный шорохами и звуками, доносящимися из ночи. С вечера возжигались большие костры по периметру стойбища и палились всю ночь, а сторожевые прогуливались посменно, охраняя сон и спокойствие соплеменников.В такие вечера Андр приходил к Ергею и нередко оставался у него до утра. Они тихонько ужинали, на стол водружалась бутыль самогона или бочонок пива, если Андру удавалось его сторговать. Разливали, зачинался задушевный разговор. Но нередко Ергей говорил сам. Андру же оставалось только вслушиваться в его словоплетение.

— Много историй разных говорено и сложено о мира сотворении. Но не все они правдивы. Многие же лукавят чисто. Многие врут безбожно. Я же правду истинную тебе расскажу. И чтобы тебе опосля ни говорили, ты слушать слушай, сам на ус мотай, да о правде не забывай. Ибо лжи много, а правда та одна. Если же кто уронит ее в грязь, то поднять еще можно будет, а оттереть — вряд ли.

Когда это случилось, не знает никто. Может, давно было, может, недавно. Но сколько уж поколений Живых сменилось с того времени. Как минимум родов десять закончило свое существование. Появился же мир из взрыва большого. И были в том мире Живые, Выродки и Люди, а также зверья и чудовищ количество несметное. Да растений разных, деревьев, и камня. Взрыв сотворил много камня. Что же до него было, спрашиваешь, — да ничего. Пустота, необъятная, зловещая бездна,посередь которой стоял громадный, аж со всю Землю будет, чан. Там же кипела демиургическая субстанция. Это значит животворящая, из которой, як Горий из глины, можно разну всячину смастрячить. Хош человека, а хош животину разну, а может, кустик какой или деревце. Но по одной штучке лепить, это же сколько времени нужно, чтобы всю пустоту жизнью заполнить. Ну нету его столько у Боженьки нашего. Тогда придумал он штуку хитрую, да опасную. И так она понравилась ему, что он потом, дабы хоть как-то запечатлеть память о сей выдумке, форму ее в грибах сохранил. В поганках разных, которые есть нельзя, можно животом болеть и сдохнуть, точно Выродок какой. А все память о приспособе божеской — которой так же и отравиться можно, когда что уже существует, но и новое из хаоса вылепить в считанные секунды, ага. Не знаю уж, как Боженька называл это, но мы с тех пор рекем Взрывом Большим. Когда из ничего жизнь проявилась, и встал над хаосом огромный животворящий гриб, и народились на Землю Люди, Живые и Выродки.

— А почему нас Живыми кличут, а тех пришлых Людьми? Выродки-то это ясен пень. Они завсегда выродки, — не понял Андр.

— Не разумеешь, стало быть, оттого и спрашиваешь. Плохо, что не разумеешь. Но хорошо, что любопытствуешь, значит, не ошибся я в тебе, — тягуче отозвался Егор.

— Вот ты, к примеру, Андр из рода Кожухов. Я Ергей из рода Андров. И оба мы принадлежим к Живым. Цветом лица белы, как первородная субстанция. Когда Взрыв Большой приключился, та субстанция, из которой мы получились за раз, находилась у края котла, стало быть, далеко от центра взрыва, потому нас огнем и не пожгло. А вот те, кто Люди, они как раз из центра — и спеклись, пока создавались. Все в ожогах, оттого и кожа у них желтая да черная, точно черти какие. Тьфу, бля, срамота одна.

Отчего-то Андру показалось тогда, что Ергей все из головы выдумал. Не историю о миросотворении, — она как раз звучала правдивой, — а объяснение, почему есть Люди, а есть Живые, и какая разница между ними. Андр никак не мог понять этого. В голове не укладывалось, как так получилось. Руки, ноги, головы и все остальное один в один, только вот цветом кожи различны, однако Люди и Живые. Люди, как утверждают они, наместники Бога на Земле, а Живые предназначены им в услужение. Почему так, а не наоборот? Неужели Творец был черен, как смерть, или желт, как кишки невского окуня? Андру казалось это невероятным, но Ергей не смог ему ответить, развеять сомнения. От слов Ергея становилось только сумрачнее и тягостнее.

Размышляя над этим, Андр и сам не заметил, как подошел к стойбищу Пяти Углов. Из задумчивого оцепенения его вывел дым трех чадных костров. Он сплетался в облако и уплывал в сторону реки. Чадные костры разжигались в особых случаях. Чтобы сообщить охотникам и ушедшим из стойбища о случившейся беде или чтобы оповестить о приходе Людей, когда им срочно требуется провожатый по Запретной территории.

Люди не могли прийти. Не их время. Они обещались быть позже. Значит, случилась какая-то беда.

Андр перетасовал в голове возможные варианты, но ничего не смог уразуметь. Внезапно он вспомнил, что сегодня должна была разродиться Таша, и будто камнем по голове шибануло. Он остановился от неожиданности, холодея. Таша должна была родить со дня на день, ходила с огромным пузом, счастливая и утомленная. Она так ждала ребенка. Ребенка, у которого не было и не будет отца. Муж Таши Стин погиб на реке несколько месяцев назад. Теперь все племя должно было заботиться о Таше и новорожденном, если, конечно, не случится чумная беда. Андр чувствовал, что его догадка верна. Чадные костры запылали не случайно. Они горели по Таше и ее ребенку. Предчувствуя самое дурное, Андр убыстрил шаг и почти бегом, позабыв об осторожности, направился к поселку.Чувство страха билось в нем. Он боялся за Ташу.

«Близится исход Черва, — промелькнула мысль, — как бы это не было связано».

Предчувствуя недоброе, Андр вошел в стойбище с севера, отмечая по пути отсутствие сторожевых, которые должны были охранять лагерь от непрошеных гостей. Еще утром о таком помыслить было нельзя. Чтобы лагерь остался без охраны! Из-за подобного нередко погибали целые племена. Гибель одного-двух людей могла остаться незамеченной. Смерть целого племени становилась событием среди Живых. Нередко оно приводило к Союзу Племен. Объединившиеся Живые выступали против Выродков, уничтожая их селения и гурты. Они становились немыслимой силой, справиться с ней Выродки не могли, даже если им приходила в голову мысль объединиться. Одна беда — Живые не могли долго вместе действовать. В итоге Племенной Союз давал слабину и распадался, чем тут же пытались воспользоваться уязвленные Выродки. Они устраивали новые набеги на стойбища, вылавливали одиночек, забредших далеко от родной территории, устраивали пиршества, на остатки которых нередко натыкался Андр в своих странствиях. На таких пирах Выродки пожирали тела врагов, приносили на заклание пойманных одиночек и детей, захваченных в плен. Детей насиловали всей стаей, после чего вожак вырывал у каждого сердце и съедал его, а тела отдавал на растерзание толпе. Недавно подобная участь постигла стойбище Книжников. Их территория лежала далеко от становища Пяти Углов, но Андр неоднократно бывал там и дружил с вождем племени, старым Зингером XXI. У Книжников при выборе вождя избранник отказывался от своего прежнего имени и приобретал новое — Зингер. При этом отличался он от предшественников лишь порядковым номером. Такой обычай смущал Андра. Отказаться от собственного имени для него значило предать отца и мать, давших жизнь, отречься от них. Но если это вначале задевало Андра, то теперь, набродившись среди Живых, он уже ничему не удивлялся. Как много дивных обычаев встречалось ему на пути.

Стойбище Пяти Углов словно вымерло. Миновав первые узкие улочки, Андр не встретил ни одного человека. В домиках и хижинах никого не было, точно все в спешке покинули свое жилище. Растревожившись не на шутку, Андр направился к Ергею, надеясь получить от него необходимые объяснения, и натолкнулся на соплеменников. Они собрались перед домом вождя, устроили форменный митинг. Что означало это слово, точно Андр не знал, но Егор часто его упоминал, и Андр представлял себе, что митинг — это скопление обезумевшей толпы, которая чего-то хочет, но четко выразить свое мнение не может. Этим вносит еще больший хаос и причиняет разрушение месту, где собрались. Под такое определение соплеменники точно подходили. Прежде чем попасться им на глаза, Андр притормозил, замер в тени дома, так что его никто не мог разглядеть, и прислушался к крикам.

— … смерть ей, суке …

— … блядское отродье …

— … к Черву … самое там место …

Андр уже не сомневался. Из обрывков фраз соплеменников, что ему удалось вырвать из ровного гула голосов, он понял, что Таша родила, но это почему-то не устроило всех. Андр не мог себе представить, что произошло в стойбище, пока он патрулировал дальние границы, но что бы ни произошло, ему следовало вмешаться. Ергей уже не мог разрулить проблему. Его в толпе видно не было. На крыльце своего дома он не стоял, как подобало бы вождю племени. По всей видимости, он был у себя, но отчего-то не выходил, чтобы успокоить племя. Значит, уже не мог справиться. Требовалось неожиданное вмешательство.

«Знахарь сказал резать» — пробормотал Андр.

Ни доли сомнения. Жесткость и решительность. Богатырский напор. Им нельзя дать опомниться, иначе они разорвут и сожрут с потрохами. Стоит толпе почувствовать трещинку, слабинку, как накинутся и, не зная жалости, растопчут. Толпа не любит слабаков. Толпа — зверь, разъяренный хищник, видящий перед собой лишь полотнище крови.

Перехватив поудобнее ружье, Андр проверил наличие патрона в стволе и шагнул из темноты. Андр вскинул ружье и выстрелил. Толпа вздрогнула и утихла. Перезаряжая, Андр наблюдал, как поворачиваются к нему испуганные лица. Не давая им опомниться, Андр взревел:

— Охолони!!! Чего встали!!! Делать неча!!! Разошлись!!! Или пальну в глаз!!!

Андр нацелил ствол в живот ближайшему мужику с окраины стойбища, который грозно хмурил кустистые брови и жевал в задумчивости нижнюю засаленную губу. Мужик испуганно посмотрел на Андра, перевел взгляд на ствол и поспешил укрыться в толпе.

— Чего собрались!!! Дома побросали!!! Сторожевые сняты!!! Кто позволил!!! — наседал на толпу Андр.

Из недр людской массы продрался Горий и вышагнул вперед.

— Андр, ты, это, не кипятись. Ты, это, лучше послушай. Это, что мы не Живые, что ли. Это мы ведь, понимаешь, и струхнули. Мы, это …

— Мы!!! Это!!! Молчать!!! — рявкнул Андр.

Ствол качнулся в сторону Гория. Горий сошел с лица, но остался стоять на месте.

— Кто посты снять позволил!!!

— Так это Ташка-то, потаскушка, родила выблядка. — попытался оправдаться за всех Горий.

— Ваше-то какое собачье дело?

— Ну, это … — смутился Горий, не зная, что ответить.

Толпа засомневалась в собственной полноценности и стала понемногу распадаться на отдельных Живых, к которым вернулась способность мыслить не стадно.

— Все сторожевые, немедленно на посты!!!

Никто не пошевелился.

Андр рявкнул во всю силу своей глотки:

— МАРШ!!!

Из толпы вырвались шесть сторожевых, осторожно обошли Андра и бросились со всех ног на свои посты.

— Остальным разойтись!!! Я сказал!!! Возле поселка бродят Слепцы!!!

Последние слова Андра испугали соплеменников. Они стали расходиться в разные стороны, и вскоре возле дома вождя никого не осталось.

Андр покачнулся, убрал ружье за спину, чувствуя, как начинается откат. Только сейчас он понял, что больше всего боялся, что ему придется стрелять по своим. Андр поднял глаза и увидел довольное улыбающееся лицо Ергея за грязным оконным стеклом с трещинами.

— Молодец, сынок, я горжусь тобой, — в хитрых лукавых глазах Ергея плескалась радость. Он говорил правду. И впрямь гордился Андром, словно собственным сыном, который совершил героический поступок, в одночасье став знаменитым. Андр внимательно всмотрелся в Ергея. Старик выглядел подавленным и почерневшим, точно пережил тяжелое горе.

— А ты чего их не разогнал? — спросил он.

— Не до них было. Не до них, — пробормотал Ергей.

Андр видел Ергея таким подавленным лишь однажды, когда умерла мама Андра — Саша. Она долго мучалась лихорадкой, то впадая в забытье, то выныривая из него, чтобы бросить короткий взгляд на родные лица и вновь нырнуть в беспамятство. Все время, пока она болела, а затем умирала, Ергей провел в доме Кожухов. Отец Андра, Степан, хмурился, ворчал себе под нос, но не прогонял Ергея. Вождь все-таки. Хотя понимал, почему он торчит в его доме. Ни для кого в племени не было секретом, что Ергей безнадежно любил Сашу. Но она уже была замужем за Степаном и родила ему сына, а затем дочь, которая прожила всего четыре дня. Ергей никогда не покушался на Сашу. Но даже такое почитание на расстоянии раздражало Степана и было предметом редких домашних скандалов. После смерти Саши Степан прожил недолго. Однажды он ушел патрулировать внешние границы и пропал. Его так никто и не вернул. Андр, к тому времени уже прошедший обряд инициации, мог жить самостоятельно, волен был попросить убежища у любой семьи племени, но он предпочел одиночество. Среди Живых прослыл человеком угрюмым и нелюдимым. Только Ергей к нему захаживал. Все чащи и чаще, пока не предложил жить в одном доме, надавив на то, что за ним, стариком, уход требуется, да и жить вдвоем веселее.

— Что у вас случилось? Это же какое событие должно было произойти, чтобы сторожевые с постов самочинно ушлепали? — спросил Андр.

— Беда лютая. Откуда и не ждали вовсе, — горестно вздохнул Ергей.

— С Ташей что? — осторожно спросил Андр.

Андр сторонился семьи Стина и Таши. Практически не общался с ними. Раза три ходил в дозор со Стином, на том их общение и огранивалось. Но раз молодка одна осталась, дело всего племени помочь ей выжить и вырастить ребенка. Раз Стин погиб за интересы Живых, теперь племя должно было приютить и озаботиться семьей, оставшейся без кормильца.

— Даже сказать не знаю как, — засмущался Ергей.

— Мертвого, чай, родила, — предположил Андр.

— Да если бы, — вздохнул Ергей. — тогда бы счастье ее.

— Старый, ты чего болтаешь, как это счастье. Мертвого родить, какое тут счастье. Похоронила мужа, а потом сына.

— Откуда ты знаешь, что сын у нее? — насторожился Ергей.

— Догадался, — буркнул Андр. — Мне бабка Чуй говорила. Она же за Ташей ходила, пока та пузатая была.

— Твоя правда, — согласился Ергей и вновь вздохнул.

— Ты расскажешь? Чего хоронишься, точно проводник на тропе Выродков?

При слове Выродки Ергей вздрогнул. Это не укрылось от взгляда Андра, наведя его на мысль.

— Слепцы появились. Я когда обходил дальнюю грань видел стаю. Что им могло понадобиться здесь? Они еще никогда так близко не забирались.

Новость Ергея ошеломила. Он замер неподвижно, внимательно вглядываясь в Андра, словно пытался понять, серьезно ли тот говорит. Андр выдержал испытание взглядом. Ему нечего было скрывать от вождя.

— Все к одному. Как есть все к этому шло, — забормотал Ергей, опускаясь на колченогий табурет.

— Да о чем ты? — закипая, спросил Андр. — Как идиот, стою и понять ничего не могу. Что у вас произошло тут?

— Таша родила … — опустошенно произнес Ергей.

— Я уже слышал это.

— Она родила Выродка.

Новость ошарашила Андра. Он упал на скамью рядом с Ергеем и уставился в пол. В голове не укладывалось, как могло такое случится. Ни в одной байке, что ходит по городу, что передают из уст в уста между племенами, не было еще таких историй. А раз не было, стало быть, и не случалось. Как Живая женщина родила от Живого мужчины Выродка? Разве это возможно? Какой позор для племени, если кто узнает об этом. Теперь Андр понимал, почему взбунтовалось племя и вышло на митинг. Люди заподозрили Ташу в том, что она согрешила с Выродком. Немыслимая история. Если бы такое случилось, вряд ли бы Таша смогла родить. Выродки после соития с Живой женщиной пожирали ее. К тому же они — Выродки. Она — Живая. Разве может сука понести от крысяка? Неслыханное дело.

Однажды Андр видел. Зрелище было воистину тошнотворным. Андр вошел в брошенную деревню, обнаруженную им возле реки. В этой деревне никто уже давно не жил. Покосившиеся домики с выщербленными стеклами и кривыми ставнями.Два колодца с обвалившимися крышами. Все указывало на запустение. Андр осторожно вошел в деревню, опасаясь столкнуться с Выродками. Это была их территория, потому и удивился Андр, когда нашел следы существования Живых. Он прошел по улицам, прячась в тени. Ему было любопытно. Он наделся отыскать в деревне что-нибудь полезное или то, что могло рассказать о событиях, приключившихся здесь. Тогда-то он и столкнулся с Выродками. Они стояли кольцом. Сквозь просветы Андр видел белое тело Живого, над которым усиленно трудились двое Выродков. Криков не было. Только пыхтение Выродков. И безвольное дрожание Живого. Андр ничего не мог сделать. Их было слишком много. Когда они насытились и слезли с еще живого тела, началось пиршество. Этого Андр не мог вынести. Он ушел.

Андр мотнул головой, избавляясь от видения.

— Она ведь не просто Выродка какого родила. Не Клоуна или Жаберца. Это еще мирные ребята. Она принесла в племя Слепца.

Андр почувствовал ледяную волну, которая окатила его.

— Кого? — переспросил он, не в силах поверить услышанному.

— Слепца, — повторил Ергей.

— Быть того не может! Сказки какие-то для молодняка! Как Живая могла Слепца родить! Это, того и гляди, все понесут! Слепцы! Клоуны! А Живым места не будет! Если одна смогла Слепца родить, кто даст зарок, что в следующий раз кто еще не принесет! А потом моя жена …

— У тебя нет жены, — напомнил Ергей.

— Но ведь может же быть. И кто поручится, что в следующий раз она мне в подоле Слепца или Клоуна не принесет? — возмутился Андр.

Он пребывал в смятении чувств. Его удивление было настолько сильным, что он никак не мог оправиться от него. Андр отказывался верить в реальность происходящего. Встретиться на безжизненных территориях лицом к лицу со Слепцом пугало меньше, чем происходящее сейчас. Появление от простой Живой Слепца грозило серьезными потрясениями племени Пяти Углов. Да и всего устоя жизни Живых.

— Нам мыслить нужно, что мы будем делать с младенцем и Ташей. — сказал Ергей. — Племя не примет. Никогда не примет их.

— Зачем людей взбаламутили. Нельзя было говорить, — сказал Андр. — Кто расчирикал? Ергей? Нельзя было Живым нести сразу. Надо было и Таше время дать, чтобы в себя прийти, и самим посидеть, покумекать, а теперь поспешное решение принимать — радости мало.

— Это все бабка Чуй. Она когда роды принимала, чуть от страха и копыта не отбросила. До того перепугалась, что ребенка об пол шмякнула. Руки, как у припадочной, дрожали. Мы ее и выгнали. Дамир ей самогону налил, чтобы нервы успокоила, да под ногами не путалась, а сам к роженице. Дело закончил. Последа дождался. Отвратная херовина. Точно сдувшийся бычий пузырь, в гноящихся язвах и бородавках. Слепец крепким оказался. Чуй его об пол, а он ничего, целенький. Живее всех Живых. А эта дурища поплелась по становищу и стала всем направо и налево трындеть, что у Таши залетный Выродок родился. Так что когда мы с Дамиром от роженицы вышли, тут уже столпотворение великое сделалось.

— Я хочу посмотреть на Ташу и на ребенка, — сказал Андр.

— Так, это, нет ничего проще. Они спят сейчас. Таша младенца пока и не видела. У нее все еще впереди. После родов уснула сразу.

Комната, в которой рожала Таша, находилась в глубине дома. Андр знал дорогу. Осторожно, старясь не растревожить роженицу и младенца, он вошел. Затворил дверь. Несколько минут стоял на пороге. В комнате было темно. Окна завешаны черными пыльными шторами, которые раньше валялись на чердаке дома. Егор никогда ими не пользовался. Когда глаза привыкли к сумраку, Андр смог различать очертания предметов, осторожно прошел глубже. Осмотрелся. Увидел мирно спящую на лежаке Ташу, укрытую какими-то тряпками и шкурами, и младенца, лежащего в яслях. Андра интересовал ребенок. С затаенным трепетом и страхом он приблизился к яслям и заглянул внутрь.

Густая вязкая жижа просочилась в его голову. Он почувствовал черный страх, изливающийся от маленького комочка плоти. Жижа протекала все глубже и глубже, отравляя голову Андра, парализуя его волю, подчиняя себе. Напор был слабым, но достаточным, чтобы испугать Андра. Младенец пользовался своими силами инстинктивно, не ведая, что творит, но уже сейчас он представлял опасность для Живого.

С трудом Андр сделал шаг назад. Жижа отступила. Андр не мог заставить себя подойти к яслям еще раз. Он боялся ребенка Таши. И понимал, что теперь младенец обречен.

— Это чудовищно.

Андра трясло, когда он вышел из комнаты, где спали Таша и младенец.

Ергей приобнял его за плечи, отвел к очагу, усадил на скамью, всунул в руки кружку с заранее нацеженным самогоном.

— Выпей. Не переживай. Все отлично будет. Это ничего. Со мной такой же кондрат случился, когда я мелкого увидел. Он же, зараза, еще пытался мне в мозги пролезть. Ну чистый Слепец. Жуть! Ты-то его без солнца видел. А я как есть, прям голенького. До сих пор вспомню, вздрогну. Это же словами не передать. У него даже глаз нет. Сукровица какая-то. Ну, чистый Слепец. Ты пей. Пей. Для сугреву нервов нужно. А то внутри прямо все крутит и крутит. Так что сто грамм на грудь самое верное лекарство.

Андр выпил самогон и не почувствовал. Он продолжал видеть перед собой черную жижу, которая втекала в глотку, просачивалась сквозь ноздри и глазницы, пробиралась в мозг. Он никак не мог избавиться от воспоминания. Андр знал, что оно будет преследовать его до гробового стука.

— С ребенком надо что-то делать. Нет ему среди нас места. И все тут. — сказал Андр, поставив кружку на стол.

— Да кто ж его оставит-то. У нас тогда в стойбище бунт поднимется. — вздохнул Ергей. — Я, это… Признаюсь честно, подумывал уже о том, куда можно мальца деть.

— И что надумал?

— Скоро грядет ежегодный приход Черва. И нам нужна Живая жертва. Так что скормить детеныша, и нечего голову ломать. Самое там ему и место.

— Нехорошо как-то: ребенка да Черву скармливать, — усомнился Андр.

— Так ведь не Живой он. Вовсе. Выродок чистой воды, — обиделся Егор.

Пришествие Черва повторялось из года в год с незапамятных времен. В одно и то же время от всех Живых и Выродков, что обитали на территории города, к заветному месту отправлялись паломники. Они несли подношения и вели Жертву, которой предстояло удобрить жестокое холодное сердце Черва. Хотя в наличии сердца Андр и сомневался. Паломники собирались возле высокой каменной колонны, на вершине которой стояло крылатое существо, обнимающее крест. Эта колонна стояла с зари времен. Кто ее установил, откуда она вообще взялась, никто из Живых не знал. Андр сомневался, что это было известно даже Людям. Во время пришествия Черва никто из паломников не трогал друг друга. Пришествие Черва — священное время. Грех убивать в такой день. На площади перед колонной собирались Живые и Выродки, разбивали лагерь и погружались в сакральное ожидание. Черв появлялся всегда ночью. Он разрывал глубины земли, пробивал каменные плиты и появлялся на поверхности. Андр никогда не видел Черва. Но поговаривали, что он напоминал жирную огромную колбасу с тысячью глаз, кривыми когтистыми лапами и мощным хвостом, который извивался из стороны в сторону. Им он отталкивался от стенок нор, по которым ползал. Под городом, предполагал Андр, тысячи туннелей, вырытых Червом. Как только Живые не провалились под землю вместе с городом. Еще Андр никак не мог взять в толк, почему Черв выползает на поверхность лишь один раз в году и только зимой. Вырвавшийся на волю Черв беснуется несколько часов, сжирает приготовленные для него жертвы, утаскивает под землю подношения. Андр думал, что подношения он уволакивал случайно, загребая их вместе с платами земли и камня. После его ухода паломники расходились в разные стороны, возвращаясь каждый к своему племени. На грядущий год Черв был сыт. Живые близлежащих племен, в чьи обязанности вменялось содержать в правильности площадь колонны, принимались за работу. Разравнивали землю, выкладывали обратноразлетевшийся в разные стороны булыжник. Это Андр тоже никак не мог понять. Зачем заново укладывать камень, если на следующий год Черв вернется и порушит все вновь? Ергей же пояснил ему, что во всем всегда должен быть порядок. Площадь колонны — культовое место для всех Живых и Выродков. Если же не содержать ее в должном здравии, то и зарастет она дерьмом пуще сортира. Андр вынужден был согласиться с Ергеем, хотя не понимал, почему племена кормили Черва, принося ему Жертвы. Не понимал, пока Ергей ему не рассказал историю. Однажды Черв остался голоден. Не все племена выслали Паломников к нему с подношениями. Были и такие, что уклонились, посчитав, что хватит кормить чудовище. Пора сбросить рабское иго и зажить свободно. Обезумевший от голода Черв вырвался на волю. Несколько недель он носился по поверхности города, изредка уходя под землю. Он разрушал здания и съедал всех попавшихся ему на пути, не разделяя на Живых и Выродков. Несколько племен исчезло с лица города после буйства Черва. С тех пор никто из Живых и Выродков не осмелился нарушать заведенный ритуал. Что бы ни случилось, Черв должен оставаться сытым. Так было и есть во все времена.

— Жестоко, — оценил Андр.

— Оставлять Слепца в племени... Да он пожжет нас всех, к Черву, и разбираться не будет. Представь, если он сейчас обижен на то, что родился, на то, что его уронили, — что будет с ним, когда вырастет. Ведь каждый синяк и шишка, каждая насмешка сверстника вызовет неконтролируемую вспышку ярости. За ней может последовать уничтожение всего племени. Стоит ему упасть, как ближайшие к нему Живые почувствуют всю прелесть Слепца. — описал перспективу Ергей.

— Он вырастет таким, каким мы его воспитаем. Сообщество воздействует на него, и он станет его частью, — высказался Андр.

— Ты сам-то веришь себе? — усмехнулся Ергей. — Волчонок среди людей всегда останется волчонком и однажды разорвет родителей.

— Ты очень мрачен, — усомнился Андр.

— Я реально смотрю. Я вижу то, что есть. Однажды мы уже взялись воспитывать детеныша Выродков, и это не привело ни к чему хорошему. — нахмурился Ергей.

— Ты никогда об этом не рассказывал.

— А чего говорить-то, когда грустно, — сказал Ергей.

— Расскажи, — попросил Андр.

Ергей отвернулся, не желая отвечать, но Андр настаивал.

Ергей прошелся по комнате, присел возле очага, подбросил пару палешков в затухающий огонь, протянул руки к пламени, собираясь с мыслями. Резко поднялся, обернулся и посмотрел на Андра. В глазах старого вождя блестели слезы.

— Это давно было. Чего ворошить. Память уже давно истлела. Только обрывки какие и держатся. Да и те настолько неприятны, что и говорить тут нечего. Одно скажу, приютили мы Выродка, а он семью мою под корень извел. Один я, как перст, и остался. Никого у меня нет, и не завелось за всю жизнь. А все из-за того чертявого, который мою жизнь навсегда поковеркал. Нельзя зверя переделать. Даже если он будет среди Живых воспитываться. На всю жизнь Выродком и останется. Не сейчас, так потом проявится.

— Ладно, Ергей. — отступил Андр. — Не мучайся. Не надо таких воспоминаний. Так что с младенцем делать будем?

— Так дело-то решенное. Нет ему среди нас места. Надо его отдать Черву, и всего делов.

— А не жалко? — усомнился Андр.

— Выродка — нет, — буркнул Ергей.

— Есть одна загвоздка. Ты не можешь решать такие вопросы в одиночку. Это дело надо выносить на совет стойбища Пяти Углов.

Ергей заскрипел зубами.

— Проклятая демократия, — выругался он. — Племя сейчас разозлено почище стаи диких шершней. Представляю, какое решение может оно принять.

— В любом случае, ты обязан созвать совет племени. И вынести решение о судьбе младенца на совет, — твердо заявил Андр. — Не думаю, что кто-нибудь начнет противоречить. Отдать младенца Черву и без того жестокая мера.

— Мы не можем поступить по-другому, — сказал Ергей, выходя на двор.

Через минуту раздался звон колокола.

На площади перед домом вождя собралось все племя. Живые высыпали на улицу. Старики — чтобы принять участие в совете, дети — из любопытства. Они не понимали, что происходит. Устроили возню, затеяв излюбленную игру всей детворы Охотников и Выродков. Старики расселись на солнышке, кутаясь в шубы и телогрейки, и подслеповато смотрели на крыльцо, где с минуты на минуту должен был появиться вождь в сопровождении своего любимчика. Старики внутренне ликовали. В этот раз никому из них не придется идти на заклание к Черву. О намерении вождя отдать новорожденного младенца вот уже битый час судачило все племя.

Мужчины зрелых лет и только вступившие во взрослый мир юноши стояли особливо. Подле них скучились почтенные матроны. Они гомонили, обсуждали Ташу, ее мужа-покойника, который, по их утверждению, не смог бы пережить такого позора и ребенка-Выродка. Последний внушал им ужас, хоть они и не торопились в этом признаться.

Первым на крыльцо вышел Андр. Он спустился на несколько ступенек и сел на крыльцо, положив на колени винтовку. Равнодушно скользнул глазами по толпе и замер безмолвно в напряженной позе, готовый к любому повороту событий.

Ергей вышел на крыльцо, встал, широко расставив ноги, и гаркнул:

— Братья и сестры, у нас проблема!!!

— Знаем мы ту проблему, — ответила толпа.

— Ты давай не тяни, — посоветовал Колай-кузнец, выступив из народа. — Решим. Дело с концом, и по домам.

Ергей поморщился.

— Хорошо. Живые! Я созвал вас, чтобы держать совет. Что будем делать, Живые? В нашем племени приключилась беда. Такой беды доселе не случалось посредь нас. Я хочу услышать, что вы думаете об этом.

— Сжечь их! Сжечь! — рявкнул Колай-кузнец, который только и ждал вопроса вождя.

Андр прожег его взглядом, но промолчал.

— … точно в топку их.

— … и шлюху, и младенца …

— … к Черву их. К Черву. Пущай полакомится, болезный …

— Молчать! — рявкнул Ергей.

Андр в удивлении оглянулся. Он и не подозревал, что старик способен так орать.

— Кончайте базар! Я совет держать пришел! А не торговаться! Скоро близится пришествие Черва! От каждого племени Живых и Выродков требуется жертва. Ежегодно мы отдавали либо пленных, либо стариков, которых и так осталось мало. В этом году я предлагаю отдать Черву младенца.

— Вы чудовища! — раздался из толпы голос.

Живые расступились, выпуская крикуна. Им оказалась молодуха, жена Сидора с окраины, вздорного человека, по мнению Андра. В стойбище Сидора не любили. Но молодуху жалели. Она была сиротой, к тому же другого племени. Сидор нашел ее в городе и привел на Пять Углов. Сперва она жила у него, словно дочь, а потом он объявил ее женой и собственноручно до кровавых соплей измолотил троих парней, которые имели несчастье захаживать к ним на двор да приглядываться к Асе.

— Это же младенец! Ребенок! Как же вы можете! Какому-то чуду-юду его отдавать на растерзание! — повернулась она к толпе.

Живые загоготали, расшумелись. Стали переругиваться друг с другом. Бабы замахивались на Асю кулаками, грозили расправой. Мужики обреченно качали головами: мол, чего с бабы-то возьмешь, дурища она и есть.

Колай-кузнец и тут оказался первым.

— Чего ей голос давать! Не нашенского племени она! Стало быть, пусть молчит в тряпочку. А если ей нечем рот заткнуть, так я уж найду!

Колай-кузнец схватился за пах, демонстрируя народу, что ему есть чем угостить молодуху.

— Точно. Если Семен бабу свою научить не может, то пущай к нам идет, уж мы ее научим! — загоготали мужики.

Ася раскраснелась, но не отступила. Только голос ее стал тише.

— Это же ребенок!

— Ему нет места в племени! Он не Живой! — сказал Ергей. — Кто считает так же?

Племя одобрительно загудело.

— Он Выродок. Ему место среди Выродков. Мы не будем множить их число! — рявкнул Колай. — Аська, приходи ко мне после всего, я уж тебя от души попотчую.

Ася в слезах убежала с площади. Никто и не подумал ее остановить. Бабы цыкали на Колая, но тот лишь довольно ржал.

— Стало быть, решено! — прогремел голос Ергея. — Выродка отдаем Черву на съедение! Кто согласен?

В воздух поднялись сотни рук. Племя проголосовало единогласно. Никто не пожалел малыша.

— И мамашку его, шлюху выродскую, туда же! — закричал Колай.

Андр напрягся.

— … правильно, правильно, туда ей и дорога …

— … к чертякам их …

— … змеюку и змееныша в одно пекло …

— … принесла сука приплод, в след раз еще принесет …

Андр поднялся со ступенек, поправил ружье так, чтобы дуло смотрело в живот ближайшему соплеменнику, и громко заявил.

— Не отдам Ташу!!

— Смотри какой заступничек выискался. Она, значит, будет Выродков ублажать, а мы потом с ее пометом дело имей. Не бывать тому! — возопил Колай. — Вместе с Выродком ее к Черву!

— … к Черву!

Андр не мог управиться с разъяренной толпой. Они хотели получить кровь Таши и младенца, и на меньшее они не были согласны.

— Не горячись, Андр! — сказал Ергей.

Андр медленно опустился на ступеньки. Он ничего не мог сделать сейчас, но он знал, что не отдаст Ташу. Она не была виновата в том, что с ней стряслось. Хватит с нее и того горя, что ребенок ее — Выродок и сгинет в чреве Черва.

— Что ж. Люди, вы решили. Я подчиняюсь племени! Пришествие Черва случится через неделю. Мы должны избрать Паломников, снарядить и отправить их в путь. Путь к Черву долог! Расходитесь! Завтра мы решим, кто пойдет к Черву.

Ергей развернулся и направился в дом, но уйти он не успел. Его окликнули.

— Вождь!

Сквозь толпу к дому Ергея пробирался запыхавшийся сторожевой.

Живые расступились, пропуская его.

— Беда, вождь! Беда!

Сторожевой упал в снег перед крыльцом. Андр помог ему подняться. Сторожевой дрожал от страха и быстрого бега.

— Говори! — потребовал Ергей.

— Слепцы, вождь! Они повсюду!

Известие прокатилось волной по площади перед домом вождя. Народ испугался не на шутку. Давно такого не было, чтобы Слепцы подходили к деревням и поселкам Живых. Стойбище Пяти Углов могло похвастаться, что ни разу Слепцы не приближались к их поселению ближе чем на несколько кварталов. Пришествие такого количества Слепцов, как говорил сторожевой, могло означать только лишь одно. Они пришли убивать. И это понимали все, от мала до велика. Даже дети забыли о своих играх, стояли ошарашенные, с отвисшими челюстями, взирали на отцов в ожидании слова.

Андра трясло. Над стойбищем сгустилась угроза, и впервые он не знал, как предотвратить ее. Что могут Живые противопоставить Слепцам, если те организованно нападут на них? Деревни по окраинам, подвергшиеся нашествию Слепцов или Клоунов, не выживали. Андр знал это лучше, чем кто бы то ни было. Он неоднократно забирался в такие дебри и дали, куда еще ни разу Живые не заходили.

Андр чувствовал страх, который владел площадью. Он видел растерянные и испуганные лица соплеменников. Они с надеждой взирали на вождя и его любимчика, но он понимал: если Слепцы решатся напасть, останется только один выход — бросить все и бежать из стойбища.

— Это все Выродок и его матка! — вскричал обезумевший от страха Жирь-водонос. — Это они накликали беду! Это из-за них Слепцы пришли!

Словно в ворох сухих листьев угодила искра, люди ухватились за брошенные Жирем слова.

— … правильно, смерть Выродку и матке его!

— … убить их сейчас, неча дожидать Черва …

— … а то Слепцы передушат …

— … выводи, вождь, на судилище …

Ергей видел, что толпа безумеет на глазах, и ничего не мог с этим поделать. Живые заходились в крике, с пеной у рта потрясали кулаками и оружием, грозя переизбрать нерадивого вождя. Ергей видел: еще чуть-чуть, и Живые бросятся на него и Андра, сомнут их, растопчут и не успокоятся, пока не доберутся до младенца и Таши, не разорвут их в клочья.

— Тащи шлюху с Выродком! Сюда давай! — потрясал волосатыми кулачищами Жирь.

Андр подался к нему, намереваясь вбить смутьяну слова в глотку вместе с зубами. В это мгновение он почувствовал, что на площади появился кто-то незримый, чужой. Андр вскинул ружье, готовый к бою.

Жирь, стоявший чуть впереди толпы, взвыл от боли. Он вскинул руки к лицу и зашкрябал ими, словно пытался отодрать ядовитую тополиную пленку, налипшую сверху.

Андр судорожно сглотнул. Он качнулся к Жирю, намереваясь помочь, но остановился. Жирю никто уже не мог помочь. Живые расступались, отходили от него прочь, точно от прокаженного. Кожа на его лице пошла пузырями и стала отслаиваться, обнажая мясо и кости черепа. Он дико вскричал и упал на колени. На руках вздулась кожа и треснула. Из трещин проступили кровь и желтый гной. Волосы на голове начали с ужасной скоростью отрастать. Они спускались до земли, падали в пыль и седели. Жирь вскинул руки к голове, схватил себя за волосы и стал клочьями выдирать их вместе с кожей.

Андр смотрел на разлагающегося заживо Жиря, не в силах поверить в происходящее. Он не сомневался, что в муках Жиря повинны Слепцы, и он знал, что на этом они не успокоятся. Он смотрел на гниющего Жиря и видел затянутое туманом детство.

… морок памяти … дождливое сонное утро … печальное лицо отца … он вышел на крыльцо их хижины и посмотрел вдаль … Андр помнил его странную надломленную позу … отец долго стоял … он кого-то ждал … накануне вечером он долго отсутствовал … ходил куда-то … мама сказала, что папа ходил к Жирю-водовозу договариваться о том, чтобы он носил им воду и молоко от Тили-коровницы … Андр всегда боялся Жиря … Он был страшным, волосатым и грязным … Он очень не любил мальцов, которые вечно путались у него под ногами, когда он шел от колодца … однажды, Андр увязался со всеми за Жирем … когда Жирь, измученный насмешками и шуточками пацанвы, развернулся, мгновенно опуская байды на землю, ребятня разбежалась … Андр замешкался … этого оказалось достаточно, чтобы Жирь поймал его … он ухватил пацана своей лапищей, подтянул к себе и, подняв за грудки, резко отшвырнул … Андр упал пребольно на камни, но стерпел, не расплакался … на спине осталось много синяков … отец долго выспрашивал, откуда они появились, но Андр молчал … он не хотел показаться в глазах отца сопляком … теперь отец ждал Жиря … раньше Жирь никогда не приносил им воду … они не могли ему платить … у них не было Людских монет и лишних продуктов и вещей, которые могли бы сгодиться Жирю … и отец ходил сам на колодец … это считалось позорным, унизительным … мальчишки насмехались над Андром, называли его голытьбой и плевали ему под ноги … теперь отец ходит с Людьми … теперь у них есть монеты … звонкие маленькие кругляшки … и отец вызвал Жиря к себе … он намерен договориться о воде … Андр стоит рядом с отцом и напряженно вглядывается в даль …

Андр вырвался из воспоминаний.

Жирь растекался по площади. Еще несколько минут, и от него останется лишь вонючая лужа. Живые в ужасе отходили от него. Страх парализовал волю соплеменников.

Андр знал, что это не последняя жертва. Но он тоже не мог сойти с места. Слепцы контролировали стойбище Пяти Углов.

Наступило затишье. Живые озирались по сторонам, пытаясь предугадать, откуда придет следующий удар. Дикий крик ярости из центра толпы испугал всех. Живые разбежались, образовывая пустой пятачок вокруг бабки Чуй. Она стояла, обреченно опустив руки, а ее глаза вытекали из глазниц.

… она принимала роды у его матери … Андр конечно не видел этого … ему рассказывали … он помнил бабку Чуй … первое воспоминание, как она качает его на руках … ему лет восемь … отец с матерью ушли … он не знает куда … бабка Чуй знает, но не говорит … Андр отказывается есть и спать … бабка Чуй уговаривает его, словно ворожит … он не может отказаться … она поднимает его на руки … откуда только силы берутся в ней … Андр тяжелый, но она не замечает его веса … она качает его и рассказывает историю про трех черных лебедей … Андр не знает, что такое лебедь, но боится спросить и разрушить очарование сказки …

Бабка Чуй стояла с пустыми глазницами посреди площади. Она истошно визжала. Живые в ужасе косились на нее. Андр чувствовал дикую неживую боль, которая скручивала ее тело. Он вскинул винтовку, тщательно прицелился ей в лоб и дернул курок. Ее голова разлетелась кровью, осколками костей и кашей мозга в разные стороны. Андр опустил винтовку. Ему показалось, что он уловил благодарность бабки Чуй. Тут же его скрутил жесточайший приступ головной боли. Чужая воля гневалась, что у нее отобрали жертву.

В толпе народа раздались поочередно несколько вскриков. И вот уже кузнец Колай, схватив булыжник с земли, кидается на охотника Владнеса. Колай с остервенением лупит булыжником по лицу Владнеса. Тот пытается сопротивляться, но удары настолько страшны и стремительны, что он ничего не успевает сделать. Руки, которыми он пытался заслониться, падают переломанными плетьми. Из разбитой губы и носа хлещет кровь.

… они ходили вдвоем … Владнес и отец … всегда вдвоем … с самого детства … отец стал ходить с Людьми после того, как Владнес предложил ему … Владнес видел, как тяжело отцу … он пришел с бутылью самогона … они долго сидели … до самого утра … на крыльце дома … сидели, пили, о чем-то шептались … мама хмурилась, гневалась, но молчала … она всегда молчала … отец был суров, не терпел пререканий … женщина, знай свое место, — говорил он … утром, когда Владнес ушел, отец сказал матери: я иду с ним … с тех пор они ходили вместе … после смерти жены отец стал пропадать на внешних границах, оставляя Андра одного … за ним всегда присматривал Ергей …

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА!! —

… в тот последний поход он ушел с Владнесом … Владнес вернулся … отец не пришел … многие в племени винили Владнеса в смерти отца … Ергей созвал совет Живых и устроил судилище … но не смогли дознаться … осталась тайна … Андр же ненавидел Владнеса … он считал, что тот убил отца …

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА!! —

Колай ударил булыжником в голову Владнесу. Тот упал на землю и засучил ногами и руками. Из проломленного черепа лилась кровь.

