Истории Трактирщика

Тяжелая ночка: Часть 1

Помню случай у меня был. Чуть заря показалась, ко мне прибежал старик, довольно преклонного возраста. Весь красный в одной шубе, а в глазах ужас застыл. Я его конечно впустил, налил ему хорошего, горячего напитка, укрыл в плед и посадил возле камина. Расспрашивать, кто он и что случилось. А он молчит и только иногда постанывает. Лишь ближе к вечеру, когда он успокоился, и пришел в себя я смог узнать у него что случилось. Вот что он мне поведал... »»» Ночь уже глубокая. Я, как всегда, принес себе дров из дровяника и закрыв дверь на засов побрел наверх. Одежонку скинуть, да книжку взять дабы вечерок скоротать. Переоделся значит, взял романчик Достоевского. Спускаться, а тут как шарахнет что-то в окно. Меня чуть кондрашка не хватил. Подхожу к окну. Выглядываю. Темь, хоть глаз выколи и ничего более. Я машинально двоеперстие наложил и постояв вниз побрел. Спускаюсь и глазам не верю. Сидит на моем кресле господин в длинном черном мехе и трость с набалдашником в виде ворона в руках держит. И камин уже разжег. Когда успел?

Я ему: “Вам чего сударь?” — говорю, а у самого голос дрожит, будто на морозе весь день пробыл. А он молчит, ни слова не вымолвил. Я его раз спросил, другой. Он как смотрел на огонь, так и продолжает. Тут уж смелость во мне очнулась я подошел его и дернул за плечо и уже так бойко, почти прикрикивая: «Вы вообще меня слышите?!». Тут он резко в мою сторону повернулся, глазище вытаращенные, лицо бледное как у мертвеца, в зрачках пустота и улыбка не сходит. Я от ужаса аж отпрыгнул. А он все в том же положении сидит и как сквозь меня смотрит. У меня всю смелость как рукой сняло, начал к Всевышнему обращаться и двоеперстие накладывать. Не помню сколько раз я Богородицу помянул, но только он видать меня услышал и так плавно палец к губам подвел, мол сядь и помалкивай. Ну я, со страху и уселся на табурет, что в дальнем углу стоял, сжал книжонку с силой посильней и стал про себя молитвы проговаривать. Уж не знаю сколько времени прошло, но вдруг господин этот встал резко и дом как ожил. Все ходуном заходило, стены словно задышали, пол начал трястись, а в окна повалил ужасный ветер. Такой гул поднялся, будто завыл кто. Я зажмурился, еще крепче книгу сжал, еще сильнее молиться начал. Покаялся во всех грехах, за все прощение попросил, только бы это кошмар закончился.

Вдруг резко все затихло, словно и не было ничего. Я открыл глаза, оглянулся. Господина след простыл. Камин погас. Дрова, принесенные мной, лежали там где я их и оставил. Я облегченно выдохнул. Обошел весь дом, проверил дверь. Закрыта. Нет никого. Пошел, налил себе чаю дабы в чувства прийти. Сделал глоток. Стало немного легче. Когда же я наконец полностью пришел в себя, у меня прокралась мысль: «А не причудилось ли?». Я встал и еще раз проверил засов на двери. Закрыт. Подошел к месту где видел того господина. Никаких следов. Тогда я выдохнул и сказал себе с наигранным смехом: "Мда... Перетрудился ты.".

Пошел, разжег камин и просидел за романом весь вечер. Как только сон уже не возможно было перебарывать затушил очаг и побрел к лестнице. Подходя к ней я мельком взглянул на дверь. Оперевшись об нее стояла трость с набалдашником в виде ворона, а под ним лежало три черных пера... »»» — Ох, прошу извинить, работа не ждет, в следующий раз напомните, я вам расскажу чем дело кончилось...

Продолжение следует...