Безумие овладело Живыми на площади. Они кинулись друг на друга. Они стремились перегрызть друг другу горло. Сосед избивал соседа. Жена била мужа. Муж пытался убить жену. Старик впивался обломками гнилых зубов в горло сыну. Сын выдавливал ему глаза.

Андр стоял окаменевший, понимая, что у него на глазах стойбище Пяти Углов медленно исчезает. Живые истребляли друг друга.

В голове настойчиво бился трубный зов:

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА!! —

— Кто вам нужен? — вскричал Андр, обращаясь в пустоту.

Но его слышали. Он знал это.

— РЕБЕНОК! — возник ответ в голове.

— Какой ребенок?

— НАШ!

Андр все понял. Слепцы пришли за своим детенышем, который неизвестно по какой причине родился у Живой. Слепцы не бросали своих. Они пришли за своим ребенком.

— Я отдам! Отдам! Слышите? Только остановите это! — закричал он, роняя ружье.

И тут же безумство на площади прекратилось. Живые обессиленно повалились на землю, не обращая внимания на страшное соседство. Живые лежали вперемежку с трупами в кровавых лужах.

— Ребенка! Тащи ребенка! — прокричал за спину Андр.

Ергей все понял и скрылся в доме.

В стойбище Пяти Углов медленно вплывали массивные фигуры в черных глухих балахонах. От них исходило ощущение силы и угрозы. Непобедимой силы и страшной угрозы. И ужас — они гнали его впереди себя. Поднимавшиеся с земли Живые падали при их приближении.

Андр почувствовал животный страх, грозящий свести его с ума.

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА!!

На крыльце появился Ергей. Он держал на руках покрывало, в котором лежал завернутый пищащий комочек. Не Живой. Выродок. Слепец. За которым пришли свои. Ергей спустился со ступенек. Сделал два шага к балахонам, продолжавшим продвигаться по площади, и остановился.

— Не могу, — сказал Ергей и заплакал.

Андр забрал у него ребенка. На негнущихся ногах он направился к балахонам.

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА!

— ОТДАЙТЕ НАМ РЕБЕНКА! —

гудело в голове.

Андр остановился перед Слепцами. Он протянул им сверток.

Балахон, стоящий впереди всех, протянул к Андру руки, укутанные черной тканью, и взял младенца.

Андр отступил на шаг.

Слепцы развернулись и побрели прочь из стойбища Пяти Углов.

Андр проводил их взглядом. Он не сомневался, что они ушли окончательно. Им был нужен лишь ребенок. Андр развернулся и направился к крыльцу.

Площадь перед домом вождя оживала. Живые поднимались с земли, осматривались. Многие потеряли близких и родных. Над площадью зазвучал плач женщин. Мужики терзались над телами жен и матерей.

Колай встал последним. Андр проходил мимо него. Он видел в глазах кузнеца огоньки уснувшего безумия. Колай смотрел на свои руки и переводил взгляд на мертвое тело убитого им друга.

Андр дошел до крыльца, поднялся по ступенькам и встал рядом с вождем, когда в спину ему ударил голос Колая.

— Это все из-за шлюхи! Смерть ей! Смерть! К Черву!

— Они никогда не станут другими, — печально произнес Ергей, уходя в дом.

Выбор жанра

По земле струился густой смог, обволакивающий дома словно подарочной ватой.

Пахло гарью.

Гарри курил трубку, раскачиваясь в кресле-качалке на террасе ветшающего дома. Гарри купил этот дом двенадцать лет назад в рассрочку. В этом году он внес последнюю сумму выплат, а дом уже разваливался.

Гарри нравился запах костра, ставший доминирующим в букете августовских ароматов. Это был его сорок второй август, и он был окрашен в тона печали. Близилась осень. Вдыхая дым табака, Гарри качался и размышлял о своей жизни, которая длинным отрезком лежала за его плечами и затуманенным рельсом уходила в будущее. Что он успел сделать? Зачем жил? Для чего все это?

На кухне гремела сковородками его жена и что-то аппетитно шкворчало, испуская пряные ароматы. Гарри знал, что на ужин у них сегодня бифштекс с кровью по-мексикански и спагетти баланьезо под сырно-томатным соусом. Его жена любила готовить, чем отличалась от большинства американских женщин, предпочитающих полуфабрикаты из микроволновки.

От дыма защипало глаза, и Гарри раскашлялся, чувствуя, как квакает в легких будущий рак.

— Марта, пива! — прикрикнул он и расстроился, разобрав в своем голосе усталость.

Хлопнула дверца холодильника, и на веранде показалась женщина тридцати лет с седыми волосами и красивым лицом. Она поставила перед Гарри бутылку «Будвайзера» и, не сказав ни слова, удалилась, но ему показалось, что в ее взгляде просквозило осуждение и капелька жалости, будто песчинка на дне ведра, заполненного кристальной чистоты водой.

И Гарри подумал: «А зачем я женился на этой женщине? Зачем мне Марта? Разве Гарри не самодостаточен? К чему я породил таких никчемных людишек, как Брюс и Рем?»

Ответов на вопросы не было.

Гарри окинул взглядом подъездную дорожку, конец которой увяз в тумане, словно жадная оса в густом меде, и сквозь туман он различил очертания двух елочек, различных по высоте. Правая была выше левой на два метра. На два года Брюс был старше Рема. Эти елочки Гарри посадил, когда у него родились сыновья, уже успевшие превратиться в продвинутых тинэйджеров, попросту в отвязанных бездельников, прохлаждающихся от марихуаны к пиву и от пива к марихуане.

Между елок на дорожке из тумана вылепилась фигура, широкоплечая и полная, которая при приближении оказалась старинным другом Гарри, Олдо Бланком.

— Привет, Гарри!

— Привет, Олдо! — вяло поздоровался Гарри, поднимая в знак приветствия бутылку с пивом. — Пиво будешь?

— Да, не отказался бы от бутылочки, — сказал Олдо, плюхнувшись в соседнее плетеное кресло и водрузив ноги, обутые в кожаные ботинки «Гриффитс», на перила веранды.

— Марта, пива! — крикнул Гарри, вскрывая свою бутылку о край стола. — Ты не знаешь, откуда туман?

— Так леса горят, — отозвался Олдо. — Около Джанкшен-Сити торфяники полыхают.

— То-то гарью тянет.

Из дома вынырнула Марта с бутылкой «Будвайзера» и хлопнула ее на стол, сверкая раздраженно глазами.

— Слушай, я видел сейчас на углу тридцать седьмой твоего Рема, — сообщил Олдо, вскрывая пиво и делая первый глоток. — Так он, по-моему, обшаренный в никакое, и рожа в крови, словно с бутылочным крошевом целовался …

— Опять ты мыло смотришь? Щелкни канал, — потребовал шипящий женский голос.

ЩЁЛК

Кафе «У Фонтана», выплеснувшее столики на улицу, находилось в тени четырех раскидистых каштанов, сбрасывающих свои рогатые плоды, похожие на гранаты, на посетителей и мирно выгуливающий воскресный летний день люд. У кафе журчал, разбрасывая вокруг капли, фонтан, выстроенный в виде цветочной кадки, из которой гейзером били струи, распадающиеся в метре от источника цветочными лепестками. На гранитном поребрике, ограждавшем фонтан, сидел высокий бородатый мужчина с мутными от алкоголя глазами, с растрескавшимися в белках капиллярами, грязными, до плеч, черными патлами волос, сдобренными перхотью, и потным лицом. Его звали Алексей, и был он одет в потертую джинсу. На плече висела черная в два отделения сумка со сломанными молниями. Алексей цедил из бокала пиво и слушал, как в голове бродит опьянение. Места за столиком ему не хватило, и он примытарился у фонтана, игнорируя взгляды, полные презрения, которыми одаривали его люди за столиками.

На площади перед фонтаном появился лысый мужчина пятидесяти лет в поношенной голубой форме дорожно-патрульной службы и, остановившись на пятачке между столиками, взревел:

— Мужики, чей «Мерс» всю проезжую часть перегородил?

— Ну, мой, — сказал мужик, не поднимаясь из-за столика и не поворачивая головы к ДПСнику.

Мужику на вид можно было дать лет двадцать пять. Он был выбрит налысо и сидел в компании трех девиц за вторым столиком от фонтана.

— Убери тачку. Не проехать же.

— Через полчаса уберу, — пообещала молодая лысина.

— Ты щас у меня уберешь, — приказала старая лысина.

— А не пошел бы ты.

У Алексея кончилось пиво, и он, покачиваясь при ходьбе, словно годовалый ребенок, отправился в путешествие за добавкой. Проходя мимо голубоформого, он качнулся и, чтобы не упасть, ухватился за него. Лысый ДПСник отбросил пьянчужку, и Алексей, потеряв землю, рухнул на асфальт, выпустив из рук пустой пивной бокал.

— Ты, сволочь, пожалеешь, что тачку не убрал!!! — бросила старая лысина и торопливо удалилась.

Алексей с трудом поднялся на ноги. И поплелся в кафе, слизывая с разбитой губы кровь. Требовалось залить обиду стопочкой водки. Никто не посмотрел в его сторону.

Умывшись в туалете и справив нужду, Алексей добрался до барной стойки, где пропустил стопарик водки и закушал ее бутербродом с красной икрой, которая, не смотря на цену, взвинченную до стоимости стограммовой банки в ближайшем супермаркете, была сухой и к тому же еще безвкусной, точно резина. Несмотря на непрезентабельный вид, деньги у Алексея водились. Оставив на блюдце недоеденный бутерброд с рассыпавшимися по стойке икринками, Алексей, вооружившись полулитровой пивной кружкой, отправился на воздух.

Алексей добрался до фонтана, тяжело опустился на гранит поребрика и успел сделать лишь один глоток. На площади перед фонтаном появился старый знакомец — лысый ДПСник. В руках он держал помповое ружье, а глаза его высверкивали ярость, граничащую с безумием.

— Сука, я тебе говорил тачку убрать! — рявкнула старая лысина, выбрасывая изо рта хлопья пенящейся слюны.

Хлопнул выстрел. Молодую лысину снесло из-за столика. В его груди образовался зев смерти.

— Вы, суки, все заодно!! — орал ДПСник, передергивая помпу.

Стучали выстрелы. Взлетали брызгами осколков бокалы и тарелки. Падали люди. Женщина сорока лет ринулась к асфальту, прикрывая пятилетнего шалопая грудью. Пуля клюнула ее в спину, и асфальт под утихшим навеки шалопаем расплылся в кровавой улыбке.

Парнишка с голубыми глазами, сидящий за дальним от старой лысины столиком, попытался укрыться за фонтаном, но не сумел перегнать пулю. Он перекувырнулся через ограду в фонтан, и вода стала цвета вина.

Алексей испуганный и в миг протрезвевший, с замершим в руке бокалом, с ужасом взирал на пляску безумия, развернувшуюся перед ним, и боялся пошевелиться. Пули носились вокруг него, стучали в гранитный поребрик, высекая искры, но не задевали его. Лопнул в руке пивной бокал, разбитый пулей, и закапала с порезанной руки кровь.

Все закончилось. Старая лысина опустил ружьё. Площадь перед фонтаном была усыпана трупами.

«Восемнадцать человек из расчета четыре за столиком», — подумал Алексей и задрожал, понимая, что он один выжил, и теперь его черед.

ДПСник поднял глаза на Алексея, криво ухмыльнулся волком и стал медленно поднимать ружье.

Алексей почувствовал, как намокло у него в штанах.

— Я же только просил тачку убрать!!! — прохрипела старая лысина.

Он сунул дуло ружье в рот, и дернул курок. Голова его дернулась, выталкивая комету-пулю со шлейфом кровавых брызг.

— Час от часу не легче. Теперь какой-то дешевый триллер. Щелкни поприличнее!

ШЁЛК

Пропела труба в чаще леса, и задрожала земля, срывая с деревьев желтые листья. Сквозь ночной полусумрак проступили пять десятков рыцарей верхом на лошадях, закованные в броню.

Где-то в вершине заухал филин и сорвался свечкой к земле, норовя ухватить почуянного подземного обитателя.

Рыцари галопировали сквозь лес, прорываясь, словно стадо диких зверей, срывая и ломая все на своем пути. На опушке леса их поджидала засада. Пролаяли трубы. И в небо вспорхнула стая стрел, опавшая на вылетевший из леса отряд. Стрелы отскакивали от брони, как горох, но две нашли свой приют. С пронзенным горлом пала лошадь, выбрасывая седока через голову. Рыцарь с роскошным хвостом на квадратной банке шлема дернулся из седла с пробитой грудью. Стрела вошла между пластин панциря.

На холме над опушкой стояли двое пеших железных рыцаря. Головы их были обнажены. Шлемы они держали в руках, и по изящным роскошным перьям плюмажа и тщательно выписанным гербам на щитах, притороченных к сёдлам лошадей, которые паслись в отдалении под присмотром оруженосцев, можно было судить о высоком происхождении наблюдателей.

Одноглазый граф Рэдиссон заунывно зевнул и произнес, обращаясь к стоящему рядом рыцарю:

— Вы только представьте себе, благородный дон Ренато, вчера мой повар принес мне плохо прожаренное седло барашка.

— И что вы сделали с этим наглецом? Я не сомневаюсь, что по вашему приказу, граф, ему отрубили голову, — вяло поинтересовался молодой рыцарь с бульдожьей челюстью и шрамом через лицо.

— Ошибаетесь, благородный дон Ренато. Берите сильнее, — преисполненный гордостью отвечал одноглазый граф Рэдиссон.

— Неужели вы его повесили, а его жена грела вам ночью постель? — изобразил удивление благородный дон Ренато.

— Опять мимо, благородный дон Ренато. Мимо. Я думал, вы более меткий, — хохотнул от удовольствия одноглазый граф Рэдиссон.

У их ног кипело сражение. Верх брала то одна, то другая сторона, но тут же теряла преимущество. Гибли люди. Ревели в предсмертной агонии кони. К вершине холма взлетела стрела, пущенная снизу, и вонзилась в пенек у ног одноглазого графа Рэдиссона, который и не заметил ее появления.

— Так что же вы сделали с ним, граф? Не томите душу. Расскажите, — просил благородный дон Ренато.

— Я прочитал ему пять своих канцон, написанных за последнее время, — разгоготался одноглазый граф Рэдиссон.

— Вы шутите, граф? — не зная, смеяться ему или нет, осторожно спросил благородный дон Ренато.

— Да нет, почему же. Я абсолютно серьезно, — возразил одноглазый граф Рэдиссон и расхохотался. — Да шучу я, конечно, благородный дон. Шучу. Я заставил моего повара съесть целого сырого барашка. А затем посадил голым задом на острие меча.

— Достойное наказание для нерадивого повара, — одобрил благородный дон Ренато.

Вторая стрела взлетела к вершине холма и вонзилась в пенек, расщепив первую стрелу.

— Почему вы поддерживаете Ланкастеров, благородный дон Ренато?

— Потому что ненавижу Йорков, граф.

— А почему вы ненавидите Йорков, благородный дон?

— Потому что поддерживаю Ланкастеров, граф.

— Хорошо, что мы перехватили этот отряд йоркцев. Надо же, благородный дон Ренато, какие наглецы. Посмели шастать в наших лесах.

Бой на опушке у подножия холма затихал. Рыцари как с той, так и с другой стороны, опускали мечи и поднимали забрала шлемов, недоуменно тряся щитами.

— Да что у них там стряслось? Что они мешкают? — разнервничался одноглазый граф Рэдиссон.

Третья стрела ударила благородного дона Ренато в лоб. Он выдохнул шумно и железным ломом рухнул под ноги одноглазому графу Рэдиссону, который, не обратив внимания на потерю товарища, всматривался внимательно в рыцаря, взбиравшегося на холм.

— Почему остановлен бой? — гневно высверкивая глазами, спросил одноглазый граф Рэдиссон гонца, остановившего коня в метре от командира.

— Потому что мы сражаемся со своими, — не снимая шлема и не поднимая забрала, доложил рыцарь.

— Что значит — со своими?

— Это не йоркцы, а отряд ланкастерцов.

— Силы небесные, — взревел одноглазый граф Рэдиссон и водрузил свой шлем на голову. — Надо же, опять обознались!!!

— Я так люблю программы про средневековье. И, как всегда, не везет, попадаю на самый конец. Пощелкай, сынуля, что там по другим каналам?

ЩЁЛК … ЩЁЛК …

— Опять пульт заел, — шипящий детский голос. — Подожди, попробую другим щупальцем!

ЩЁЛК

Пространство вокруг дрожало от гула насекомых. Мбонга Иль Рауне сегодня впервые ощутил стыд перед девушкой. И прикрыл своего Младшего Брата листом хлебного дерева, заливаясь густой чернотой. Изумрудные джунгли остались далеко позади, а болото, дышащее туманом и насекомыми, простиралось до самого горизонта, и к восходу Бледного Брата Жаркого Желтого Лика Мбонге нужно было достигнуть деревни своей невесты, где ему предстояло прожить в ее семье месяц, в то время как она будет жить в его семье. Этот обряд, заведенный еще Лунати А-Кхана, первым человеком на земле, не нарушался ни разу. А спустя месяц две деревни — две семьи будут праздновать совместно свадьбу на болотах, даровавших людям жизнь, после чего девушка должна выбрать, где предстоит жить им — в деревне ее родителей или родителей мужа.

Мбонга Иль Рауне поправил на спине колчан со стрелами, оперёнными перьями птицы Джондже, и перепрыгнул с кочки на кочку, поднимая глаза к серым грязным тучам, расплодившимся над болотом, и желтому столбу дыма, клубящемуся от горизонта к Жаркому Желтому Лику. Мбонга Иль Рауне знал, что желтый дым принадлежит поселению белых людей, которые несчетное количество лун назад пришли по волнам Великого Ко и поселились на берегу, куда больше ни один потомок Лунати А-Кхана не ступил ногой. Мудрые говорили, что белые люди построили там страшные машины, которые тянутся к Жаркому Желтому Лику, чтобы навеки погасить его. А Лути Иль Мауни, товарищ по играм детства, которому только в будущем году предстояло пройти обряд посвящения в воины, утверждал, что многие потомки Лунати А-Кхана ушли к белым людям, но так никогда и не вернулись. Мбонга Иль Рауне не верил Лути Иль Мауни.

Из желтого дыма с низким гудением вынырнула стальная птица, служащая белым людям, и медленно проплыла над головой Мбонга Иль Рауне. Брюхо птицы раскрылось, и она выронила несколько своих яиц, которые с устрашающей скоростью понеслись к земле.

Пространство вокруг Мбонга Иль Рауне изменилось, ожило и расцвело огненными лепестками. Падая, Мбонга Иль Рауне подумал, что это от Жаркого Желтого Лика откололись кусочки и решили поселиться на земле. Лунати А-Кхана предупреждал народ Иль, что однажды случится подобное.

Лежа на мокром холодном мхе, Мбонга Иль Рауне видел, как из кустов вынеслись железные жуки, которыми управляли белые люди, и понеслись по болоту. Вспомнилось, как Лути Иль Мауни говорил, что любимое развлечение белых людей — устраивать сафари. Сафари на языке Иль означало — поедать мертвых, и Мбонга Иль Рауне никак не мог взять в толк, как белые люди могут получать удовольствие от этого пускай и священного, но противного ритуала.

Два жука неслись чуть в отдалении от четырех оставшихся. Они явно убегали, а остальные догоняли их — догадался Мбонга Иль Рауне. Затрещал громкий нечеловеческий кашель, который, как рассказывал Лути Иль Мауни, нес страшную смерть. Лути Иль Мауни показывал Мбонга Иль Рауне маленький железные квадратики с заостренным концом и рассказывал, что это пули, и они выплевываются белыми людьми из больших железных трубок и несут поймавшим их страшную смерть.

Мбонга Иль Рауне догадался, что громкий нечеловеческий кашель, которыми обменивались жуки убегающие и жуки преследующие, принадлежал большим железным трубкам, из которых белые люди посылали друг в друга пули.

Большая железная птица, очертив по небу круг, возвращалась. Проходя над убегавшими жуками, она выронила еще несколько яиц, которые настигли цель. Одно яйцо упало перед жуком и выбросило его в воздух со страшным грохотом. Жук стал кувыркаться, словно объелся дурман-травы кри-мри, которую воскуривает шаман племени Иль перед тем, как начать священный ритуал, посвященный богу плодородия Руильяни А-Марха. Второй убегающий жук плюнул огнем, и один из преследователей разлетелся на куски с визгом и грохотом.

Мбонга Иль Рауне в любопытстве приподнялся, чтобы получше разглядеть происходящее, и обнаружил, что прямо на него несется убегающий жук. Мбонга Иль Рауне завизжал в ужасе, словно девчонка, обнаружившая в своей плошке с похлебкой из злаков растения рутшу лягушку, и жук-беглец разорвался изнутри, обдав огнем и осколками обезумевшего Мбонга Иль Рауне.

Жуки-преследователи настигли горящего беглеца и остановились. Из жуков выбрались люди. Большинство из них было белыми, но присутствовали и чернокожие. Они забормотали о чем-то, обсуждая происшедшее.

Над уткнувшимся лицом в мох Мбонгой Иль Рауне нависла тень.

— Что ты делаешь здесь, во имя Лунати А-Кхана, Мбонга Иль Рауне?!

Мбонга Иль Рауне узнал голос. Он приподнялся и посмотрел. Над ним стоял Лути Иль Мауни, товарищ по детским играм, которому лишь в следующем году предстояло пройти обряд посвящения в воины.

— Я шел в деревню Луанди Иль Муанди, — ответил Мбонга Иль Рауне и отметил, что его товарищ Лути Иль Мауни сжимает в руках железную трубку для плевания пулями.

— Ты жених Луанди Иль Муанди?

— Да. Я жених Луанди Иль Муанди. А она моя невеста.

— А ты знаешь, что отец Луанди Иль Муанди — Рабпон Иль Муанди — обещал ее мне? — спросил Лути Иль Мауни с угрозой в голосе.

— Я не знал об этом, Лути Иль Мауни. — испуганно пробормотал Мбонга Иль Рауне.

— Мне жаль, Мбонга, — произнес Лути Иль Мауни, наводя на Мбонга Иль Рауне железную трубку для плевания пулями. — Когда ты увидишь Лунати А-Кхана, поклонись ему от меня.

Грянул выстрел, и Мбонга Иль Рауне увидел, как потемнело небо.

— Заколебали уже эти боевики. Найди что-нибудь почётче.

ЩЁЛК

— Не, маман, больше ничего приличного нет, — сын выпустил пульт из четвёртого правого щупальца, и коробочка с разноцветными огоньками поплыла. Достигнув зубцеобразной стены, она была всосана внутрь.

Экран погас.

Аквариумоподобная комната казалась абсолютно пустой. В ней не было ничего и никого, кроме двух омароподобных существ с ветвистыми щупальцами. Двенадцать щупалец у большого омара — особи женского пола, и восемь у малого — особи мужского пола. Омары раскачивались в метре от пола. И скучающим взглядом глаз, раскачивающихся на тонких стебельках, провожали экран аквовизора, впитываемого стеной.

— Расскажи, мама, о людях, — попросил омар мужская особь, и его глаза в просительном движении переплелись.

Уличный свет, бьющий сквозь прозрачные стены комнаты, померк, и тут же вспыхнули неоновым мерцанием стены.

— Об этом тебе лучше папа-понедельник расскажет, — отказала женская особь и слила два противоположных щупальца в жест отказа.

— Но я хочу сейчас, — капризно упрятав за спину три щупальца, заканючила мужская особь.

— Подожди. Придет папа-втор …

— Я хочу сейчас.

— Хорошо, что тебя интересует? — смирилась женская особь и, подпрыгнув к потолку, прилепилась к нему двумя щупальцами.

— Когда были люди?

— Очень давно, сынок. Несколько миллионов лет назад, — забормотала омар-мать. — Они были первой разумной расой в галактике Белейного Желе. Нашими предтечами. И не только нашими, но и многих других рас, которые ныне населяют нашу галактику. Они научились строить межзвездные корабли. Помогали отстававшим от их развития расам. Учили их, как старшие братья, а потом внезапно исчезли, оставив для каждой разумной или предразумной расы время-спираль. Как ты знаешь, сынок, в этой спирали заключена вся жизнь человечества от первых до последних дней. Мы можем наблюдать за людьми и учиться у них.

Наша раса — галеоптусов — получила спираль самой последней, много позже всех остальных. Но спираль дожидалась нас на нашей планете. Люди знали, что когда-нибудь галеоптусы появятся.

Некоторые, как твой папа-пятница, считают, что люди оставили копии время-спиралей, встроив их в пучки ДНК всех живых существ на нашей планете. Но прошло много тысячелетий, прежде чем мы смогли подключиться к время-спирали. До этого мы использовали ее как святыню и поклонялись ей, как гротсжанки с Акхана. Ныне мы используем время-спираль для шоу и обучения.

— Мама, а куда делись люди? — замкнув щупальца в круг любопытства, спросил омар-сын.

— Этого не знает никто. Некоторые считают, как твой папа-воскресенье, что люди загрузили себя во время-спираль. Некоторые полагают, что люди достигли смысла жизни и погрузились в него, как в зефильную ванну. Я не знаю, сын.

Аквариумоподобная комната вылепила из стены пузырь, который лопнул, выпустив из себя восьмирукого омара мужской особи.

— Мама, папа-четверг пришел, — обрадовался омар-сын.

— Я принес тебе подарок, — проквакал омар-отец.

Он выпустил из щупалец маленькую спиральку, которая переплыла к омару-сыну.

— Ой, папа-четверг, какое же ты чудо! Мне еще никто из пап не дарил каникулы во время-спирали.

— Выбери себе любую точку во время-спирали, подключи к себе эту спиральку доступа, и она загрузит тебя в любого человека, и ты проживешь всю его жизнь.

— Я о таком только слышала, но не знала, что это уже доступно, — проквакала мама-омар. — Всю человеческую жизнь?Как долго он будет отключён от нашего мира?

— Отцы сменятся два раза, и он вернётся, — обнадежил папа-омар. — Да, сын, учти: пока ты будешь загружен в людской разум, ты не будешь помнить, кто ты на самом деле. Ты будешь уверен, что ты человек. Ты будешь жить, как человек. Ты будешь чувствовать, как человек. И умрешь, как человек. После смерти своего персонажа ты вернёшься домой. Доброго пути, сын!

Омар-сын приложил спиральку к своей голове, и спиралька просочилась внутрь. Пошла загрузка. Он чувствовал, как биты его сознания уносятся во время-спираль.

ЩЁЛК

— А! — А! — А! — А! — А! — А! — А! — А! — заорало маленькое существо женского пола, когда организм матери исторгнул его наружу и по коже ударил холод, а по глазам яркий свет.

— Как мы назовем ее? — спросил нежный женский голос.

— Я думаю — Жанна, — ответил мужской голос: — Жанна д’Арк из Домреми.

— А! — А! — А! — А! — А! — А! — А! — А!

Гемовер

Бардум жил на окраине Большеграда в квартале Четырехрукого в двух шагах от крепостной стены в двухэтажном доме, больше напоминающем маленькую крепость, чем жилище ремесленника. Такой выбор места жительства мог удивить обывателя. С какой стати гному селиться так далеко от квартала Длиннобородых, да к тому же в таком неспокойном местечке. Квартал Четырехрукого испокон веков славился дурно. Здесь жили в основном люди сомнительных профессий. Воры и наемные убийцы, грабители и шулера, проститутки и похитители детей, а главное чернокнижники. Эдиктом Большеградского старосты Тардума чернокнижники ставились вне закона, тех же «кто замечен за сим греховным занятием, казнить не медля усекновением обоих рук и глазовыкалыванием». Но здесь под сенью Четырехрукого они находились в безопасности. Городская стража знала о тайнах квартала Четырехрукого, но закрывала на это глаза. Уж лучше иметь клоаку под боком и контролировать ее, чем выжечь без остатка, и грязь расползется по всему Большеграду.

Из нелюдей в квартале помимо Бардума проживали Гардель Скороход, принадлежащий к расе гральхов, видом напоминающий трехметрового человека, половину роста которого занимали ноги. Гральхи в Пойменьской империи редкая птица. В Большеграде всего один и есть Гардель Скороход, служащий в Уделе Путей и Известий. «Такого урода», как часто его называли за глаза и в лицо люди, терпеть в приличных кварталах не стали, и Удел Порядка и Спокойствия определил Гарделя на поселение к Четырехрукому. Подобная участь коснулась Шершва Грязноухого, большого лохматого тролля, живущего от дома Бардума в трехстах шагах. Шершв трудился в каменоломнях Грохора, лежащих в ста лигах на север от Большеграда. Два месяца пропадал на каменоломнях, две недели просаживал на выпивку и женщин в кабаках Большеграда свои кровно заработанные. Третьим не человеком у Четырехрукого за пазухой жил Флёгль – Темный Эльф. И что самое странное жил он под одним кровом с Бардумом, с коим и водил дружбу. Поговаривали, что раньше Флёгль служил в Эльфийском Уделе, но кто же теперь проверить может. К тому же Флёгль и Бардум вели жизнь незаметную. Неделю в Большеграде. Несколько месяцев о них ничего не слышно, а дом, точно мертвый стоит.

Чем занимались Бардум и Флёгль? Что их свело вместе? Почему Бардум удалился прочь от гномьего братства, а Флёгль держался в стороне от Эльфийских домов, никто сказать не мог. Когда они пребывали в Большеград, все время просиживали в доме, если же и выбирались в город, то чаще всего на улицу Прокаженных в таверну «Три кружки». Таверной владел старина Гримо, бывший вор, висельник, чудом избежавший петли. Спас Императорский указ о помиловании. Если же друзья не сидели в таверне, то прогуливались по кварталу Менял. Чаще всего задерживались на улице Магов, где обходили все лавки в поисках необычных Маговидов. Вот уж что точно привлекало и сближало друзей необычные Маговиды. Бардум обожал их. Флегль разделял его страсть.

Когда друзья сиживали дома, к ним часто под вечер приезжали кареты со странными людьми, скрывающими свои лица. Кареты найменные, без гербов, чтобы никто не мог опознать людей, которых они привозили. Иногда кареты привозили и не людей. Гости по долгу проводили время в доме, решая с друзьями какие-то вопросы. Чаще всего после таких посещений друзья исчезали надолго из города.

Но в квартале Четырехрукого никому до других дела нет. Разве что людям Черствого Беннасси, который держал весь квартал в ежовых рукавицах, имея с каждой сделки и операции хороший кусок. Никто не осмеливался работать без одобрения Черствого на его земле. Никто не пытался его обмануть в доле. Одни только Бардум и Флёгль не понятно чем занимались, проживая на его территории. Но у Черствого Беннасси не было никаких доказательств. Он не знал, чем занимались друзья, однако не оставлял «странный дом» в покое. Много раз пытался вызнать у кучеров найменных карет, кого они возят в дом гнома и эльфов, но те ничего не знали.

«Странный дом» пользовался пристальным вниманием капитана городской стражи барона де Толля. В квартале Четырехрукого барон правил наравне с Черствым Беннасси. Это единственный конкурент, кого терпел Черствый, охотно делясь информацией и прибылью. Своя рука в Своде Уделов полезное знакомство. Но и барон де Толь не мог понять, в чем соль «Странного дома», кто такие гном и эльф, проживающие в нем, и чем они занимаются. Это неведение раздражало барона. Жизнь в Большеграде лежала у него перед глазами. Все ясно и понятно. Каждый уголок на виду. Все тайные сговоры и аферы под контролем, а тут двое, о которых ничего не известно.

Последний день сентября выдался холодным. С утра зарядил дождь. Солнце выглянуло и тут же исчезло, поглощенное тяжелыми набухшими тучами. Жизнь в квартале Четырехрукого текла своим чередом, не обращая внимания на капризы погоды. К вечеру возле дома гнома и эльфа остановилась найменная карета, из которой появился грузный господин в черном костюме с капюшоном. Из-под плаща выглядывал кончик меча. Господин в черном не оборачиваясь, постучался в ворота дверным молотком. Его ждали. Дверь тут же открылась. Господин скользнул в открывшийся дверной проем.

- Ты это видел, Черт!!! – спросил хмурый одноглазый мужик в дождевике и высоких сапогах с ботфортами, внимательно наблюдавший за странным домом.

Двое стояли в тени соседней улицы, внимательно наблюдая за странным домом.

- Видел, Рохля. Видел, что делать будем?

- Что делать? Как ты думаешь? Папаша Беннасси строго настрого сказал, как кто появиться, ему тут же об этом шепнуть.

- Так что ты ждешь, Рохля?

Рохля задрал рукав дождевика, обнажил левую руку. В районе запястья у него красовалась татуировка – пентаграмма мгновенного маговызова. Вторая половина татуировки находилась на ладони правой руки. Рохля соединил татуировки и прошептал «Беннасси». Руки объяло голубое пламя, в котором появилось лицо вызываемого.

- Рыбка на крючке, – прошептал Рохля.

- Режьте кучера. Ребята идут, – произнесло лицо из голубого пламени.

Рохля кивнул, размыкая татуировку.

В то время как Рохля и Черт связывались с хозяином, позади странного дома группа из шести человек в черных плащах докладывала о появлении незнакомца барону де Толлю.

Лицо барона де Толля выглянуло из синего пламени.

- Слушаю.

- Хозяин, у них гости. Все как уславливались?

- Действуйте, Бармак. Поймайте их. Потом вызовите меня. Я хочу знать, кто к ним ходит и зачем.

Бармак разорвал магосвязь и дал отмашку. Вскинулись кошки на кирпичную стену. Бойцы полезли вверх. Скользили ловки и бесшумно. Через минуту они уже оказались во дворе дома.

В это время Рохля вихляющей походкой изрядно поддатого человека приблизился к найменной карете и попытался забраться внутрь.

- Эй, осади. Зараза. А ну. Я тебя, – проснулся на козлах кучер и попытался стегнуть Рохлю кнутом.

Рохля с легкостью ушел от кнута, взвился вверх и всадил в горло кучера нож. Круговое движение и голова завалилась на спину. Тело стало падать. Рохля подхватил его, усадил назад, поправил голову, так чтобы со стороны казалось, будто кучер прикорнул на козлах.

Рохля спрыгнул на землю и махнул рукой. Из тени появился Черт, подбежал к стене, забросил кошку на стену, проверил ее на прочность и полез.

Оказавшиеся во дворе головорезы Бармака, расположились в траве, так чтобы их не было видно из освещенных окон, распаковали заплечные мешки и извлекли магический запас, переданный бароном. Натянув на руки и ноги специальные накладки, с наложенным заклятием «паучий бег», бойцы связали мешки, закинули за спину, и полезли вверх по стене на крышу дома, словно всю жизнь только так и передвигались.

Бардук возглавлял отряд.

Рохля и Черт, перемахнув через стену, отворили ворота, в которые тут же тихо втянулись десять головорезов Беннасси из числа «Живодеров», личной гвардии Черствого.

В то время как враг проникал на территорию странного дома, хозяева встречали гостя.

Бардум низенький кряжистый гном с заросшим лицом, кривым от перелома носом и косым рубцом на лбу от собратьев гномов отличался цветом волос. Гномье племя выделялось черными или медными волосами, блондинов среди них не наблюдалось. Только вот Бардум таким уродился. Мало того, что густые волосы на голове у него снежного цвета, так еще и брови, усы и борода также были белыми.

Он встретил гостя возле ворот и проводил его в дом, где принял плащ, повесил его на треногу и показал дорогу в гостиную. Там трещал сухими поленьями камин. Гость с легкостью расстался с верхней одеждой, но лицо так и не открыл. Под капюшоном у него оказалась черная маска, испещренная крохотными драгоценными камнями.

- Располагайтесь. Ёж вам в бороду. Чего ездите все. Ездите. Как будто времени другого нет, чтобы ездить, – разворчался Бардум, направляясь за Флеглем, – Говорено же, что отдыхаем. Работу не берем. Чего ездить то? Господ почтенных отрывать от занятий. Нет. Ездить будут. А вот вызвать бы на их старые лысины стражу, чтобы перцу задали от души, так нет нельзя. Делу повредить можно. А нам делу вредить не надобно.

Флегль целый день не вылезал из своей комнаты на втором этаже, что-то мастерил, и, кажется, коротал время за Маговидом. Бардум в другое время с удовольствием составил бы ему компанию, но сегодня настроение не то, да и дел своих поднакопилось.

Бардум приводил в порядок амуницию. Точил пару мечей, которыми владел куда лучше, чем многие его родичи привычной гномьей секирой. Исследовал магические запасы, коих оставалось не так много. На один поход вполне могло хватить, но не больше. Значит, предстояло заглянуть в Удел Магии и заказать магистру необходимые изделия.

Поднявшись по старой рассохшейся лестнице с массивными дубовыми перилами, Бардум сделал несколько шагов к комнате Флегля и замер. Ему почудился подозрительный шорох, доносящийся с крыши.

Бардум насторожился. Может, кошки на крыше чудачат? Хотя откуда там кошкам взяться. Флегль целых два заклинания «отчуждения» израсходовал, чтобы всякая живность не донимала. Стало быть, чужак. А что чужаку может потребоваться в его доме? Если с крыши лезет, то вряд ли что-то доброе и стоящее. А если тать, то с ним и церемониться ни к чему. Болт в ухо, дабы не расслаблялся.

Бардум в мгновение преобразился. От неуклюжего, громыхающего и ворчащего гнома ничего не осталось. Откуда-то появилась кошачья ловкость и грация, а главное бесшумность. Он подкрался к двери Флегля и простучал условный сигнал опасности. Дверь тут же открылась, и на него взглянул внимательный готовый к бою Флегль. В его руках покоился магобой, изготовленный к битве. Магобой напоминал внешним видом обычный арбалет, только вместо болтов в него заряжались шары с заклинаниями. Из-за плеч выглядывал легкий эльфийский меч. Темные с седыми прядями длинные волосы, собранные в косу на затылке. Пристальный немигающий взгляд серых глаз. Вытянутое лицо. На лбу еле видная татуировка – черный лебедь, рвущий себе грудь изогнутым клювом – знак принадлежности к эльфийскому клану. Вздернутые эльфийские уши.

Флеглю ничего говорить не надо. Сигнал опасности насторожил его. Он уже прислушивался к старому дому, пытаясь найти опасность.

«Живодеры» Беннасси под предводительством Рохли и Черта просочились к дому. Недаром Черствый заставил их отрабатывать эту тактику дюжину дней кряду. Каждый знал свое место, вызубрил план до буквы и знал, что ему делать.

Рохля расположился возле входной двери. Из заплечной сумки он извлек крохотный мешочек, развязал тесемочки, высыпал серый порошок на ладонь и выдул его на дверь. Порошок поднялся облаком и осел на деревянной поверхности. Тут же на двери проступили оранжевые горящие буквы заклинания «от ворога». Рохля так и предполагал. Если уж гном и эльф так таятся от посторонних, то и дом должны хранить, пуще зеницу ока. На этот случай у него был припасец. Из сумки он извлек два флакона и оторвыш серой ветоши. Кто бы увидел со стороны, никогда бы не признал в неприметной холстине редкую и дорогую «рудинку», заклятие способное открыть любые двери, даже если они охранялись отборными охоронными заклинаниями. Рохля открыл флаконы и вылил содержимое на «рудинку», отбросил пустые стекляшки, встряхнул ткань и бросил на дверь. Серая ветошь на глазах принялась расти. Она распространялась во все стороны, съедая дверь. Вскоре «рудинка» полностью поглотила дверь. Рохля выждал пару секунд и осенил дверь секретным знаком, активировавшим заклятие.

Прозвучал тихий хлопок, и дверь исчезла вместе с «рудинкой».

Путь свободен.

Оказавшись на крыше головорезы Бармака тут же рассредоточились. Сам же предводитель извлек из сумки сложенный вчетверо план дома, переданный ему бароном де Толем. Барон же план получил в Уделе Градоимущества, где хранились все чертежи городских строений. Бармак мигом сориентировался и нашел искомое. Чулан на верхнем этаже.Через этот чулан они намеревались проникнуть в дом. Отыскав нужное место на крыше, он подозвал захваченного с собой чернокнижника. Хотя законом их ворожба и был объявлена вне закона, но знать не чуралась водить с ними знакомство и нередко прибегала к их услугам.

- Здесь, – показал он.

Колдун бросился к указанному месту. Полы его плаща раздулись в разные стороны, отчего он напомнил Бармаку огромного черного ворона-падальщика. Тысячи таких ворон он видел на Скелосских полях во время Великой битвы. Как давно это было.

Что там творил колдун, Бармаку видно не было. Но через несколько минут чернокнижник поднялся, обернулся и хищно улыбнулся.

- Готово, – сказал он, – «брешь» установлена.

Бармак махнул рукой, и бойцы один за другим потянулись к заклятому месту.

С виду та часть крыши, где чернокнижник установил свою «брешь» ничем не отличалась от остальной. Та же черепица, только чуть светится. Но как только боец вступал на нее, тут же проваливался вниз.

Один за другим головорезы просочились в дом. Последним шел чернокнижник и Бармак.

Гость дома, человек в черной маске, прибывший к гному и эльфу по делу чрезвычайной важности, услышал подозрительный шум в коридоре. Он насторожился. Поднялся из кресла и скользнул к приоткрытой двери.

Бардум ушел за эльфом, но вряд ли это он топает, словно стадо элефантов, спешащих на водопой. Хотя гномы и славились своей видимой неуклюжестью. Уж ему то известно, какими страшными и беспощадными войнами оказываются гномы на полях сражений.

Гость бесшумно извлек меч из ножен и приготовился.

Он не сомневался, что в дом проник враг.

Флегль вопросительно посмотрел на гнома.

Бардум кивнул, показывая, что он тоже слышит шаги в конце коридора. Если быть точным в чуланчике, которым они почти не пользовались. Бардум и вспомнить не мог, когда он последний раз туда заглядывал.

Флегль выскользнул за дверь, нацеливая магобой на дверь чуланчика. Бардум метнулся к себе. На поясе у него болтался кинжал. В настоящей схватке это оружие вряд ли могло представлять большую угрозу. Вооружившись, он присоединился к другу.

Оба чувствовали, что до начала схватки оставались считанные секунды.

Когда все оказались в чулане, Бармак посчитал, что таиться больше нечего. Он хлопнул ближнего по плечу.

- Рвем, – прохрипел он.

Головорезы саданули в едином порыве в дверь, и та вылетела.

Бойцы бросились в дом.

Бармак видел дальнейшие события через плечи солдат. Он увидел вихрь, ввинчивающийся по стенам и потолку, стремительно приближающийся к ним. Вихрь на поверку оказался эльфом. В его руках бился как заведенный магобой, посылая смерть солдатам Бармака.

Бармак ничего не мог с этим сделать.

Он понял, что схватка проиграна. Его бойцы рассыпались в прах у него на глазах, так и не вступив в битву.

Только чернокнижник, сжавшись в комок, что-то шептал, потрясая рукавами плаща. Внезапно он раскрыл полы плаща, словно крылья, и вскричал:

- КРРРАААХХХХТТТТТЫЫЫЫЫХХХХ!!!!!

Дом встал на дыбы, затрясся словно в припадке. Вспыхнул яркий свет, будто перед глазами Бармака демоны ада разверзли пасть преисподни.

Рохля пустил бойцов первыми. Сам держался позади авангарда. Они просочились по коридору к лестнице на второй этаж. Черт заглянул в гостиную, в то время как двое бойцов углубились в поварскую. Черт сделал шаг в гостиную и вздрогнул. Рохля видел, как из его спины появилось обагренное лезвие меча. Тут же лезвие исчезло в возвратном движении. Ноги Черта заплелись. Он оглянулся. В его глазах стояла боль и смерть. Рохля видел. Другу уже не помочь. В следующую секунду голова Черта слетела, отрубленная мощным ударом.

Дверь чулана пала. В ту же секунду Флегль прыгнул и убыстрился. Бардум знал, что на ногах эльфа надеты сапоги, заряженные заклятьем «земля-воздух». В таких сапогах эльф мог ходить и бегать по любой поверхности, даже по потолку. Чем Флегль и воспользовался. Он убыстрился. Подобно штопору Флегль ввинтился в пространство коридора. Пол сменялся стеной, потолком, противоположной стеной и снова полом. Все это время Флегль не переставал стрелять из магобоя.

Появившиеся из чулана бойцы в черных плащах с обнаженными мечами не ждали такого приема. В кого попадали снаряды магобоя, тут же рассыпались на глазах в пыль, оставаясь при этом в сознании.

Бардум не любил магобой и никогда им не пользовался. Но Флегль обожал эту игрушку. Магобоев в Пойменьской империи раз-два и обчелся. Один у Флегля, да два при дворе его императорского величества.

Врагов почти не осталось, когда Флегль соскочил со стены и остановился. Он отбросил в сторону разряженный магобой и обнажил меч. Бардум бросился к нему. Встал рядом плечом к плечу.

В ту же секунду друзья увидели незамеченного ранее человека-ворону. Он распахнул полы плаща и дико закричал. Дом содрогнулся и забился в припадке. Вспыхнул свет, ослепивший друзей.

Рохля закричал:

- УУУРРРРЫЫЫЫЫКККККИИИИ, туда!!!!!!!

«Живодеры» Беннасси тут же послушались и бросились к тому месту, где упал мертвый Черт.

Бардум услышал крик, донесшийся с первого этажа, и подумал:

«Там кто-то есть»

Но в ту же секунду ему стало не до боя, шедшего внизу.

Магическая волна ударила его в грудь и отбросила к лестнице.

Живодеры, бросившиеся в гостиную, остановились, словно наткнулись на непреодолимую стену. Этой стеной оказался таинственный Гость эльфа и гнома. Он вынырнул из комнаты со сверкающим клинком в руке. Двое воинов тут же рухнули на пол, пытаясь подобрать выпущенные кишки.

Зазвенели клинки. Живодеры схлестнулись с Гостем, который оказался превосходным фехтовальщиком. Атакованный одновременно с шести сторон, он с легкостью парировал все атаки и усиленно напирал. Рохля видел, что Живодеры обречены. Их смерть дело нескольких минут. Им не остановить Гостя.

Рохля скинул с плеч сумку и залез внутрь. Только один шанс на спасение. Только один. И зачем он связался с Беннасси и согласился выполнить этот заказ. Его руки дрожали, но он все же нащупал «стальное покрывало». Если он применит это заклятие, Живодеры все равно погибнут, но они прихватят с собой Гостя.

Рохля вырвал руки из недр сумки. С его пальцев скользнул носовой платок из роскошного выйменьского хлопка. Заряженный заклятием «стального покрывала» платок взвился в воздух и разорвался изнутри тысячами стальных шипов. Шипы со свистом разлетелись в разные стороны, пронзив Живодеров. Мертвые тела упали на пол. Только от Гостя в маске шипы отскочили.

Рохля увидел, что проиграл. Он не успел испугаться.

Гость шагнул вперед, и меч пронзил горло Рохли.

Бардум с трудом поднялся с пола и с упорством, достойным первопроходцев Ледяных островов, пошел вперед, держа перед собой сверкающий меч.

Чернокнижник, увлеченный попыткой поджарить огненными шарами скачущего по стенам Флёгля, не видел гнома. Но зато его заметил Бармак. Проскочив мимо колдуна, Бармак выхватил меч и накинулся на гнома.

Бардум с легкостью отклонил рубящий удар сверху и попытался рубануть по животу, но тут же наткнулся на глухую защиту. Клинки заплясали в руках опытных войнов.

Гость почувствовал неожиданное домотрясение. Увидел вспышку магической активности.

Где-то наверху в бой вступил могучий чародей.

Гость бросился к лестнице. Наверху нуждались в его помощи. По дому еще бродили Живодеры, но они уже были не опасны. Если и нападут, то не страшно. Вероятнее всего, увидев участь, которая постигла сотоварищей, драпанут со всех ног.

Чернокнижник поймал эльфа в магический капкан. Флегль не мог пошевелиться, застыв статуей на потолочной балке. Он изготовился к заклятию «булавки», намереваясь нанизать бунтаря эльфа, будто бабочку, когда увидел человека в черной маске на лице и почувствовал неимоверную магическую мощь, волнами исходящую от Гостя. В ту же секунду столб огня ударил чернокнижника в грудь, выжигая дыру. Колдун ничего не мог поделать. Он сорвал капкан с эльфа, перекинув энергию на защиту, но защита промялась, словно бумага и испарилась. Чернокнижник вспыхнул, превратившись в живой факел.

Бардум аккуратно прощупывал противника, выжидая момент для последней атаки.

И вот он представился. Бармак, отвлеченный появлением Гостя, раскрылся. Бардум тут же воспользовался этим. Кинжал сорвался с его руки и полетел в цель. Он угодил Бармаку в грудь. От удивления Бармак вытаращился на вошедший по рукоять кинжал, из-под которого уже струилась кровь. Бармак зашатался, выронил клинок, попытался вытащить кинжал, но Бардум взметнул меч и снес голову несчастному.

Флегль спрыгнул с потолка.

Бардум, отерев лезвие меча о тело противника, вернул его в ножны.

Гость не шевелился.

- Кто ты? Что тебе надо? – пропел эльф.

- Я хочу нанять вас для работы, – произнес, взвешивая каждое слово Гость.

- Эй, просыпайся!! Навозная жаба!!! Вставай, кому говорят!!! – послышался извне голос.

Лейтенант Кёгль активировал экстренный выход из вирт-пространства. Через минуту он уже смотрел на капитана Полякова, готовый исполнить любое приказание.

- Опять в виртуалке своей бродишь? Чего на этот раз?

- Мир Большеграда, – отрапортовал Кёгль, – Эпизод с нападением на дом эльфа Флегля и гнома Бардума.

- Да расслабься, – улыбнулся Поляков, – Чего вытянулся во фрунт, будто на параде. Нам сейчас с тобой не на парад. Нам с тобой сейчас жопами в огонь лезть предстоит. Браксы перешли по всему фронту в наступление. Несколько сот тысяч пехоты. Поддержка восьми мотострелковых и танковых соединений «гапервахте». Сильная поддержка с орбиты. Орбитальная станция «Зев» доставила более трех тысяч ботов-истребителей. Так что расслабляться некогда. Хотя Большеград я люблю. Бардума там не очень с Флеглем этим. А вот Черствый Беннасси самое то. А еще этот Гардель Скороход, да Шерв Грязноухий неплохо.

- Значит, битва при Истриме все-таки состоится? – произнес лейтенант Кёгль.

- Она уже идет, – рявкнул Поляков.

Когда Гость ушел, сделав занятное предложение, Бардум и Флегль остались в одиночестве. Латать крышу и менять дверь в полночь уже поздно, да и не тянет. После вечернего боя работать не хотелось. Флегль поставил заклятие «двери», на то место, где когда-то стояла настоящая дверь. Теперь со стороны никто не заметит разницу. Крышу решили ремонтировать по утру. Вряд ли кто-то осмелится штурмовать во второй раз.

При помощи Гостя им удалось узнать, кто к ним пробрался. Гость поднял мертвых и заставил говорить. Черствый Беннасси и барон де Толль.

- Пора нанести им ответный визит вежливости, – пропел эльф.

- Это завтра. Я сейчас не согласен, мечом махать, как мальчишка.

- Может тогда маговид, – предложил Флёгль.

Бардум думал недолго.

Согласился.

Флегль принес шар маговида в гостиную, расположил его на резном столе. Друзья подвинули кресла поближе к столу и удобно расположились в них.

- Что у тебя на этот раз? – с интересом вопросил Бардум.

- Сражение при Истриме. Браксы перешли в наступление на позиции людей. Несколько сот тысяч пехоты. Машинерия разная. Боты-истребители. Будет горячо. Загружаемся? – спросил эльф.

И без вопроса он видел, что Бардум согласен.

Флегль протянул ему шапочку-контактер «маговида». Такую же надел себе на голову.

- Только чур. Играем до конца. Пока волшебный мир не распадется от заклятья «ГЕМОВЕР»

- По рукам, – легко согласился Флегль.

Они ударили по рукам.

Флегль активировал маговид. Гном и эльф перенеслись в волшебный мир, где отсутствовала магия и благородство схватки на мечах, где на полях сражения встречались люди, закованные в стальную броню, вооруженные «лазерными мазерами», и тяжеловооруженная бомбами Машинерия.

Гном взялся за людей.

Эльф встал на сторону Браксов.

Над Истримскими полями вскипела земля и небо.

Они сражались, как условились до победного слова, разрушающего все заклятия.

Пока не прозвучит: «ГЕМОВЕР».

Новость

Кружка треснула в руках. От неожиданности Петр вздрогнул. Горячее кофе выплеснулось на колени. Поставив колотую чашку на стол, он оттянул брючину двумя пальцами, помахал над ней рукой в надежде остудить, и растерянно окинул взглядом кухню. Круглые настенные часы показывали половину восьмого. Если он станет переодеваться, то безбожно опоздает на работу.

Петр имел на это право. Директор новостной программы «24 часа» углического городского телевидения «Угличане» мог позволить себе опоздать на работу, но никогда не допускал этого. Если уж директор вовремя на службу не приходит, то чего требовать от подчиненных. К тому же сначала опоздаешь, пустишь поруководить зама, а потом глядишь, а он уже в твоем кресле, в то время как ты направляешься в бухгалтерию за расчетом. Петр понимал, что подобная перспектива ему вряд ли грозит, но все же давать повод надеяться Василию Кузьмичу Шестопалову, своему заму, на повышение он не желал.

Петр поднялся и направился в прихожею. На переодевание времени не оставалось. Пятно на черных брюках не заметно, а мокрое место высохнет само. Обувшись и накинув плащ на плечи, он подхватил барсетку, проверил наличие документов, денег и ключей, и шагнул за порог. Петр сбежал по ступенькам и вышел во двор.

Волна солнечного света накатила на него, и ослепила. Он зажмурился, закрыл лицо руками, и в слепую направился к машине, старенькой Шкоде, припаркованной у подъезда.

Мир играл красками. Лето было в самом разгаре. Яркие налитые зеленью деревья. Щебетание птиц, плакучая трель соловья. Особый теплый вкусный запах, который не спутаешь ни с чем. Так пахнет только летом. Здесь и цветение трав и нагретая трава на солнце и влажная свежесть с Волги и множество мелких примесей. Их Петр не мог разобрать, но в сплетении они образовывали неповторимый аромат, чудесный, чарующий.

Голову повело. Дыхание перехватило от прилива ничем не объяснимого ощущения счастья.

- Что, милок, хорошенько сегодня. Прям чудо, а не денек. – Прозвучал старушечий голос.

Петр обернулся, и заметил на скамейке перед домом Ефросинью Степановну из восьмой квартиры. Попросту бабу Фросю. Ее все так звали. Петр помнил, что в детстве любил захаживать к ней в гости. У нее на столе всегда стояла банка с вишневым вареньем, накрытая цветастой тряпочкой, и блюдо с леденцами и ирисками. Петр любил ириски. Может, оттого и стал верным другом окрестных стоматологов.

- И не говорите, баба Фрося. Обалденное утро. Давно такого не было. Как вы чувствуете себя? Здоровьице?

- Да ничего … – протянула баба Фрося, и добавила, – … хорошего. Согласно возрасту все, сынок. Согласно возрасту.

- Вы если что звоните. У вас же есть мой телефон. Всегда помогу, – серьезно сказал Петр.

- Есть номер твой. Есть, Петенька. Ты не беспокойся. Позвоню. Обязательно позвоню. Мне вот только и не нужно ничего. Все есть то. За продуктами я и сама могу. Да по хозяйству копошиться пока тоже. Ты не беспокойся. Бог даст, еще лет сто проживу.

Петр кивнул.

Он знал, что она никогда ему не позвонит. Не захочет отвлекать серьезного человека от важных дел. Возможно, что и визитку его уже давно утеряла, или попросту выбросила в помойное ведро.

- Эх, а на Волге-то как сегодня. Сейчас бы на Метеор и до дачи. А там удочки в руки и на берег. Красота. – Протянул Петр.

Отчего-то ему совсем не хотелось уходить. Так бы и стоял до вечера подле бабы Фроси и разговаривал. Рядом с ней он всегда ощущал невосполнимое – утерянное детство. Но дела напоминали о себе. В кармане пиджака запищал телефон. Петр нащупал рукой трубку, и нажал кнопку сброса.

- Поеду я. Уже ищут. – Словно извиняясь, сказал Петр.

- Езжай, милок. Ты не беспокойся. Нормально все у меня. Себя береги. Кофе не проливай на брюки. Так и зашпариться недолго.

Последние слова бабы Фроси заставили Петра вздрогнуть. Он обернулся, нервно оглядел брючину. Неужели так заметно пятно. Но ничего не разглядел. Недоуменно хмыкнув, Петр направился к автомобилю.

Углическое городское телевидение «Угличане» располагалось в четерхэтажном здании красного кирпича на берегу Волги. Из окна Петра Самохвалова открывался чудесный вид на реку с проходящими теплоходами, катерами на подводных крыльях и церквями по берегам.

Войдя в свой кабинет, Петр направился к окну. Распахнув его, он зажмурился, радостно подставил лицо прохладному ветру, дувшему с реки. Блаженство продолжалось недолго. Внезапно Петр понял, что ему что-то не хватает, и открыл глаза. В недоумении уставился на солнечный кружок, висящий в ясном голубом небе. Он мог свободно смотреть на солнце. Для этого не приходилось жмуриться. Он видел солнце ярким желтым пятном с оттенками белого. Солнечные лучи не жалили, не слепили. Они были равнодушными, и это удивляло.

Не придав этому значение, Петр сел за рабочий стол и связался с своим замом, Шестопаловым.

- Василий Кузьмич, как у нас там на передовой? – спросил он.

- Порядок, Петр Степанович, готовимся. Скоро по расписанию девятичасовая программа. Материал уже смонтирован. Не хватает только «особой сводки». А там сразу в эфир.

- А что с «особой»?

- Ждем с минуты на минуту, должны из Москвы передать. Будете отсматривать смонтированное?

- Обязательно. Я в смотровой.

Смотровая комната находилась на том же этаже, что и кабинет Самохвалова. Проглядев свежий материал, Петр остался доволен. Смотр самодеятельности в области (ребятишки потешно играли на балалайках и электрогитарах), открытие театра «Левобережья» (какой-то москвич спонсировал постройку нового театра, озаботившись культурным развитием города), обсуждение нового законотворчества городских депутатов (приступивших к усиленной борьбе с распитием слабоалкогольных напитков в общественных местах), миллионный новорожденный в городе (мэр пообещала семье ребенка выделить квартиру из городского резерва). Город жил привычной жизнью – скучной, набившей оскомину. Международный блок прошел быстро. Ничего существенного «Угличане» не могли предложить своим зрителям. Начинался заурядный день в череде не менее заурядных недель.

Мелькнули последние кадры. Режиссер монтажа повернулся к Петру, и растерянно улыбнулся. Дверь в смотровую распахнулась, ударилась об стенку, с потолка посыпалась побелка.

Петр удивленно посмотрел на покрасневшего Шестопалова, стоящего на пороге.

- Что стряслось? – почуяв неладное, спросил Самохвалов.

- Беда, Петр Степанович. Беда. – Выдохнул Василий Кузьмич.

Режиссер монтажа обеспокоено уставился на Шестопалова.

- Да не тяни, чего стряслось то?

- «Особая сводка» пустая. – Взвешивая каждое слово, заявил Василий Кузьмич.

- Как это? – не поверил Петр. – Быть того не может.

- Вот оказывается, может. Нет ничего. Пусто. Это же катастрофа.

- Ничего не понимаю. – Сказал Петр. – Давай разберемся.

Он взглянул на часы. До выхода выпуска новостей в эфир оставалось чуть больше пяти минут.

- Что у нас в политической сфере? – приступил к наводящим вопросам Петр.

- Затишье.

- Что неужели никаких скандальных законопроектов, выступлений, заявлений, сборов?

- Ничего. – Растерянно покачал головой Шестопалов.

- Плохо. Очень плохо. А в плане катастроф: наводнение там, землетрясение, цунами, ураганы, тайфуны, ливни? А?

- Тихо и спокойно, как в раю.

- Что за бред. – Поразился Петр. – Чтобы нигде ничего не навернулось, такого же не бывает.

- Вот так.

- Хорошо. Теракты? Взрывы? Захват заложников?

- Не происходило.

- Давай тогда, даже не знаю, какие-нибудь политические скандалы?

- Вы уже спрашивали. – Напомнил Шестопалов.

- Ах, да. А в сфере шоу-бизнеса? Неужели и здесь никто друг другу глотку не порвал. Такое же просто немыслимо.

- Однако.

Петр Самохвалов сдался.

- Хорошо, звоните в ГУВД и свежая сводка по происшествиям в городе. Так уж и быть, на сегодня обойдемся этим. Но вообще не порядок.

- Уже звонили. – Обреченно сказал Шестопалов.

- И что? – чувствуя, что звереет, спросил Самохвалов.

- Тихо. Спокойно.

- Это как? Совсем? – опешил он. – Давайте свежие убийства, сводка происшествий на дорогах. Что-нибудь. Эфир же надо заполнить.

- Нет ничего.

- Ты пытаешься меня уверить, что в городе никого не убили. Никто не разбился? Ничего не украли? – не поверил Самохвалов.

- Именно так.

- Да то же за день сегодня такой.

Петр предпочел поверить Шестопалову. Он мог созвониться с начальником ГУВД города и узнать все из первых рук. Но это займет время. До выхода программы оставалось четыре минуты. Время отсутствовало.

- Так. Тогда давай какие-нибудь громкие убийства в Москве, Питере. Где-нибудь. Что-нибудь.

- Пусто. Я уже сам все перерыл. Такое ощущение, что природа и подонки в анабиоз впали.

Шестопалов выматерился.

- Тогда ничего не остается. Пускаем только культурные новости. А вечером сразу планируйте интервью с кем-нибудь на общественно-экономические темы. Пусть осветит и даст оценку новым законопроектом. Сделаем на всякий случай резерв. Кто бы мог подумать, что в мире ничего не произойдет.

Шестопалов тут же исчез. Петр направился к себе.

Утренние новости в девять и одиннадцать часов прошли гладко. Сразу после эфира Петр связался с Шестопаловым, и сообщил, что уедет ненадолго.

Ксюша жена вот уже третью неделю уговаривала его заехать в магазин «Альбатрос» и купить стиральную машину для тещи. Модель она присмотрела. Попросила отложить ее, но Петр все никак не мог собраться и съездить оплатить. Она уговаривала. Он обещал. Но не получалось. Теперь оставалось только молиться, чтобы модель имелась в наличии. Поскольку если ее не будет, он слабо представлял, как скажет об этом жене. Зато отчетливо понимал, что услышит в ответ.

Выйдя из здания телеканала, Петр направился к машине, отмечая, что день явно портится. Солнце ушло. Изумрудная сочная зелень листьев, точно омытая дождем, превратилась в сухую зеленую краску военного автобуса. Воздух больше не пьянил.

Петр сел за руль старенькой Шкоды и выехал с парковки.

Он и не предполагал, что его поездка займет так много времени. По закону подлости нужной модели стиральной машины в «Альбатросе» не оказалось. Продавцы растерянно развели руками, и запричитали: «Откладывали же на два дня, а сколько уж прошло». Петр ничего не мог поделать и попросил подсказать ему, где он может купить подобную модель. Продавец навскидку назвал пять адресов, в которые и отправился Петр. Но у Фортуны, дамы капризной, этот день явно был критическим, поскольку ни в одном из пяти магазинов нужной модели не было. Петр хотел было уже плюнуть, и приобрести другую модель, но в схожей ценовой категории. Подумал, покрутился вдоль рядов, и понял, что в таком случае ему стоит заранее заказать место на кладбище, потому что Ксюша женщина въедливая и обязательно уловит разницу. Петр не хотел давать ей повода для зубоскальства и протирания ему лысину наждачной бумагой.

Выйдя из последнего магазина, Петр дошел до машины, облокотился о крышу и замер в размышлениях. Как ему поступить. Что предпринять.

Он смотрел на противоположную сторону дороги, и никак не мог понять, что его не устраивает в открывавшемся взору пейзаже. На другой стороне дороги рос парк, обычный городской парк с выходом к причалам и речной станции. Чем больше Петр смотрел на парковые деревья, тем больше он понимал, что его мало волнует, что скажет жена, когда услышит, что он так и не купил выбранную ею стиральную машину. Ему было абсолютно все равно, что она не станет разговаривать с ним несколько дней, начнет избегать его, перестанет готовить, а может быть уедет на неделю к матери. Петр открыл для себя. Его это мало волнует.

Он всматривался в парк, и никак не мог понять, что в нем не так. Обычный тусклый парк. Бледно-зеленые деревья уныло раскачивающие ветвями в такт слабому ветерку, плывущему с реки. Хмурые парочки, прогуливающиеся по аллеям. Темное золото церковных куполов, стоящих в центре парка. Все как обычно. Буднично серо и уныло.

Петр достал сигарету и прикурил. Вдохнул табачный дым, и поморщился. Сигарета показалась ему безвкусной, словно он выпил стакан воды. Не докуривая, он раздавил сигарету о крышу машины, и подумал: «совсем оборзел, вот кто бы так сигарету о крышу, убил бы, а сам сделал и все равно, тихо и спокойно».

Петр достал трубку и позвонил Шестипалову.

- Что у нас происходит? – тихо спросил он.

- Все как обычно. – Ровно ответил Шестипалов.

- Какие новости?

- Никаких.

- «Особая сводка» пополнилась?

- Нет. А чего ей пополняться. И так хорошо.

Петр подумал, что в словах Шестипалова есть большая доля истины и, не прощаясь, прервал разговор.

Он решил не возвращаться на работу. Сел в машину и направился к дому. Оставив машину во дворе, домой он не пошел. Вышел из двора на улицу, и зашел в первый попавшийся бар. Сел за стойку, заказал бутылку водки и горячее.

Официант унылым голосом заметил, что горячее на стойку не подается, но все же принес его.

Самохвалов сам налил себе рюмку, опрокинул ее для затравочки, и оглядел зал. В баре он оказался единственным посетителем. Не удивляясь этому, Петр решил повторить. Налил себе по новой, поднес рюмку ко рту и задумался: «какая скукотища, зачем я занимаюсь всем этим, что за глупость, унылость, везде одна и та же унылость и запустение».

Опустошая бутылку водки, Петр не раз звонил Шестопалову, но в ответ слышал неизменно одно и то же:

- Новостей нет.

Петр напился. Такого с ним давно уже не было. Он тихо вышел из бара и направился к дому, поминутно хватаясь за стены домов и удачно подворачивающиеся деревья. Дорога перед глазами выплясывала круги и норовила его опрокинуть в лужу. Он вошел в парадную, поднялся на этаж, несколько минут безуспешно пытался попасть ключом в замок, потом сдался и позвонил. Ксюша открыла дверь. Ее лица он не видел. Оно сплылось в мутное молочное пятно.

Он вошел в квартиру.

Она сказала:

- Привет. Есть будешь?

По обыкновению, если он приходил домой в таком состоянии, Ксюша устраивала концерт, поднимала крик, который слышал весь дом. Наутро старушки на лавках получали пищу для размышлений и тему для разговора на последующую неделю. Только баба Фрося не участвовала в сплетнетворчестве.

Петр разделся, и проплелся на кухню, задавая себе вопрос: «Почему он напился? Отчего устроил себе праздник?»

Ксюша накормила его, ни словом не попрекнула. Это было не похоже на нее, но Петр не удивлялся. Оказалось, что ему все равно. Поев, он пошел в душ, после чего, не взглянув на Ксюшу, упал на диван в гостиной и захрапел.

Проснувшись утром, Петр Самохвалов обнаружил, что мир стал черно-белым. Все предметы в комнате, улица за окном потеряли свои цвета. Самохвалов этому не удивился, хотя где-то на грани сознания понимал, что такого просто не может быть. Он принял душ, позавтракал, позвонил жене, равнодушно извинился за вчерашнее поведение, и получил не менее равнодушный ответ, набрал номер Шестопалова, и долго ждал отзыва.

Шестопалов поднял трубку.

- Какие новости? – спросил Петр.

- Никаких. – Зевнув, сказал Шестопалов.

- Сейчас приеду. Вчера кто-нибудь заметил мое отсутствие?

- А ты разве отсутствовал? – спросил Шестопалов.

- Я же уезжал и не вернулся.

- Не знаю. Не заметил.

Петр нажал сброс, допил кофе, и направился в черно-белую прихожую. Медленно одевшись, он взял барсетку, вышел из черно-белой квартиры и запер ее. Спустившись по грязной черно-белой лестнице, он вышел в черно-белый двор и, не обращая внимание на «здравствуйте» тети Фроси, прошел к черно-белому автомобилю.

До здания «Угличане» он добрался без затруднений. Ни тебе пробок на дорогах, ни аварий, ни ГБДД-шников, дежурящих за углом в надежде поживиться. Черно-белый мир за окном с расплывающимися смазанными чертами, точно тающий. Показав на парковке пропуск, он услышал набившее оскомину:

- Здравствуйте, Петр Степанович? Как поживаете Петр Степанович?

Оставив машину перед входом, Петр Самохвалов поднялся к себе в кабинет, открыл окно, и выглянул на улицу. Грязные страшные пароходы плыли по черно-белой Волге. Скучный пейзаж не радовал, но и не утомлял глаз. Он оставлял равнодушным.

Но еще что-то был не так, выбивалось из привычной картинки. Петр смотрел на противоположный берег и не видел… Куда-то пропала старая заколоченная церковь. В советские годы ее использовали под склад, а в новое время так руки и не дошли восстановить ее. Теперь на ее месте сиял черно-белый тусклый пустырь, словно никогда и не было церкви. Впрочем, какая разница была или не была. Мало ли в городе церквей. Много ли. Да хоть их вовсе не будет. Петр окинул взглядом тусклый черно-белый пейзаж, и не обнаружил ни одного черно-белого купола. Но ему было все равно.

Вернувшись к столу, Петр собрался было позвонить Шестопалову, но его опередили. Дверь неожиданно распахнулась и в кабинет, словно смерч, ворвался Шестопалов.

- Новость!!!

Петр Самохвалов испытал прилив дикой радости.

- В Иране разбился гражданский самолет!!! Триста человек погибших!!! В Индии в давке погибло свыше ста человек паломников!!! Точная цифра уточняется. В Ираке совершено покушение на американского генерала!!! И это еще не все!!! Новости все поступают, и поступают!!!

Петр испытал ликование. Накатила будоражащая эйфория. Не в силах стоять на месте, он подошел к окну и увидел искрящуюся зелень, яркие слепящие солнечные лучи, заливающие кабинет. И заколоченную церковь с золотыми куполами напротив.

Обернувшись к Шестопалову, он с облегчением вздохнул:

- Слава Богу, жить будем.

Вечером, возвращаясь домой, Петр Самохвалов купил пышный сочный букет хризантем, какие любила Ксюша, бутылку ее любимого красного полусладкого вина, большой свежий торт с взбитыми сливками. По дороге домой остановился возле ювелирного магазина, и приобрел золотые сережки с зелеными камушками. Ему говорили, как они называются, но он забыл, стоило ему выйти из магазина.

Оставив машину возле парадной, Петр поднялся на этаж, позвонил в дверь. Ксюша открыла ему вся в слезах. Он почувствовал, как у него прихватывает сердце в предчувствии чего-то страшного и необратимого. Выронив букет и торт, он спросил чужим голосом:

- Что?

- Баба Фрося умерла.

Услышал он.

Последнее рандеву

Всему свой срок и свой черед:

Ослабнет горе, боль замрет,

Смирится бессердечность.

Но день за днем, за веком век

Свой буйный, свой бесцельный бег

Не остановит вечность.

И. Рист

Последнее Рандеву было назначено на двенадцать часов утра сразу по завершении цикла пустоцвета. Место было выбрано в соответствии с запросами обеих сторон – Папортниковая Роща на окраине Большеграда, где Илайя так часто играл в детстве в прятки и догонялки с детворой. Кажется, тогда Илайя не был знаком с Ивоной, но они могли встречаться в папортниковой роще походя, ненароком и не обращая друг на друга внимание. Было это десять лет тому назад. Поэтому, когда встал вопрос о выборе места для Последнего Рандеву, Ивона и Илайя в один голос назвали Папортниковую рощу, как прекрасный символ прощания с детством и начало новой жизни.

Утро выдалось душным и солнечным. Словно Большеград затянуло тепличной пленкой. Проснувшись в поту, Илайя сполз с постели и перетек в ванную комнату, где погрузился в холодную воду, испытывая блаженство. Разомлев в прохладе, Илайя не хотел вылезать, но пришлось. Прошлепав босиком на кухню, он забрался в холодильник и вытащил палку колбасы, кругляш сыра, нарезку бекона и ледяное сливочное масло. Сбросив провизию на стол, Илайя поставил чайник и вышел на балкон.

Духота зависла над Большеградом.

Быть дождю.

Илайя с удовольствием наблюдал, как взмывали с крыш домов, похожих на семейство грибов, люди в раскаленное небо. Как совершали почетный круг над своим обиталищем и разлетались по делам.

Илайя потянулся, раскинув руки во взмахе крыльями, и вернулся на кухню. Настрогав бутерброды и выловив из недр холодильника бутылку с холодным чаем с добавлением вкуса персика, он наполнил кружку и приступил к завтраку. Жевал не торопясь. Но помнил, что на Последнее Рандеву опоздать нельзя ни при каких обстоятельствах, даже если встречный ветер разметает крылья в клочья. Опоздание может уничтожить как личную жизнь так и карьеру Илайи. Нет доверия тому, кто опоздал на Последнее Рандеву.

Илайя взял с холодильника список приглашенных и пробежал его глазами. Сколько незнакомых имен и фамилий. Сколько чинов. Не Последнее Рандеву, а заседание Верховного Сейма. Всех нужно приветствовать, поздороваться по имени. Никого не забыть. Хорошо хоть по обычаю до места Последнего Рандеву жених должен добираться самостоятельно, в одиночестве. Без сопровождения.

Расправившись с завтраком, Илайя сложил грязную посуду в раковину, закрыл крышку и задал команду стерилизации. Мойка утробно загудела.

Илайя прошел в гардеробную, размышляя, что выбрать в качестве костюма, соблюдая два ограничения. Во-первых, костюм должен быть строгим и официальным. Не каждый день на Последнее Рандеву летать приходится. Во-вторых, стоит учитывать погодные условия.

Подобрав легкий летний костюм цвета фисташкового мороженного, Илайя перебрал свою коллекцию крыльев и остановил выбор на паре «Ангельская пыльца» от модного дома «Рене Габена». Натянув на ноги изящные туфли, Илайя покинул холостяцкую квартиру, поднялся на крышу, выбрал свободную стартовую дорожку, прикрепил на спину крылья и взвился с разбегу в пропитанное грядущей грозой небо.

«Двадцать один год самое удачное время для Последнего Рандеву» - говаривали друзья Илайи. Он и сам понимал это прекрасно. Вот только подруги для Последнего Рандеву никак не мог найти. То одна не нравилась, то вторая не подходила. Третья же была характера гадючьего. С такой и утро провести в тягость, боишься оказаться ужаленным. Не то, что целую жизнь.

Илайя целенаправленно посещал все места, которые могли чудом свести его с потенциальной супружницей. Но старания пропадали в туне. Илайя стал завсегдатаем модных ночных клубов, только там он мог рассчитывать на быстрое и дешевое соитие, но не на серьезное знакомство. Посещали же подобные места в основном девушки с эхом в голове. Выкрикнул мысль, влетела в ушко, отразилась от стенок черепа и выпорхнула из уст эхом. Девушки – отражения. Никак не пара.

Отчаявшись найти свою половину в ночных клубах, Илайя по совету друзей стал посещать театры. Но и тут ловушки, да перевертыши. Театры и музеи заполняли девушки ликом страшные, да душой унылые. То ли Илайе так везло, что натыкался он на подобные экземпляры, то ли статистика говорила сама за себя. Где только друзья его отыскали подруг? Задавался он вопросом, но никак не мог понять. Неужели и вправду в театрах, как его уверяли.

Время шло. Солнце совершало свое вечное путешествие над Землей. Илайя старел, а подруги все не было.

Кто-то посоветовал ему посетить Национальную Библиотеку Большеграда, куда часто забредали молоденькие студенточки и аспиранточки. Аспирантки явно были не во вкусовой категории Илайи. Их то он чаще всего и встречал в театрах, а вот студентки категория подходящая.

Илайя зачастил в Национальную Библиотеку. Благо она находилась рядом с его домом. Всего в восьми минутах полета. Он перечитал всего Ханта. Проштудировал труды Хехеля. Ознакомился с работами Харкса и Хенгельса. Скучал изрядно. Но ни одной симпатичной студентки не встретил. Отчаялся в конец. И бросил сие бесплодное увлечение.

Илайя загоревал и запил. Сколько хмельного нектара он изглушил, можно было пересчитать по количеству пустых бутылок, скопившихся на кухне под столом. Иногда он задевал их ногой, и они раскатывались, звеня.

Судьба сама нашла его. Однажды вечером наплескавшись в прохладной ванне, Илайя отправился спать, усосав бутылочку медового пива, и забыл перекрыть кран. Вода прудила в ванную, наполнила ее и исплеснулась на пол. А Илайя спал пьяным сном и ни о чем не подозревал. В три часа ночи его выдернул с хмельных небес настойчивый трезвон и простук в дверь. Добравшись неуверенно до входной двери, Илайя выглянул в глазок и обнаружил, что на лестничной площадке толпится свора гневных соседей.

- Открывай, идиот пьяный!!! – скандировали соседи, поколачивая дверь.

Илайя послушался. И узрел прекрасную девушку, что часто встречалась ему на лестнице и во дворе, но никогда ранее он не обращал на нее внимание. Не видел ее красоты, скользил равнодушным взглядом и проходил мимо.

Илайя обворожительно улыбнулся и получил в ответ.

- Идиот, что ты устроил в ванной!!!

- Совсем ничего. – попытался он возразить, но его никто не слушал.

Отстранив Илайю с пути, соседи ринулись в его квартиру, переворачивая по пути журнальный столик с вазой, в которой уснула пустая бутылка из-под пшеничного виски. Илайя включил свет в прихожей и только тут обнаружил, что пол заливала вода.

- Вы, наверное, в ванной забыли воду выключить. – предположила девушка.

Она не ломанулась в квартиру Илайи. Она осталась стоять на пороге с растерявшимся, уставшим Илайей.

Ее звали Ивона. И жила она двумя этажами ниже, куда добралась пронырливая вода, использующая каждую щелочку, каждую дырочку, чтобы распространить свое влияние на большую территорию.

Илайя представился, поцеловал ей руку и влюбился.

Расплатившись за косметический ремонт трех квартир, Илайя вывел закон:

«Не ходи далеко за счастьем, просто оглянись по сторонам,

оно бродит где-то поблизости незамеченным».

Найдя встречный поток воздуха, Илайя встроился в струю, расправил крылья и отдался полету, чувствуя каждой клеточкой тела, каждым перышком крыльев наслаждение, несоизмеримое ни с чем. Под ним проплывал Большеград – величественный город грибо-домов, маленьких улочек, кривых переулков, тупиков и жадных до детворы дворов.

Последний холостой полет.

Илайя выпивал его жадно, не оставляя ни капли.

Попадавшиеся на встречу знакомцы, раскланивались с ним и поздравляли с грядущим Последним Рандеву, углубляясь в воспоминания о том, как это было у них. Илайя не слушал. Он вежливо извинялся, ссылаясь на возможность опоздания, и упархивал в сторону.

Илайя ощущал счастье, что струилось по его жилам. Он был всемогущ в своей радости и упоительно беззащитен.

- На Последнее Рандеву собрался? – остановил Илайю вопрос.

Он завис в небе. Завращал головой, пытаясь понять, откуда раздается голос. Но так никого и не обнаружил.

- Кто здесь? – спросил Илайя строго.

- Посмотри наверх. – потребовал незнакомец.

Илайя послушался и обнаружил, что над ним навис друг отца, погибшего несколько лет назад. Господин Когтях. Илайя не встречал его со дня похорон.

- Вы правы, господин Когтях. – согласился Илайя. – Тороплюсь на рандеву. И как мне хотелось бы поговорить с вами, тем более столько лет не виделись, но время не позволяет. Боюсь опоздать.

- Ничего страшного, сынок. Сам молод был. Тоже опоздать боялся. Только смотри, не торопись слишком. А то ведь и перебрать можно. – посоветовал господин Когтях. – А где место то назначено?

- В Папортниковой Роще. – радостно ответствовал Илайя.

- Положительно, мальчик мой. Когда-то в Папортниковой Роще на Последнем Рандеву стоял твой отец. Только не задерживайтесь с праздником. Обещают к вечеру, что Большое Жерло проснется. А ведь оно как раз над Папортниковой Рощей находится. – предупредил господин Когтях.

- Спасибо за совет. – радостно чиркнул Илайя и нырнул во встречный воздушный поток, позволяя ему подхватить хрупкое тельце аэронавта и унести его с собой, как щепку, точно перышко.

Папортниковая Роща показалась вдалеке. С такого расстояния ничего нельзя было разглядеть. Только стайку крылатых людей, слетающихся к заветному месту.

Большое Рандеву приближалось.

Илайя зажмурил глаза, уходя в вираж, словно мальчишка, впервые надевший крылья и вышедший на крышу под присмотром отца.

- Илайя счастливчик!! – прокричал ему кто-то с высоты.

Голос был знаком, но Илайя его не узнал.

Отец Илайи Искандер был священником. Истовым последователем церкви новосаддитов, которые проповедовали культ единого Творца всего сущего Садда, избравшего для своего мира воплощение цветка одуванчика, где ядро мироздания – Солнце, а перышки, что, лишь созрев, разносятся ветром в разные концы света, планеты, среди которых Земля – самая созревшая. И ей предстоит оторваться от ядра и начать свое странствие в необозримых пространства вселенной.

Философия новосаддитов была туманна, полна мистической прели. Догматы же противоречили друг другу настолько, что искушенный в словопрениях священник не сразу находил выход из собственноустно созданных словесных лабиринтов.

Илайя не разделял религиозных воззрений отца. Он придерживался точки зрения даттистов, что утверждали о привязанности мироздания к одной точке, неподвижности Земли в реке вселенной. Однако религиозные расхождения отца и сына не мешали их общению. Даже способствовали. Сколько философских диспутов прошли они рука об руку. Сколько раз схватывались не на жизнь, а на смерть. И не каждый раз дело ограничивалось словесной перепалкой.

Искандер умер при странных обстоятельствах. Поговаривали, что к его смерти приложила руку секта протестантов, выступавших против отмены церкви, запрета Бога, как единого творца, и религии в целом. Вера их не позволяла мириться с существованием лживых догматов и насквозь гнилых служителей культа.

Искандера нашел сын. Отец лежал на крыше храма, раскинув в стороны руки, а из груди его торчал стальной кол, который нанизал его тело, пригвоздив к деревянной стартовой площадке.

Откуда на крыше храма новосаддитов взялся стальной кол?

Кто мог всадить его в тело безобидного священника?

И кому это было надо?

Вопросы так и остались без ответа. Версии же, что выдвигались официальными службами, не встретили поддержки у прихожан и семьи преподобного Искандера. Илайя отказывался верить в то, что отца убили из-за каких-то экономических вопросов, что волновали его в последние дни. Искандеру приписывали связи с представителями криминалитета. Называлась фамилия – Турухана, некоронованного правителя Большеграда. Отец и вправду был знаком с Туруханом, который неоднократно ему исповедовался, но заподозрить толстяка-весельчака, что души не чаял в святом отце, было просто невозможно.

Илайя видел только лишь одну кандидатуру, кому была выгодна смерть Искандера. Она напрашивалась сама. Ильмарих – адепт секты даттистов, что в последнее время нашли горячую поддержку в среде управителей Большеграда. Но у Илайи не было никаких доказательств, что это так. Обвинять же голословно, не имея за душой веских аргументов и в лоб бьющих фактов (навылет), Илайя не осмелился.

Тайна гибели отца осталась нераскрытой. Искандера похоронили на церковном кладбище. Справили службу и тихо, мирно забыли о его существовании, только Турухан изредка навещал могилку и приносил охапки цветов, которые при жизни особо почитал Искандер.

Ивона вряд ли могла бы понравиться Искандеру. Девушка хоть и красива обликом и душой, но родом происходила из сословия низколетящих, которые предали спасителя, явившегося в мир, суду и нанизали его на стальной кол, как впоследствии через много веков насадили самого Искандера. При жизни отец Илайи ненавидел низколетящих. И Илайя опасался, что и после смерти сын не сможет избегнуть гнева отца.

Илайя заходил на последний вираж над Папортниковой Рощей, когда прозвучал гром, словно в храме ударили в громадный гонг исполинским молотом. Звук был настолько сильным, что Илайя потерял управление крыльями, и стал резко снижаться, с ужасом понимая, что выровняться и взмыть в прежнюю вышину у него не получается.

Илайя попал в воздушный вихрь, образовавшийся в трехстах метрах над землей. Его подхватило, крутануло, ударило обо что-то и выплюнуло, словно использованную спичку. Илайя ударился о папоротник, услышал, как хрустнуло его крыло и свалился на землю. Сверху на него спикировал отломанный лист папоротника и укрыл его, словно одеяло.

Илайя поморщился от боли, стряхнул с себя колючий папоротник, приподнялся на локтях и сел, треща сломанным крылом. Дотянувшись до защелок, Илайя попытался отстегнуть испорченный аппарат. До Папоротниковой Рощи он добрался, где его дожидались гости и Ивона. Остаток пути он мог проделать и в одиночестве. Но защелки заклинило. Он никак не мог снять крылья.

Илайя упал на спину обессилено, воздел очи к небу и видел, как голубой небосвод затягивали грозовые тучи. Пушечным боем раскатился гром. Просверкнули молнии. И Большое Жерло проснулось, как и предсказывал господин Когтях.