Тяжелая ночка: Часть 2

Часть 2

Трактир, как обычно, был полон народу. У входа меня встретил Герцог, как обычно тепло поприветствовал, взял пальто и пригласил пройти внутрь. В зале все сидели, распивали содержимое своих кружек, тепло беседовали. Меня всегда искренне поражало спокойствие гостей. Никто не кричал во все горло перебрав с ромом, никто не решал свои конфликты. Все томно, словно заколдованные, сидели, обсуждали что-то, смеялись, шутили, играли в вист или звали за стол обходящего свои владения трактирщика и упрашивали присоединиться к их забаве, на что он почти всегда соглашался, отправляя за стойку своего помощника.

— Здравствуй, — окликнул я его как будто мы старые знакомые.

— Ооо… писака, давненько я не видывал тебя в моей обители. Ну что, выпьешь аль опять канючить истории будешь?

Его голос был настолько добрый и пленяющий, что я машинально кивнул и не успев опомниться как уже передо мной стояла кружка со ржаным квасом (его я всегда заказывал когда, приходил сюда за историями), а трактирщик усевшийся напротив меня начал…

— Так бишь, о чем это я… Ах, да, мой ночной гость…

Сказал он это настолько громко, что люди, сидящие за соседними столами замолчали и начали подвигать свои стулья к нам, дабы лучше слышать рассказчика.

Таверна замерла в ожидании, а сам трактирщик оглянулся, убедился что каждый взор обращен на него и начал…

»»»

… Я глазам своим не поверил, сразу подумал что опять мерещится. Хотел было подойти к трости, дабы удостовериться в своем бреду. Уже руку протягиваю как вдруг меня словно молния пронзает. Сразу дрожь в коленях появилась. Сердце будто вырваться пытается, а в голове только одно мысль: “Бежать надо отсюда”. Ну я себя переборол, помянул Господа гляжу на трость, а ее как не бывало.

“Ну…”, — успокаиваю я себя, — “все Федя, ты явно устал. Просто надо отдохнуть”

С этой мыслью я пошел наверх. Поднимаюсь я значит и вижу. Опять этот господин, лицо бледное, точно мертвеца, худощав, на висках седина проступает. Одет он уже не меха, а роскошный дорогой фрак, в руках сжимает свою трость, а на мизинце сверкает перстень с перечёркнутым глазом. Сидит на моей койке и вдумчиво разглядывает какую-то карточку.

— Так вот кем я был. — произнес он спокойно, немного с досадой, — А я уже и забыл об этом.

— Что вам угодно от меня, господин, я никому ничего не… — начал было я.

—- Здравствуй, Федор, — сказал он не отводя глаз от карточки, — или как сказал бы я прежний, здравствуй батенька.

Сердце мое тут же сжалось, а на лбу проступил пот. Сидящий предо мной господин, был не кем иным как моим почившим сыном.

— Веська? — спросил я с долей сомнения, — Но как же? Ведь нет тебя, давно оставил ты…

— Пять лет ровно, — произнес он шепотом, — И почти одиннадцать, как покинул я этот дом…

Веська - мой покойный сын, мать его померла при родах, я его один вырастил. Тяжело было, но справились как-то, по началу за ним баба ходила из близ лежащей деревеньки, потом когда годков пять ему сровнялось стал со мной постоянно ходить. Охота да лес нас кормили, так и жили семнадцать сочельничков. Потом я решил, что полно ему со мной всю жизнь в этой глуши торчать. За год наскреб денег. Продал золотишко маменькино, да пристроил Веську в город, в хорошее училище. Он мне каждый месяц весточки слал. Денег у меня к нему поехать не было, то крыша прогнила, подлатать, то ружье сломалось, готовь не малую деньгу оружейнику. Так и общались с ним весточками, он мне, я ему.

Веська, учился хорошо, писал что, нашел роботенку и неплохо получает. Я им жуть как гордился. Наконец, сочельника через четыре, получил от него письмецо, о том что окончил он таки обучение. И что как только заработает деньжат, то ко мне сразу же приедет. Вообразить трудно как я был счастлив…

Шло время, а Веська все не ехал ни писем не слал, но я все ждал и ни на секунду не сомневался, что он приедет. С момента как получил я от него последнее письмо уж почти год и ни слуху не духу. Я места себе не находил, уже почти сорвался к нему, но тут меня опередила бандероль. Толстющая обертка с кучей денег, а вместе с ними два роковых письма. Одно от моего Весеньки, а другое от гробовщика. Гробовщик приложил свидетельство о смерти и писал о том, что погиб мой сынок от удара ножом в драке, деньги которые ушли на расходы он взял и указал место где лежит моя кровиночка. В письме от Веськи он писал, что безмерно благодарен мне за все, что я для него сделал. Извинялся за долгое молчание и обещая через месяц другой обязательно приехать. Письмо было недельной давности, но отправить его он так и не успел.