Что значило Последнее Рандеву для Ивоны, знала только сама Ивона. Никто и не догадывался о тайных паутинках, что завязали Ивону и Илайю. Родители Ивоны были категорически против кандидатуры Илайи.

«Сын священника. К тому же нечистого на руку. К чему мафии расправляться со служителем культа? Здесь все не так просто. Чувствую дурное» - заявлял отец Ивоны Илистрат, директор крупного флоро-перерабатывающего завода.

«Да. Да. – вторила ему мать Ивоны. – Молодой человек явно не представляет себе, как будет жить дальше. Размазня. Ветер в голове гуляет. Совсем ничего из себя не представляет этот твой Илайя»

Но Ивона стояла на своем. Упрямством же и твердостью характера она пошла в отца, которого переупрямить могла только дочь. У Ивоны это получилось. Илистрат сдался. Началась подготовка к Последнему Рандеву.

Место, выбранное молодыми, Илистрату и его супружнице не понравилось. Папортниковая Роща какая-то. Не солидно. Не пристало ему главе крупного завода Последнее Рандеву собственной дочери отмечать на лоне природы в общественном парке. Закатить праздник в фешенебельном ресторане – вот его статус. Но и это сражение Илистрат проиграл в чистую.

Чего только не сделаешь ради счастья дочери?

Платье Ивоне и праздничные крылья заказали в модном доме «Везувий». Прическу делал известный стилист Музин, ради этого он приехал к девушке в шесть часов утра и два с половиной часа охал над головой Ивоны, всплескивая руками, словно перед иконой преподобной Жзефы. Затем приступил к работе и за три часа превратил голову девушки в пышную башню, увенчанную цветами и многочисленными заколками с ленточками.

Покончив с работой, Музин получил от Илистрата чек и откланялся.

В платье Ивоне помогла облачиться мать. Отец пристегнул крылья. И процессия поднялась на крышу, откуда стартовала в сторону Папортниковой Рощи, что находилась в двадцати минутах лета от дома Илистрата.

Ивона наслаждалась полетом. Последним полетом перед Последним Рандеву.

Она была счастлива, что скоро увидит Илайю. И он станет ее законным супругом до окончания века.

Илайя лежал на спине и видел, как черные тучи над его головой набухли и разорвались огненным дождем, который опадал на верхушки папоротников, сжигая их. Горячий пепел кружился и падал к земле. Попадал на тело Илайи. Он чувствовал боль от легких ожогов, стряхивал пепел, но падал новый. И его Илайя не успевал стряхивать.

Илайя испугался. До дрожи зубовой испугался.

Проснулось Большое Жерло. Илайя чувствовал урчание огненного чрева, но страх был не в том. Он не мог пошевелиться. Ужас сковал тело, заморозил мышцы. Да и далеко бы он сумел уйти. Ведь крылья сломаны. Покинуть пределы Папоротниковой Рощи он пешком бы не успел. Пепел засыплет его.

«Лишь бы Ивона осталась жива» - молил грозное небо Илайя, пытаясь встать. Он крутился с бока на бок, точно жук, который упал брюшком вверх и пытается перевернуться, но встать на ноги не получалось.

Пепел кружился к земле. Горячий пепел. Он окружал тело Илайи. Он сыпался на него. И пепел все пребывал. Его становилось больше. Он рвался ливнем. Укутал землю ковром и подбирался к телу Илайи.

Илайя понимал, что ему не выбраться. Его ближайшее будущее – быть заживо погребенным под слоем останков папоротника. Любое движение – бессмысленно.

Илайя взвыл в полный голос. Закрутился в отчаянии и услышал тихий спокойный голос:

- Я же предупреждал тебя, мальчик. Не задерживайся возле Большого Жерла. Почему ты меня не послушал?

Илайя поднял голову на голос и увидел опускающегося к нему господина Когтяха.

Они пререкались минут пять. Господин Когтях настаивал на том, чтобы Илайя взял его крылья. Илайя возражал, заявляя, что он никак не может оставить господина Когтяха на верную погибель. Но пожар уже охватил Папортниковую Рощу. Он обглодал верхушки папоротников и жадно приглядывался к подножию.

Господин Когтях схватил Илайю за плечи, встряхнул сильно и прокричал ему в лицо, обдавая чесночным перегаром:

- Очнись, сопляк. Тебя Ивона ждет. Они уже спаслись. И ждут на краю Рощи. Бог даст Жерло уснет, и я успею выбраться.

- Я не могу. – проскулил Илайя.

- Сможешь!!

Господин Когтях встряхнул Илайю, повернул к себе спиной, водрузил на спину массивные крылья и щелкнул креплениями.

- Лети, лети!!! – подтолкнул господин Когтях Илайю.

И Илайя, проклиная от всей души в полный голос господина Когтяха, взмыл в небо. Пламя гарцевало со всех сторон. Оно протягивало языки к летящему Илайе, намереваясь слизнуть его, словно вишенку с праздничного торта. С трудом Илайя уворачивался от огненных всплесков, лавировал между сыпавшимся с вершин пеплом и обгоревшими ветками.

Стоял жадный треск. Это пламя глодало Папоротниковую Рощу, из которой Илайя вырвался, лишь подпалив брови.

Он оставил внизу господина Когтяха, которого медленно засыпал пепел, летевший с макушек папоротников. Но Илайя уже не помнил о нем. Он ждал встречи с Ивоной и тревожился, опасаясь, что ей не удалось спастись.

Приближаясь к холму, возвышавшемуся над Папоротниковой Рощей, он увидел неподвижную горстку людей, среди которых выделялась фигура в белом. Илайя направился к ним и, подлетая, узнал в женщине в белом Ивону. Она хмуро взирала на пожар и Большое Жерло, извергавшее из себя потоки огня.

Илайя опустился на холм рядом с Ивоной, подошел к ней и обнял за плечи. Ивона не обернулась, только прижалась сильнее.

- Иван, ты ничего не можешь понять!!! Это же невозможно!!! – кричал грузный мужчина с огромными седыми усами и всклокоченной гривой волос в трубку радио-телефона. – Ты представь, сколько нам отвалят деньжищ за эту находку. Это же настоящая бабочка Брамея Кристофа. По предварительной оценки ей больше пятидесяти – шестидесяти миллионов лет.

Мужчина долго и внимательно что-то слушал, расхаживая босиком по ковру. Затем упал в кресло, закинул ноги на пуфик и зажмурил глаза.

- Идеально сохранилась. Я не знаю, что произошло при ее гибели, но она оказалась запаяна в камень. Могу лишь предположить, что произошел лавовый выброс, который поджег лес, предположительно реликтовый папоротник или что-то хвойное. И пепел засыпал ее. В пепле она окаменела.

Мужчина на долго замолчал, не раскрывая глаз.

- Иван, послушай! – вскричал он. – Мне нужны лишь деньги, небольшое вливание для продолжения раскопок. Здесь в горах Базиликаты, я уверен просто золотое дно. Да мы копали сейчас в кратере вулкана Лаги ди Монтиччио. Иван, ты пойми это самая древняя из ныне найденных бабочек. И она в идеальном состоянии.

Вновь повисло молчание.

- Так! Я понял тебя, Иван. Когда ты вылетаешь? Значит, послезавтра я встречаю тебя в аэропорту Матеры. И мы на месте разберемся. Я понимаю, что ты должен на все взглянуть своими глазами. Здравое желание.

Мужчина прервал разговор и отбросил от себя трубку. Он закрыл глаза, поерзал немного и вскорости захрапел. Сказывались несколько бессонных ночей и утомительная работа под палящим солнцем Южной Италии. Но раскопки дали первые плоды. Удивительная находка прото-бабочки. Мужчина заснул счастливым, предвкушая продолжение изысканий.

Уютный гостиничный номер. Относительно чистый. Диван, облюбованный археологом, обеденный стол, несколько стульев, телевизор и письменный стол, усыпанный бумагами, посреди которых возвышался стеклянный контейнер, внутри которого, улыбаясь сказочному зрелищу, произошедшему шестьдесят три миллиона лет назад, лежал, одетый в камень господин Когтях.

9 – 14 февраля 2004 года.

Груминг

Большую часть жизни Йен Скарраш проводил в разъездах. Командировка следовала за командировкой. Одна планета сменялась другой. Каюты межпространственных кораблей. Сплошное блеклое пятно гостиничных номеров. Жизнь в нескончаемой круговерти рабочих задач и головоломок.

Он не жаловался на судьбу. Не каждый может похвастаться тем, что занимается любимым делом, да к тому же слывет незаменимым специалистом.

Конечно, Йен Скарраш не был единственным профессионалом в ксенопсихологии. Мастеров его уровня по всей Индской империи набралось бы с пару десятков, большая часть которых трудилась в Экспериментальном Институте Проблем Инопланетного Разума, базировавшемся на Процилайне. Но Йен Скарраш по праву считался лучшим прикладным ксенопсихологом института.

В качестве эксперта его приглашали на головидение в научно-популярные программы, посвященные проблемам инопланетного разума. Хорошо подвешенный язык, умение находить решение любой сложной задачи в сочетании с представительным видом и чувством камеры создали Йену в среде головизионщиков особую репутацию.

В связи с плотностью рабочего графика Йен по пальцам мог пересчитать дни, которые он проводил дома. Потому так и ценил эти краткие часы затишья. Возвращаясь домой, Йен отключал все каналы связи и запирался в свою скорлупу словно отшельник, избегая любых контактов с внешним миром. По большей части он спал, иногда читал книги из сетевой институтской библиотеки, отдавая предпочтение популярным детективам, выпивал две-три бутылки красного сухого моравского вина. Несколько дней обязательного безделья, и он уже чувствовал готовность вернуться в строй.

В этот раз Йен Скарраш не продержался и дня.

На планете Асир, заповеднике нетронутой инопланетной природы, со дня на день должна была разродиться кжерская куколка. Ее можно было увидеть только в начале периода созревания. Она поднималась на поверхность земли и оставалась на виду до самых родов. К сожалению, размножались куколки весьма неохотно. Раз в несколько лет.

Сама кжерская куколка Йена Скарраша не интересовала. В непосредственной близости от рожающей куколки люди испытывали упоительную легкость, сказочное опьянение и поголовную неподдающуюся контролю любовную тягу. Все эти явления приписывались куколке, но вот объяснить механику ее воздействия на разум человека никто пока не мог. Этим и собирался заняться Йен Скарраш.

Он уже давно заключил соглашение с научно-исследовательской лабораторией, находящейся на Асире, которая недавно обнаружила готовящуюся стать матерью (отцом) кжерскую куколку.

Не успел Йен Скарраш распаковать чемоданы после предыдущей экспедиции, как по выделенному каналу поступило сообщение с Асира: «Куколка закуклилась!»

Через четверть часа он уже сидел на заднем сидении флаера, летящего к астропорту.

Йену как обычно «повезло». Он не любил компанию себе подобных, но регулярно оказывался объектом внимания подозрительных и порой весьма экстравагантных типов. Йен и сам не знал, чем уж так цеплял людей, но летать спокойно не мог, запирался в каюте и до самого прибытия носа наружу не показывал. Самым же опасным местом для случайных знакомств был челнок, поднимавший пассажиров на орбитальную платформу астропорта, откуда уходили регулярные рейсы во все стороны Индской империи. В челноке от соседей никуда не деться, приходилось выслушивать их нервную болтовню. Однажды Йену довелось лететь с проповедником Церкви Всех Лишений. Всю дорогу до орбиты он рассуждал о скромности и воздержании, при этом потягивая дорогой коньяк.

Йен очень надеялся, что в этот раз ему повезет и сосед окажется слепо-глухо-немым. Но чуда не случилось! По проходу к нему пробирался потливый толстяк с длинными вислыми усами. Все надежды на спокойную дорогу тут же умерли.

- Добрый вечер, кажется мы соседи, – плюхнулся подле Йена толстяк и шумно вздохнул. – Надеюсь, поладим. Я вообще мирный!

Толстяк достал из кармана куртки сложенный вчетверо платок и промокнул им сначала лоб, потом рот, затем вытер руки, смял платок и засунул назад в карман.

- Позвольте представиться инспектор Руф Фалло! К вашим услугам! В отставке правда, но старый конь как известно всегда в строю!

Инспектор Фалло хохотнул и протянул Йену руку. Пришлось пожимать.

- А я вас знаю. Вы специалист по инопланетным чубрикам?

От такой неожиданной формулировки Йен чуть было не подавился минералкой.

- Йен Скарраш, ксенопсихолог, - коротко представился он.

- Я видел вас пару раз по головизору, ловко вы научились копаться в мозгах всех этих чужих крокозябр. Завидую прямо.

Йен брезгливо поморщился, но ничего не сказал. Долгие годы он отдал на изучение иного разума, но вот понимать людей так и не научился.

- А вам доводилось участвовать в расследовании убийства с чужаком в главной роли? – не унимался Руф Фалло. – Мне вот доводилось. И надо вам сказать, какие же они мерзкие!

- А вы знаете, что в среднем на каждую тысячу человек в Индской империи приходится по сотне чужаков? В среднем в каждой сотой семье имеется как минимум одно животное, имеющее инопланетное происхождение. Так что чужаки это наше настоящее и будущее, к этому надо привыкать. Моя задача понять их, и постараться объяснить людям, - раздраженно произнес Йен.

- А я что? Я в принципе даже и не против, - стушевался инспектор. – Я к этим чужакам очень даже с симпатией. А вот как быть с какой-нибудь разумной плесенью. Вот как ее то понять?

- Моя задача нащупать понимание ко всему иному, в том числе и к разумной плесени, - раздраженно ответил Йен.

- Достойно. Эх, знали бы вы, что такое настоящее мозгодробительное дело. Это вам не в шизойдных мозгах пришельцев копаться. Жаль я уже отошел от дел, а то показал бы вам мастер-класс, - с ностальгией в голосе произнес Руф Фалло. – А вы по работе летите? Или так отдохнуть?

- Долг зовет.

- А я вот в отставку вышел и думаю немного побездельничать. Лечу на курорт, солнце, вода, сплошной разгруз мозга, то что доктор прописал. А еще тысячи полуголых цыпочек повсюду. Вы были на Йокотауне? – неожиданно спросил толстяк, вытирая платком влажные губы. – Я тоже нет, видел рекламу, впечатлился. Знаете, стоит тридцать лет отпахать в участке, чтобы потом пару месяцев пожить как бог.

Пока челнок не пришвартовался к орбитальной платформе астропорта, Руф Фалло не затыкался. Йену некуда было спрятаться, да и лететь им предстояло одним кораблем. Он надеялся, что они больше не встретятся.

Как же жестоко он ошибался.

Первое происшествие произошло за несколько часов до гиперпространственных ворот, ведущих из системы Процилайна. По странному стечению обстоятельств каюты Йена Скарраша и потливого инспектора находились напротив друг друга. В пути предстояло провести чуть больше двух суток. Йен не собирался покидать каюту, боялся столкнуться нос к носу с Руфом Фалло. Ведь заболтает вусмерть, а тайна кжерской куколки так и останется нераскрытой. Но все его намерения разрушил настойчивый стук в дверь.

- Открывайте немедленно! Срочное дело! Что вы заперлись? Как шарпламс в раковине!

На пороге стоял красный от возбуждения Руф Фалло. Чтобы удалить пот с его лица одним носовым платком не обойдешься.

- Зачем запираться, вы этак всю гулянку пропустите! У нас тут чрезвычайное происшествие произошло! Немедленно собирайтесь и за мной! Работа по-моему профилю, я вам покажу что такое профи в действии!

С каким бы удовольствием Йен отдал бы этого надоедливого отставного инспектора на растерзание хлюшийсскому торкару. Делать нечего, придется идти. Руф Фалло так просто не отвяжется. Да и бездельничать в каюте надоело.

- Дайте минуту. Я оденусь, - пообещал Йен и захлопнул перед толстяком дверь в надежде защемить ему нос. Не вышло.

Сбросив домашнюю пижаму, Йен одел строгий синий костюм, пригладил расческой непослушные вечно торчащие в разные стороны волосы, и вышел к инспектору.

- Ну и что у нас стряслось? – с деланным равнодушием спросил Йен. Он чувствовал, что толстяку хочется выговориться. И если ему не дать этот шанс, еще схлопочет инфаркт от переизбытка чувств.

- Страшная штука. Камеры слежения зафиксировали убийство. Но не просто банальный киллинг. Вы должны это увидеть своими глазами. Я бы остерегся просто так бродить по кораблю. Мы все потенциальные покойники. Да не пугайтесь вы так. У меня с собой надежный ствол. Мне по статусу полагается. Отставной инспектор он всегда в строю. Капитан передрейфил до мокрых штанов, зовет на помощь.

- А почему вас? – поинтересовался Йен.

- Не хочу хвастаться, но я тут единственный профи. Пара десятков успешно раскрытых убийств. Мы тут сразу всех к стенке поставим. Главный злодей от страха обделается, - довольно крякнул Руф Фалло, резко обернулся и пристально посмотрел на Йена Скарраша. – Кстати, а где вы были сорок минут назад, дорогой мозгоправ?

- Читал книгу у себя в каюте, - не задумываясь, ответил Йен.

- А кто это может подтвердить?

- Только книга. Если вам удастся ее допросить.

Руф Фалло довольно хохотнул.

Возле автоматических дверей кают-компании стояли два вооруженных бластерами матроса и затравленно смотрели по сторонам. Видно и впрямь произошло что-то из рук вон, если такие бравые молодцы оказались напуганы.

В кают-компании помимо капитана корабля седовласого бородача Тараса Тетеринова находился незнакомый мужчина в форме гражданского флота. С Тарасом Михайловичем Йен был знаком. Встречались на приеме у губернатора Процилайна.

- А, господин Скарраш, рад вас видеть! Опять в командировку, или все-таки решили немного отдохнуть? – обрадовался старому знакомому капитан Тетеринов.

- Бол Волосов, начальник службы безопасности корабля, - поспешил представится незнакомец.

- Плохо за безопасностью следите, - тут же язвительно заметил Руф Фалло.

Бол Волосов сделал вид, что не услышал его.

- Ну давайте, рассказывайте, что у вас тут стряслось? - потребовал Руф Фалло, усаживаясь в кресло.

Йен сел в отдалении. Все интереснее, чем бока в каюте пролеживать.

Капитан Тетеринов откашлялся и смущенно пробормотал:

- Чего тут рассказывать, мы похоже в изрядной заднице, да к тому же с чудовищем на борту. Это произошло с полчаса назад.

Развернулся голографический экран, показывающий один из пустынных коридоров корабля. Изображение шло со следящей камеры общего обозрения. Какое-то время ничего не происходило. Пока из бокового коридора не появилась молодая женщина в оранжевом брючном костюме и жакете. Её выкрашенные в попугайские цвета волосы были распущены. На секунду камера поймала ее взгляд. Серые безмятежные наполненные любовью к жизни глаза. Скоро им предстояло потухнуть.

- Это коридор 2Б. Он находится на второй палубе. Всего каких-то пару десятков шагов до ресторана. По всей видимости, девушка туда и направлялась, - прокомментировал капитан Тетеринов.

- Личность уже установили? – спросил Руф Фалло.

- Сейчас как раз проверяем личные карточки пассажиров, - ответил Бол Волосов.

Девушка в оранжевом резко остановилась. Она будто услышала что-то подозрительное и решила разобраться. Появление чудовища было неожиданным. Огромная саблезубая кошка с шестью глазами и костяным гребнем на спине выпрыгнула из противоположного коридора и упала на девушку. Подмяла ее и в считанные секунды разорвала в клочья. Та даже испугаться не успела. Чудовище подхватило безжизненное тело в зубы и одним прыжком исчезло в противоположном коридоре.

- Сильно, - выдохнул Руф Фалло. – И откуда такая чупакабрина взялась на корабле? Больше не буду летать кораблями вашей компании.

Капитан Тетеринов не ответил.

Йену тоже хотелось бы знать, откуда на борту взялась эта тварь. Что-то очень знакомое угадывалось в ее облике. Где-то он видел нечто подобное, но вспомнить не мог.

- Ну что пойдемте, посмотрим на место преступления, - поднялся из кресла Руф Фалло. – Надеюсь, вы обеспечите нам охрану. Да и распорядитесь, чтобы пассажиры не покидали своих кают до особого распоряжения.

- Есть небольшая проблема, - нерешительно произнес Бол Волосов. – Мы уже осмотрели место преступления, и не нашли его следов.

- Не понял, - от неожиданности Руф Фалло шмякнулся в кресло, и тут же вспотел. Пришлось искать чистый платок и промакивать лицо. Интересно сколько платков распихано у него по карманам.

- В записанном эпизоде море крови. Когда мы прибыли в коридор 2Б никакой крови нигде не было. Мы просмотрели изображение от убийства до нынешнего момента, кровь просто растворилась в воздухе. Вот есть, а через секунду ее нет. - доложил Бол Волосов. – С таким мы никогда не сталкивались, поэтому обратились к вам, инспектор.

- Чертовщина какая-то, - выругался в сердцах Руф Фалло. – А что с телом?

- Мы пытались проследить за чудовищем по камерам. Но оно исчезло в слепом пятне в коридоре 32Б, словно знало, что там камеры не берут. Все вокруг обшарили, но тела так и не нашли. По логике кровью должен был быть залит весь пол, но все чисто, - Бол Волосов внезапно умолк, словно прислушивался к чему-то звучащему в его голове, потом обвел странным взглядом всех сидящих в кают-компании и произнес отрешенным голосом, - Убитая девушка в списках пассажиров не значится.

- Как это так? Может она из экипажа? – уточнил Йен Скарраш.

- В экипаже такой особы тоже числится, - возразил Бол Волосов.

- Этого не может быть, - заявил капитан Тетеринов. – Посторонних людей на корабле нет.

- Похоже, к нам пробрался заяц. Что не удивительно. Та зубастая кошара тоже не числится ни пассажиром, ни членом экипажа, - задумчиво произнес Руф Фалло.

- Стоит признаться, - сказал капитан Тетеринов. – На корабле есть дикие животные.

- Зоосад какой-то, - удивился Йен Скарраш.

- Вот именно зоосад. На нижней палубе мы перевозим двенадцать клеток с дикими животными. Покупка астропарка Акуилы. При них постоянно находятся специалисты. Все клетки надежно заперты. Для верности животные погружены в искусственный сон.

- А почему вы перевозите животных вместе с людьми? - атаковал вопросом Руф Фалло.

Капитан пробормотал что-то насчет лицензии на перевозку животных, но было видно, что разговор его смущал. Похоже, животных перевозили контрабандой.

- Если вы позволите, я хотел бы взглянуть на этот зоопарк, - попросил Йен Скарраш.

Капитану Тетеринову ничего не оставалось, как согласиться.

Осмотр нижней палубы ничего не дал. Йен побродил в компании двух вооруженных матросов, Бола Волосова и сопровождающих груз специалистов между клетками, но ничего подозрительного не увидел. Животные спали в запертых клетках. Никого даже пускай отдаленно похожего на корабельного убийцу среди них не было.

В кают-компании Йена дожидался лишь Руф Фалло. Корабль приблизился к гиперпространственным воротам. Оставались считанные минуты до прыжка. Всем пассажирам необходимо было вернуться в свои каюты. И для них с инспектором никто не сделал исключения. Опасный хищник оставался на свободе.

Второе убийство произошло сразу же после прибытия в планетарную систему Акуилы.

В каюте Йена Скарраша сработала внутренняя связь. Капитан Тетеринов попросил заглянуть в кают-компанию.

Хочешь, не хочешь, а пришлось идти к капитану. В коридоре Йен столкнулся лицом к лицу с возбужденным Руфом Фалло.

- А вас тоже вызвали? – обрадовался знакомому лицу отставной инспектор, пытаясь достать из кармана куртки носовой платок. – Наконец-то настоящее дело. Вы себе не представляете, что такое жить без работы. Я уж думал, что повесил свой плащ на вешалку. Как вы думаете, наше чудовище опять кого-то ухряпало?

Капитан Тетеринов встретил ценных пассажиров приговором в лоб:

- У нас новое убийство. И на этот раз нам грозит карантин до выяснения всех обстоятельств.

- Что значит карантин? – осторожно поинтересовался Йен, предчувствуя нехорошее.

- После выхода из гиперпрыжка мы вынуждены были доложить о преступлении, - постарался объяснить Бол Волосов. – Нас предупредили, что если мы не найдем убийцу, то корабль со всеми пассажирами поставят на карантин до окончания расследования.

- Какой карантин, косорылы хрявистые?! – взорвался Руф Фолл. – Я не могу сидеть в карантине! У меня путевка! У меня курорт! У меня пляж, холодное пиво и горячее солнце!

- Я тоже не могу сидеть в карантине, - осторожно заметил Йен.

Пока он будет нервничать на карантине, кжерская куколка разродится и исчезнет, а он останется с пустыми руками, потом жди несколько лет до следующих родов. Кажется, назревала катастрофа.

- Поэтому в наших интересах найти чудовище и уничтожить его до прибытия на Акуил! – сказал капитан Тетеринов.

Руф Фалло шумно вздохнул и закутал лицо в носовой платок.

- Поступила картинка с камер слежения. На этот раз палуба 4А. И есть два свидетеля. Один от страха обезумел. При попытке его расспросить, он заикается и лопочет что-то невразумительное. Другой потерял сознание, увидев чудовище. Но это все-таки больше, чем ничего.

В воздухе развернулся голоэкран, показывающий один из коридоров корабля. И снова идущая куда-то женщина. Она была старше первой жертвы лет на десять. Полная особа в пышном платье, отороченном мехом, с капюшоном, чуть прикрывающим голову. Навстречу женщине двигались двое увлеченно говорящих мужчин. По всей видимости, это и были свидетели. Огромная саблезубая кошка выпрыгнула откуда-то из-за угла, подмяла под себя добычу, перекусила ее пополам, и скрылась в соседнем коридоре.

- Вот собственно пока и все. Мы выдвинулись на место преступления, но никаких следов. Кроме перепуганных свидетелей, - развел руками капитан Тетеринов.

- А не могли бы вы отмотать назад. И показать портрет чудовища на стоп-кадре, - попросил Йен Скарраш.

Ну не давала ему покоя эта саблезубая морда. Где-то он видел ее. Или что-то очень похожее.

Бол Волосов послушно отмотал запись.

- Вам знаком этот монстр? – обреченно спросил капитан Тетеринов.

- К сожалению, нет. Но скажу точно, к вашему грузу оно не имеет никакого отношения. Вот эти три пары глаз мне очень знакомы. Они похожи на обитателей планеты Тафир. Правда такая особь мне ранее не встречалась, - разъяснил Йен, не отводя глаз от застывшего изображения чудовища.

- Тафир за пределами наших пограничных секторов, - поразился капитан Тетеринов.

- К тому же она не исследована до конца. Чужаки нас дальше Тафира не пустили. Явно дали понять, что это их владения, и лучше бы нас там не было, - мрачно отозвался Бол Волосов.

- Итак, у нас на борту предположительно два трупа. И хищное голодное таширское чудовища. Ничего не скажешь веселенький расклад, - мрачно произнес капитан Тетеринов. Он кажется готовился к списанию на землю без выходного пособия.

- Личность второй жертвы установлена, - громко доложил Бол Волосов. – Это Елена Мясницкая, летящая первым классом в компании своей дочери Марии Форш.

- Это уже легче! – выдохнул капитан Тетеринов. – Дайте личную посадочную карточку.

Елена Мясницкая, посадочный номер 84, летела с Процилайна на Акуилу, где ей предстояло пересесть на рейс до Йокотауна, знаменитой планеты-курорта.

- Надо сообщить ее дочери, - задумчиво произнес капитан Тетерников и почему-то посмотрел на Йена Скарраша. – Вы не могли бы это сделать. Как-никак вы психолог.

- Я ксенопсихолог, - поправил Йен, намереваясь тут же отказаться. Нашли тоже черного вестника.

- Я пойду вместе с вами. Сколько лет летаю ни одного ЧП, а тут такая кровавая баня, - сокрушительно вздохнул капитан Тетерников.

Первым из кают-компании вышел Йен Скарраш. За ним следовал капитан. Руф Фалло вызвался их сопровождать.

По дороге молчали. Каждый думал о своем. Инспектор переживал за срывающийся отдых. Капитан Тетерников сетовал на злодейку судьбу, до пенсии оставалось три года, теперь ему светил лишь волчий билет. Йен Скарраш размышлял, как сообщить дочери, что ее мама погибла от клыков хищника на мирной палубе пассажирского корабля.

Они выстроились напротив каюты №84, и капитан Тетерников нерешительно постучал в дверь. Кажется, его не услышали, и он повторил стук.

Дверь каюты с шипением открылась и из нее выглянула Елена Мясницкая, живая и невредимая.

Успокоить разъяренное чудовище удалось далеко не сразу. Йену Скаррашу пришлось приложить все свое профессиональное умение. Хищника раздражало все. Даже неосторожный взгляд в его сторону. В особенности неосторожный взгляд. Того и гляди на корабле появятся новые трупы, разорванные в клочья чудовищем. Впрочем, не таким уж и чудовищем, а унылым маленьким котенком, забившимся в угол каюты госпожи Мясницкой и ее дочери.

Увидев на пороге живую и невредимую Елену Мясницкую, капитан корабля на время потерял дар речи. От испуга и неожиданности Руф Фалло тут же вспотел и запутался в карманах куртки в поисках носового платка. Лишь Йен Скарраш сохранял спокойствие.

- Извините, за беспокойство, но не могли бы мы поговорить у вас в каюте? – спросил он.

- А вы кто собственно такие?

- Позвольте представиться, инспектор сыскной полиции Процилайна Руф Фалло, - оттеснив в сторону Йена шагнул вперед толстяк и протянул пухлую потную ладонь женщине. – Мы занимаемся непонятными событиями на корабле. И в связи с этим хотели бы поговорить с вами.

Увидев, как изменилось лицо женщины, Руф Фалло поспешил ее успокоить:

- Не извольте беспокоиться, ничего страшного. Так пара убийств.

Слова отставного инспектора подействовали на Елену Мясницкую как нашатырь на обморочную красавицу. Она вытаращилась на него и шумно задышала.

- Мадам, пройдемте в каюту, мы попытаемся вам все объяснить, - взял дело в свои руки капитан Тетеринов.

Оказавшись в каюте, Йен сразу заметил маленького котенка, испуганно забившегося в угол. Что-то в его облике показалось ему знакомым.

- В связи с особым положением объявленным на корабле, мы хотели бы спросить у вас, где вы были сразу же после выхода из гиперпространственных ворот и до сего момента? – спросил капитан Тетеринов.

- Я была в своей каюте и никуда не уходила. Да, но что случилось? - растерянно пробормотала женщина.

Йен остановился напротив котенка и наклонился над ним. Он тут же почувствовал волну злости и обиды, исходившую от маленького животного. Но не это привлекло Йена Скарраша. У котенка было два глаза прямо над пятнистым носом, но рядом угадывались очертания еще двух нераскрывшихся пар глаз. Похоже, искомый преступник найден.

НО КАК это маленькое существо смогло убить двух взрослых женщин? При этом одна из них сейчас очень шумно общалась с капитаном Тетериновым.

- Пройдемте, пожалуйста, с нами в кают-компанию, - попросил капитан Тетеринов – Мы хотели бы вам кое-что показать.

Йен Скарраш не спешил делиться своими догадками ни с капитаном, ни с потным инспектором, ни с шефом безопасности корабля. Он должен был сам во всем разобраться. Не хватало только маленького кусочка, чтобы все элементы мозаики встали на место.

В кают-компании Елене Мясницкой продемонстрировали два голофрагмента преступлений. Вид собственной смерти от клыков и лап неизвестного хищника поверг женщину в шок. Стакан воды помог прийти в себя. И Елена Мясницкая заголосила:

- Да что вы себе позволяете?! Это что розыгрыш?! Да как вы смеете?! Вы мне угрожаете?! Я буду жаловаться! Мой муж, да он…

Насилу ее удалось успокоить и заставить посмотреть другой фрагмент. По завершении видео она удивленно спросила:

- А Людка то, как здесь оказалась?

Эта фраза приковала к себе внимание всех присутствующих. Обе жертвы неведомого, так и не найденного, хищника были знакомы.

- Вам знакома эта девушка? – уточнил зачем-то Руф Фалло и довольно потер руки, предвкушая скорую развязку.

- Да. Конечно. Это наш грумер.

- Кто вы сказали? – не понял капитан Тетеринов.

- Извините, а не могли бы вы мне позволить пообщаться с вашим домашним любимцем? – неожиданно перебил женщину Йен Скарраш.

Все присутствующие удивленно вытаращились на него, но Йен предпочел их не замечать.

- Да, конечно, - растерянно согласилась Елена Мясницкая.

Она и так ничего не понимала. А тут и столь странная просьба.

- Как зовут вашего котенка?

- Ее зовут Поли. И она скорее собака. По крайней мере, ближе по происхождению.

- А откуда она у вас?

- Муж недавно привез из командировки с Пофитока.

- А Пофиток располагается не так далеко от Тафира. Все сходится.

- Да что сходится то? – ничего не понимал капитан Тетеринов и это его очень раздражало.

- Я все объясню после того как пообщаюсь с Поли, - пообещал Йен Скарраш. – Госпожа Мясницкая, вы не проводите меня?

- Да что он себе позволяет?! – возмутился Руф Фалло, но его никто не поддержал.

Когда Йен Скарраш вернулся, его встретили настороженно. Они ждали объяснений. Йен поудобнее устроился в кресле и начал рассказ, обращаясь преимущественно к капитану корабля:

- Тарас Михайлович, вы можете отправить мой отчет на Акуилу. Карантин снимут. Прежде всего, хочу прояснить, кем является чудовище, нагнавшее страху на экипаж корабля и на нас с вами, дорогой инспектор.

При упоминании Руф Фалло гордо напыжился и полез за платком. Так. На всякий случай.

- Помните домашнего любимца госпожи Мясницкой, Поли?

- Котенок или собачка такая маленькая. Все под ногами болталась, - неуверенно произнес капитан Тетеринов.

- Так вот эта Поли и есть наше чудовище, которое мы уже второй день по всему кораблю ищем.

Слова Йена Скарраша взорвали аудиторию.

- Да брось заливать, - возмущался Руф Фалло.

- Этого просто не может быть, - не верил Бол Волосов.

- Но как же так? Поли эта такая маленькая, а чудовище такой большое, - не понимал капитан Тетеринов.

- А вы, Тарас Михайлович, вспомните себя в юношестве. Когда вас кто-то обижал, вы воображали что станете очень сильным и страшным и отомстите обидчикам. И представляли себе это во всех красках, - ответил Йен Скарраш.

- Ничего не понимаю! А кто обидел то эту Поли? – растерялся капитан Тетеринов.

- Да хозяйка ее и обидела с подругой Людмилой, грумером.

- А что это такое? Кто-нибудь мне объяснит? – возмутился Руф Фалло.

- Грумер, парикмахер для животных. Когда муж госпожи Мясницкой привез Поли, она была очень лохматая, шерсть с нее постоянно лезла. А тут подвернулась прекрасная возможность слетать на курорт, и госпожа Мясницкая решила взять с собой нового домашнего любимца. Она отвела ее к подруге, работавшей грумером. Поли постригли. Только вот новый облик Поли очень не понравился, и она обозлилась. И в своих мечтах расправлялась с грумером, а потом и с хозяйкой. И мы оказались свидетелями ее мечтаний!

- Вы хотите сказать, никаких убийств не было? Нам это все померещилось? – переспросил капитан Тетеринов.

- Убийства были, но только в воображении Поли. К сожалению, Ташир пока почти неисследованная планета, но, судя по всему, воображение является для местных животных чем-то вроде защитной реакции. В состоянии особой злости они способны создать очень реалистичный фантом.

Йен Скарраш умолк.

- Вы можете гарантировать, что этих фантомов больше не будет? – уточнил капитан Тетеринов.

- Мне удалось успокоить Поли. И я объяснил ее хозяйке как научиться дружить с ней. Думаю, что в ближайшее время нам ничего не угрожает, - заверил Йен Скарраш.

Корабль «Академик Соколов» благополучно опустился в астропорту Акуилы.

Покидая каюту, Йен Скарраш столкнулся в коридоре с переминающимся с ноги на ногу Руфом Фалло. Отставной инспектор явно сильно нервничал и никак не мог справиться с постоянно намокающим лицом. Платок уже не помогал.

- Господин, Скарраш, а я вас тут дожидаюсь. Хотел с вами попрощаться и выразить свое восхищение. Вы так отлично расщелкали это орешек, что просто хочется аплодировать стоя!

- Спасибо, конечно. Это просто совпадение, - уклонился от мокрого рукопожатия Йен. – Нам повезло, что все дело было в инопланетной зверушке.

- Да. Да. Конечно, - поспешно согласился Руф Фалло, залез в карман и достал пластиковую карточку визитки. – Вот возьмите. Тут все мои контактные данные. Я вот отдохну немного и открою частное сыскное агентство. Так что если будут какие проблемы, обращайтесь.

Йен Скарраш пообещал:

- Всенепременно.

Спрятал визитку в карман и направился к выходу, оставив отставного инспектора позади.

Впереди его ждала кжерская куколка.

Портрет на память

Граф Белокуров любил охоту, и когда-то даже охотился. Но в последние годы, то здоровье не позволяло, то служба свое требовала. А служил граф Савелий Сергеевич ни мало, ни много начальником канцелярии его императорского величества. Без его участия ни одна бумажка (сиречь приказ, распоряжение, постановление, законопроект) дальше уйти не могла. Так и осталась бы пылиться на полках архива канцелярии, как говорится «легла бы под сукно».

Нет, конечно, Савелий Сергеевич понимал, что незаменимых людей нет. Временно на посту его может заменить первый заместитель барон Шульц, но граф опасался, что раз, уступив барону свой кабинет, он уже не сможет туда вернуться. «Такова се ля ви», как говорят французы, а по-русски значитца «правда, жизни». Возраст то у него, поди, не мальчиковый, давно пора и честь знать. Пенсия солидная выслужена, можно бы и на покой, да вот только как жить без работы, ставшей его вторым домом, граф не знал.

Ясен перец, как говорил приказчик в ювелирной лавке в двух кварталах от дома, барон Шульц давно превзошел учителя. И молод к тому же, всего каких то сорок с половиной годков. Расторопен, усерден, дело свое знает по высшему разряду. Куда ни плюнь, где не копни, один высший коленкор. Однако графа давно жаба душила.

Вот и познавал он охоту в теории. По книжкам, атласам и магошарам со специальными программами для охотников и всех увлеченных охотой. На большее у него времени не хватало. Хочешь быть на коне, приходится чем-то жертвовать.

Сначала Савелий Сергеевич расстраивался, что на охоту выбраться не может. Даже в родное имение Белокуровку дорогу позабыл, в то время как соседи помещики в леса на охоту выезжают каждый день. Только регулярные сообщения через инфосферу от управляющего Белокуровкой получал, да хозяйственные и экономические сводки о состоянии дел поступали.

Граф печалился, а потом с головой в теорию ушел. Даже пару статей написал, да опубликовал в «Охотничьем вестнике», спрятавшись под псевдонимом И. И. Иванов.

Увлекшись книжками, Савелий Сергеевич и позабыл каково это с ружьем зверя выслеживать. А тут приснилось. И на следующую ночь сон повторился. За исключением пары деталей...

По обыкновению граф Белокуров спал мало, каких-то часов пять-шесть, предпочитая сну деятельное бодрствование. Спать граф ложился к полуночи, намного позже своих домашних. И вставал в районе пяти, шести утра. Пока домашние смотрели сны, граф уединялся в кабинете с документами и книгами, и работал, пока не проснется дом.

Но в тот день, когда ему приснился охотничий сон, граф проснулся очень поздно. Намного позднее своих домочадцев, которые к тому времени уже вовсю погрузились в будничные дела. Как водится, на службу он опоздал. Позвонил по магосвязи в канцелярию и, сославшись на разыгравшуюся мигрень, сказал, чтобы сегодня его не ждали.

Никто из родных ничего ему по этому случаю не сказал. Жена только осведомилась о самочувствии. Савелий Сергеевич помянул об удачно придуманной мигрени, сказал, что будет у себя в кабинете, завтракать не хочет, и попросил его не беспокоить.

По дороге в кабинет, он услышал, как дворецкий Ибрагим сказал кухарке Глаше: «Болен барин наш, чего-то не того». Но сделал вид, что ничего не слышал.

На следующее утро он вновь проснулся в районе полудня с сильной головной болью. И почти ничего не мог вспомнить о снившемся. Только какие-то обрывки видений, не складывающиеся в общую картину. И сны его связаны были с охотой. В этом он был уверен, как в том, что утром на рабочем столе в канцелярии его ждет чашка ароматного кофе. Привычки вещь неизменная.

Этот день он тоже провел дома. Книги по охоте отложил в сторону, подсоединился к инфосфере, вышел в пространство столичной императорской библиотеки и приступил к изучению книг, связанных с вопросами и проблемами сна.

Савелий Сергеевич весь день провел за книгами. От завтрака отказался, обед попросил принести в кабинет, на ужин не вышел.

Граф не мог ответить на вопрос, что же его так взволновало во сне. Но то, что ночью с ним происходило что-то странное и пугающее, он помнил. Это ощущение не покидало его и образ розы, большого распустившегося алого цветка, преследовал повсюду. А сегодня утром он проснулся с розой в руке.

К вечеру граф Савелий Сергеевич сдался. Инфосфера не помогла. В императорской библиотеке он не нашел ничего, что могло бы объяснить, как он смог вытащить из сна розу. И что бы это могло значить.

Вечером он отправился в постель с чувством исследователя. Быть может, сегодня ему откроются тайны снов.

Сон настиг его быстро. Поразил в самое сердце, околдовал разум. Только что он лежал на огромной постели в подушках и под балдахином. И вот он оказался в незнакомом лесу, на поляне. Ни день и ни ночь, а молочные сумерки, какие только бывают ранним утром. Вокруг беззвучная тишина. Мир вокруг погружен в сон. А тишина такая идеальная, что кажется, будто ты лишился слуха.

И запах. Пахло мокрой листвой и свежестью. Недавно прошел дождь, и трава блестела от похищенных капель. С веток деревьев то и дело капало вниз. Порыв ветра обдавал прохладным душем влаги, скопившейся на дереве.

Граф не мог поверить в то, что он сейчас спит. Мир вокруг него выглядел так реалистично, что ему начало казаться будто этот мир настоящий. И в этом мире он не граф Савелий Сергеевич Белокуров, а благородное животное - олень. Свободное и счастливое существо, пышущее молодостью и жаждой жизни. А тот серый и скучный город Невская Александрия, где он жил и работал, не более чем иллюзия, глупая игра разума. Быть может, он сошел с ума и навоображал себе иную жизнь. И ведь придумал же – он человек, и не простой человек, а высокопоставленный. Особа приближенная к императору. Выдумщик еще тот. Неужели его не устраивал этот мир, вечный пьянящий лес, пропитанный запахом свободы, что он придумал для себя другую жизнь, другую судьбу.

Прошло всего несколько минут, как он очутился в лесу, а городская жизнь начала выветриваться из его памяти. Он уже и забыл, что совсем недавно был человеком, страдающим от странных сновидений.

Олень с человеческой памятью копнул землю и наклонил голову, высматривая вкусный корешок, когда увидел вдалеке человека. Он стоял, укрывшись за деревом, и целился в него из большой длинной палки. Что хочет от него человек, зачем прячется от него и подглядывает, словно измыслил что-то недоброе. Олень качнул головой, приглашая присоединиться к прогулке, и вернулся к увлекательному занятию - выкапыванию вкусных корешков. И в этот момент, хоть на небе не было ни облачка, грянул гром, и бок обожгло болью. Олень дернулся, скакнул в сторону. Бок сильно болел. А человек вновь целился в него из громобойной палки. И намеревался снова плюнуть огнем, причинить ему боль.

Прыжок в сторону. Новый прыжок. И снова в сторону. Путать следы, сбить с толку, унести ноги. Остаться живым. Не дать себя убить, чтобы повиснуть чучелом на стене кабинета охотника.

Громыхнул выстрел. Боль ударила в спину и сломала его. Олень покатился кубарем, ломая стройные ноги.

Жизнь покидала его, а память возвращалась. Человеческая память. И хотя последние минуты он прожил оленем, но умирал человеком.

Охотник приближался.

Этого просто не могло быть. Как можно уснуть и быть убитым во сне? Ведь он, граф Савелий Сергеевич Белокуров, сейчас спит в своей постели, и все это ему снится. И мокрый от дождя лес, и поляна с вкусными спрятанными в земле корешками, и его животное воплощение, и убийца-охотник.

Охотник склоняется над ним. Граф-олень видит его искаженное злобой и злорадством лицо. Как же, удача улыбнулась ему, и он приобрел отличный трофей. Коим не стыдно перед друзьями хвастануть вечером на привале.

Только не охотник это вовсе, внезапно понял граф. Кто угодно, только не охотник. Для него образ охотника такая же маска, как для графа образ оленя. И ему тоже снятся сны, и в этих снах он охотится на оленя. Только одно их отличало. Граф, ощущая себя оленем, позабыл о своей человеческой сущности, а охотник знал, что его окружает мир сновидения. И что охотится он вовсе не на животное, а на человека в оленьем облике. Охотник целенаправленно пришел за его жизнью. Он целился убить его во сне, единственном месте, где граф Савелий Сергеевич Белокуров был уязвим.

И у него это получилось.

Барон Иван Шульц чувствовал себя на распутье. Внезапная смерть его начальника открывала путь наверх. Кресло старого маразматика опустело, а, как известно, свято место пусто не бывает. И единственная подходящая кандидатура на эту должность - заместитель покойного графа. Он в курсе всех дел, знает механику работы канцелярии изнутри, для него несложно сразу возглавить аппарат и продолжить работать в прежнем режиме. Так что как ни крути, а у барона Шульца открывались радужные перспективы.

С другой стороны Ивана Шульца встревожила необычная смерть шефа. А чего бы ему тревожиться. Старый граф доживал свой век. Как никак восемьдесят один год от роду. В канцелярии старожил. Как в таком преклонном возрасте он смог управлять большим аппаратом чиновников без скидок на возраст, загадка до сих пор. Но не только смог, а еще всем пример подавал, как нужно служить любимому делу. Как говорится и днем и ночью, и в холод и в зной, и в рабочие часы и вместо отдыха. Целиком и полностью граф Белокуров был предан работе.

Так что же так встревожило Ивана Шульца, что он не мог найти себе места? Граф прямо так сказать далеко не юноша, и если он ни на что не жаловался и работал с энергией динамо-машины, давая фору всем остальным куда более молодым сотрудникам, это вовсе не значило, что внутри старика все было в полном ажуре.

Иван Шульц и не переживал бы, и не думал об этом так много, если бы за несколько дней до скорбного события, он не встретился бы с одним странным, показавшимся ему о ту пору сумасшедшим человеком.

Каждую вторую пятницу барон Иван Шульц имел привычку ужинать в ресторане «Ивения», что на Малом Посадском проспекте. Если быть точнее на его пересечении с Пушкарской улицей. Уютное тихое местечко - зеленый скверик в кармане, образуемом двумя старыми домами с недавно перекрашенными фасадами. В скверике росли высокие деревья с пышными кронами и стояли скамейки. На них в особенности в знойный июльский полдень любили посидеть пожилые дамы (чьи-то бабушки) с пожилыми кавалерами (чьими-то дедушками). Здесь любили прогуливаться мамочки с няньками и колясками. Деревья надежно укрывали младенцев от солнечных нещадных лучей, дарили прохладу и заглушали шум пробегавших по проспекту магомобилей.

За этим сквером и прятался ресторанчик «Ивения», названный так в честь маленькой земли в Черногории, откуда по слухам был родом хозяин ресторана. И барон Шульц никогда бы в жизни не нашел это тихое место, если бы ему его не показали.

Из имения Шульцев, родового так сказать гнезда, в столицу приехал дядюшка Гавриил. От рождения его звали Гансом, но то было домашнее имя, вот уже лет двадцать как не упоминавшееся всуе. С тех пор как скончалась его старая матушка Элизия. Дядюшка хоть и был стариком, но таким бойким и охочим до развлечений, что любому молодому дон жуану, денис давыдову сто очков форы смело давал. Он то и показал «Ивению» племяннику. Затащил можно сказать против воли, да приохотил.

Дядюшка вернулся в имение, где через несколько дней скончался во сне от остановки сердца. Тихая смерть в своей постели. Неосознанная и непрочувствованная. Так что получалось, дядюшка проститься к племяннику приезжал, и покутить по-черному напоследок. И у него, наверное, получилось. Кроме первого дня, который они провели вместе, всю оставшуюся неделю дядюшка пропадал неизвестно где, возвращался домой посреди ночи в изрядно набравшемся состоянии, а наутро чуть свет пропадал.

С тех пор Иван Шульц стал завсегдатаем ресторана. Посещал его редко, но регулярно. Барон снимал апартаменты из пяти комнат на Владимирском проспекте, И хотя на него работала кухарка Глаша, старался столоваться где-нибудь на стороне. Домашние борщи, да рассолы ему изрядно поднадоели.

В тот вечер барон ужинал в «Ивении» и уже успел изрядно набраться сухим красным итальянским, когда к нему за столик подсел мужчина в черном грязном плаще, заляпанным грязью по самый воротник. Такое ощущение, что он долго бежал по какой-то проселочной дороге, высоко закидывая ноги, отчего грязь с ботинок оседала на плаще словно раздавленные бабочки. Грязные длинные волосы с проседью падали на лицо, скрывая безумный взгляд обитателя Пряжки.

Если бы Иван Шульц был трезв, он бы прогнал проходимца, или бы пересел за свободный столик. Но барон вряд ли смог бы отличить в таком состоянии купеческого приказчика из суконной лавки от ночного удальца, промышлявшего в темное время суток по глухим городским закоулкам, коих в Невской Александрии было превеликое множество.

От незнакомца подозрительно пахло. Болотным спертым запахом, да свежими грибами, точно он только что из леса выбрался, где по болотам не один день на брюхе ползал. Но и это не насторожило молодого барона.

- Мечты становятся ближе, если их высеять во снах, - прошептал незнакомец.

- Что вы с-с-сказали?

- Я вижу вы успешный человек. Судьба вам улыбается на протяжении всей жизни. В детстве вы страдали. Много страдали. Вас мучили ночные кошмары и недержание. За это вас много ругала ваша матушка. Человек в сущности добрый, но сухарь. Хлебная корка, которая когда-то была теплой краюшкой.

Речи странного человека не понравились барону, но он был в изрядном хмелю, поэтому прислушался к человеку, а не прогнал его прочь, как это следовало бы сделать.

- Что вы себе такое напридумывали, господин курьезник. Вам бы рождественские пасквили писать в бульварные листки, а не к пор-р-рядочным господам приставать. Время драгоценное кушать.

- Что вы, что вы, я только из благих побуждений, - улыбнулся редкими и хлипкими зубами незнакомец, - я лишь бы вам хорошо. А там не важно. Вы всегда во всем преуспевали. Всегда на гребне волны, всегда на коне. В гимназии первый ученик. Вы особо по гуманитарным наукам дока. В истории да правоведении преуспели. Поэтому на правовой факультет поступили. Вам протекцию предложили, но она лишней оказалась. И без нее вас с руками и ногами, да под белы рученьки. В университете многие ваши студенты квартировались по трущобам, да закоулкам. Еле-еле на лекциях, да практиках высиживали. От голодного желудка бледные ходили аки смерть на выданье. Вы же в то время по балам, да барышням. Завсегда везде первый гость. К тому же желанный. И в учебе как на балу первое лицо и жених...

- К чему все это? Что вы хотите этим сказать, сударь? Мой покойный, царствие ему небесное, батюшка на содержание скуп не был. Потому я с всякими нищебродами не учительствовал за гроши. А себя продвигал, да, знакомства полезные заводил, да, учился в меру таланта и сил.

Барон чувствовал, что оправдывается, но ничего с собой поделать не мог.

- Все так. Все так. Вы и после университета резко в гору пошли. Сразу по ступенькам вверх и вверх. Вы со ступеньки на ступеньку за год перебирались, в то время как другим людям на это лет пять-десять требовалось. И вот вы уже в одном шаге от вершины, а тут валун, старый пердун, и не сдвинуть его и не убрать с дороги. За жизнь держится, словно летучая мышь за потолок своей пещеры. Вот тут то вы и заскучали. Закручинились.

- Да кто вы, черт побери, такой? И откуда все это взяли? - возмутился барон и треснул кулаком по столу.

Бокал с красным вином опрокинулся, и струйка вина побежала к краю. Обогнула локоть незваного гостя и закапала со стола на пол.

- Из ваших снов.

- Снов? Что за бред? Что можно узнать из снов? Вы гадалка базарная, цыганка сифиличная, пошли прочь отсюда, - запоздало увидел верное решение барон, но слишком поздно.

- Вы не можете меня прогнать? - сыто улыбнулся незнакомец.

- Это отчего же? - удивился Иван Шульц.

- Да потому что я вам снюсь.

- Вот так, так. Экая неприятность, - не поверил незнакомцу Шульц и налил себе новый бокал вина.

- К тому же это вы заинтересованы в том, чтобы я не уходил, - учтиво с интонациями прожженного афериста, убаюкивающего жертву на авантюру, сказал незнакомец.

- Отчего же так?

- У меня к вам деловое предложение. Предложение, от которого вы вряд ли сможете отказаться.

- Но у меня есть шанс. Вы не уверены, что я соглашусь.

Постепенно барон начал трезветь, чувствуя, что дело намечается серьезное, а праздная болтовня с незнакомцем как бы не довела его до тюремной крепости

- Ни в чем нельзя быть уверенным в этом меняющемся мире. Даже в том, что мне удастся проснутся сегодня, - уклончиво ответил незнакомец.

- Отлично, - согласился барон и пригубил из бокала.

- На вашем пути находится камень. Вы уже пять лет надеетесь, что он скатится с дороги. Но все никак. Не получается. Старик не желает с должностью расставаться. Я могу помочь вам.

- Вы объясните графу, что ему пора на покой? Или убьете его?

- Ни то и ни другое. Я освобожу его.

- И что вы хотите за услугу?

- Сущую безделицу. Ваши сны. Разумеется, плату я возьму только после того как с работой справлюсь.

- Ну, конечно, - гордо согласился барон.

Они ударили по рукам. И в ту же минуту незнакомец исчез, будто и не было его. Или он приснился барону наяву.

Иван Шульц и думать забыл об этой встрече, пока не приключилась беда в доме Белокуровых. А у него внезапно пропал сон.

В первый день он одно с другим не увязывал. Ну, мало ли бессонница приключилась. С кем не бывает, но когда и на третью ночь сон не вернулся, барон Шульц изрядно встревожился. Стал мыслить, как ему дальше жить. Тут то и вспомнил о встрече с незнакомцем. Получается он ему добровольно сон свой отдал, за услугу расплатился. Не по себе стало Ивану Шульцу. Тут уж не до освободившейся должности стало. Какая должность, когда заснуть никак не можешь. До смерти недалеко, если сон не вернется.

К счастью, Иван Шульц вспомнил о бароне Карле Мюнхе, с которым познакомился прошлым летом на водах в Баден-Бадене. Барон Мюнх проводил на курорте отпуск, видно работа сильно вымотала молодого человека, поскольку выглядел он прямо-таки сказать не важнецки. И сначала показался Ивану Шульцу чиновником средней руки из департамента юстиции или путей сообщения. Почему именно эти два департамента пришли на ум Шульцу, он и сам не мог сказать. Барон Мюнх был сух, лаконичен и чертовски логичен, поэтому показала голову Фемида. К тому же он все знал о железных дорогах и современных тенденциях в науке и технике - реверанс в сторону крылатых башмаков Гермеса.

Однако Шульц ошибся. Совершенно случайно стало известно, что барон Мюнх служил до недавнего времени в Тайной канцелярии, пока не вышел в отставку. И носил Карл Мюнх не кровный дворянский титул, а магический, передаваемый от учителя к ученику. Во всех этих сложных колдовских связях Иван Шульц не разбирался, да и забивать голову лишней для себя информацией не хотел.

Одно для себя уяснил, барон Карл Мюнх птица высокого полета. Абы кто в Тайной канцелярии не служат, а уж тем более добровольно не выходят в отставку. К тому же Карл Мюнх колдун, а других колдунов Иван Шульц не знал. Поэтому все оставшееся время на курорте старался проводить в компании барона Мюнха, да и по возвращении в Невскую Александрию контакта не терял. Время от времени встречались в ресторанах, закрытых клубах, театрах.

Ни о чем Иван Шульц и прочие отдыхающие никогда бы не догадались, если бы не трагическая смерть релеванта. До этой поездки в Баден-Баден Иван Шульц никогда не видел релевантов. Люди-птицы старались держаться подальше от своих бескрылых собратьев. В памяти их народа еще не успело потухнуть воспоминание о крылином бунте, когда сотни релевантов, живших среди людей в городах и селах, вырезали за одну ночь. Подстрекаемые религиозными фанатиками из Лиги Истинной Веры горожане Праги, Лондиниума, Лютеции и ряда других городов словно сошли с ума. К рассвету ни одного живого релеванта в этих городах не осталось. Тогда люди-птицы ушли от своих бескрылых собратьев и поселились где-то в горах Тибета, основав своё крохотное независимое государство - град Солнца. С тех пор минуло ни одно столетье, а релеванты редко появлялись среди людей. И надо же так случиться, что один из релевантов умер.

Назревал скандал. Полиция подозревала, что смерть релеванта носила насильственный характер. Но с какой стороны не бралась за дело, все не подкопаешься. Тогда официальные власти и обратились к барону Карлу Мюнху, рассекретили его инкогнито.

Барон Мюнх разобрался в смерти релеванта. Нашел убийцу. Им оказался молодой студент из Гамбурга, лечивший на водах туберкулез. Жить ему оставалось считанные месяцы, лечение не помогало, а тут крылатый, полный сил и здоровья, красующийся на публике. Студент не стал дожидаться суда, покончил с собой в камере. Но в это время Иван Шульц уже пересекал границу Руссии.

Если кто и мог помочь Ивану Шульцу, то это был барон Карл Мюнх. После недолгих колебаний, Иван Шульц отправил Карлу Мюнху уведомление о предстоящем деловом визите и отправился в гости. Он тешил себя надеждой, что когда вернется домой, сон вернется к нему.

Выйдя в вынужденную отставку и поправив здоровье на водах, барон Карл Мюнх вернулся в Невскую Александрию, где зажил праздной жизнью столичного богача. После оперативной деятельности в Тайной Канцелярии ничего неделанье давалось с трудом. Многие столичные снобы жили в свое удовольствие, но Карл Мюнх под «жизнью в свое удовольствие» понимал совершенно иное. Его не прельщали ни балы, ни банкеты, ни званные вечера. Его мало интересовали джентльменские клубы, театры и кабаре. Он посещал их с удовольствием и в компании, но жить ради этого... Нет уж, увольте.

Для барона Карла Мюнха "жить в свое удовольствие" значило жить, балансируя на лезвии ножа. Без оперативной работы боевого мага, он постепенно сходил с ума и сошел бы, если бы не князь Драгомысл, подсказавший ему гениальную идею. Бывший начальник, вынужденный расстаться с лучшим своим сотрудником после провала операции Сердце Мира, предложил заняться барону частной консультационной деятельностью. Человек с таким опытом мог сильно помочь как сотрудникам Тайной Канцелярии, так и частным лицам, попавшим в затруднительное положение, сопряженное с использованием магии.

«Разумеется, все негласно, в порядке, так сказать, доброй воли».

Предложение князя Драгомысла показалось очень заманчивым. Карл с радостью принял его.

Клиентов, обращавшихся к нему за помощью, было не так много. Ровно столько, чтобы не закиснуть от скуки светской жизни. Каждый из них после оказанной услуги предлагал ему деньги, иногда барон их брал. В исключительных случаях.

Барон Мюнх как раз страдал от безделья, когда Миконя Питерский, камердинер, секретарь и телохранитель барона в одном бородатом лице, доложил ему о готовящемся визите барона Шульца в свойственной ему манере.

- Тот хлыщ с курорта хочет заглянуть к вам на огонек, барон.

- Твои манеры, Миконя, когда-нибудь тебя погубят, - сделал замечание своему камердинеру барон.

- С вами, Карл Иеронимыч, мне ничего не страшно.

- Во-первых, не хлыщ, а молодой господин. При этом в отличие от тебя с хорошими манерами...

- Так и норовит свою выгоду из всего выжать. А глазки то так и бегают, так и бегают...

- Во-вторых, этот учтивый господин служит в Императорской Канцелярии, так что потенциально может быть нам полезен. Не гоже такими связями разбрасываться.

- Это еще кто кому полезен. Он то к вам не за добрым словом и не почайовничать придет. Стряслось, стало быть, что-то, если вспомнил, что у него колдун знакомый есть.

Карл знал, что Миконя прав. Не станет Иван Ильич Шульц просто так визиты наносить. Интерес у него есть. Да судя по той срочности, на коей настаивал курортный знакомец, интерес кровный, отлагательств не терпящий.

Выглядел Иван Шульц подавленным, усталым. Не человек, а серая тень прежнего жизнерадостного человека, с которым был некогда знаком Карл.

История, рассказанная Шульцем, показалась барону занимательной, но не более того. Он догадывался, что за незнакомец привязался к Ивану Ильичу. Понимал, что смерть графа Белокурова не была случайной. И считал, что барон Шульц сам во всем виноват. Он заключил соглашение, настала пора платить по счетам, а молодой человек струхнул, да забился в угол. Спрятаться не удалось, тогда он стал искать специалиста, чтобы тот помог ему наказание избежать.

Только одно настораживало Карла, зачем сновидцу потребовались чужие сны. Оно конечно понятно жизненная энергия и все такое. Но только добыть ее можно было и с куда менее рискованными затратами. Стоило ли ради пищи в осиное гнездо соваться. Какой прок. Императорская Канцелярия место весьма заметное. Куда проще выкрасть сны какого-нибудь крестьянина, рабочего, купчишки или мелкопоместного, а оттого и незаметного дворянчика. Эффект тот же, а риска минимум.

В этом вопросе стоило разобраться. Барон знал, с какого конца дернуть за ниточку, чтобы распутать клубочек.

- Миконя, запрягай! - приказал барон.

Если и искать Мастера Иллюзий и Снов, то только на Дне. Об этой части города александрийцы ежели даже и слышали что-то, то мельком и какую-то сплетню. Далекую от истины настолько, насколько солнце далеко от земли.

Дно приютило в себе всех темных личностей. От воров всех возможных мастей до профессиональных убийц. Публичные дома, опиумные притоны и многочисленные кабаки могли удовлетворить каждого, кто мечтал пуститься во все тяжкие. Где бы еще мог так искусно затеряться Мастер Снов, как не здесь. Так затеряться, чтобы все окружающие считали его мертвым.

Управлять снами искусство редкое. Не каждый маг способен этому научиться. К тому же до сегодняшнего дня Карл считал это искусство утерянным. Ведь последний мастер снов - Велимир - умер несколько столетий назад на инквизиторском костре. Они тогда полыхали по всей Европе. Питаясь чужими снами, Мастер Снов мог жить сколь угодно долго, пока не надоест. Однако ни один маг не защищен от вмешательства рока, пускай и в виде костра для еретиков и прислужников нечистого, к коим по скудоумию часто пытались причислить магов. Пока в позапрошлом веке Светлейшим Папой не был издан эдикт «О магии». Суть эдикта сводилась к простой мысли: «Магия одно из чудес Творца, пока ее носитель не обратит свою силу против Творца и творений его».

Мастер Снов стал одной из жертв костра, так думал Карл. Кажется, он заблуждался.

Если где и искать Велимира, ткача иллюзий, то только на Дне. В этом городе в городе был даже свой король. Он распоряжался здесь всем, и все ему подчинялись. Его слово на территории Дна значило больше, чем божьи заповеди и законы императоры Руссии.

Если ты кого-то хочешь на Дне найти, то тебе стоит обратится к Яну Кабатчику. Он держал корчму «Попутчик» и кормился, как от клиентов корчмы, так и служа посредником между народом Дна и заказчиками, прибегавшими то и дело к их услугам. Если же ты не жандарм, то Ян мог помочь за весомое вознаграждение найти нужного человека. А вот жандармов и прочих сыскарей Ян Кабатчик на дух не переносил. Если у Яна появлялись какие-либо подозрения, то шансы покинуть Дно живым у подозреваемого тут же сдувались, точно воздушный шарик, напоровшийся на острый сук.

Карла Ян давно знал. Он имел репутацию человека странного, опасного, но полезного. Несколько раз Карл обращался к Кабатчику за помощью, и получал ее незамедлительно. В лучшем виде и относительно недорого. Ломить цену Кабатчик побаивался, чуял, что тут это не пройдет.

Снаружи корчма выглядела неказисто. Серое обшарпанное здание с обвалившейся штукатуркой и щербатым кирпичом. А вот внутри очень даже уютно. Дубовые столы, притушенное освещение и тишина.

В корчме народу немного. Две компании, заглянувшие на огонек, покушать сытно, выпить чуть, да дела обсудить, чтобы никто не мешал. В «Попутчике» никто никогда никому не мешал. Здесь заключались сделки, нанимали людей, как на разовые поручения, так и на постоянную работу. И все в тишине, да спокойствии. Лишний шум никому нужен. Наоборот чем тише, тем душевнее. За этой тишиной присматривали, да блюли. Нарушители тут же сполна получали свое. Им культурно (пара выбитых зубов не в счет) объясняли, где можно шуметь, а где нежелательно. Инциденты случались, но все больше по неопытности, незнанию дела, да по пьяной лавочке.

- Следите за карманом, барин, - шепотом посоветовал Миконя, - нравится же вам по таким скотомогильникам шляться.

- Не нравится, но дело есть дело.

Карл с порога направился через весь зал на закрытую половину корчмы, где можно было хозяина застать, да переговорить по душам.

У него на пути вырос вышибала, здоровый мужик с окладистой бородой, медвежьими руками, щербатым ртом и взглядом татя. Но тут Миконя подсуетился. Вынырнул из-за спины барона, да объяснил по-хорошему, кто есть кто, и почему березы качаются. Упражнение с березами вышибале особенно пришлось по вкусу. Под чутким руководством Микони, он пару раз склонился до земли, судорожно хватая воздух ртом. После чего никаких возражений от него больше не поступало.

Они застали хозяина за работой. Ян Корчмарь восседал на большом стуле с высокой резной спинкой. На большом мясистом носу сидели круглые очки. По сравнению с носом и головой очки выглядели игрушечными, снятыми с какой-то куклы.

Корчмарь с умным и подслеповатым видом изучал большую амбарную книгу и делал в ней пером пометки.

- Давно не виделись, Корчмарь. Как дела идут? Как кормишься? Сытно?

Корчмарь оторвал глаза от амбарной книги и стряхнул очки на кончик носа. Они мешали ему разглядеть визитера.

- И тебе, Карл Иеронимыч, здравствовать. Думаю, ты ко мне не здороваться пришел. А дело у тебя важное, нужное, - проницательно заметил Корчмарь.

Что делать, профессия. К нему за просто так никто не приходил. Все по делу или с просьбой. Такая уж репутация.

Карл не стал ходить в круг, да около, а все как есть изложил. Нужен ему человек такой внешности (подробное десятиминутное описание, взятое из книги «Маги и колдуны древности» авторство князя Драгомысла), предположительный образ жизни и род деятельности (основано на информации, почерпнутой из вышеуказанной книги плюс собственные размышления), возможное имя Велимир.

Корчмарь надолго задумался. Толи размышлял, кто подходил под это описание, толи думал, стоит ли сдавать вышеозначенную особу.

Наконец он разродился:

- Кажется, я знаю, кто вам нужен.

Корчмарь отправил их на самую окраину Дна. Это место называли Изнанкой. И здесь проживали люди не только сомнительной репутации, но и сомнительных способностей. Недоучившиеся колдуны, стихийно проявившиеся, не ограненные учителями. Такие люди обладали силой, но почти не умели ей управлять. Шарлатаны всех мастей и видов нашли здесь свой приют. Отсюда они поутру расползались в город на заработки, здесь укрывались на ночь. Прибежище неудачников и лентяев. Где, если не здесь, мог укрыться Мастер Снов и Иллюзий, так чтобы долгие годы оставаться незамеченным.

- Раз.

Карл закрыл глаза, сосредоточился и потянулся мысленно к зданию, где, по словам Корчмаря, прятался Велимир Ткач. Общаться лично им не приходилось, Ткач никого, никогда не искал, никто ему был не нужен, да и горячительные напитки его не интересовали, но о нем Корчмарь много раз слышал от разных людей, приходивших к нему кто за услугой, а кто и наоборот работу найти.

Словно рыбак, закинувший сотни удочек с целью изловить рыбу, Карл раскинул ментальные нити сквозь все здание. Стоит одну нить задеть, и цель поймана. Останется ее только подсечь и скрутить, чтобы не трепыхалась, сопротивления не оказывала.

- Два.

Миконя достал из заплечного рюкзака треногу штатива, развернул ее, установил, закрепил на земле плотно, чтобы ни порывом ветра, ни случайно задев, не опрокинуть драгоценный прибор. Из недр того же рюкзака он извлек продолговатую массивную коробку из окрашенного черным металла. Водрузил коробку на треногу, прикрутил тремя зажимами на резьбе и раскрыл, разломил по центру, обнажив нутро - шестеренки, зубчатые колеса и прочие механизмы. Из рюкзака Миконя извлек две бобины - пустую и с намотанной черной перфорированной пленкой. Пустую бобину он установил на одну шестеренку, полную на другую. Отмотал пленку, пропустил сквозь механизм и закрепил на пустой бобине. Из рюкзака Миконя извлек последнюю деталь - большую ручку, похожую на ручку мясорубки.

- Готово, батюшка. Сейчас мы его, суку, захомутаем.

- Три.

Карл представил, как наматывает невидимые ментальные нитина руку. Рука дрожит, будто удерживает неподъемный груз, поворачивается, точно вывинчивает невидимую деталь. Рука дрожит все сильнее. Точным выверенным движением рыбака, подсекающим клюнувшую рыбину, Карл дернул, намотанные на кулак нити, на себя. Тысячи ментальных нитей рванулись наружу, возвращаясь к хозяину.

Есть контакт. Несколько нитей задели разных людей, считывая их ментальный образ и отсылая его Карлу.

Не то.

Не тот.

Не этот.

Есть контакт. Нужный образ найден. Он мог принадлежать только сильному магу с хорошей и старой школой. Такие здесь не водятся.

Карл пробудил Велимира. Показал, что за ним пришли. Раззадорил. Осталось подождать, пока Мастер Снов проявит себя. Выглянет на зов, посмотреть, кто к нему в гости пожаловал.

- Будь готов, Миконя. Сейчас полезет. Надеюсь, пленки хватит.

- Не извольте беспокоиться, Карл Иеронимыч. Сделаем все в лучшем виде.

- Четыре.

Миконя профессионально сощурил глаз. Прильнул к окуляру аппарата и положил ладонь на рукоять, приготовившись ее вращать.

Внезапно исчез дом, словно в воздухе растворился. На его месте проклюнулся фонтан. Из него забил белый дым. Пульсирующими толчками он вырывался изнутри и расползался в разные стороны. Постепенно белый туман заполнил небо, скрыл собой окружающие предметы, соседние дома, мостовую, фонарные столбы. Вокруг ничего не осталось, кроме тумана. Мир перестал существовать.

Карлу начало казаться, что ему все это снится. Он не сомневался, что Миконя испытывает те же чувства. Но им нельзя поддаваться, иначе они окажутся во власти Велимира. Но и сопротивляться нельзя, чтобы не спугнуть. Надо позволить себя опутать иллюзиями, сделать вид, что они поддались. Тогда удастся выманить Мастера Снов. Он уже долгое время не общался ни с кем равным себе. А тут к нему гости припожаловали. Он не сможет удержаться от общения, и тогда...

Карл оказался прав. Снежный занавес раздвинулся и из него вырос человек неопределенного возраста среднего роста, сутулый с горящими алым светом глазами из-под грязных спутанных волос.

- Что вам надо? Зачем вы пришли?

Карл молчал. Хранил молчание Миконя. Если они находятся во власти Мастера Снов, то без его приказа они не могли говорить. Ведь их воля подчинена власти Мастера.

- Я разрешаю.

- Мы пришли за тобой, - тут же ответил Карл.

- Зачем я вам потребовался? - удивился Велимир.

- Ты забрал сон у одного человека.

- И что в этом такого? Мы заключили соглашение. Я исполнил свое слово, он заплатил.

- Зачем тебе сны?

Все идет как надо. Истосковавшийся по общению Велимир потерял осторожность. Он убежден, что у него все под контролем. Тем неожиданнее будет удар.

- Сон это моя пища. Он дает мне силы.

- Зачем тебе нужны сны именно этого человека? Зачем ты его преследовал?

Глаза Велимира полыхнули безумием.

- Когда-то Ложа Сновидцев славилась своим могуществом. Мастера Снов царили над умами простых людей. Мы управляли историей. Верующие люди были настолько доверчивы и управляемы. Жалкое стадо. Достаточно присниться деревенской дурочке раз, другой. Нашептать ей нужное. И вот она уже во глав преданной ей армии освобождает страну от захватчиков. О! Это воистину потрясающее чувство власти. Но они уничтожили нас. Я последний. Они считают, что я мертв. Как же, не дождутся. Я восстановлю былое могущество Ложи. Но для этого мне нужен ученик.

- Барон Шульц?

- Удачливый барон Шульц. Я исполнил его мечту, но забрал сон. Скоро, очень скоро, он почувствует, что не может жить дальше. И тогда в минуту сильного отчаянья он украдет чужой сон. Один, другой. И он придет ко мне. Потому что захочет учиться. А не захочет, я умею убеждать. Похитив его сон, я инициировал его. У меня скоро будет ученик.

Пора.

- Пять. Крути! Крути! Крути! - закричал Карл.

Ментальные нити, все еще находящиеся у него в руке, барон набросил на шею Велимира и затянул потуже, чтобы он не смог сбежать.

Миконю дважды просить не пришлось. Он яростно закрутил ручку аппарата. Закрутились бобины с пленкой. Штуковина на треноге завибрировала и стала втягивать в себя белый туман, капля за каплей, клочок за клочком. Сползая белый туман обнажал дома, развалюхи, мостовую, фонарные столбы и корчащегося, пытающегося вырваться колдуна.

Велимир не понимал, как это могло произойти. Его изловили, нейтрализовали его ворожбу, а теперь при помощи какой-то странной штуковины - капля за каплей выпивают его силу. Он взвыл от отчаянья. Он ничего не мог сделать. Его поймали.

Втянув в себя весь белый туман, странный аппарат нацелился на Мастера Снов. И через секунду он пропал.

Миконя перестал вращать ручку. Утер пот со лба.

- Да уж. Теперь я понимаю, зачем вы заставили нацепить меня те стекляшки.

Он протянул руку к лицу. Невидимые очки проявились, и он снял их за ненадобностью. Точно такие же очки снял барон Мюнх.

- Если бы ты это не сделал, своими иллюзиями он превратил бы тебя в какую-нибудь бабочку. Вернее бы заставил поверить, что ты бабочка. А дальше как в притче. Ты бы не смог отличить истину от иллюзии. Очки истинного зрения, отличное изобретение.

- Слава Спасителю, мы изловили эту тварь.

Миконя рьяно перекрестился.

- Мы изготовили его портрет на память, - улыбнулся Карл, похлопывая по жестяной коробке с отснятой пленкой.

- Пойдемте домой, барин. Здесь как-то не по себе. Вонючее место.

Миконя поспешно разбирал аппарат и прятал его в рюкзак.

- Карл Иеронимыч, а как же с прощелыгой нашим? У него теперь все в порядке?

- Не думаю.

- Почему, барин?

- Он заключил договор. И этот договор исполнен надлежащим образом. Я не в силах разорвать договор. Так что боюсь, Илья Шульц должен сполна расплатится. Скоро он сам придет сюда. Изнанка его примет. Без мастера подмастерье обречен на забвение.

Мамочка

Мамочка свалилась, как снег на голову.

Ирка позвонила мне на работу и сказала:

- Капец. Твоя мамочка приехала. Больничку разложила на полдома. И меряет давление каждые полчаса.

Живем мы хоть и в трехкомнатной квартире, но «хрущевке». Я, Ирка, жена моя, и дети – Стас и Светка, двенадцать и пятнадцать лет. И в этих трехкомнатных условиях нам и самим тесно, а тут мама без объявления войны приехала из деревни. Ладно бы просто погостить, так нет, она приехала лечиться. А уже если мама собралась лечиться, то будьте уверены она исполнит задуманное по полной программе во что бы то ни стало, и сколько бы денег ей не пришлось на это потратить.

Мама у меня замечательная. Только вот ничем не болеет. Несколько месяцев назад ее положили в больницу с подозрением на камни. Камни удалили вместе с желчным пузырем. На этом все. Она прошла полное обследование, где ей поставили диагноз: «в остальном здорова» и выписали на вольные хлеба. Сердце ей со всех сторон раз десять прослушивали. Легкие просматривали. Криминала ни в чем не обнаружили. Живи дальше, радуйся, да восстанавливайся.

Но мамочку после больницы словно подменили. Она стала мнительна во всем, до самой мельчайшей пустяковины. Ляжет на подушки, тут что-то йокнуло, тут что-то кольнуло, срочно к доктору. Караул, я умираю.

Они с отцом в деревне живут, в Юсово, на Волге. А мы в городе. На машине минут двадцать, если без пробок. А какие у нас пробки в Угличе, мы же не в столичных муравейниках живем. Вот и стала она по любому поводу в город мотаться. Сначала брата своего Сергея запрягала. Он по первому зову летел к ней и привозил. Потом стала соседа дядю Пашу просить. Тот постоянно по работе в город мотается. Ему не сложно пассажирку прихватить, даже весело в дороге. За разговором быстрее время летит. Но вскоре он стал под разными предлогами мамочке отказывать. А мне признался:

- Степа, не могу так больше. Мы как в машину сядем, она всю дорогу только про болячки рассказывает. Тут у нее болит, там болит. Я ей как-то в сердцах и сказал. Голова у тебя болит. Лечить ее надо. Так она обиделась.

После того как дядя Паша отказался помогать, мамочка пересела на общественный транспорт. От деревни Шевердино автобус до города ходит, а до Шевердино всего километр по-прямой. Вроде близко, но для мамочки целая история, которую она с большим удовольствием рассказывала вездесущим бабушкам возле нашего подъезда. И все бы ничего, но меня уже эти старушки замучили вопросами:

- Степа, ты чего мамочке своей не помогаешь. Она столько для тебя сделала, а ты?

А что я? Я сначала пытался ей помогать, разговаривал, доказывал, аргументируя медицинскими справками и документами, которые она собрала, что со здоровьем у нее все в порядке. Только беспокойная она, мнительная, и с этим надо бороться. Но разве мамочку убедишь. Если мамочка настроилась на волну, то ее с верного пути уже не сбить.

Всем мамочка говорила:

-Степанька мой, на работе очень занят. Так что я сама как-нибудь доковыляю.

Если ее послушать, так можно сказать, что бабушка – старушка. Лет семьдесят с гаком. А на деле пятьдесят с хвостиком.

Сперва мамочка замучила родную поликлинику. Участковый-терапевт первое время ее внимательно осматривал, пытался убедить, что у нее все в порядке. И чтобы успокоить, прогнал по всем специалистам. Кардиолог, пульмонолог, онколог, маммолог, окулист, хирург и даже гинеколог проверили ее на все, что только можно, и записали в карточку заключение. Но мамочку это не успокоило. И она опять вернулась терроризировать участкового. Тот бледнел, зеленел, заикался, огрызался, но работу свою выполнял.

На какое-то время обследование в поликлинике мамочку удовлетворило. Она вернулась в деревню, занялась хозяйством и пару месяцев мы с ней только по телефону и переговаривались. Я собирался с семьей приехать к родителям на весенние каникулы. Все вроде складывалось удачно.

Но, судя по тому, что Ира была на пределе, случилось что-то из ряда вон. У мамочки началось обострение.

***

Сегодня я закрыл контору пораньше, распустил сотрудников и поехал домой. Надо во всем разобраться, да Ирку поддержать. Она там одна сейчас с натиском мамочки справляется.

По дороге завернул в супермаркет, и затарился продуктами на пару дней. Позвонил жене, спросил, что еще нужно, внимательно выслушал, отфильтровывая кучу ненужных подробностей, и снова пробежался по магазину, собирая заказ. Наверняка, что-то забуду. Что не удивительно.

В парадной пахло сыростью и жареной курицей. Где-то наверху ругались, и гремела посуда, ревел телевизор у соседа на третьем. Транслировали футбольный матч. Сегодня, кажется, «Спартак» с «Зенитом» играют. Домой идти не хотелось. С каждым новым шагом, я словно бы погружался в болото. Оно обступало меня со всех сторон, наполняло своим гнилостным запахом, и засасывало. И можно отступить, выбраться, но я должен пройти этот путь до конца.

Эх, сейчас бы к Сильверстову заглянуть. Он футбол смотрит. Посидеть с ним, поболеть, по пиву пропустить. У него рыбка сушенная вкусная.

С этими мыслями я поднялся на последний этаж, и позвонил в родную коричневую металлическую дверь. Сейчас она мне показалась вратами в ад. Я уже чувствовал запах карвалола и больничных бинтов.

Открыла Ира. Вид утомленный. В руках книга. Что-то философское, интеллектуальное. Пробовал я читать эти книжки. Ну, не заходит. Не по адресу литература. Все эти Кастанеды, Борхесы и Корчкины.

Я занес пакеты, закрыл дверь, обнял любимую и поцеловал. Дети даже не выглянули папу встретить. Одна вся в уроках сидит, испанский учить стала самостоятельно. Зачем ей испанский в наших волжских землях, добиться не можем. Сын за просмотром сериала завис. Очередные «марвеловские» комиксы смотрит. «Железный кулак», что-то про каратистов.

Я заглянул в комнату.

Мамочка сидела на тахте, подложив под голову две подушки, и закутавшись в одеяла. Царица кочевого племени. Рядом с тахтой стояла табуретка и стул. На табуретке – аппарат для измерения давления. На стуле – коробочки с таблетками, флаконы со спреями, градусник и вязание, очередные носки, которые никто носить не будет.

- Что случилось?

- Давление скачет, как белка. Да в голове шум постоянный и бормотание какое-то, - грозно насупив брови, сообщила мамочка, и тут же потянулась за манжетом тонометра. Рядом лежала раскрытая толстая тетрадь, исписанная цифрами.

- Каждые двадцать минут меряет, и записывает, - сказала Ира, когда я вошел на кухню. – Ужинать будешь?

За ужином она мне рассказала, что мамочка приехала к нам надолго. Недели на две минимум. На этот раз она решила идти в частный медицинский центр, поскольку терапевт с ней возиться не захотел, сказал «в больницу ехать надо». А она в больницу не хочет. Сегодня уже у двух врачей побывала, сдала кучу анализов, сделала капельницу с витаминками, а на завтра записалась к кардиологу и пульманологу. И уже сетует, что денег мало, но они с отцом все посчитали – на первые обследования хватит, а потом они получат деньги за квартиру, и раскрутятся.

Родители у меня живут в деревне с тех пор, как на пенсию вышли. Родовой дом получили по наследству, и обосновались в нем крепко. Пенсию получают, да квартиру в городе сдают, выходит приличная сумма. Жить можно. А тут решили на эти деньги лечиться. Вернее, мамочка решила, а папа не сумасшедший, чтобы с ней спорить.

Вечер прошел уныло. Я перетащил ноутбук на кухню и включил сериал «Падающая вода», мистическая штучка, вполне в нашем вкусе. Из запасов достал бутылку красного сухого вина. Пить пришлось подпольно. Если мамочка увидит, устроит концерт, что «все мы алкоголики», «от запаха винного ее тошнит», и все в таком духе. Чтобы совсем антуражно получилось, пили из горлышка, передавая по-партизански бутылку.

Спать легли рано. Закрылись у себя.

Стас и Светка из детской комнаты не вылезали. Когда-то это были их совместные хоромы. Там стояла двухъярусная кровать, на первом уровне сейчас Света спала. А второй пустовал. Стас в большой комнате ночевал, но когда мамочка заняла его тахту, перебрался назад, на второй этаж.

***

Ночью проснулся от непомерной тяжести в районе груди. Словно самосвал разгрузил тонну щебня прямо на ребра. Дышать тяжело. Глаз не открыть. Веки свинцовые. И душно. Не вздохнуть. С трудом делаю первый вздох, и чувствую запах. Нутряной, одуряющий запах свежих выпотрошенных внутренностей. К горлу подкатывает тошнота. Я не могу этим дышать. Что за черт? Сейчас блевану, только я не могу открыть рта. Если даже меня стошнит, то все останется внутри меня.

Это, наверное, ночной кошмар. И надо срочно проснуться. Тогда все исчезнет. Пройдет. Для этого надо пошевелиться, сбросить с себя это странное оцепенение. Но я не могу пошевелиться. Тело меня не слушается. Это не мое тело. Я просто присутствую в нем. Я гость в этом чужом мне теле?

Новое ощущение. Я не один. В комнате кто-то есть еще. И это вовсе не Ира. Я слышу ее. Она мирно посапывает рядом со мной, и ничего не чувствует. Она счастливая. В ее мире сейчас нету этого ужаса.

Этот чужой стоит рядом с кроватью, и всматривается в меня. Я слышу его тонкое дыхание. Он словно и не дышит совсем. Но этот взгляд. Он липкий, ощупывающий. Чужой словно приценивается к куску мяса на витрине. Брать или не брать. И этот кусок мяса – я.

Я с трудом дышу. Пот проступает отовсюду. Простыни становятся мокрые. Скоро их можно будет выжимать. Человек не может так потеть.