Я жить не хотел после этого, горевал долго. Потом все же взял себя в руки, съездил на могилку, простился с ним. Вернулся и начал учиться жить заново, с осознанием того что, то единственное, что осталось у меня от сыночка - это его фотокарточка, да книги Достоевского, которые он слал мне с каждым письмом и причем каждое подписывал: “Дорогому батьке - Федьке от сына Веськи”.

И вот сейчас я стою пред этим высоким господином и не могу поверить что это мой почивший сынок.

После недолгого молчания я замямлил:

— Веська, а как ты… что ты здесь… ты ведь мертв.

— Да, Федор… Твой сын уж 5 лет как червей кормит. Меня теперь зовут Всеволод. И я пришел за тобой. — говорил он спокойно, без эмоций, словно и впрямь был мертв.

— Как это, по мою? Что ж сделал я тебе?

— Ничего, хорошую ты жизнь здесь прожил, правильную, но срок твой вышел, как и мой…

Все это время он смотрел на карточку и не отводил от нее взгляда, но тут резко встал и в мгновенье оказался передо мной. Протягивая мне свою костлявую руку. Я замер от страха и не понимания того, что происходит. Вновь наступила тишина, которую нарушил мой вопрос:

— А почему именно ты пришел за мной, — в моем голосе так явно выражался испуг, что я на мгновенье подумал, что он меня не понял.

Но он, ничего мне не ответя достал из кармана листок и протянул его мне со словами:

— Взгляни какую страшную ошибку я совершил…

Я покорно взял его, но разобрать что-либо так и не сумел. Все было на каком-то непонятном языке, а в конце лишь печать напоминавшая кольцо на его пальце и кровавая подпись, которая из-за времени стала темно-бордовой.

— Я заключил сделку, — продолжил он, — богатство в обмен на душу. Только если я переправлю душу своего самого близкого человека туда, то смогу пройти вместе с ним, а если нет, то вечно буду нести это бремя… Но у каждого свой срок. Твой срок истек, и я могу пойти вместе с тобой. Поэтому прошу… идем пока она…

Не успел он договорить как дом снова ожил. Пуще прежнего затрясся, стекла потрескались. Я зажмурился, и ощутив на себе сильный толчок повалился на пол прижав к сердцу книгу как вдруг под ногами сырость и холод. Открыв глаза и увидел вокруг себя лишь лес, не знакомый мне ранее, а на мне были те меха, что на Веське в момент нашей встречи. Дом явно находился далеко. Я встал и начал бродить меж деревьев, пока не набрел на трактир…

»»»

— Закончил он свой рассказ весь в слезах... Ох… ладно, засиделся я с тобой что-то. Мне пора за работу приниматься.

— Постой, — остановил я его, — а что с ним потом стало?

— Да пришла за ним через день какая-то баба. Я видал ее раньше. Черные волосы, бледная кожа, да ворон с кольцом на лапе сидящий на ее плече. Вошла со словами: “Далёка ж ты его забросил”. Он по началу не хотел идти, все стонал, да отнекивался, но она сказала, что смилуется и отпустит с ним сына. Тогда он замолчал, поблагодарил меня за гостеприимство и ушел с ней, даже книгу свою забыл, она вон, на полке стоит. С той поры я его не видал... Ну полно тебе, писака, меня от дел отрывать…

Мальчонка

Недавно отпраздновал народ праздник Ивана Купала. Решил я по такому поводу зайти к трактирщику на огонек. Я уже и забыл этот своеобразный уют, который обволакивает каждую клетку твоего тела, когда ты, минуя распростертые объятия Герцога, входишь в зал. Заведение всегда наполнено разговорами, смехом и теплом. У стойки безызменно стоит трактирщик и приветливо улыбаясь протягивает мне кружку. В центре зала собралась толпа, какой-то мужик рьяно повествовал собравшимся вокруг него ушам свою историю. Я тихонько подсел рядом и стал слушать…