Давление на грудную клетку усиливается. Меня вдавливает в матрац. Я порву его своим телом, и окажусь нанизан на пружины.

Я пробую открыть глаза. Не выходит. Я не могу поднять веки.

И слышу бормотание. Тихое невнятное бормотание, точно кто-то произносит себе под нос слова молитвы на чужом языке.

Чужой рядом с кроватью шевелится. В застоявшемся душном воздухе комнаты рождается движение. И вдруг он исчезает.

Я чувствую это. Пропадает этот тошнотворный кишечный запах, и спальня заполняется прохладой.

Я дергаюсь вверх, и словно выныриваю из проруби.

Глаза открываются. Я сижу на кровати. Вокруг темнота. Слева Ира тихо спит. Из большой комнаты доносится равномерный храп мамочки.

И больше никого. И ничего.

Что это было? Какой страшный и реалистичный сон. Засыпать вновь отчаянно не хочется. Что если этот сон вернется? Пережить его вновь, это ужасно.

Я встал и направился на кухню. Во рту сахара образовалась.

Проходя мимо тахты, я посмотрел на мамочку. Она возлежала на двух больших подушках, как пациент в стоматологическом кресле. Седые волосы разметались по подушке. Рот приоткрыт, и из него доносится храп с присвистом. И мне показалось, что я чувствую легкое эхо нутряного запаха из моего кошмара.

Холодная вода принесла облегчение. Я заглянул к детям. Тут все спокойно. Светка раскуталась. Рука Стаса свисает со второго этажа, словно предлагает рукопожатие.

***

Утром проснулся, будто с похмелья. Все тело болит. Такое чувство, что накануне товарняки на железке разгружал. В голове от каждого громкого звука лопалась оглушительно струна.

Две таблетки цитрамона. Стакан минеральной воды. Чайник на плиту. Срочно надо кофе, иначе не проснуться. Иначе я могу вернуться в тот странный сон.

Может, это у меня ночью сердечный приступ был. Говорят, что когда сердце прихватывает, то грудную клетку словно тисками сдавливает.. Не охнуть, не вздохнуть.

Я прислушался к себе. Вроде все в порядке. Сердце бьется ровно. Только голова трещит, но с этим скоро справятся таблетки. Правда, общее состояние разбитости, это на весь день. С этим ничего поделать нельзя.

На кухне появилась растрепанная Ирка.

- Доброе утро, - поздоровалась.

Хотелось сказать в ответ, что очень сильно сомневаюсь в его доброте. Но я только кивнул. Если у меня день не заладился, не хрен его другим портить.

На завтрак я настрогал бутербродов. Традиционно Ира отказалась от них, и приготовила себе фруктовый салат, залитый йогуртом. Здоровое питание – это наше все.

Дети появились на кухне, и тут же смели все приготовленные бутерброды. На ходу запили апельсиновым соком, и убежали к себе в комнату, готовиться к школе.

- Ты как сегодня спал? Чего-то у меня голова побаливает? – призналась Ира. – Если бы не мамочка, я бы вчера не стала вино пить. Ты же знаешь, как меня бесит эта глупость.

Последние слова она произнесла шепотом, так чтобы мамочка не услышала.

У Ирки с мамочкой отношения хорошие, любящие. Только когда маму после больницы подменили, ее мало кто мог выдержать. Когда знаешь, что причина проблемы в голове, и ты ничего не можешь сделать, это начинает выбешивать. У каждого есть свой предел терпимости. Наш, видно, еще не пройден.

- Нормально все. Тебе ничего странного не снилось? – спросил я, пристально всматриваясь в жену.

- Да толком ничего такого. Наводнение какое-то было. Мы в чем-то барахтаемся. Холодно. Я толком ничего не запомнила, - призналась Ира.

На кухню выплыла мамочка. Выглядела она умирающей. При ходьбе держалась за стены. Лицо – посмертная маска диктатора.

- Как вы себя чувствуете? – спросила участливо Ира.

- Давление что-то подскочило. Утром таблетку выпила, которую кардиолог прописал. И скакнуло. А мне сегодня датчик ставить. Надо корвалола выпить, чтобы успокоиться.

И когда она уже успела таблетки выпить. На часах половина восьмого.

- Может, вы позавтракаете? Чай ромашковый? Все сразу хорошо будет, - попыталась успокоить мамочку Ира.

- Нет, ты что? Мне нельзя есть. Я боюсь. А от чая у меня изжога будет, - тут же отвергла предложение мамочка.

Она вошла в ванную и заперла дверь. Из крана полилась вода. Хлопнула газовая колонка.

- У тебя сегодня, что по плану? – поинтересовалась Ира.

- Бумажки, бумажки, бумажки, - растерянно произнес я. – У меня сегодня сделка с «Профсбытом». Надо документы подготовить. Там один протокол разногласий на двадцать листов.

- Когда дома будешь?

- К вечеру. Как обычно.

- И что мне предлагаешь весь день с мамочкой сидеть? – шепотом спросила она.

- Мамочка в поликлинику уйдет.

- Это всего два часа. Потом она вернется. Я не могу здесь. Мне плохо. Дома жить не хочется, - призналась Ирка. – Я наверное тогда пойду погуляю. Как плохо, что я уволилась неделю назад. Знала бы про мамочку, осталась бы на работе еще на месяц.

- Ты же знаешь, для тебя работа была стрессом. Каждодневным.

- А что мамочка для меня не стресс? – вскинулась Ирка.

Необычное ощущение выяснять отношение шепотом. Еще более необычно ругаться шепотом. Кажется, я нашел способ установить мир во всем мире, надо просто ругаться шепотом.

- Делай, что хочешь. Я поехал. Я на связи.

Мне бы этот день пережить. Голова постепенно стала проходить, но глаза по-прежнему чугунные. Спать хотелось нестерпимо.

***

День пролетел незаметно. Стоит войти в рабочий режим, и о плохом самочувствии можно забыть. Его просто не замечаешь. Может, я, конечно, разгулялся. Аппетит, как известно, приходит во время еды.

Документы для заключения контракта были изучены досконально пять раз. Протокол разногласий вылизан, и вычищен. Внесены все необходимые комментарии и предложения. После чего я вернул договор ответственному менеджеру Сереге, который и отправил файлы в «Профснаб».

На этой радостной ноте рабочий день закончился. Я попрощался с сотрудниками, запер офис, и вышел на улицу. Природа вовсю просыпалась. Чувствовался нестерпимый голод пробуждающейся жизни. Весна взяла все вокруг под свой контроль. Снег стаял, оставив после себя грязные лужи. Деревья обзавелись почками, которые местами уже проклюнулись.

Домой возвращаться не хотелось. Словно занял большую сумму денег, подошел срок возврата. Идешь к кредитору, а возвращать то и нечего. Тягостное ощущение.

По пути домой я заглянул в магазин и купил свежих фруктов и упаковку светлого «Жигулевского». Позвонил Ирке. Она сообщила, что мама вернулась с поликлиники еще днем. Датчик ей не стали ставить, поставили капельницу, прописали новую порцию таблеток, а поставят аппарат завтра или послезавтра, смотря по самочувствию.

- И еще. Я мамочку в нашу спальню переместила. А то мы вечером даже телевизор посмотреть не можем, - сообщила она.

Тахта у нас узкая. Еще из старой жизни досталась. Кризис за кризисом. Вот и не успели поменять мебель, а потом сын на ней стал спать. А ведь когда мы только с Иркой познакомились, это было наше ложе любви. Тогда нам на ней было удобно, уютно, а сейчас тесно и жестко. Точно сна никакого не будет.

Но спорить не стал.

Дома меня ждал ужин. Запеченная в духовке картошка в травах и пряная говядина в горшочке. Вкуснятина. Плотно поужинав, и запив пивом, мы перебрались на тахту. План на вечер прост. Интересное кино. О любовных играх можно и не мечтать. С одной стороны мама залегла. За другой стенкой – дети.

Я выбрал апокалиптический триллер «Семь дней» отечественного разлива. По первым кадрам и отзывам в сети, хорошее кино. За его просмотром, где-то на двадцатой минуте сон забрал меня.

***

Я знал, что он придет. Это было неизбежно. Я словно весь день готовился к этой встрече. Но думал, что минует меня чаша сия.

Я проснулся посередине ночи от ощущения чужого присутствия. На этот раз никакой боли в груди. Дышал я свободно. Но в комнате было душно, хотя помню, что перед тем как лечь в кровать, я открыл окно на кухне. И снова этот нутряной запах. Может, это соседи с четвертого по ночам свежуют тушки забитого скота. Такое чувство, словно я на скотобойне проснулся.

Я открыл глаза, и осмотрел комнату. На первый взгляд ничего необычного. Книжные стеллажи возвышаются великанами, телевизор одноглазым циклопом вглядывается в темноту. Дверь в спальню, где храпит мамочка, закрыта. В лунном свете виднеются детские рисунки, закрепленные вместо стекол в спальной двери, а рядом ветвистое дерево на обоях.

Ничего не обычного. Все как должно быть. Но в то же время, я чувствовал присутствие чужака. Он где-то здесь. Только затаился. Ждет чего-то, выжидает.

Я перевернулся на бок, и уставился на запертую дверь к мамочке. Он где-то там. В ее комнате. Пойти, что ли, проверить?

Вдруг храп прекратился, и я услышал, как мамочка начала бормотать. Это был чужой язык, напитанный силой и древностью. Волосы на голове превратились в колючки и стали колоть кожу черепа.

А она бормотала. Сначала тихо, потом все громче и громче. Мамочка не пересекла границу, отделяющую шепот от нормальной человеческой речи. Но я так хотел, чтобы в этот момент все проснулись. Почему я вижу и слышу это один?

Чужак зашевелился. Я слышал шорох его шагов в спальне мамочки.

Что за хрень тут происходит? Надо вскочить, включить свет, да разбудить всех, навести порядок в собственном доме. Только я не мог это сделать. У меня не было силы воли, чтобы что-то изменить в сложившейся ситуации.

На обоях в кроне дерева появилось черное пятно. Я с трудом видел его. Такое маленькое. Но оно росло, увеличивалось на глазах, и уже огромная, лоснящаяся от жира нефтяная клякса сидела на стене. И я видел, она дышала.

Это завораживающее зрелище, полностью сковало все мое внимание.

Клякса оторвалась от стены и упала с хлюпающим звуком на паркет. Я видел ее колышущуюся. Она закрыла собой с десяток плашек. Вдруг, в кляксе открылся вполне человеческий глаз. Он смотрел на меня жадно. И я почувствовал, как меня раскладывают на составляющие, точно мясник после разруба туши. Открылся второй глаз. И клякса стала расти вверх, на самой вершине ее колыхались глаза. Она набирала массу, становилась все больше и больше. И вот уже возле дверей в спальню стояла черная фигура с ярко-белыми глазами. Она была аморфной, рыхлой, словно составлена из старого грязного снега.

Фигура медленно поплыла вдоль тахты в коридор, в сторону детской комнаты. При этом глаза существа переместились на затылок, и продолжали следить за мной.

Оно идет к детям. Оно хочет, что-то сделать с ними. И это что-то ужасное.

Я попытался пошевелиться, вскочить, но не мог. Странное оцепенение вновь овладело мной. Мне стало страшно. И выть захотелось от отчаянья и беспомощности.

Внезапно существо остановилось в дверном проеме и произнесло:

- Я – Вой!!!

И на этом я утонул в колодце сна, опустился на самую глубину.

***

Утром Светка заболела. Температура тридцать семь и два. С кровати слезть не может. Слабость дикая. Под глазами черные круги.

Ира вышла на кухню, где я со Стасом завтракал, и сказала:

- Твоя мамочка, как энергетический вампир, все силы из нас пьет.

- Грипп по городу бродит. И еще один вирус, называется, «симулятос обыкновениус», - сказал задумчиво я.

Из головы не шел черный человек с глазами. Он шел в сторону детской и говорил со мной. Голос у него низкий, словно гул ветра в лесу. Что он мне сказал? Хоть убей, вспомнить не могу. Что-то странное. Приснится же такое.

- Да нет, не похоже это на симуляцию. Похоже, заболела. Сходи перед работой за «ацилокакцинумом».

- Это профанация лечения. Ты же знаешь. Большие деньги за воздух, - тут же возразил я, но все больше на автомате, продолжая обдумывать появление черного человека.

- Нам помогает. Мы примем лекарство, и сразу выздоравливать начинаем, - сказала Ира.

- Это все сила самоубеждения. Вы не лекарством лечитесь, а ваш разум вас лечит, - ответил я.

Но все же пошел в аптеку. Когда я вернулся, Ира была в детской, Стас ушел в школу, а на кухне сидела мамочка. Она завтракала бутербродами с докторской колбасой.

Я поздоровался, но не стал ничего спрашивать. Интересоваться ее здоровьем, давать повод для развития фобии. Я в эти игры не играю. Закинув лекарство в детскую, я прошел в большую комнату и остановился перед стеной, там где ночью я видел черную кляксу, оказавшуюся глазастым существом.

Стена, как стена. Ничто не говорило о том, что через нее кто-то просачивался. Я даже потрогал ее. Холодная, гладкая, бумажная.

- Ты на работу сегодня поедешь? – спросила Ира, войдя в комнату

- Думаю остаться. Вчера все документы закрыл, можно денек побездельничать. Пойдем, погуляем по набережной.

- Только я сначала Светку полечу. Мамочка уйдет к доктору. А там можно и погулять.

На том и порешили.

Мамочка закончила завтракать, прошла в нашу спальню, откуда донесся шуршание манжета и хлюпанье груши насоса.

Я сделал пару рабочих звонков, предупредил в офисе, что меня сегодня не будет, потом перенес две встречи на завтра и включил телевизор. Показывали новости. По первому каналу рассказывали о подъеме цен на нефть, и о росте цен на тарифы ЖКХ. Ничего нового под луной. Эта история меня не интересовала. Из головы не выходил черный человек, застывший в дверном проеме, и его слова.

И тут я отчетливо услышал их, словно он стоял передо мной.

- Я – Вой!!!

Что это могло означать? Что?

Я включил ноутбук и полез в Гугль. Может он поможет мне. Если это все не бред больного воображения, во всемирной информационной паутине должна быть хоть какая-то зацепка.

И я ее нашел.

***

Прогулка по набережной пошла нам на пользу. Проветрились, подышали свежим воздухом. Удалось вырваться из душной мамочкиной клетки, в которую она превратила нашу квартиру. Финальным аккордом мы зашли в кафе «У причала» и пообедали. Я взял уху, макароны по-флотски, да чай. Ира, не долго думая, повторила мой заказ.

Я не знал, с чего начать разговор. То что происходило у нас дома, мне не нравилось. Мамочка с ее вечно больной манией, но главное черный человек, поселившийся толи в моем больном воображении, толи в нашей квартире. Я хотел обсудить это с Ирой, но не знал, как она воспримет.

- Мне кажется, у нас дома что-то нехорошее происходит, - она сама начала разговор решительно, словно пловец, прыгающий с вышки в ледяную воду.

- Нам надо серьезно поговорить. У нас дома происходит что-то жуткое. Мне, кажется, что наш дом скоро развалится, и мы окажемся погребены под его обломками заживо.

- Это ты о чем? – спросил я.

Неужели она тоже это видела? Неужели я не один в этой истории? А то я уже думал записаться на прием к местному психиатору.

- Как мама к нам переехала, я спать стала плохо. Опять же Светка заболела. Я не знаю, как это сказать. Ты будешь думать, что я умом тронулась.

- Ну, что ты. Я знаю, что ты у меня девочка серьезная. По пустякам переживать не будешь. Говори, что ты хотела сказать, - настаивал я.

- Мне кажется, что у нас дома кто-то есть. Кто-то чужой. Я чувствую, что вокруг нас что-то происходит, что-то сгущается, какая-то… я не знаю как это сказать. Словно мы на болото вышли. Нам кажется, что мы стоим, а по-настоящему уже провалились по пупок, и нас все засасывает и засасывает. И как бы мы не трепыхались, нас все равно засосет. Это неизбежно.

- Ты видела его? – набрался смелости и спросил я в лоб.

- Кого?

Ира посмотрела на меня пристально. Я прочитал ответ в ее глазах, но все же спросил:

- Воя?

- Я не знаю, что я видела. Но я не хочу возвращаться домой. Я бы сняла комнату, пока мамочка не уедет в деревню. Пока она у нас не появилась, у нас все было в порядке.

- Я знаю, малыш, но не могу же я мамочку выставить из дома. Это все-таки моя мамочка.

- Ей надо голову лечить. Своими страхами она запугала всех нас. Все радости и беды от головы идут. Силой разума можно как излечить от любой болезни, так и наоборот в гроб человека загнать. Она породила свою болезнь, и та жрёт ее изнутри, и когда покончит с ней, примется за нас.

- Я обещаю тебе, что обязательно что-нибудь придумаю. Я сейчас отъеду не надолго. Мне надо посоветоваться с одним специалистом. А ты иди домой. Дети скоро из школы придут. Часам к семи я вернусь.

Ирка ничего не ответила. Возможно, посчитала, что я бросаю ее в самый трудный момент, а может просто не хотела больше разговаривать. Она вернулась к супу и макаронам. Обед мы заканчивали в молчании.

Когда я расплачивался по счету, Ира заговорила:

- Я видела черное лицо и два белых голодных глаза. Оно сидело у меня на груди и смотрело в меня. Я как человек была ему не интересна. Оно пыталось увидеть что-то внутри меня. Вглядывалось, и одновременно сосало из меня силы. Я это чувствовала. Оно как пиявка присосалось ко мне, и пожирало меня. Я, наверное, схожу с ума.

- Нет, солнышко, ты у меня в полном порядке. Мамочка что-то притащила в наш дом. И я разберусь, что это.

***

Дом на улице Леонида Полякова представлял собой неказистое двухэтажное бревенчатое строение с резными зелеными наличниками и жестяным флюгером в виде черного кота, вытянувшего хвост трубой. Если верить сайту «Лесные сказки. Точка. Ком» здесь проживал Петр Иванович Лесник, школьный учитель истории, и большой специалист по краеведению. На своем сайте, который мне любезно выдал Гугль согласно запросу «Я – Вой», краевед щедро делился информацией по истории ярославской губернии, и конкретно истории Углича. Читать ворох статей, снабженных фотографиями, репродукциями картин и разнообразными схемами, у меня просто не было времени, но одна статья меня все же заинтересовала. Благодаря ей, я и приехал в гости к краеведу.

Петр Иванович – высокий, полный мужчина далеко за пятьдесят, с седой головой, окладистой бородкой в чеховском стиле, и большим бугристым носом картошкой, вышел меня встречать, не успел я коснуться дверного звонка.

- Это вы мне сегодня звонили? Я правильно понимаю? – уточнил он.

Я согласился, и мы обменялись рукопожатиями.

Петр Лесник впустил меня в дом, заполненный старинной мебелью и книгами.

- Простите за беспорядок. У меня не было времени прибраться. Живу я один, и мне, признаться честно, удобен этот творческий бардак.

- Ничего. Ничего. У меня двое детей, и хаосом меня не удивишь, - добродушно произнес я.

Хотя мои детки до такого беспорядка видно еще не доросли.

Книги лежали повсюду. На полу, на подоконнике, на столах. Развернутые на нужной странице, просто сложенные стопочкой, выстроенные в ряд. Передвижение по квартире Лесника напоминало блуждание по лабиринту в поисках клочка свободного пространства.

- Признаться честно, я удивлен вашим визитом. Что могло понадобиться молодому человеку от меня? Откуда такой интерес к истории родного края. Вы же, кажется, по телефону сказали, что далеки от всего этого, - засуетился Петр Иванович, пытаясь разгрести диван, чтобы можно было усадить гостя.

- Меня собственно не столько история родного края интересует, сколько ваша статья о славянских верованиях и обычаях. А если быть более конкретным, то меня интересует такой персонаж, как Вой. У вас на сайте статья есть, но там как-то все мало и скомкано. Мне так показалось, может вы расскажете мне побольше, - попросил я, опускаясь на освободившийся диванный пятачок.

- Интересный у вас запрос. Необычный. Ко мне обычно школьники приходят, чтобы в библиотеке покопаться, доклад сделать на ту или иную тему. Но славянские верования и обычаи обычно лежат за кругом их интересов. Вы, кажется, сказали Вой. Кхм, любопытно.

Петр Иванович сел за стол, водрузил на нос очки, отчего стал похож на академика, и продолжил.

- Мы мало, что знаем, о том, как молились и кому молились наши предки. Славяне на записывали свою мифологию, а все что мы знаем, перешло, как говорится, из уст в уста. К тому же церковь постаралась сделать все, чтобы от славянского язычества мало что осталось. Все что пишут в интернетах неоязычники, в основном домыслы, поздние разработки, попытка реконструировать славянский мир и представления. Но кое что все-таки до нас дошло. Еще в девятнадцатом веке наши историки ездили по деревням и пытались запечатлеть ускользающую и умирающую устную историю. Тогда же были опубликованы несколько монографий, посвященных языческим верованиям древних славян.

Краевед Петр Лесник оседлал любимого конька, и не собирался с него слезать. Что ж это разумная плата за нужную мне информацию. Я приготовился слушать.

- По мнению наших предков, мир вокруг был густо заселен разнообразными духами и бестелесными субстанциями, с которыми они все время старались жить в мире и согласии. Соответственно, старались задобрить их. Отсюда и столько легенд о домовых и леших. Но вы спрашивали о Вое. А это особый персонаж. Он встречается в основном в наших краях. Вот скажите, что самое страшное для простого крестьянина, живущего в деревне. Не сейчас, тут все понятно, налоги, счета за газ и электричество, невыплаченные кредиты, а тогда лет тысячу назад, когда потомки Рюрика боролись за киевский престол, и заселяли территорию Руси? Так вот я скажу вам. Самое страшное был голод. Леса у нас богатые. Река опять же полна рыбы. Но после тяжелой зимней спячки, когда силы природы и зверья истощены, а запасы крестьянские подходят к концу, приходилось потуже завязывать поясок, и во всем себя ограничивать. Пробуждающаяся ото сна природа в то время кипела жизнью, но для всего этого нужны были силы. Зверье опять же искало чем прокормиться. И общее что объединяло их всех, это сильное чувство голода. Так вот Вой, о котором вы спрашиваете, это дух весеннего голода. Считалось, что он пробуждался с первыми теплыми днями. Он принимал форму живого существа, часто рыхлого и аморфного, как тающий мартовский сугроб, и начинал рыскать по лесу, выискивая для себя пищу. Часто он забирался в тело какого-либо животного, и то становилось буйным, уничтожало все на своем пути. Говорили, что это сам лес порождал Воя, чтобы избавиться от тяжкого бремени голода. Вой набирался сил, стягивал всю живую энергию в себя, чтобы потом отдать ее своему прародителю - лесу. Говорили, что если задобрить Воя, то можно весну прожить без мыслей о хлебе насущном. Но если Вой рассвирепеет, то начнется мор. От голода будут гибнуть и звери, и люди. Да иногда и леса не просыпались ото сна, превращались в сухие палки. Вой никого не жалеет. Он просто не ведает жалости. Если он забирался в чей-то дом, то вымирала вся деревня. Он забирал все силы, чтобы отдать их природе для восстановления после зимнего мертвого сна.

- И как задабривали Воя? – поинтересовался я.

Голова шла кругом. Как разобраться во всей этой каше. И если в нашем доме поселился дух весеннего голода, то, как от него избавиться?

- Я же говорил, что наши знания о славянских мифах, весьма скудны и отрывочны. Вой – вечно хочет есть. Он питается жизненными соками. Чаще всего, ему отдавали на растерзание какую-нибудь живность. Привязывали за околицей корову, или пару коз. Но если Вой отведал человечину, или забрался в шкуру людскую, тут говорят, самый мрак наступает. Домашним скотом от него не откупиться. Ему будет нужна человеческая кровь.

А интересно, что чувствует Вой, оказавшись в городе из бетона и стали, вдалеке от своего места жительства? И как интересна мамочка сумела эту пакость подцепить?

- Человеческие жертвоприношения? – от этих слов кровь в жилах превратилась в лаву.

- Нет. Не совсем. Обычно выбирался доброволец. Он открывал свое сердце Вою и впускал в себя. После чего уходил вглубь леса. И обычно больше его никто не видел. Но это случаи единичные. Чаще всего нашим предкам удавалось благополучно жить бок-о-бок с Воем без потерь.

- А что было с тем добровольцем? – поинтересовался я.

- Молодой человек, это же легенды. Всего этого никогда не существовало. Сходил с ума кто-то по весне от голода, да в лес уходил, где его волки загрызали. Вот и вся история. А чтобы скрасить весь ужас бессмысленной смерти наши предки придумали этого Воя. Так проще жить, когда понимаешь, что все, что происходит вокруг, имеет хоть какой-то смысл.

Я вышел на улицу от Петра Лесника потрясенный. Это для него история о Вое не более чем легенда, попытка далеких предков оправдаться за то, что не помогли соседу, товарищу, родственнику прожить весну. А для меня это была жестокая реальность. Этот Вой сидел в моей мамочке, как паразит, и она притащила его в наш дом.

От этого хотелось кричать и бежать на край света. Но я поехал домой.

***

Температура у Светки держалась стабильно – тридцать семь и два. Не температура, а насмешка какая-то. Но дочка лежала в кровати, и сил еле-еле хватало для того, чтобы добраться до туалета и кухни. От еды она отказывалась.

- Это грипп такой бродит. Мне в поликлинике сказали, - сообщила мамочка.

Она сидела на кухне и ела бутерброды с докторской колбасой. Рядом стояла тарелка с рыбой.

- Пять дней. И все само пройдет. Я знаю, - уверенно заявила она.

Она широко открыла рот и поднесла к нему бутерброд. Мне показалось, что я увидел выглядывающий изо рта мамочки голодный чужой глаз.

- Стасик чего-то раскашлялся. Как бы он от Светки не подцепил заразу. А мы даже не можем их по разным комнатам развести. У нас же мамочка, - шепотом сказала Ира.

- Может, я сегодня со Светкой посплю. А Стас с тобой, - предложила она. – Так хоть не заразится.

- Если заразишься ты и заболеешь, то и мы следом все пойдем. Так что эти полумеры нас не спасут.

У меня из головы не выходил рассказ Петра Ивановича. Для древних славян Вой был реальностью. Они веками учились жить рядом с ним, мириться, задабривать. А для нас это чужеродный организм. Это словно вскрытая гробница фараона, где тысячелетиями спал опасный вирус. Для древних он был не страшнее простуды, но для новых людей - неизлечим.

- Может, к батюшке сходить? Пусть святой водой тут все окропит, - предложила Ира.

- Думаю, что это не поможет, - ответил я.

Вечер получился скомканным. Ира крутилась вокруг Светы. Я сидел возле телевизора, обдумывая историю Лесника. Стас смотрел по планшету свой сериал. А мамочка копалась в нашей спальне, мерила давление и пила таблетки.

Чем больше я думал о Вое, тем больше меня забирал ужас. Вдуматься только рядом со мной в одной квартире находилось существо, которое жило на Земле с самого начала времен. Настолько древнее существо, насколько можно себе вообразить. И вот оно за стенкой в теле любимого человека притаилось до времени. И если я не найду способ изгнать его, закончится это очень и очень плохо. И первой пострадает мамочка. Не смотря на то, что она продолжает ходить по врачам, и сдавать анализы, с каждым днем выглядит она все хуже и хуже, точно ее что-то выедает изнутри.

Спать легли рано. Но я не могу заснуть. Какой может быть сон, когда в любую минуту из нашей спальни может выбраться ЭТО.

Я прошлепал на кухню, нашел телефон и позвонил Петру Ивановичу Леснику.

Не смотря на столь поздний час, старик не спал. Он даже не удивился моему звонку.

- У меня из головы не идет этот ваш Вой. Очень уж колоритный персонаж. Можете переслать мне все материалы по нему. Адрес электронки я вам эс-эм-эской скину.

Лесник прислал несколько файлов в формате pdf. Я скачал документы на планшет и приступил к чтению. Я должен найти способ остановить эту тварь, пока она не съела мою семью.

Я не заметил как заснул. Да и не сон это был, а контузия, от которой я внезапно очнулся, словно вынырнул из черного бездонного омута.

Тихое, вкрадчивое бормотание доносилось из нашей спальни, где прописалась мама. Шепот словно заклинание распространялся по квартире. Он был неосязаем, и в то же время заполнял собой все вокруг, точно кто-то незримый распускал вокруг сверхтонкую паутину, одно касание к которой грозило обернуться смертью. Вой появился внезапно, точно все время находился в комнате, только я не мог его увидеть. Он стоял в углу возле книжного стеллажа. Высокий, нечеткий, точно чернильная клякса. Белые глаза и ветвистые оленьи рога, упирающиеся в потолок. Если при первом явлении черный человек был незваным гостем в нашем доме. То теперь пришел хозяин. В нем чувствовалась злость и сила. Я хотел бы провалиться сквозь кровать, куда-нибудь этажом ниже, чтобы только не видеть его. От этого равнодушно-голодного взгляда сердце в груди стало выплясывать чечетку. Я вжался в кровать, наблюдая за черным человеком.

- Я – Вой!!! – проревел он.

Казалось, этот рев должен разбудить весь дом. Но слышал его только я. Ирка рядом спала, и даже не пошевелилась. Мамочка продолжала бормотать за стенкой.

Этот чужой взгляд. Бездна смотрит на меня. И в ней голод и смерть.

Вой пришел в движение, сделал шаг, еще шаг. Я почему-то не интересовал его. Он отвернулся от меня и направился в коридор, высоко задирая костлявые ноги, заканчивающиеся копытами. Шаг. Еще шаг. Он уже на пороге. Касается лапой стены, и она гниет на глазах под ее воздействием. Он отрывает лапу, и остается плесневелый след. И запах – разложения.

Я знаю, куда он идет. Этого нельзя допустить. Он направляется к детям. Вот почему Светка болеет. Он пожирает ее силы по ночам.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Выть захотелось. Может, стоит прочитать молитву, только почему-то я был уверен, что она не поможет. Тварь древняя, простым бормотанием слов ее не убить. Да и нет у меня силы веры. Не чувствую я ее.

Я мигом вспотел. В висках застучала кровь молотами. Я должен остановить его. Я должен его обезвредить. Я не могу допустить эту тварь до своих детей. Лишенная пробуждающегося от зимней спячки леса, она испытывает настолько сильный голод, что шансов выжить ни у кого из нас не остается.

Я попытался встать. Но не могу пошевелиться. Тело не слушается меня.

Я слышу шелест шагов в детской. Вой уже там. Я только на миг представил, что черный человек добрался до них. От этого стало так жутко, что я справился с оцепенением. Скатился с кровати. Холодный пол мигом остудил меня. Вскочив на ноги, я бросился в детскую. По пути ударился об косяк, но боли не почувствовал.

Вой был тут. Он заполнил все пространство детской, касаясь затылком потолка. Приблизив лицо к Стасу, он раскрыл провал рта. Черный смерч вился между ним и мальчиком. Он высасывал силы из него. Древняя пиявка осмелилась питаться моим сыном.

- Сдохни, тварь! – крикнул я и бросился на нее.

Вой обернулся. Контакт со Стасом прервался, и в этот момент я влетел в черного человека, растворившись в нем, растворяя его в себе.

Это было страшное и сильное ощущение. Я словно на автомобиле на полной скорости влетел в кирпичную стену. Одновременно с этим окунулся с головой в выгребную яму, и проглотил одним залпом тонну помоев. Все мои чувства оказались мигом парализованы. В теле появилась боль. У меня болело все на свете. Голова раскалывалась. Глаза – раскаленные камни, вставленные в глазницы. Руки выкручивала боль. Грудную клетку сдавливало от боли. Сил не было. Ноги, бумажные подпорки, подкашивались. Сердце бешено стучало в груди. Во рту появился металлический привкус. Из носа потекла кровь.

Вой тоже не выдержал столкновения. Открытый для приема пищи, он оказался уязвим. Мне удалось вобрать его в себя. Я чувствовал, что он теперь во мне. И постарался удержать его. Нет, гадина, теперь, ты от меня никуда не денешься.

Я не дам тебе возможности схарчить моих детей. Сволочь!

Ярость распирала меня.

Но что теперь? Что мне делать? Я остановил его на время. Но я не смогу его удерживать вечно в себе.

Это только в голливудских фильмах героям дают готовые рецепты, как бороться с нечистью, изгонять демонов. А в моем случае данных нет, полная импровизация, изобретайте велосипед сами. Но проглотив Воя, я увидел решение.

Я уеду в деревню. У нас шикарный бетонный подвал. Запрусь на недельку – другую, посмотрим, что Вой без еды будет делать в бетонных стенах. Либо меня сожрет, либо пощады попросит. И тогда я с ним заключу сделку, после чего отпущу в лес, где ему самое место.

Я вернулся в комнату и стал одеваться. Надо действовать быстро, пока меня ничто не остановило. Я должен убираться отсюда, пока моя семья в безопасности.

Вой ворочался внутри меня, ожигая внутренности огнем. И это дикое чувство ГОЛОДА! Я сейчас могу съесть человека заживо. Меня ничто не остановит.

Натянув джинсы и кофту, я всунул ноги в ботинки. Зашнуровывать не стал. Накинул куртку, и выскочил из дома, точно одержимый демонами из святого места. Скатившись по ступенькам во двор, я сел за руль машины, завел мотор и вырулил со двора.

Только бы успеть. Только бы меня никто не остановил. Если я доберусь до подвала, то устрою тебе, Вой проклятый, веселую жизнь. Ты у меня будешь навеки заключен в бетонной коробке. Я видел, как он проходил сквозь стены. Но здесь он мог питаться, там я не дам ему такой возможности. Я буду держать его до последнего в себе, пока не буду настолько слаб, что не смогу себя контролировать. Но если буду слаб я, то и он тоже будет слабым. И не сможет покинуть клетку.

Я рассмеялся и взял курс на деревню. Мамочка моя будет довольна. Я излечил ее от всех болезней сразу. Теперь ей не надо бегать по врачам, и мерить давление. Теперь у нее будет все хорошо.

И у меня тоже. Я не собирался умирать, как добровольцы в далекой древности. Я был настроен на решительную битву. И я одержу в ней победу. Я уверен в этом. Ибо если Вой – дух весеннего голода. То я стану для него последней прижизненной диетой.

Инаки

Дед пришел ко мне в десять вечера и сказал, что детей похитили. Вид при этом у него был ошарашенным, словно он инака голого встретил. Глаза выпучены, постоянно моргает, борода всклокочена, будто он из нее пятерню только что вынул. Грязный, видавший виды свитер в черно-красную полоску, за него он получил в свое время прозвище Крюгер, промок насквозь, точно Дед из сугробов весь день не вылезал. Поверх свитера теплая кожанка. На голове шапка ушанка нахлобучена. За спиной на кожаном ремне висел калаш со смотанными вместе черной изолентой рожками-перевертышами. На ногах ватные брюки, заправленные в рыбацкие зимние сапоги под самую задницу.

- Как это похитили? Кто похитил? – только и смог я произнести.

Поверить в это оказалось очень трудно. Кто бы мог на Таньку и Ваньку позариться? Их все в нашем отряде любили. Одной – десять, другому – восемь. Прибились пару месяцев назад. И вроде даже не брат и сестра, сами на улице познакомились. Их Томин во время одной из вылазок на территорию Кировского завода нашел, прятались в развороченном взрывом наземном вестибюле метрополитена. Там даже непонятно кто шандарахнул. Наши постарались, или инаки развлекались. В любом случае, это давно было.

- Дык, непонятно пока, - развел руками Дед. – Мы уже везде искали, нету их. Чердак говорил, видел недавно. Крутились тут под ногами, и вот уже нету.

- Кто-нибудь сегодня расположение базы покидал?

- Дык, Антон Сергеевич, две группы в разведку уходили. Егоза со своими, да Тимуров на патрулирование буфера.

- Вернулись?

- Дык, Егоза точно уже. Сам видел. В столовке сидит. А Тимурова ждут с минуты на минуту.

- Надо убедиться, что ребятня с ними не увязалась.

- Да не, мы сразу с отрядами связались. Не было с ними никого.

- Плохо, очень плохо, - я поднялся из-за рабочего стола, на котором стоял чайник с кипятком, кружка с заваренным и уже успевшим остыть чаем, лампа, освещавшая разложенные карты соседних районов с оперативными пометками.

- Так чего делать то будем? – вкрадчиво спросил Дед Крюгер.

- Думать и искать. Искать и думать. Инаки их похитить не могли. Они к людям как-то равнодушны, что ли. А вот если кто посторонний прокрался на наши земли, да детишек свел. Вот тут вполне реальная картина вырисовывается, - размышлял я вслух, машинально перебирая карты.

- Дык, кто ж посторонний мог прийти. Мимо наших кардонов то, мало кто просочиться может. Даже не представляю я. – Раздосадовано крякнул Дед и плюхнулся на старый стул, который под ним заунывно скрипнул.

- Мы буферную зону с юга стережем, чтобы инаки дальше не сунулись. Как сам знаешь. Попрут на юг, мы остановить их должны, да куда надо сообщить.

- Будто без нас там не узнают, - недоверчиво процедил в бороду Дед.

- А это все одно, не важно. Должны, значит сделаем. Только вот с юга, там где за буфером дикие земли, могли кто угодно к нам в гости прийти. Сам понимаешь.

- Дык, давно такого не было.

- Давно то давно, но раньше случалось. Помнишь, дачников отряд обезвредили. Так они нам чуть всю малину не испортили.

- Думаешь, опять они? – насторожился Дед и запустил в бороду мозолистую пятерню.

- Они вряд ли. Мы тогда вылазку на их земли сделали, убедились, что там никого путного не осталось. А вот другие вполне могли. Только вот, кажется мне, слишком мы мудрим. Тут попроще ответ искать надо. Давай, Крюгер, дуй в столовку. Собери мне командиров, будем поисковую операцию организовывать.

Дед проворно вскочил. Не по годам прыть. И, не говоря ни слова, выскочил.

Я вернулся к работе. Время еще было. Поправил карты районов с пометками синим и красным, обхватил голову руками, пытаясь вспомнить, на чем я остановился. Только вот не думалось ни к черту. А в голову лезли одни воспоминания.

***

Они появились отовсюду тогда, когда их меньше всего ждали. Сколько раз в книгах и кино обыгрывалась эта ситуация. Огромные летающие тарелки, зависающие над крупными городами и приступающие к планомерной зачистке человечества. Кажется, на этой идее только ленивый продюсер не потоптался. В жизни все оказалось несколько страньше.

Были и тарелки. Была и зачистка. Только вот складывалось впечатление, что инакам, так прозвали незваных и нежданных пришельцев в первые дни вторжения, было все равно, что зачищать. Они жгли сибирские леса и крупные города. В общем как сказал Ваня Зуев, оперуполномоченный Фрунзенского РУВД: «К нам они претензий не имеют». Упокой, Господь его душу. Ваня погиб в первые дни партизанщины. Нарвался на «щепку». Даже хоронить ничего не осталось.

Это случилось в начале седьмого утра, когда большая часть города досматривала последние сны. Утро среды. Кому на работу, кому в школу или в детский сад. Я не исключение. В девять утра надо быть в офисе. Опоздаешь, засечет шеф, устроит взбучку, которая может отразиться на размере ежемесячной премии. Не любил он непунктуальных людей. Такое ощущение, что сам дневал и ночевал в офисе.

От первого взрыва, раздавшегося где-то поблизости, в квартире вылетели все стекла. Ничего себе «доброе утро»! От такого разве что мертвый не проснется. С перепугу я рухнул с кровати и закатился под подоконник, соображая, чтобы это могло так рвануть. Еще пару минут назад было темно, хоть глаз выколи, а в следующую секунду яркий ослепительный свет затопил всю комнату. С непривычки я зажмурился и боялся пошевелиться. Только под подоконником не много то полежишь по январскому морозцу, да и осколки стекла в качестве простыни, очень неудобно. Я что – йог чтоли? Через пару минут зубы уже выплясывали джигу. Закололо в боку, а на улице ничего, казалось, не происходило.

Я осмелел, приподнялся, ухватился за подоконник и осторожно выглянул. От яркого света сначала ничего разобрать не мог, а потом свет схлынул, и я увидел, что нескольких соседних домов не хватает. Вместо них образовался пустырь. И ведь ни кирпичика, ни бетонной плиты покоцанной. Ничего не осталось, такое ощущение, что несколько домов просто вырезали из реальности. Вместо них возвышались четыре черные башни, похожие на точилки для карандашей, только метров так под десять в высоту. Из башен выдвинулись распорки и закопались в землю. Увидеть такую хренотень, непонятного происхождения и назначения, я признаться честно, не ожидал. Сверху опустился летающий корабль в форме блюдца, переливающийся огнями, словно новогодняя елка. От него к башням протянулись соединительные хоботы. Корабль вырастил из брюха посадочные опоры и приземлился. Иллюминация тут же погасла.

Увиденного мне хватило, чтобы понять. Раз они снесли дома вместе с жителями, чтобы расчистить парковочную площадку, то скоро дойдут руки и до соседних домов. На фиг им такие непроверенные соседи под боком. А это значит, надо срочно делать ноги, пока пришельцы не озаботились зачисткой территории.

Убежать я успел. Попробовал достучаться до соседей, чтобы предупредить. Только меня никто слушать не стал. Народ у нас пуганный. В такую рань никому дверь не открывает. Как потом выяснилось, я был прав. К вечеру от моего дома остались только воспоминания, да разом устаревшие карты и планы города.

Уже потом я узнал, что в эту ночь в городе опустились четыре корабля инаков. Не обращая внимания на людей, словно их и не было, пришельцы развернули строительство. Не удостоили они внимания и экстренно введенную в город группу особого реагирования МВД, которая попыталась установить контакт с визитерами. Попытка контакта закончилась гибелью нескольких человек в погонах с большими звездочками, да с полсотни рядовых бойцов ОМОНа и СОБРа.

В одночасье у меня на глазах город превратился в руины. Дальше началось выживание…

***

Спустившись в столовую, я обнаружил, что все уже в сборе. За общим столом восседал Дед, Егоза, Чердак, Тимуров и Томин. В углу возле стены стоял Сергей Комаров, худой, костлявый, с большими круглыми очками. На вид чистый ботаник, никогда и не скажешь, что командир боевой разведывательной группы. Причем один из лучших. Они о чем то увлеченно разговаривали. Увидев меня, тут же умолкли и выжидательно уставились.

- Я так понимаю, что новостей нет? – спросил я. Так на всякий случай.

- Какие новости, Антон. Ничего. Все тихо. – Ответил за всех Егоза.

Он пришел к нам в отряд два года назад. До этого партизанил самостоятельно где-то на севере города, без какой-либо связи с центром. Инакам потребовалась территория бизнес-центра, где он прятался. Всю его группу превратили в пепел. Егозе удалось скрыться, правда на лице от того времени остался глубокий выжженный шрам. По окружному шоссе несколько дней он добирался на юг города, где по слухам находилось крупное партизанское подразделение, ведущее борьбу с пришельцами. Вот так он на нас и вышел.

- В последнее время мальчонка меня все о каруселях расспрашивал, - неожиданно вспомнил Чердак. Хмурый седой мужик, прозванный Чердаком за вечный разлад в прическе. Волосы у него на голове всегда были всклокочены, словно он был с жуткого бодуна и полночи гульбанил по злачным местам. Каждый раз Саня Большов ему говорил: «Слышь прибери черадак!», намекая на его прическу. Ничего с тех пор не изменилось. Чердак остался неприбранным. В отряде все забыли настоящие имя и фамилию Чердака. А Саня Большой полгода назад погиб, попав в волчью сеть. Упокой, Господь, его душу.

- Карусели? – удивился я.

- Да тут, до вторжения в Парке Победы был парк развлечений с каруселями, сахарной ватой и прочней фигней. Мы с семьей почти каждое воскресенье туда ходили, - вспомнил Томин. Его голос приобрел мечтательные нотки. Глаза увлажнились от воспоминаний.

- А там сейчас что? – спросил я, припоминая.

- Дык, инаки свой завод построили аккурат в центре парка. Не знаю уж, что там от каруселей осталось. Мы туда не совались. – Ответил Дед. – Парк то этот в память о Блокаде Ленинграда, да победы над фашистами построили. На том месте раньше завод кирпичный стоял, так в Блокаду там трупы жгли, а пепел прямо там и высыпали. Вот весь Парк на пепле стоит. А теперь вот инаки почитай хуже фашистов будут.

- Так, и чего он про карусели расспрашивал? – насторожился я. Возможно, эта ниточка поможет найти детишек.

- Ему все любопытно было. Кажется, у Таньки день рождения со дня на день. Вот он и интересовался, как раньше до войны днюхи праздновали, - рассказал Чердак.

- Слушай, а это может быть след, - задумался я. – От нас до Парка какое расстояние?

- В мирное время можно было за полчаса дойти. Но там по прямой без приключений и даров инаков, - тут же ответил Томин.

- Значит, если знать местность, ребятишки могли за пару часов добраться. А местность они знают. Мы не можем терять этот след. Надо его проверить, - решился я. – Со мной пойдет Дед и группа Егозы. Остальные остаются в штабе. На связи с Центром сегодня будет Чердак. Группа готовится к выходу. Отправление через двадцать минут. Все. Расходимся.

Пора было подумать об экипировке.

***

Инаки высадились по всей стране. И везде вели себя одинаково. Сначала мы все были в неведении. Телевидение не работало. Радио фонило. От сотовых никакого толку, видно деятельность инаков создавала такие помехи, что ни одна вышка не справлялась. Слава Богу, всемирная паутина оказалась доступна и в нашем отрезанном от всего остального мира городе.

Квартира, в которую я забрался, оказалась покинута. Раньше в ней жила молодая пара. Очень симпатичные люди лет двадцати пяти, если верить фотографиям. Судя по тому, что все ценные вещи находились в квартире, в момент вторжения пара оказалась далеко от родного дома. Живы ли они сейчас - вопрос.

Во всем доме ни одного человека. Видно успели сбежать, или инаки их на какие опыты в полон увели. Большая часть квартир открыта. Только вот мне захотелось войти в эту запертую. В холодильнике я нашел пару пачек пельменей, которые тут же поставил вариться, да несколько бутылок светлого чешского пива. Вот эта удача. Сварганив себе ужин, я сел за комп и попробовал выйти в интернет. На удивление, получилось с первого раза.

Вот тут я обо всем и прочитал. Насладился информацией в полной мере.

Инаки высадились по всей стране. Имелась информация о точках высадки и в других странах мира. Только эти данные были непроверенны. Везде где опустились корабли инаков, наблюдалось одно и тоже. Не обращая на людей внимания, инаки строили непонятные сооружения, которые с легкой руки какого-то журналиста были окрещены «заводами». Первоначально проникнуть на эту территорию можно было легко. Только после провалившихся переговоров правительство РФ решило разобраться с инаками при помощи армии. Вот тут и началось.

Я вообще сомневаюсь, заметили ли инаки переговорщиков, или расценили их, как досадную помеху своей работе, и уничтожили,

После налета авиации и бомбежки одного из «заводов», инаки ответили…

Закрутилось…

После того как активная стадия боевых действий прекратилась, весь город лежал в руинах. Правительство объявило все зоны высадки инаков буферными зонами, обнесли высокими заборами и запретили кого-нибудь впускать или выпускать из буфера. Так я оказался заперт в городе. Вскоре образовались первые партизанские отряды.

Мы боролись с инаками в меру своих сил. Вскоре удалось установить связь с правительством, которое попыталось взять все под свой контроль.

Наступило время затишья. Похоже, правительство так и не могло разобраться, как вести себя в данной ситуации. Построив свои «заводы», инаки перестали обращать внимания на людей, занимаясь своими непонятными никому делами. Ученые строили предположения, что они там делают, но так и не пришли к единому мнению. Судя по всему, человечество обрело соседа, только вот непонятно что от него ждать, да и что этот сосед из себя представляет.

Кстати, когда я говорю «правительство», то имею ввиду всю эту горстку власть предержащих людей, которые окапались в Кремле и вершат нашими судьбами. Так вот судя по всему, они в растерянности. Пока что кроме буферных зон, жизнь в стране течет так же, как и до вторжения.

***

Выехали на двух джипах. Остались от прежней жизни. У нашей группы Меридианцев не плохой автопарк. До Парка Победы от площади Конституции, где мы базировались, несколько минут быстрой езды. Только ехать пришлось медленно, чтобы не привлечь внимания инаков. Они на людей внимания не обращают до поры до времени, а стоит к их объектам приблизиться, как сразу же становятся агрессивными. Тут удивляться нечего. Мы уже ученые, потому и патрулируем буфер. В первую очередь, чтобы вовремя заметить, когда инаки вздумают расширить свои территории. А уж затем, чтобы пополнить запасы провизии, шмоток и прочего расхожего товара.

Инаки тоже учились. Вокруг «завода» они выстроили сеть ловушек, которые мы стали называть «щепки» и все время меняли их местоположение, так что составить карту прохождения было нереально. Хоть мы и регулярно ее составляли, пытаясь высчитать алгоритм их смены.

За рулем сидел Костя Иванов. До войны он был школьным учителем. Преподавал в старших классах историю и правоведение. Нам с ним повезло. Он водила от Бога. Но даже сейчас не заметил «щепку» и влетел в нее на приличной скорости.

Машина как будто наткнулась на невидимую преграду. Зад джипа подбросило вверх, в то время как переднюю часть стало плющить, как бумажную гармошку. Я сидел рядом с водилой. Косте уже ничто не поможет. Он пробил головой лобовое стекло и вылетел на капот. Мне же повезло, спасла гражданская привычка пристегиваться. Я повис на ремне безопасности. От напряжения даже дыхание перехватило.

Задница джипа плюхнулась на землю. Сзади послышалась отборная ругань. Ребяткам прилично досталось. Я выбрался из машины, взял автомат на изготовку и от души двинул локтем в боковую дверь.

- Пошевеливайтесь, давайте.

Я осмотрелся по сторонам. Мы были почти на месте. Инаки расставили ловушку возле Публичной библиотеки. Огромное круглое здание, его почти двадцать с лишним лет строили, и так и не достроили. Отсюда до Парка Победы всего ничего. Можно и пешком дойти. К тому же второй джип далеко от нас не уехал. Он лежал на боку, вращая колесами, неподалеку от мертвого фонтана.

Хотелось верить, что ребяткам не сильно досталось.

Я пошел на разведку. Подошел к перевернутому джипу, заглянул внутрь. Порядок, шевелятся. Может, кто и пустил кровь носом, но в целом все живы.

Наконец, наш потрепанный отряд построился возле выведенных из строя машин. Все сплошь молодые парни. В мирное время сидели по офисам, деньги бы зарабатывали, сейчас тоже неплохо устроились. В нашем отряде конечно не средиземноморский курорт, но все же куда спокойнее, чем одному на улицах этого мертвого города. Дальше нам предстояло идти пешком. Что конечно было намного медленнее с одной стороны, но с другой безопаснее. По крайней мере, новую «щепку» уж точно не пропустим.

Провел перекличку. Даже Костя Иванов, пробивший головой лобовое стекло, выжил. Все лицо в крови, но злой и задорный. Чудом встречи с «щепкой» избежал. Его в сторону откинуло, вот и уцелел.

Я пошел первым. Егоза приказал народу рассредоточиться по площади, чтобы в случае появления инаков, вовремя их заметить. Хотя инаки так далеко не заходят. Они вообще дальше своего «завода» не высовываются. Зато могут прислать своих «псов». Это мы так окрестили их прислужников, по всей видимости биороботов, по крайней мере наш штатный ученый, Василий Петрович Востриков, бывший зоотехник из зоопарка, говорил именно так.

Снег скрипел под ногами. Дворников нет, чтобы его убирать, вот и идем по толстому насту, то и дело по колено проваливаясь. Вот ведь странность, а на территории «завода» снег не залеживается. Там голый асфальт в трещинах, да трава на газонах круглый год.

- Хреново дело, Антон Сергеевич, не нравится мне тута, - нагнал меня Дед и зашагал вровень. Говорил он шепотом, так чтобы никто не услышал.

- Чего? – поинтересовался я.

Дед у нас известный паникер, да и пессимист жуткий. У него, что не спроси, завтра конец света. Хотя если вдуматься, конец привычного нам света давно настал. Мы теперь в новом мире живем. И весьма неуютном.

- Дык, детишек искать надо. Каруселька она то далеко на другом конце парка, а «завод» прямо между нами. На джипарях мы бы быстро обогнули, да на «завод» даже бы не глазком не глянули. А так придется рисковать, да буфер насквозь идти.

- Мне это тоже не нравится. Но выхода другого нет. Иванов сказал, что джипы не скоро на колеса встанут. «Щепка» им основательно мозги встряхнула электронные. Если бы у нас просто механика была, то без проблем. А где нам машину без электроники найти. Их почитай у нас и нет давно. Если только у кого Запор старый в гараже не заржавел.

«Щепка» дело хитрое. Так мы все ловушки стали называть. Щепка то она в природе маленькая, фиг заметишь, а вот неприятностей может кучу наделать, в особенности, если ее под кожу загнать. Инаковская «щепка» тоже штучка хитрая. Выглядит она каждый раз по-разному. Иногда становится невидимой, но главное что попадая на нее предмет меняет свои физические характеристики. Востриков наш хоть и зоотехник, но предположил, что «щепка» это кусочек иномирного пространства, встроенный в нашу реальность. Вот в это чужое пространство мы и влетаем, а выходим из него исковерканные, зачастую мертвые. Сейчас нас «щепка» краем зацепила, да основной удар на машины пришелся. А вот въехали бы в центр, неизвестно какой бы из нас фарш вышел. Наваристый или так постный.

- Попробуем мы, Крюгер, «завод» чутка стороной пройти. Может, удастся проскользнуть незамеченными, - сказал я, поглядывая в сторону Парка Победы, где сквозь голые палки деревьев уже проглядывали черные силуэты инаковских строений.

- Давно хотел тебя спросить, Антон, а вот ты как считаешь, как жить нам дальше? Так и будем всю жизнь по буферу слоняться, да шпионить за соседями, или что? – Дед попытался заглянуть мне в глаза, но тут же за это поплатился. По колено в снег ушел, пришлось вытаскивать.

- Не знаю, Крюгер. Не знаю. Не нравятся мне инаки. Не только как соседи, но и как пришельцы. Вот раньше были такие квартиры, коммунальными назывались. Квартира вроде одна, а комнат много. И жили в ней несколько семей, зачастую друг друга жутко ненавидя и пакостя по-мелкому. То в суп слабительного насыпят, то туалет на швабру запрут, что до вечера сидеть придется…

- Ты чего, малек, мне про это рассказываешь? – возмутился Дед. – Я такую коммуналку на своем хребте изведал.

- Ну, и отлично. Раньше мы на Земле единственными хозяевами были. Делали что хотели. А потом пришли инаки, и теперь у нас коммуналка получилась. Так вот выбор у нас есть. Либо с соседями мириться, которые в принципе не сильно то и проблемные. Живут себе, на свою территорию никого не пускают, да и нас не трогают. А с другой стороны, взять и попытаться выжить их. Слабительного там в суп подсыпать, или туалет на швабру. Ну, вообщем ты понял. Так вот мне по душе второй вариант. А знаешь почему? Потому что я не знаю, что от этих тихонь ждать можно. Вдруг, я завтра проснусь, а голова в тумбочке, а на моей законной половине уже новый хозяин.

Мы подошли к подземному переходу. Чтобы попасть в Парк, нужно либо идти прямо. Но на проезжей части, по которой уже давно никто не ездит, скорее всего «щепки» накиданы, можно и влететь. Можно воспользоваться подземкой. Только по мне уже лучше в «щепку» со всей дури влезть, чем под землю соваться. Про подземки такие ужасы рассказывают, что на своей шкуре проверять не хочется.

Я остановился. Справа от меня замер Дед, направив на подземку автомат. Слева застыл Егоза. Его отряд тоже остановился, в ожидании приказа командира.

Я же не мог никак решиться. Вслушивался и всматривался в занесенную снегом улицу. Не нравилось мне это все. И чего мы за ребятней поперлись, они сами выбрали эту судьбу, когда решили на каруселях покататься. Почему мы должны их спасать? И детей не спасем и сами сгинем.

Я помотал головой, отгоняя трусливые мысли. Взмахнул рукой и сделал первый шаг в сторону проезжей части, когда из подземки выпрыгнул первый Пес. Черное стальное тело на четырех ногах, спиралевидное туловище, окутанное светящимся туманом, оно все время переливалось, и, казалось, находилось в постоянном движении, и сегментированные руки обрубыши, которые на деле и не руки вовсе, а импульсные пушки. Заметив нас, Пес тут же атаковал.

Я оттолкнул Деда в сторону. Сам же прыгнул в другую, сбивая Егозу с ног. И вовремя. Сгусток энергии прошел над нами и смял, превратив стоящего позади нас бойца в агонизирующий кусок мяса.

Застучали автоматы. Пули лупили по железному телу Пса, но не причиняли ему вреда, только раззадоривали. Он все время перемещался по площади, атакуя, отскакивая в сторону и снова атакуя. Оставалось благодарить Бога за редкую удачу, что мы не наткнулись на стаю. С одиночкой куда проще справиться.

Откатившись от Егозы в сторону, я тщательно прицелился в спиралевидное туловище, там, кажется, у них располагалось что-то типа сердца, и плавно нажал на курок. Автомат задергался в руках. Пули прошили Пса насквозь. Он обезумел от ярости. Импульсные заряды полетели во все стороны. Не всем удалось укрыться. Еще трое наших бойцов остались лежать на снегу. Если мы с такими потерями будем продвигаться и дальше, то до Каруселей разве что я один доберусь. Не дороговато выходит спасательная операция?

Я поменял лежку. Вскочил, отбежал в сторону, укрылся за гранитным входом в подземку, выглянул из укрытия. Пес стоял спиной ко мне и лупил по Егозе и Деду, которые прятались за перевернутым газетным киоском. Железный домик корежило и плющило, но он еще пока держался.

Подкрасться бы поближе, чтобы наверняка, только вот боюсь, что мне никто такого подарка на День Рождения не сделает. Хотя чем черт не шутит. Как говорится, двум смертям не бывать, а одной не миновать. А еще правильно говорят: помирать так с музыкой!

Я выскочил из укрытия и бросился к Псу. В три прыжка я преодолел разделяющее нас расстояние, запрыгнул ему на спину (почувствовав при этом такую тошноту, словно страдал от морской болезни при девятибалльном шторме), всадил дуло аккурат в дымчатую спираль и нажал на курок. Автомат захлебнулся от восторга. Пес взвился на дыбы, заскакал на месте как взбесившийся бык, пытаясь меня сбросить. Не на того нарвался. Вскоре его прыть закончилась. Он обрушился на землю, пару раз дернулся и затих.

Я скатился с Пса, утер грязным рукавом щиплющий кожу лица пот, и встал. Ноги тряслись как у паралитика. Сказывалось нервное напряжение. А ну как этот Пес весь из себя «щепку» представляет. Я на него запрыгнул, а меня тут же превратило бы в кровавый блинчик. Ведь никто еще не пытался Псов оседлать. Да и на прямой конфликт с Псами мы только третий раз и нарвались. Почему, умные мысли только потом приходят, когда все уже сделано и назад не воротишь.

- Молодец, командир, лихо ты его приручил! – дружески шлепнул меня по спине Егоза.

- Сам от себя такой дурости не ожидал, - признался я.

- Дык, не рискнул бы, от нас точно бы только кровавые лужицы остались бы, - заметил Дед. – Так что ты, Антон Сергеевич, сегодня форменный герой.

- Ага, медалей только вешать некому, - пробурчал я себе под нос.

Услышали.

- Вернемся на базу, я тебе медаль из елки выстругаю, - пообещал Дед, оглаживая бороду. – У нас возле базы елок полно. Хошь из обычной, хошь из голубой.

- Давайте уходить отсюда по-быстрому. Пока товарищи этой железяки не заявились, - посоветовал Костя Иванов.

Без родной баранки он превратился в боязливого паренька. Даже Калашников ничем помочь не мог.

- Пойдем прямо через улицу, - решил наконец я.

И первым шагнул на проезжую часть.

До войны тут было оживленное движение. Машины летели на больших скоростях и днем и ночью. Часто железные реки замирали в параличе, называемом «пробка». Теперь же дорога была покорежена авиационными бомбами и завалена грудой исковерканного железа, бывшего когда-то автомобилями. Унылое, надо сказать, зрелище.

Впереди виднелась шайба наземного вестибюля метро. До войны тут сбоку была книжная лавка. Я в нее часто заглядывал, брал фантастику почитать, да вот и не гадал, что вся жизнь у меня теперь будет как сплошной фантастический фильм. В лавке этой мужик торговал Рома, большой ценитель и знаток хорошего чтива. Где он теперь? Что с ним сталось? Уцелел ли?

Хотелось в это верить.

Дорогу мы перешли без особых проблем.

В «щепку» вляпался только Андрюха Веселый. Шел себе спокойно, решил обогнуть занесенный снегом остов джипа, да угодил в темное пятно на земле, похожее на мазутную лужу, припорошенную чуть снегом. И как он его не заметил. Куда только смотрел, раззвиздяй несчастный. Нога тут же провалилась в пятно. От дикой боли Андрюха заорал. Только вот спасти его мы уже не могли. Пятно проворно взбиралось по ноге вверх. Нога чернела, превращаясь в головешку. Скоро пятно доползло до паха. В глаза Андрею без слез смотреть было нельзя. Мучился парень жутко. Первым Егоза не выдержал. Шлепнул ему в голову пулю. Избавил от мучений.

***

В первый раз я увидел инака, когда уже поступил в отряд. Тогда его возглавлял пожилой майор милиции Алексей Черепанов. Народ его попросту Черепом звал. База тогда находилась в здании торгового центра «Французский бульвар», что возле станции метро «Ленинский проспект». Между прочим, очень ходовое место до войны. Да и после оказалось очень удобным для наших нужд.

Во время одного из патрулирования и повезло столкнуться с инаком. За нами тогда был закреплен сектор Корабелки, там раньше Корабельный институт находился. Это до прилета пришельцев. Теперь же возвышался комплекс непонятных инопланетных сооружений, который к тому же постоянно менялся, словно игровой конструктор. В принципе место спокойное, там никогда ничего не происходило. Даже Псы не выползали из своих нор, да и «щепок» было мало. Что даже странно. Вроде бы и сооружение внушительное, наверняка очень важное для пришельцев, однако же никого из охраны.

Первое время мы просто ездили наблюдать за Корабелкой. Институт умер, а название осталось. Так часто бывает. Записывали видео, делали фотоснимки, пытались просветить разными приборами, сброшенными нам из Центра. Назначение этих приборов никто из нас толком не знал. А данные через спутник отправлялись начальству. Только вскоре нам эти дежурства надоели. Когда тебя каждый день водят на электрический стул, где должны казнить, а электричества все нет и нет. А годы идут. Даже это экстремальное развлечение надоедает.

Вот и рвануло, когда никто не ждал. Один из наших Санька Федоров, молодой парнишка, фанатично ненавидевший инаков, во время одного из дежурств угнал машину. Напарников оставил на проспекте загорать, а сам рванул напрямую к Корабелке. Его никто не остановил. Инаки его, кажется, не заметили, а может не восприняли как угрозу. И зря! Санька перед выходом обмотался взрывчаткой, словно новогодняя елка лампочками. Да еще умудрился в багажник тачки чемоданчик с динамитом загрузить. Где только взял? И как наши безопасники умудрились прозевать этого горе-террориста?

Саньке жутко повезло. Ни одну «щепку» не зацепил, чистым до Корабелки добрался. Дошел насколько пустили. Силовой щит, невидимое поле, накрывавшее объект пришельцев, остановило его на подходе. Он выбрался из машины, взял в руки чемоданчик и попытался дойти пешком. Метров десять ему удалось сократить. А потом он себя подорвал. Фейерверк вышел знатный. Ребята рассказывали. Сам я в том рейде не участвовал.

Только вот все зря. Корабелка как стояла, так и до сих пор стоит. Взрыв Федорова не причинил ей вреда. Только внимание инаков привлек к досадной помехе. Если до этого они не обращали на нас никакого внимания, теперь же решили вытравить дустом, как тараканов.

Первые дни после взрыва ничего не происходило. А потом пропала группа Соколовского. Они выехали к Корабелке на привычное патрулирование и не вернулись в назначенное время. Выехавшие на их поиски группы Чернавца и Рогова нашли только брошенный джип Соколовского и два трупа. Остальных членов группы никто больше не видел. Растворились без следа в городской хмари.

Вскоре инаки и их твари были замечены на подступах к Французскому бульвару. Складывалось впечатление, что и они приступили к патрулированию буферной зоны. С собой они привели «серебрянок» и «жужелок». Кто-то клялся и божился, что видел «меченосца» в компании «рогача». И как ни странно, ни одного «пса».

А через несколько дней я увидел инака. В тот день у меня был свободный от дежурств день, и я решил побродить по окрестностям. Нельзя же все время сиднем просидеть на базе, так и свихнуться не долго. Одевшись по погоде, я прихватил с собой пистолет и автомат Калашников, старенькую машинку, с которой не расставался даже ночью. Пройдя через охрану на выходе и сообщив цель вылазки, я направился в сторону бывшего Нарвского универмага.

Вторжение произошло настолько быстро, что универмаг был забит шмотьем и товаром, будто ничего и не было. Мы не нарушаем эту идиллию, когда что-то надо, идем и берем, остальное пусть висит, как и раньше. Так и представлялись довоенные годы, тихий осенний вечер, прогулка с любимой девушкой по магазинам, изнывание от нетерпения в примерочных, ворох пакетов в руках, а затем кульминация вечера – вкусный ужин в ресторане и поездка домой… Как давно это было.

Я шел по безлюдному проспекту, заглядывая в витрины. И тут в одном из отражений я увидел инака. Он стоял в нескольких шагах от меня. Высокое двухметровое существо гуманойдного типа: две руки, две ноги и башка на плечах. Тело сплошь скрыто черным панцирем, покрытым наслаивающимися друг на друга пластинами, переплетающимися трубками и выпуклостями неизвестного назначения. На спине у инака горб, скрытый панцирем, такое ощущение, что там спрятаны кислородные баллоны. Голову скрывает большой шлем, похожий на хищную птичью маску, с множеством трубок, выходящих изнутри костюма в районе горла. В руках инак держал короткую трубку, выглядевшую очень даже мирно. Только я знал, что это такое. Ребята рассказывали. Лучевое ружье, или попросту «лучевик». Попадание из него приводит к моментальной, страшной смерти. Луч воздействует на клеточном уровне, разрушает связь между клетками, и человек превращается в шевелящийся комок биомассы. Страшная смерть.

Я застыл, боясь пошевелиться. Встреча с инаком один на один не сулила ничего хорошего. А тут еще и в такой близости. В сущности, у меня никаких шансов. Еще с «псами», «Жужелками» и прочими прихвостнями я мог бы погеройствовать, но тут дело гиблое.

Время тянулось чудовищно медленно.

Инак стоял, не шевелясь, и смотрел мне в спину.

Я продолжал делать вид, что увлечен созерцанием женского нижнего белья. Но кого я обманываю. Я попросту струсил. Мне еще никогда не было так страшно.

Инак меня не тронул. Он развернулся и гигантскими прыжками, словно какое-то чертово кенгуру, скрылось из виду где-то во дворах.

Не помню, как добрался до дома. Я тут же сообщил о происшествии командованию. Появление инака о многом говорило. Если уж они лично пришли, значит, намерены взять эту землю. И нам тут будут не рады.

Так и оказалось. В следующие дни всем нашим оперативным группам пришлось несладко. Одно боевое столкновение за другим. Мы только успевали считать потери. Мне тоже досталось. Ранило в живот. Хорошо, что «серебрянка». Они стреляли кусочками расплавленного металла, по принципу действия наши пули. Если бы я попал под залп «пса» или меня бы угостила «жужелка», то так бы и остался на Французском бульваре лежать под деревянным крестом, сколоченным из двух швабр.

Мы и месяца не продержались. От нашего партизанского отряда осталась меньшая половина. Инаки вытеснили нас с насиженного места. Пришлось отступать дальше по Ленинскому проспекту в соседний район. Вскоре на месте торгового центра, служившего нам домом, выросли башни инаков. Дома между Корабелкой и ТЦ исчезли и оба сооружения были соединены в единый комплекс.

В одном из последних боев погиб командир нашего отряда майор Черепанов. И на общем собрании командиром был назначен Иван Левшинов, мой старый друг. Так я стал заместителем командира отряда.

***

- А что если попробовать шандарахнуть по «заводу» ракетами? – спросил Костя Иванов, шагающий рядом с Дедом. Наивный паренек, неужели он и вправду думает, что мы ничего не перепробовали.

Я помню то время, когда наш город в районах «заводов» превратился в огненный ад. Взрывалось и ревело на каждом шагу. Бомбардировщики проходили над захваченными инаками районами, засеивая их взрывающимися снарядами. От домов и привычных горожанам улиц ничего не осталось, а вот инакам и их шедеврам архитектуры, казалось, хоть бы хны. Только пришельцы обозлились и ударили в ответ. Воздух над городом наполнили «бумеранги», черные блестящие скоростные истребители инаков. Они выглядели как бумеранги, за что и получили название. Только при полете не крутились, а неслись с ошеломляющей скоростью, разрезали, не замедляя движения наши самолеты, и продолжали полет в поисках новой жертвы. Время от времени вступали в огневые стычки.

- Все пробовали. Только помогло мало, - ответил Крюгер.

«Завод» мы обогнули стороной. Нечего нам там сегодня делать. И краем разросшегося парка пошли в сторону аттракционов. Я уже видел неподвижно возвышающееся над кронами деревьев колесо обозрения. Осталось недолго. Только хочется верить, что детишки там, и нам не придется шариться по всему парку. Мы и так потеряли уже много людей, чтобы только их найти. Но и бросать детей нельзя. В них наше будущее. Им придется жить и что-то решать с инаками. Так что мы не имеем право бросить их на произвол судьбы.

Снег скрипел под ногами. Нервы были напряжены. Последние метры до Аттракционов мы шли молча. Слишком близко мы подошли к владениям инаков. Если они пронюхают, нам не сдобровать. Главное только не поднимать шуму, и тогда может, сумеем проскочить.

Даже разговорчивый не в меру Дед прочувствовал момент. Рот не раскрывал. Пристально разглядывал мертвый пейзаж вокруг.

Вот ведь странное дело. Полно деревьев, никто больше за парком не следит. Давно бы уже все должно зарасти. Однако присутствие рядом инаков, не давало превратиться парку в непроходимые джунгли.

Остаток пути до Каруселей мы прошли без приключений. Возле Колеса Обозрения никого не было.

- Дык, командир, а может стоит на эту хренулю залезть? И с верхотуры глянуть. Если ребятня здесь, мы их сразу увидим.

Я посмотрел на Деда. Молодец, дело говорит. И как я до такого простого хода сам не додумался.

Я подозвал Егозу и объяснил задачу. Тот сразу действовать начал. На верхотуру отрядил водилу нашего, да Колю Веригина, тоже из молодняка. Им самое то на высоту лазить. Боюсь, я бы уже на Колесо не забрался. И до войны высоты боялся, а сейчас после всех ранений и переживаний, кто знает, как себя вестибулярный аппарат поведет. Может и нормально, а, может, закружит и в самый неподходящий момент об землю шмякнет.

Егоза распределил оставшихся бойцов периметр охранять, а сам застыл возле нас, задрав голову вверх, в ожидании результата высотной разведки.

Иванов и Веригин добрались до середины Колеса, когда Егоза им приказал по рации.

- Харе, дальше не надо. Что видите? Доложите.

Бойцы послушались, забрались в кабинки и стали оглядывать окрестности. Вид оттуда знатный. Я до войны на этом Колесе несколько раз крутился, так что могу со всей ответственностью заявить.

Вскоре рация затрещала и послышался радостный голос Иванова:

- Вижу ребятню, товарищ командир! Вижу! На аттракционах, в самом дальнем конце, возле «пещеры страха».

Егоза радостно посмотрел на меня и приказал в рацию:

- Молодцы! Слезайте, давайте!

И тут пришел голос Веригина. Он был напуган до ужаса. И ведь было чего пугаться.

- Вижу со стороны «завода» инаков с прихвостнями. Они приближаются к нам.

Егоза в миг осунулся, помрачнел:

- Сколько нам осталось?

- Через пятнадцать минут будут тут.

- Слезай, давай, скалолаз! – приказал Егоза и вопросительно посмотрел на меня.

От слов Веригина мне стало страшно. Детишек мы, конечно, нашли, только вот что нам теперь делать. Сбежать из парка мы не успеем. Времени просто в обрез. Стало быть, придется принимать бой. Только у такой жалкой кучки бойцов нет никаких шансов против инаков.

Пот выступил на лбу. Я утер его рукавом. Надо взять себя в руки. Для бойцов я пример, стало быть, и вести себя надо отчаянно.

- Бегом, забираем детей и деру отсюда, - распорядился я, переходя на бег.

Мы не стали дожидаться пока Иванов с Веригиным слезут с верхотуры. Ничего, догонят.

Парк Аттракционов мы пролетели бегом. Только я по сторонам оглядывался, соображая на ходу, где можно укрыться, чтобы бой принять. Ничего подходящего не заметил. Добежав до конца парка, мы увидели детей. Они стояли, прижавшись друг к другу, словно два озябших воробышка, и заворожено смотрели на заколоченный вход в Пещеру Ужасов. Видно во время вторжения хозяева парка побоялись бросать имущество, собирались вернуться, вот и заколотили до лучших времен.

Что видели дети в этой неказистой постройке, гордо именуемой Пещерой Ужасов. Стены украшали коряво нарисованные скелеты, зомби и упыри всех размеров и на любой вкус. Краска большей частью растрескалась, где-то облупилась. Теперь эти монстры вряд ли кого-то могли напугать. Только вот в глазах детей они превращались в какое-то непознанное сказочное королевство, дверь в которое злодеи заколотили наглухо. Я читал это в их мечтательно-томных взглядах.

- Танька, Ванька, вы что же это ироды делаете? – завопил Дед на весь парк, подлетая к детям.

В мгновение все волшебство в их глазах растаяло. Они вновь вернулись к обыденной, серой жизни, в которой они должны прятаться от страшных чужих, и нет никакой надежды на спасение. Какая тут надежда, если они сами похоронили своих родителей.

Крюгер сгреб их в охапку и прижал к себе. Дети ничего не говорили и даже не шевелились. Только в глазах мальчонки промелькнула досада. Кажется, он очень жалел, что нам удалось их найти. Вот сосунок! Ничего доберемся до базы, я ему всыплю, чтобы знал, как гаденыш убегать. Сказки ему захотелось. Будет тебе сосунок сказка, вот приблизительно минут через десять. Хорошая такая сказка, в которой до хрена кровушки и дерьма. Но зато очень жизненно.

- Нет времени на телячьи нежности! – рявкнул я.

- Командир, - понизив голос до шепота, произнес Егоза, - ты ведь понимаешь, что мы не успеем отсюда убраться. Что делать будем?

- Детей спасать! – твердо ответил я.

Егоза умолк. Если командир сказал, значит так и будет. Только он понял, что детей спасать, это не значит, что все остальные спасутся.

- Значит так, Дед, берешь детишек в охапку и задами уходишь на базу. Постарайся уйти как можно дальше от Парка Победы. Если повезет, найдешь машину с баком под завязку, тогда вообще быстро доберешься… - произнес я.

Крюгер резко посмотрел на меня. Он сразу все понял, поморщился, словно целый лимон проглотил и тут же замотал головой.

- Нет, Антон Сергеевич, так не пойдет. Я что же совсем дурак, ничего не понимаю. Я вас один не оставлю.

- Дед, детишек спасти надо. Иначе все это бессмысленно. Если все побежим, инаки нас будут преследовать и, в конце концов, догонят. А так мы их задержим, - попытался я объяснить Крюгеру.

- Но почему я?

- Потому что они для тебя важны. А ты для них.

- Не, Антон Сергеевич, я так не могу. Я уже старик. Мне может не долго осталось. А тут задницу свою спасать, в то время как молодые гибнуть будут. Нет, я так не могу. Вон, пусть Иванов их берет и вывозит отсюда. А я вместе с вами сражаться буду, - твердо сказал Дед.

И я понял, что убедить его в обратном у меня не получится. Не та у меня закалка.

Я посмотрел на Деда, ребятишек, что жались к нему, потом на собравшихся вместе солдат. Никому из них не хотелось умирать, но каждый был готов встретить свою судьбу с открытым забралом.

Я устало потер рукой глаза и приказал:

- Иванов, берешь детей и драпаешь отсюда с максимальной скоростью.

Он спорить не стал. Мигом забросил автомат на спину, подошел к деткам и попытался их оторвать от Деда. Но не тут то было. Они вцепились в него отчаянно и смотрели на всех остальных, как на врагов рода человеческого.

- Видишь, Дед, без тебя похоже не получится, - сказал я.

- Товарищ командир, инаки на подходе, надо бы занять огневые позиции, - напомнил Егоза.

- Крюгер и Иванов остаются, остальные рассредоточиться и укрыться. Готовится встретить гостей радушно, - приказал я.

Бойцы тут же рассыпались в разные стороны, укрываясь на каруселях. Егоза смерил меня долгим взглядом и бросился бегом к автодрому.

- Сергеич, дай минутку, - попросил Дед и, не дожидаясь моего разрешения, опустился перед детьми на колени.

Он привлек их к себе, прижал и о чем-то горячо зашептал. Когда он встал, дети были готовы идти с Ивановым. Водитель выглядел растерянным и счастливым. Растерянным потому что у него одного из отряда появился шанс выбраться из этой заварухи, и было как-то неудобно перед остальными. Счастливым потому что ему предстояло жить.

- Смотри, Иванов, башкой своей отвечаешь за детей, - сказал ему Дед. – Если что, я и с того света приду за тобой. Понял меня?

Иванов кивнул, схватил детей за руки и припустил прочь, через запасной выход, подальше от Аттракционов, приближающихся инаков с их ужасными прихвостнями. У него было не так уж много времени. Если мы облажаемся и погибнем быстро, то инаки могут продолжить погоню и достать его. Иванов это понимал, поэтому и бежал насколько мог быстро.

Проводив их взглядом, мы с Дедом переглянулись.

Кажется, миссию свою мы выполнили, только вот насколько все это было правильным и целесообразным. Думать об этом не хотелось.

Я показал Деду на карусель в виде больших морских раковин, которые до войны кружились по кругу, одновременно вращаясь вокруг своей оси.

- Хорошее место для засады, - оценил Дед.

И мы поспешили его занять.

Укрывшись среди раковин, мы замерли в ожидании пришельцев. Я разложил перед собой весь свой боезапас, чтобы не тратить лишнее время на перезарядку, и стал ждать.

Вскоре они появились.

Я оглянулся на Деда. Он подмигнул мне. Обернулся назад, пытаясь разглядеть Иванова с детьми, но они были уже далеко. Потом повернулся к надвигающимся на нас инакам и взял одного из них в перекрестие прицела.

Надеюсь, я был прав, что отправился спасать этих детей. Надеюсь, наша гибель будет оправданна. И из Таньки и Вани вырастут будущие спасители человечества. Иначе, зачем все это? Но в то же время я понимал, что по-другому я поступить не мог. Они же дети и не виноваты в том, что их родители и все остальные взрослые были такими идиотами, что допустили вторжение пришельцев.

- За вас ребятишки. За ваше счастливое будущее. – Прошептал я себе под нос и нажал на курок. Голова инака, закрытая шлемом, дернулась, и он медленно завалился на спину.

Пошла потеха…

Однажды они исчезнут

Калядин выглянул в окно и обомлел. Он мог поклясться, что еще пять минут назад дом напротив состоял из шести этажей, но теперь их было всего пять. Калядин зажмурился, помотал головой, пытаясь избавиться от навязчивых галлюцинаций, и вновь взглянул. Точно пять. Но ведь шесть было. Еще несколько минут назад. Он как раз оторвался от статьи, которую готовил для журнала «Невский подиум», и собрался заварить себе кофе. За сегодняшний день эта кружка должна была стать шестой. Когда Калядин работал, он всегда пил кофе литрами, словно воду, а за сегодняшний день ему предстояло разобраться со всеми накопившимися долгами. После трехчасового забега и четырех написанных статей, кофе на рабочем столе закончилось, и пришлось прерываться. По пути на кухню, Калядин выглянул в окно. Так походя, как бы, между прочим. Отметил, что июльское солнце сегодня особенно в ударе, и лучше на улице не показываться. Калядин не любил лето, и в частности солнце. Летом он вечно потел, мучился от жажды и страдал бессонницей. Причем последнее явление явно носило сезонный характер. Заварив кофе и вернувшись за рабочий стол, Калядин непроизвольно выглянул в окно и обомлел. Что-то в привычном, набившем оскомину заоконном пейзаже изменилось, но за долгие годы проживания в этой квартире Калядин настолько привык к виду из окна, что не сразу определил, в чем соль. Когда же разглядел, пришел в изумление.

ЗДАНИЕ НАПРОТИВ УКОРОТИЛОСЬ НА ОДИН ЭТАЖ!!!

«Что за чертовщина творится?» - подумал Калядин, распахивая окно.

Его дом, как и дом напротив, всегда стояли вровень. Шестиэтажки. Типовые. Сталинские. Теперь же против его окон виднелась …

… а что же там виднелось то? Даже не крыша, а бетонные плиты, словно дом забыли достроить, или кто-то срезал верхний этаж, как кусок масла.

Но ведь этого не может быть, просто потому что быть не может. Бред какой-то, дьявольщина и происки врагов. ЭТИХ!!! Которые полгода назад пытались расселить их дом и снести его, а на месте выстроить гостиничный комплекс, или что там у них значилось в проекте. Жильцы дома тогда собирали подписи и коллективно подавали в суд. Суд до вынесения решения по исковому заявлению жильцов дома №18 по Трубному переулку приостановил утвержденный городской администрацией план реконструкции района. Теперь ВСЕ жили как на иголках, ожидая, что произойдет в скором будущем. Как говорится, либо пан – в своей квартире и в спокойствии; либо пропал – куда еще государство перевезет расселенных, в какие-нибудь трущобы за черту города, или в аварийный разваливающийся на глазах дом из числа свежеиспеченных.

Все возникшие варианты Калядин отмел как бредовые. Если и было происходящему объяснение, то более рациональное. Может, конечно, жители соседнего дома согласились на переезд и верхний этаж уже спокойно распаковывает чемоданы на новом месте, но кто же дом поэтажно сносит? Это что новая технология?

Калядин выглянул из окна и окинул внимательным взглядом подозрительный дом. Ничего особенного. Дом как дом. Обычный такой. Стандартный. Ничем не примечательный. Но исчезающий!!!

Он взглянул вниз. Июльская улица, распаренный асфальт, веселые прохожие, художник на углу с мольбертом, дамочки с колясками, поток машин на проезжей части, спящие днем вывески магазином и кафе – все как обычно. Ничего такого из ряда вон выходящего.

Калядин решил не забивать себе голову разной чушью. Хватит с него и бредовых статей, что ему предстояло написать за остаток дня и вечер, не хватало еще вообразить из себя охотника за привидениями и броситься на поиски причин исчезновения целого этажа в соседнем здании. Но когда за окном творится такое вопиющее безобразие, о работе думается меньше всего.

Калядин развернул прикрытый документ с начатой статьей, попытался вчитаться, но текст рассыпался на отдельные слова, не имеющие смысла. Мысли крутились вокруг исчезнувшего этажа.

Куда он мог подеваться? Что за сюрреализм в начале двадцать первого века? Мистика какая-то!

У Калядина даже мысль мелькнула, что он сходит с ума, но тут же растаяла. Такая трактовка событий его устраивала меньше всего. Кто же добровольно согласиться признать себя сумасшедшим. Разве такое возможно.

Калядин бился над статьей минут двадцать, но так ничего и не вымучил. Ни строчки. Проблема «курения в общественных местах» отчего-то теперь его волновала мало. А еще утром он так горел ею, но откладывал, что называется, на сладкое.

Калядин достал из смятой пачки сигарету, подошел к окну, вертя в руке зажигалку, и выглянул. В ту же секунду он забыл о сигарете, а желание покурить испарилось. Дом напротив похудел еще на один этаж. И теперь в нем было всего лишь три этажа. Четвертый, словно срезали, как шляпку гриба.

Калядин стоял перед окном с отпавшей челюстью несколько минут. Он тер глаза, крестился, плевал через левое плечо, подумывал сходить в церковь, исповедоваться и причаститься, а также напиться, ведь одно другому не мешает, но решил поступить иначе. Схватил трубку со стола и набрал номер. Ждать ответа пришлось долго, но Калядин никуда не спешил. Пока он ждал, третий этаж дома напротив начал просвечивать.

- Привет, Жень!!! – раздался сонный усталый голос Козырева.

- Привет, Козырь!!!

Калядин никогда не звал друга по имени, только старым детским прозвищем, оставшимся еще со школы.

- Ты знаешь, несколько не вовремя. Я как раз спать завалился, – признался Козырев.

- Ничего. Проснешься, – жестко ответил Калядин. – Тут у меня такое происходит, что закачаешься. Не до сна будет.

- Говори, – потребовал Козырев.

И в его голосе уже не осталось и следов сна.

Сергей Козырев служил по ведомству Государственной Безопасности. Чем он там занимался, какие дела ворочал, Козырь не говорил, а Калядин не спрашивал. Но когда у него возникали неразрешимые вопросы, связанные с силовыми структурами и сферой правосудия, всегда обращался к Козыреву. По старой дружбе тот никогда ему не отказывал.

- Понимаешь, я чувствую, что это попахивает бредом, но у меня тут дом напротив тает как мороженное, – сказал Калядин и поразился, насколько глупо звучат его слова.

- Это, в каком смысле? – осторожно спросил Козырев.