«…Да хотите верьте, хотите нет. Выхожу я на двор, нужду справить. Слышу, возле бани шуршит кто-то. Я окликнул: «Кого там нечистая принесла! А ну покажись.» Никто, конечно, мне не ответил. На другой день снова шорох. Пошел поглядеть. Подхожу, а мальчонка сидит притаившись и что-то с того конца бани разглядеть хочет. Я его хвать сзади и в избу потащил. Женка моя с ребятней к родне уехали, так что я никого не тревожа, мог разузнать у этой (как я тогда думал) ворюги, что он вынюхивал. Брыкается он, скажу я вам, как породистый жеребёнок. Занес я его значит, усадил и стал выпрашивать, кто такой и что вынюхивает? В темноте я толком его и не разглядывал, но дома под светом керосинки удалось мне рассмотреть его внимательней. Босой, парты порваны, от рубашки только клочок ткани остался, на плече льняная сумка висит. Волосы рыжие, курчавые. Кожа бледная, словно мертвец. А уж как от него смердело тиной, словами не описать. Сидел и молчал в тряпочку, а зенки так и стреляли по горнице. Я сцепил с него сумку, чтобы удостовериться, что ничего не утащил. А оттуда хвать и зайчишка, махонький такой, шерстка русая, я таких у нас и не видел. Я было хотел его взять, но тут этот как подорвется к нему, возьмет на руки, а на меня зубы скалить. Ну думаю, ладно, зачем без толку мальца мучить.

— Ты чей будешь, может, помочь тебе чем-то? – спрашиваю его.

Он на меня словно заговоренный уставился. Я репу то почесал, думаю, покормить дите надо. Пошел, принес ему похлебки. Забраковал он ее.

— Не голодный значит. Иди тогда на сундук ложись, завтра решу, что с тобой делать.

В этот раз сопротивляться не стал, пошел и лег.

На утро открываю глаза. Нет мальца. Подумал приснилось мне всё. Выхожу на двор, а он сидит на лавке да зверя своего ягодами из чулана кормит. Ну ладно, думаю, спущу в последний раз.

— Теперь-то может скажешь откуда будешь.

Он молча встал и показал в сторону леса.

— А здесь ты как очутился. Ничего не ответил.

Ну раз уж ночлег дал, надо и домой отвезти. Не скитаться же ему по домам. Это я такой добрый, а другой и высечь может и прибить ненароком.

— Дорогу покажешь.

Закивал.

— Пошли тогда.

Он сумку открыл, зверь его туда сиганул и мы пошли.

Я на окраине живу, поэтому до леса рукой подать. Мальчонка шел впереди, а я сзади не отставал. Шли по тропинке. Долго шли, уже вечереть стало.

— Долго еще. – допытывался я.

Он повернется помахать головой в знак того, что еще немного и дальше поскачет. Я не отставая за ним. Тут он остановился и встал как вкопанный. По сторонам озирается, словно прислушиваясь к чему-то. Вдруг повернулся и с тропинки деру в лес дал. Я недолго думая за ним.

Возраст взял своё. Выдохся я и еле совладав с ногами уселся на пень. Малец в чаще растворился. Сижу оглядываюсь и понимаю что понятия не имею, где нахожусь. Отдышался, встал и побрел было в обратную сторону, потому как моё здоровье как-то поважнее, чем какой-то прыгучий мальчуган. К тому времени солнце уже зашло, но еще было видно. Брел я значит, брел, как думал в правильном направлении, а тропинки все нет.

— Черт меня побрал в такую переделку вляпаться.

Вдруг слышу река журчит.

— По реке и к людям выйти можно.

Пошёл на звук. Подхожу ближе и вижу свет мерцает и смех разносится ото всюду. Ускорив шаг, выбрался я на полянку и глазам своим не поверил.

Над рекой лежало раскинутое упавшее дерево, его ветви словно паутина раскинулись во все стороны. На этой необычной лежанке сидело несколько дев младых, обнаженных и прекрасных. Их стройные тела плавно обводились воздухом, а бледность кожи ещё больше пленила разум. Волосы у девушек были русыми, и они распускались волной, сверкая под лунным светом, словно звезды, играющие в их прядях. Над ними прыгали светлячки, их маленькие огоньки отражались в кудрях, придавая магическую ауру. Распущенные русые волосы девушек сверкали под светом луны. Словно звёзды играющие в прядях над ними резвились светлячки, их маленькие огоньки отражались в кудрях словно экое не виданное колдовство. Сидя на дереве, они плели венки из водорослей, вплетая в них яркие цветы кувшинок. Венки оживали под их ловкими пальцами, становясь настоящими произведениями искусства, которым позавидует любой мастер. На полянке возле берега играли еще несколько девушек, одетые в рваные рубахи. Они бегали туда-сюда, весело смеялись с мальчишками, смахивающими на моего спутника. Словно по взмаху руки обращались в различных лесных существ: то они были белками, быстро и ловко перебегающими поляну, то превращались в зайчат, метко прыгающих по траве, то обращались птицами, молниеносно взмывая в небо и распивая голосистую трель.

Тут словно почуяв меня, обернулся один из мальчишек. Тот самый, кого я обогрел и который удрал от меня. Уставился на меня, он завизжал, как дьявол в мясорубке, и кинулся прямиком в реку. А следом и те, кто играл с ним. Но не те, что сидели на дереве. Они слезли, смотрев на меня своими большими, прекрасными, как гладь воды глазами, словно изучая с осторожностью приближались ко мне. Одна из них начала запевать прекрасную мелодию, а остальные присоединились. Я клянусь, что сама река и лес присоединились к этому хору. Музыка была такой чарующей, что меня околдовала, и я даже не заметил, как они приблизились ко мне. Они окружили меня, приглашая подойти ближе к реке. Я не смог сдержаться и, черт возьми, уже оказался возле берега. И тут, проклятые баловницы, внезапно перестали петь и засмеялись, словно потоком из реки хлынул злобный смех. Они бросились на меня, свергая на землю и смертельно сжимая свои руки на моей шее. Я пытался кричать о помощи, но из моего горла не смогло выбраться ни звука. С последними остатками сил я попытался схватить одну из них за волосы, но моя рука лишь промчалась по ее мокрым прядям. Еще мгновение, и все силы покинули меня. Я потерял всякую надежду. Я смерился со своей участью. На мгновенье меня охватил ужас, но через секунду наступила пустота, я перестал что-либо ощущать, стало так легко и спокойно. Этого не описать словами.

Я вдруг очнулся, лежа на том же месте, где меня едва не уничтожили всего лишь мгновение назад. Я поднялся, притащил себя на ноги и дался оттуда, не раздумывая ни секунды. Лес, кажется, указывал мне путь, словно мой проводник. Бежал оттуда, словно вся нечисть преследовала меня, и ноги у меня двигались быстрее, чем мои мысли. Лучи солнца пробивались сквозь ветви деревьев, указывая мне направление. Я следовал этим намекам без всякого колебания. Наконец-то выбрался я на опушку леса, и теперь передо мной оказалось перепутье. Но куда идти дальше, я не знал. Сердце мое стучало как угорелое, но страха не было. Однако, словно невидимая сила толкала меня, я пошел по тропинке, которую освещали лучи солнца. Шел я, прославляя Всевышнего за то, что удалось выбраться из того проклятого леса. Часы тянулись бесконечно долго, и я продолжал идти в направлении, которое мне указывало светлое сияние. И так, целый день я шел, пока не очутился здесь. Местность мне была совершенно незнакома, и я уже не знал, сколько времени я провел в этих зловещих местах. Встретился мне здесь трактирщик, и я попросил у него ночлега и пищи. Он добродушно принял меня. Как только я наберусь сил, сразу отправлюсь в дом, к моей жёнке и ребятне. Как они там без меня…»

После этого мужик уставился