- В прямом. За полчаса последние потерял два этажа. Из шестиэтажного в четерхэтажку превратился. Если не поторопишься, то вообще его уже не увидишь. Он тут вознамерился еще один этаж потерять.

- Ты вообще лечиться пробовал?

- Кончай, Козырь, мне не до смеха!!! Если бы ты это видел, я бы на тебя посмотрел, какими ты словами заговорил бы!!!

- Хорошо. Сиди на месте. Скоро буду. Смотри, чтобы твой дом внезапно не пропал, – посоветовал Козырев и повесил трубку.

Сергей Козырев появился на пороге Калядина спустя полчаса. Разделся в прихожей, прошел в большую комнату и с ходу заявил:

- Показывай свою аномалию, Галилей хренов!!!

- Почему Галилей? – удивился Калядин.

- Ну, он же всем доказывал, что земля круглая, когда остальные были уверены в обратном.

Калядин так и не понял глубокомысленного сравнения друга. Он подвел его к окну и показал на соседний дом, ставший короче еще на один этаж, пока Козырь до него добирался.

- И чего тебя здесь удивляет? Трехэтажный дом. Как дом. Что за бред с таяньем?

- Да ты на его крышу посмотри, Шерлок Холмс, хренов. Где ты видел, чтобы крышу крыли бетонной плитой, и больше ничего.

- Да плита. Бетонная. Ни гудрона. Ни шифера. Ни металла. Странно даже. Ну, может ремонт там ведется. Вот и поснимали все на фиг.

- Ага. Вместе с тремя этажами, которые были еще утром, – ярился Калядин.

- Ты хочешь сказать, что это была шестиэтажка?

- Именно, – хлопнул от восторга в ладоши Калядин. – Гениально, Ватсон.

- Хорошо, – с невозмутимым видом сказал Козырев. – И позволь тогда полюбопытствовать, куда ты дел еще три этажа.

- Съел, – ляпнул первое, что пришло в голову Калядин.

- Логично, – согласился Козырев и сел на табурет.

Сергей Козырев высокий сухопарый мужчина, тонкие черты лица, густые «брежневские» брови, пышная шевелюра и нос с заметной горбинкой, являл полную противоположность Евгения Калядина, который отличался круглым лицом, коротким ежиком волос, заметным пивным брюшком и носом картошкой.

- Как считаешь, если здание стало исчезать, оно на этом остановится? – спросил Козырев.

- Судя по тенденции, оно исчезнет полностью, – сказал Калядин.

- Тогда пойдем эмпирическим путем и понаблюдаем. Время еще есть. Никуда не торопимся. Чаем не угостишь?

- Может, чего крепче? – предложил Калядин.

- Если крепче и здание исчезнет, мы убедим друг друга, что это последствия белой горячки.

- Резонно, – согласился Калядин и отправился на кухню заваривать чай.

К вечеру здание полностью исчезло.

- Вот ты мне скажи, разве такое возможно?!!! – горячился Калядин, стуча пустым стаканом по столу.

- Не скажу, – твердо шел в отказ Козырев.

- Почему?

- Рассудим философски. Все что произошло в реальности, то возможно. А раз это возможно, то и отрицать это нельзя.

- Налей, – потребовал Калядин.

Козырев тут же исполнил его просьбу.

Выпили.

За вином они сходили после того, как последний этаж дома исчез у них на глазах. Поскольку вместе с домом исчез и винно-водочный магазин на первом этаже, пришлось идти на соседнюю улицу. Решение выпить и снять стресс, пришло к обоим одновременно. Когда же они оказались на улице, по лицам замерших на тротуарах людей, поняли, что если не поторопятся, спиртного в округе полукилометра не останется и в помине. Стресс не только у них одних.

- Так что мы с тобой видели? – спрашивал в сотый раз Калядин.

- Знал бы с тобой бы сейчас не пил, – честно в сотый раз признавался Козырев. – Давай рассуждать логически, у нас на глазах исчезло здание. Помимо нас это видела тьма народу. Конечно, дело передадут в ФСБ, то есть нам, мне. Всех найдем, поймаем, допросим. Если вот так каждый день дома пропадать станут, то где будут жить наши граждане.

- Логично, – согласился Калядин.

- Еще бы, – фыркнул Козырев. – Но думаю, что ни один допрос ничего нового не даст. Вряд ли кто-то видел больше, чем мы. Отсюда вопрос, что мы видели.

- Здание исчезло, – запутавшись в хитросплетении мыслей Козырева, попытался упростить формулу Калядин.

- Точно. Здание исчезло. А было ли здание?

- То есть, – все больше терялся в рассуждениях друга Калядин.

- Ты вот, сколько это здание помнишь?

- Как в квартиру въехал, так и помню.

- Это сколько лет назад?

- Десять приблизительно.

- Мда. – глубокомысленно изрек Козырев и задумался.

- Это ты к чему вел? – нарушил его молчание Калядин, устав от разглядывания собственного стакана.

- Я предположил, что это здание подобно миражу в пустыне. Нарушение флуктуации, или чего там, не в курсе. Короче, лучи света преломляются, как-то искривляются, и образовывается вот этот дом.

- А пропал он почему?

- Логично.

Калядин и Козырев сидели до ночи, обсуждали различные теории исчезновения здания, но так ни к чему и не пришли. С какой стороны не подходили, но не поддавалась загадка, никак не хотела разрешаться. Все вино выпили, выкурили весь сигаретный запас Калядина, а ни на дюйм не продвинулись. Хотя последние пару часов разговор друзей из научного диспута перешел в ракурс «ты меня уважаешь, ик».

В час ночи Козырев встрепенулся, оторвался от стола, где уже успел прикорнуть и заторопился домой. Калядин, проснувшийся от лихорадочного шатания друга по квартире, пытался его остановить, предлагал переночевать у него, давил на мозоль «куда ты в такую темень попрешься», взывал к здравому смыслу, но Козырев был непреклонен.

В дверях Козырев обернулся, посмотрел внимательно на Калядина и сказал:

- Кажется, у этой истории будет продолжение.

И оказался прав.

Провидец фсбешный.

Калядин и думать забыл об этом чрезвычайном происшествии, только когда вечером подъезжал к дому на новеньком «Пежо» вспоминал, что на пустыре под его окнами раньше стоял жилой дом, но дальше этого воспоминания мысль не шла.

Проблемы.

Работа.

Дом.

Быт.

Женщины.

Все в одном клубке.

В квартире после первых июльских гроз случилась протечка. Крыша не выдержала наплыва воды и дала трещину, которая незамедлительно сказалась на состоянии его потолка в спальне. Побелка сошла лоскутами, словно с обгоревшего на солнце человека слезает кожа. По центру потолка набухло большое мокрое пятно, с которого постоянно капала вода. Калядин отправился в крестовый поход по ЖЭКам, с целью выбить починку кровли.

Одновременно с потолочными протечками на работе наметился аврал. Хозяин издательства задумался о запуске нового проекта – журнала для профессиональных фотографов и увлекающихся фотографией под лозунгом «ВСЕ О ЦИФРЕ», проект навесили на Калядина. Создавать же новый журнал с пустого места, это не почивать на лаврах раскрученного проекта, тут все с чистого листа, а головная боль становится привычным состоянием организма. К тому же Калядин разбирался в цифровой фотографии, точно так же как в гинекологии. На уровне «пользователя».

На второй день после протечки, проверяя утром почтовый ящик, Калядин обнаружил повестку из суда. Его вызывали на бракоразводный процесс. Ничего серьезного. Прийти, засвидетельствовать свое присутствие, ответить на все вопросы сухо: «да, ваша честь», «согласен, ваша честь», «я – свинья, ваша честь», подписать необходимые документы и почувствовать себя свободным человеком. Развод с Валей давно превратился для него в факт истории. Она так долго к этому шла и угрожала ему, что он уже устал от шантажа и однажды с легкостью согласился на очередное предложение развестись. К тому же алиментные вопросы не сдерживали.

Утром в день суда на квартиру к Калядину заявилась Света. Он не видел ее вот уже несколько месяцев и уже приучил себя думать, что между ними все закончилась. Она ушла после их последней встречи, словно ничего и не произошло. Все как обычно. Но на его телефонные звонки никто не отвечал. Дома она не появлялась, а на работе ответили однозначно: «Вышла замуж» - и повесили трубку. И вот Света на пороге с двумя чемоданами в руках, загорелая, счастливая и беззаботная, будто ничего и не произошло.

За этими разборками Калядин совсем забыл об исчезнувшем доме, хотя прошла всего неделя. Но окончательно стереть из памяти это происшествие, ему не дал Козырев. Он позвонил на мобильный к исходу вторника и застал Калядина в подавленном состоянии духа. Света обживала новую территорию, словно кошка обнюхивала каждый угол и ставила везде свою метку – какую-нибудь безделушку в виде нэцкэ или лакированной морской раковины с памятной надписью «АНАПА-2005».

- Привет тебе, первооткрыватель, – без лишних расшаркиваний сказал Козырев.

- Это почему я первооткрыватель? И чего я такое позвольте спросить открыл?

- Дом растаявший помнишь?

- Ну?

- Ты мне не нукай. Ты его помнишь, или уже нет?

- Помню! – буркнул Калядин, раздражаясь.

- Вот и отлично. У нас тут нечто похожее происходит.

От этих слов Калядин встрепенулся. Вся усталость и дурное настроение мигом исчезло.

- Если тебе интересно, подъезжай. Я с руководством договорился. Тебя пропустят, – предложил Козырев.

- Диктуй адрес! – немедленно все для себя решил Калядин, вскакивая с дивана.

Света увидела ищущего документы и ключи от машины Калядина и насторожилась.

- Ты куда? – с подозрением спросила она.

- На работу вызывали, – отмахнулся он.

Света не поверила, но промолчала.

Адрес, продиктованный Козыревым, находился во Фрунзенском районе. В этой части города Калядин разбирался плохо. Раза два раньше доводилось бывать. Сначала он заблудился в каких-то трущобах, но вскоре выехал на верную дорогу и был остановлен оцеплением. Проезжую часть заслоняли препятствия с ремонтной разметкой и знаком «кирпич». Двое сотрудников в штатском незамедлительно подошли к остановившейся машине Калядина.

- Дальше проезда нет, – сказал первый.

- Дорога закрыта на ремонт, – сообщил второй.

- Меня ждут, – возразил Калядин.

- Ничего не знаем, – помотал головой первый.

- Нам не доложили, – отрицал второй.

Калядин набрал номер Козырева, не отрывая взгляда от подозрительных ремонтников, и доложил о разногласиях. Конфликт разрешился в считанные секунды. Взгляды штатских остекленели, после чего они разрешили следовать Калядину дальше, и убрали заграждение с дороги. Только тут он увидел пуговки раций в ушных раковинах ремонтников в деловых костюмах.

Проехав метров триста по извилистой улице мимо серых унылых фасадов индустриальных зданий, Калядин увидел скопление машин и кучку людей, в которой тут же вычленил Козырева. Подъехав поближе, Калядин остановил машину, выключил мотор и вылез из салона.

Козырев заметил его издалека и замахал рукой.

- Позвольте представить, вот этот мужик первым обнаружил подобное явление, – представил он Калядина коллегам.

Ему неспешно пожали руку. Он не сомневался, что здоровкается с ГэБистами, но его это не смущало.

- Что тут у вас? – строго спросил Калядин, украденной из второсортного боевика фразой.

- Развалюха, – указал Козырев на здание, возле которого они стояли. – Заброшенное. В аварийном состоянии. Несколько лет назад здесь находился рыбоконсервный завод, но потом переехал. Работать в здании невозможно. Оно того и гляди развалится. Здание так и осталось стоять. Администрация района решила его не трогать. Зачем сносить, само развалится. А оно, падла, не пожелало дохнуть. А сегодня утром заметили, как истаял первый этаж. Все в точности как мы с тобой видели. Позвонили в милицию. Там понятно, как отреагировали, обещали во всем разобраться, но на сигнал внимания не обратили. Психов по городу много бродит, если на каждого реагировать, сил не хватит. Хорошо не советское время, позвонили бы в дурку и вызвали бы санитаров по адресу заявителя. А когда звонки зашкалили, и не только в районные отделения, но и в главное управление, менты все-таки пошевелились и выехали на место происшествия, а там уж и нас вызвали. К тому же прошлое исчезновение дома мы взяли на карандаш.

Перед Калядиным возвышалось трехэтажное здание с нечетким последним этажом, будто размытым туманом. Уцелевшая часть здания находилась в плачевном состоянии. Выбитые стекла, выщербленный красный кирпич, кое-где провалившиеся перекрытия. Такое здание не жалко, но ведь главное не ущерб, а понимание. Сегодня пропало никому никчемное здание, а завтра Эрмитаж. А это уже другой коленкор. Памятник архитектуры, охраняется ЮНЕСКО, как-никак.

- Самое интересное не в этом, дорогой мой друг, – насмешливо сказал Козырев. – Стоило нам оцепить район, наглухо его закрыть и выгнать всех, как здание перестало пропадать. Словно это шоу какое-то, рассчитанное на публику.

- Занимательно, – смог только сказать Калядин.

К друзьям подошел низенький плотный мужик с простым лицом деревенского работяги, запакованный наглухо в костюм, и, наклонившись к Козыреву, зашептал, так что Калядин слышал каждое слово.

- Ты, какого черта, на закрытую территорию штатских таскаешь? С каких пор дело Государственной Безопасности стало достоянием гласности?

- Не кипятись, Вась, – попросил Козырев и по-простому похлопал его по плечу. – Женька первый это явление открыл и с нами поделился наблюдением.

- И что из этого? Ньютон физику открыл, а вся слава Эйнштейну досталась, – возразил «деревенский особист».

- Вась, у меня все с руководством согласовано. И добро на участие Евгения Калядина в дальнейших оперативных мероприятиях по этому направлению получено. Так что отвянь, Вась. Займись лучше делом, – посоветовал Козырев, показывая, что разговор окончен.

Василий поморщился, но смолчал и отошел в сторону.

- ЗАЕЛА СЕКРЕТНОСТЬ!!! – с чувством заявил Козырев.

- Козырь, а зачем я нужен? – удивился Калядин. – С каких пор это ФСБ задействует в своих расследованиях штатских, а я вообще журналист.

- Ты подсобный рабочий, а не журналист, – резко сказал Козырев. – А ФСБ может задействовать кого угодно в своих целях, хоть самого дьявола. Ты нам сейчас нужен.

- Зачем?

- Не знаю. Пока. Но нужен.

Калядин хмыкнул.

- И что теперь намерены делать? – спросил он через несколько минут.

- Честно говоря, даже не знаю, – признался Козырев. – До вечера продержим оцепление, но если ничего не произойдет, снимем. Не можем же мы вечно пасти этот квадрат. Я, честно говоря, не могу понять, почему здания исчезают, а теперь не могу понять, почему они не исчезают. Должна же быть какая-то причина. Я вижу ее только в том, что мы оцепили район. И что? Оно испугалось?

- Версии какие-то есть? – спросил Калядин.

- Какие версии. У нас бы весь Питер не растаял как мираж на глазах. НОЛЬ в версиях. НОЛЬ в догадках. Ничего разумного на голову не идет. Сейчас там с домом ученые работают. Вон видишь.

Он указал раскрытой ладонью. Калядин вгляделся в направление и впрямь различил в оконных проемах второго этажа медленно двигающиеся спины в защитных костюмах.

- И что-нибудь есть?

- Пусто. Они только что докладывали. Дом как дом. Никаких аномальных отклонений. Ни тебе «симферопольского скольжения», ни «тамбовского …» - Козырев осекся и умолк.

- Чего? Чего? – вытаращился на него Калядин.

- Тебе это знать не обязательно. Секретная информация.

- Типа «Х-файлов»?

- Очень похоже.

- Ни черта себе.

- То ли еще будет. В этом доме даже радиация в норме.

Козырев крякнул от досады.

- А они не бояться исчезнуть вместе с домом? Вдруг он снова активируется.

- Кто? Научники то? Прожженные щуки!! Ни черт не боятся.

- Жители же дома напротив меня исчезли вместе с квартирами. Как были у себя в бетонных коробках, так и пропали, – напомнил Калядин.

- Ага, – согласился Козырев.

- Даже странно, что об этом молчат. Тут на глазах прямо-таки сенсация происходит, а ни сном не духом. Где телевидение, где газеты, радио и гости из зарубежа?

- Информация строго засекречена.

- Вот, дерьмо, куда не плюнь, везде секреты.

- Ты бы знал, каких трудов это стоило.

- А если я об этом статью напишу? – закралась крамольная мыслишка.

- Кто тебе поверит? – усмехнулся Козырев.

- Ну, да, – согласился Калядин.

Никто.

- А потом твою статью ни одно издание не возьмет. Вот и все дела. Тут тебе и гласность и бюрократия, и свобода слова, и демократия и права женщин в одном флаконе.

Они ждали до самого вечера изменений. Просидели в оцеплении, тупо пялясь на дом, но он не желал исчезать. Стоял полу растворённый и не пропадал.

Калядин уехал в начале первого ночи. Больше он ждать не мог. Хотя любопытство разбирало.

Света по возвращении закатила сцену. Он подумал, что недурственно ее было бы выставить за дверь. А то пришла неизвестно откуда и зачем, и распоряжается, как хозяйка, но сил не осталось. Калядин завалился спать.

Утром позвонил Козырев. Разбудил. Сообщил.

- Развалюха исчезла.

Под окнами на месте исчезнувшего дома утром шумел грузовик. Калядин, завтракая в одиночестве, выглянул в окно и обнаружил на пустыре кипучую деятельность. Рабочие сооружали в «аномальной зоне» детскую площадку. Врывали в землю горку с качелями и лазалками. Засыпали песочницу песком. Устанавливали ограду по периметру. Засеивали газон. Скоро ничто не будет напоминать жителям района о некогда стоящем здесь доме. А через несколько лет сам дом отойдет в разряд городских легенд. О нем будут рассказывать на скамейках, судачить на кухнях, строить версии и предположения, куда он мог подеваться, поводить плечами и на следующий день забывать о нем до другого случая.

Такова жизнь.

Калядин закончил завтракать, поставил грязную посуду в мойку и пошел собирать документы. Его ждали в издательстве «Звездный Город». Накануне звонил коллега, сообщил, что шеф рвет и мечет, требует к концу недели разобраться с накопившимися делами по новому фото-проекту и запустить журнал. Задача, мягко говоря, непосильная, если не сказать иначе – неподъемная. Но делать все равно нечего. Если он не оправдает надежд босса, на его место тут же найдутся другие, который вывернутся наизнанку, но ублажать хозяина по полной программе.

С прошлой встречи с Козыревым прошло два дня. Ух, и закатила Света ему скандал, когда он вернулся в районе часа ночи от друга. Она ожидала его на пороге. В домашнем халате с тюрбаном полотенца на вымытой голове.

- Где ты был? – спросила она.

- И тебе добрый вечер, – сказал Калядин, снимая ботинки и направляясь в ванную.

- Я, кажется, с тобой разговариваю!

- Ты не разговариваешь, а качаешь права. А у меня нет настроения с тобой разбираться.

- Какая же ты, Жека, свинья, – вывела Света.

- Очень занимательный вывод, – оценил Калядин, включая горячую воду.

Колонка вспыхнула синим газовым огнем, из крана захлестал кипяток.

- Напомни мне об этом. Обещаю утром подумать.

- Ты срываешься с места после звонка, уносишься неизвестно куда, весь вечер не звонишь. Я волнуюсь. Черти что думаю. А ты заявляешься в дом, как ни в чем не бывало. И еще хамишь мне, – срывающимся от возмущения голосом, запричитала Света.

- Поразительные выводы, – сказал Калядин, выходя из ванной и вытирая руки. – Можно тебя спросить, дорогуша. А ты кто такая?

От этого заявления Света, казалось, потеряла дар речи. Она побледнела. На фоне блондинистых волос это выглядело ужасно. Глаза расширились в предвкушении приступа ярости.

Калядин не дал ей опомниться и тут же перешел в наступление.

- Ты говоришь, что я свинья. Отлично. А на себя смотреть пробовала. Зеркало принести. Память давно проверяла. Кажется, ты страдаешь амнезией. Кто пару месяцев назад просто смылся от меня и ни слова не сказал. Я тебя искал. А ты ставила меня в игнор. Чего ты теперь от меня хочешь? Я же не спрашиваю, где ты была все это время.

- Я ездила …

- Меня это не интересует!!! – отрезал он. – Ты пришла ко мне. Плакалась, что тебе больше некуда идти. Что ты начала новую жизнь. Я впустил тебя. Но это не дает тебе повода распоряжаться в МОЕЙ жизни на правах ХОЗЯЙКИ!!! Я сам себе хозяин. Когда хочу, тогда и прихожу домой. А теперь дай отдохнуть. У меня был напряженный рабочий вечер.

Света плакала.

Калядин прошел мимо нее в спальню. Обнять её и утешить сейчас самая большая из возможных ошибок. Она только этого и ждала. Быть может, его слова заставят ее задуматься, хотя лично он в этом очень сильно сомневался.

Утром следующего дня Свету словно подменили. Во-первых, она больше с ним не разговаривала. Игнорировала полностью, словно два соседа по коммуналке, поссорившиеся восемь лет назад из-за газовой плиты. Во-вторых, она подолгу куда-то исчезала, благо у нее были собственные ключи. Калядин вопросов не задавал, вызвать на разговор не пытался. Не хочет говорить, не надо. У него и своих дел по горло. Наконец-то состоялся развод с женой. Их развели по разные углы ринга. В паспорте стоял жирный штамп, свидетельствующий о досрочном освобождении.

Калядин вышел из квартиры, запер за собой. Света уехала в неизвестном ему направлении получасом ранее. В любом случае он ей оставлял комплект ключей. Не потеряется, если вернется раньше его. Хотя сегодня Калядин не собирался задерживаться долго на работе.

Он сбежал по ступенькам вниз, открыл дверь парадной и обомлел.

Вот уж кого точно он не ожидал увидеть этим утром, так это Козырева. Он стоял возле белой помятой девятки и курил, нервно поглядывая на строящуюся детскую площадку.

- Смотри, как они оперативно развернулись, – заметил он.

- Ты откуда здесь? – спросил Калядин.

- Приехал. За тобой. Надо торопиться. Срочно. Срочнее не бывает. Очень важно.

- Козырь, только не сейчас. Я на работу. Шеф вызывает. Уволят же к чертовой матери, – понимая, что если Козырев за ним приехал, отвертеться от поездки не получится.

- И черт. С ними. Едешь? Очень надо.

Козырев уронил окурок на асфальт и затоптал.

- Давай торопиться. Можем и опоздать.

Калядин, понурив голову, сел в машину. Когда Госбезопасность предлагает проследовать за ней, отказываться себе дороже.

- Ты не боись, Жень, я лично попрошу твоего босса, чтобы он тебя сегодня с работы отпустил. Вот сейчас подошлю к нему двух ребят. Он как миленький и отпустит. Когда такое было, чтобы ФСБ попросило, а кто-то не сделал.

Козырев уселся за руль и включил зажигание.

- Ты не боись тут недалеко, – сказал он, выруливая из двора. – Надо к «Парку Победы» подъехать. Там домик один занимательный.

- Что?!!! Опять?!!! – вскричал Калядин.

- А ты что думал, – спокойно произнес Козырев. – Конечно, опять. Мы если не проявим чудеса логического оперативного мышления, у нас половина города исчезнет. Дай Бог останется, где жить, а представляешь, все исчезнет, и одна асфальтовая пустыня останется. Ведь сплошной кошмар, если вдуматься.

- Лучше не стоит.

- Что?

- Вдумываться.

- Ах, ты об этом. Точно. Не стоит.

- Скажи, зачем я тебе нужен? С каких пор федералы по заданиям штатских таскают? – озвучил давно вертевшийся на языке вопрос Калядин.

- Чувствую. Надо. Таскаю. Почувствую. Зря. Отпущу, – лаконично ответил Козырев.

- Гениально, – разочарованно произнес Калядин. – Что за здание то на этот раз?

Девятка вылетела на проспект Славы и уверенно нацелилась в сторону Московского.

- Ты кстати, может и знаешь. На Парке домик знаменитый стоит. Этажей десять. Там какое-то проектное бюро раньше было. А четыре года назад, где-то так, верхние шесть этажей выгорели дотла. Остались одни стены. С тех пор дом и стоит заброшенным.

- Рядом с поликлиникой что ли? – уточнил Калядин, зная уже, о чем идет речь.

- Точно. Сегодня утром нам позвонили. Сообщили, что первый этаж пропал. Поблагодарили за оперативность. Есть у нас один псих. Он чуть ли не каждый понедельник приходит в Большой Дом, жалуется. То на одно, то на другое. А месяц назад он нам жалобу принес, как раз об этом здании. Мол, стоит, вид засоряет. Да что же это такое. Почему не ремонтируют. Что за разгильдяйство. И так далее, и тому подобное. А тут домик исчезать начал, вот он нам и позвонил. И благодарит за чудеса оперативности. Я бригаду по адресу отправил. Наказал все снять на видео. Будем потом фильму смотреть. Радоваться. На этот раз никакого оцепления. Все абсолютно по-демократически. Доступ к телу отрыт. А вот собственно мы и приехали.

Козырев свернул налево и въехал во двор. Пришлось сигналить, чтобы люди расступились. Со всех сторон дом плотным кольцом окружали зеваки. Их пытались разогнать сотрудники милиции, но все усилия оборачивались впустую. Разве можно человека оторвать от занимательного зрелища. И нет ничего более занимательного для человеческого существа, нежели чем техногенная катастрофа, или чужое горе. Сколько людей оборачивается на звук автомобильной аварии, а потом забывают напрочь о своих делах и спешат к обочине, чтобы видеть все воочию. Как подъезжает «скорая помощь», эвакуаторы и «ДПС», как вывозят тела погибших и извлекают уцелевших, как опрашивают свидетелей. Все это становится грандиозным шоу для прохожих и служит пищей для размышлений и разговоров на долгие дни.

- Сколько людей, – поразился Калядин.

- А то. Ты еще не видел, сколько в прошлый раз было. На силу разогнали всех. Теперь эксперимент. Прошлое здание не исчезло. Это тает.

Здание и впрямь таяло. Половина этажей уже исчезла. Третий и четвертый этаж призрачно мерцал, грозя того и гляди растворится в воздухе.

Калядин выбрался из машины.

Сзади хлопнула дверца, выпуская Козырева.

Толпа зевак. Мамашы с колясками. Позади дома находилась детская площадка, всегда заполненная родителями, выгуливающими детей. Бабульки, торопившиеся домой из «Пятерочки» с авоськами продуктов, забыли о том, куда шли. Подвыпившие мужики продолжали хлебать пиво, захваченные зрелищем. Милиция пыталась унять толпу. Художник с походным мольбертом рисовал последние минуты дома на бренной земле. Детвора школьного возраста, велосипеды побросаны в сторону, наблюдают, хихикают и толкаются. Даже кучка бомжей, совершающая регламентированный моцион по соседним помойкам, кучковалась в стороне, наблюдая.

СТОП!!!

От нахлынувшего возбуждения Калядин даже вспотел. Пальцы похолодели. В глазах поплыло.

Так. Так. Так. Разгадка близка. Успокоится. Взять себя в руки. Память. Срочно. Отмотать назад. В тот день, когда он писал статью, и выглянул в окно, проходя на кухню, чтобы заварить себе кофе, что он видел … там … за окном …

… что? …

Июльская улица, распаренный асфальт, веселые прохожие, художник на углу с мольбертом, дамочки с колясками, поток машин на проезжей части, спящие днем вывески магазином и кафе – все как обычно.

ВОТ ОНО!!!

ХУДОЖНИК.

Он был при исчезновении первого здания, и он вновь здесь.

Совпадение?

Таких совпадений не бывает.

- Козырь, - зашипел Калядин, - Козырь.

- Что?

Козырев подошел.

- Нам нужен художник. Задержите художника. Срочно! Арестуйте его! Быстро!

Козырев не задавал лишних вопросов. По рации отдал приказ.

Через минуту художника взяли под руки милиционеры и препроводили к особистам, стоящим в парке неподалеку. Туда подошли и Калядин с Козыревым.

С задержанием художника здание перестало таять.

Кабинет Козырева напоминал выездной филиал городской свалки. Кипы бумаг, разложенные в подчас неожиданных местах. Два одиноких засохших кактуса на подоконнике. Пизанская башня из пухлых регистраторов венчалась грязной пепельницей, заваленной окурками. Слепой экран компьютера в углу стола. Два старых потертых стула возле стены. Вертящееся кресло за рабочим столом, куда тот час сел Козырев, предлагая Калядину расположиться напротив.

- У тебя, наверное, много вопросов ко мне? – спросил Козырев, хитро прищурив глаз.

- Почему у меня должны быть к тебе вопросы? – удивился Калядин.

- Кхм, ты уже спрашивал, почему я тебя с собой таскаю. Что я тебе ответил?

- Что интуиция, и так далее. Тебе кажется, я могу помочь.

- И ты думаешь, всесильная госбезопасность не в силах сама справиться со своими проблемами? – насмешливо спросил Козырев.

Калядин смутился. Он и не знал, что сказать в ответ.

Видя замешательство друга, Козырев продолжил.

- Конечно, отрицать не буду. Твоя помощь оказалась неоценима. Никто из допрашиваемых очевидцев первого исчезновения дома, и второго не вспомнил художника. Его даже никто и не заметил. Да и ты до этого ни разу о нем не упоминал. Поэтому я оказался прав, что взял тебя. Но дело в другом. Я не совсем работаю на Безопасность.

- В смысле? – растерялся Калядин.

- Я работаю на специальный отдел ФСБ, занимающийся, как бы тебе это сказать понятнее, аномальными явлениями, и подчиняющийся непосредственно президенту РФ.

- Не понял, – ошарашено взглянул на друга Калядин. – Это ты мне сказать пытаешься, что ты типа Х-файл долбанный. Секретные материалы. Типа того?

- Именно. Типа того, – усмехнулся Козырев. – У нас маленький отдел. Вернее всего два в Москве и Питере. Но мы держим всю страну под наблюдением. Так что художник как раз по нашему ведомству проходит.

- Зачем ты мне это рассказываешь? – насторожился Калядин, предчувствуя вербовку.

- Курить будешь?

- Нет.

- А я с твоего позволения.

Козырев разгреб бумаги на столе и отыскал пачку сигарет. Выбил целую, засунул в рот и прикурил от дешевой китайской зажигалки.

- Я понимаю, каким бредом звучат мои слова, но ты сам все видел. Дома у тебя на глазах таяли.

Козырев затянулся, закашлялся и задышал едким табачным дымом.

- Аномалии? Что ты имеешь в виду? – уточнил Калядин.

- Пришельцы, призраки, всякая нечисть, да мало ли. Поверь, все это существует, а мы разгребаем. Но дело то не в этом, я хочу предложить тебе работу.

Предложение прозвучало.

- Зачем я тебе? Мы вернулись к этому вопросу. Я не чувствую себя такой глобальной персоной, чтобы само ФСБ, а тем более секретный отдел делал мне предложения подобного рода. Кстати, Козырь, а это как предложение, от которого невозможно отказаться?

Козырев усмехнулся и закрыл глаза.

- А что если я скажу тебе, что ты притягиваешь к себе аномалии? Ты не боишься их и воспринимаешь, как должное.

- Чушь!

- Однако! Это так. Мы давно присматриваемся к тебе. Я идею отделу подбросил. Давно заметил за тобой особенность. Ты все время оказываешься в нужное время в нужном месте. Почему первый дом исчез у тебя на глазах?

- Совпадение, – твердо сказал Калядин.

- Ха. Такие совпадения исключены. Ну, допустим, а 98? 99? 2000 года?

Калядин поморщился. Он понимал, о чем говорит Козырев, но отказывался в это верить, да и вспоминать не хотел.

- И что теперь?

- Я предложил тебе работу.

- У меня уже есть работа.

- Это значит, нет?

- Это значит, мне нужно время. Подумать. Кстати, и в качестве кого я буду работать в ФСБ? – усмехнулся Калядин.

- Скажем так полевого аналитика, – ответил Козырев.

В кабинет постучали. Дверь открылась и заглянула лохматая голова.

- Задержанный готов для допроса.

- Пойдем, что ли послушаем? – спросил Козырев.

В комнате для допросов стоял стол, типичный, словно взятый из числа декораций к штатному голливудскому боевику, голые стены зеленого цвета, дверь с решетками и решетки на окнах, на подоконники два горшка с землей, цветов не наблюдалось. За столом с одной стороны сидел задержанный художник – высокий нескладный человек неопределенного возраста, седые длинные волосы, стянутые в косу, и молодое незапоминающееся лицо – обыденное, блеклое. Тусклые глаза, усталое выражение, сложенные замком на коленях покорно руки. Напротив него двое энергичных молодых людей в штатском изучали рисунки, оказавшиеся у художника в этюднике при задержании.

Когда Козырев и Калядин вошли в комнату, молодые поднялись и вытянулись по струнке.

- Ребят, оставьте нас, мы сами поговорим с живописцем, – попросил Козырев.

Молодые помялись в нерешительности, но ослушаться просьбы не посмели.

Козырев занял один стул. Калядин сел рядом и взял в руки рисунки.

Несколько листов плотной бумаги, на которых продолжали жить исчезнувшие из реальной жизни дома. В одном из них Калядин узнал шестиэтажку, соседствовавшую некогда с его домом. Художник написал дом с такой достоверностью, что Калядин с трудом удержал себя от крестного знамени. Ему показалось, что дом на бумаге живой. Светились окна, в квартирах ходили люди, слышались голоса, смех, на четвертом этаже приоткрылась форточка, высунулся мужик и раскурил сигарету. Калядин зажмурился и потер ладонями лицо, чтобы избавиться от наваждения.

- Что с тобой? – участливо спросил Козырев.

- Нет. Ничего. Все. В порядке, – отмахнулся Калядин.

Остальные рисунки его заинтересовали мало. Числом их было порядка дюжины. В основном загородные дома – чьи-то дачи, деревенские избушки, просевшие в землю пятистенки. Мало примечательное зрелище. Таких пейзажей по всей среднерусской полосе и не счесть. Целые районы мертвых деревень стоят – иди и рисуй, никто и не вспомнит.

- Так, - протяжно сказал Козырев, беря в руки протоколы допроса. – Афанасий Артемьевич Шубин, правильно да?

Художник кивнул, не поднимая глаз.

- Расскажите нам, Афанасий Артемьевич, как же вы до такой жизни то дошли. Ведь никогда в биографии ничего чужого не брали. Послужной список чист. А тут хищение в особо крупных размерах. Давно такого я не видел. Сейчас целый бухгалтерский отдел пытается сосчитать полную сумму похищенного. Это ведь почитайте целый жилой дом! Стоимость по сегодняшним ценам высокая, прямо скажу, заоблачная. К нему квартиры с содержимым прилагаются. Вот тут конечно вам везет. Выяснить ущерб личному имуществу жильцов не представляется возможным, за отсутствием последних. Но у нас есть двести двенадцать заявлений от родственников жильцов, проживавших в исчезнувшем доме. Они требуют найти пропавших. А это уже что? Похищение людей, насильное ограничение свободы, да и возможно убийство. В доме проживало одна тысяча восемьсот тридцать два человека. Все исчезли. Возможно, мертвы. Получается, одна тысяча восемьсот тридцать два умышленных убийства. У вас тут на тысячу пожизненных сроков тянет. Я, наверное, не ошибусь, если назову вас одним из самых кровавых серийных убийств в истории человечества. Конечно, по сравнению с Гитлером да Сталиным, вы просто младенец, но кто знает, до чего бы доросли, если бы мы вас вовремя не поймали.

Калядин во время проникновенной речи друга продолжал вертеть в руках рисунки задержанного Шубина. На последнем он увидел сгоревший дом возле Парка Победы. Рисунок начинался сверху.

«Странная манера рисовать, с последнего этажа, – подумал Калядин, - Значит, он знал, что происходит с его моделями»

- Это мой ДАР, и мое ПРОКЛЯТИЕ, - произнес неожиданно Шубин, не поднимая головы.

Хриплый надсадный голос «a la Макаферти» не вязался с внешностью художника.

- Все что я пишу, все, что я вижу и могу написать, исчезает. Я не знаю куда, не знаю почему, не понимаю, как с этим бороться, но так получается. Раньше такого не было никогда. Я работал, мои рисунки и картины приносили мне деньги. Никто никогда не жаловался. Я неплохо жил. У меня все было. Дома, машина, квартира, своя мастерская. Я кутил, радовался жизни. Картины неплохо продавались. Ничто не предвещало несчастья. Но однажды я нарисовал портрет человека, а через несколько часов после этого он пропал.

- Имя, фамилия, – резкий вопрос Козырева.

- Не помню. Это очень давно случилось, – рассеянно ответил Шубин, - Я не придал этому значения, мало ли почему человек исчез. Он был из числа новых русских, а их дела бизнеса могли в такие дали загнать, что и не приснится. Правда, семья его искала. Ко мне приезжали братки, подробно расспрашивали, но что я им мог сказать. Клиент ушел от меня своими ногами, и после этого не появлялся. Он даже картину не забирал. Потом я пробовал писать пейзажи, но после меня оставалась голая выжженная пустыня. И вот тут я задумался, почему после того как я напишу пейзаж, картинка из реального мира исчезает, словно кто-то за мной идет и старательно уничтожает то, что я рисую, делая таким образом мои картины эксклюзивными.

- Стоп, Афанасий Артемьевич, - потребовал Калядин, - подождите. Вы хотите сказать, что сначала пейзаж, люди не сразу пропадали, после того как вы заканчивали картину?

- Да не сразу. Я потому и не связывал исчезновения со своим творчеством, – согласился Шубин. – Мало кто куда пропадает. Это нормальное течение жизни. Но как-то однажды я вздумал отыскать старый сквер … меня всегда привлекали урбанистические пейзажи, но более всего я любил писать маленькие города. Это было в Угличе. Я написал маленький уютный скверик и два домика бревенчатых, очень старых, дореволюционных. Когда через несколько лет я попытался отыскать этот скверик, его не существовало. Не знаю, что меня дернуло искать старые рисунки, наброски, картины, но этот скверик потребовался мне для большого полотна. Он идеально вписывался в придуманную концепцию. Надо ли говорить, что я ничего не нашел. В городке не существовало этого скверика. На том месте, где он ранее находился, цвел пустырь. Я пораспрашивал местных, и они мне рассказали, что скверик просто исчез. Его никто не сносил. Никто не перепланировал. Через несколько дней после моего отъезда сквер растворился в воздухе. Вот тут я и сопоставил предыдущие исчезновения. Я попробовал проверить старые свои рисунки, и выяснилось ужасное – ничего из того, что я писал ранее на Земле, больше не существовало. Это привело меня в УЖАС. Я до сих пор не могу понять, как мне дальше жить. Картины были, есть и останутся для меня смыслом жизни. Но я не мог больше их писать. А это единственное, что я умел. Мое призвание, моя работа. Я зарабатывал картинами на жизнь и больше ничего. Все отрезало. Раз. И все. Я зарекся, что никогда в жизни не возьму в руки кисточки, карандаши, даже шариковую ручку. Но …

Шубин поднял голову и посмотрел на Козырева. Калядин увидел его безумные глаза и дрожащие губы.

- … это невыносимая мука. Я не работал, пил. Я пропал машину, дом, разменял четырехкомнатную на Петроградке на комнату в коммуналке на улице Чехова. У меня ничего не осталось. Я нищий. И я не могу заработать себе иначе, чем вкалывая грузчиком на рынке. И все это время, я испытывал дикую, неподвластную разуму ЖАЖДУ. Картины – мой ДАР. Я должен был писать. Я не мог жить без этого. И я начал постепенно сходить с ума. О! Это невыносимая мука. Когда я оказался над пропастью, был близок к отчаянью, родилась спасительная мысль, я отправился искать заброшенные деревни. Кто будет искать полусгнившие дома, мертвые поселения? Никто. Я их писал. Они пропадали. А картины неожиданно нашли спрос, как у иностранцев, так и у наших. Я вновь поднялся. Но тут эти дома. Зуд был слишком силен. Я не мог удержаться. И нарисовал то первое здание. Оно захватило меня. Огромный жилой дом, живущий по своим законам, внутренней жизнью. Потом мне встретилось на пути заброшенное здание, и я решил, что подобных домов в городе много, и я могу написать каждый. Я могу … И никто от этого не пострадает …

Шубин посмотрел на Козырева с надеждой. Он искал у него поддержки.

- Не считая жителей первого дома и государства, потерявшего свою госсобственность, но Бог с ней с собственностью этой, – оживился Козырев.

Калядин видел, что Козырев что-то задумал, но не понимал, что.

- Пожалуй, Афанасий Артемьевич, у меня есть к вам интересное предложение. Я могу помочь вашей проблеме. Вы сможете рисовать …

- Писать, – поправил его Шубин, но Козырев не обратил на это внимания.

- … получать за это деньги, и никто от этого страдать не будет. Почти никто. Скажите, Афанасий Артемьевич, а вам доводилось рисовать по фотографии. Что при этом происходит с отображенным на ней человеком?

Когда они вернулись с допроса в кабинет Козырева, Калядин тот час накинулся на друга с мучившими его вопросами:

- Что ты задумал?

- Ты все слышал.

- Козырь, какие фотографии, какие портреты, какая работа? У тебя, что сегодня день открытых дверей? Как можно использовать такой опасный ДАР?

- Мы не можем отпустить его. Мы не можем посадить его, потому что предъявить нечего. Мы не можем сделать историю его жизни достоянием общественности. Мы можем лишь засекретить его и завербовать, заставить работать на себя.

Козырев говорил тихо без эмоционально, но за каждым его словом чувствовалась огромная сила.

- Меня интересует одно. Что будет, если он скопирует изображение с фотографии. Пропадет оно со снимка, или исчезнет прототип в реальности. Если только со снимка, то дело конечно сложнее, но все же реально.

- Зачем? – продолжал не понимать Калядин.

Козырев ухмыльнулся.

- Ты так до сих пор ничего и не понял? Шубин может рисовать то, что нам нужно. Того, кто представляет опасность для нашей страны и всего мирового сообщества. Мало ли таких? Бен Ладен, чеченские боевики, арабские террористы, главы преступных синдикатов. Мы можем сделать этот мир лучше!!! И главное никаких человеческих жертв. Нас будут бояться. Но сначала мы попробуем достать Абрамыча. Он слишком много увез в Лондон. С завтрашнего дня мы приступим к экспериментам. И тогда однажды они исчезнут!!!

- Козырь, а ты не подумал. Его ДАР опасен. Что будет, если кто-то заставит нашего художника рисовать другое. Если он попадет в руки тем же самым бен ладанам и хуссейнам? Тогда он будет рисовать наших президентов.

- Заставить можно, только если знать, – изрек сакраментальную фразу Козырев. – А с этого момента такого человека как Афанасий Артемьевич Шубин на планете не существует, и никогда не существовало. Мы его СОТРЕМ! Он растворится, словно здания, которые писал.

Козырев раскурил сигарету.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге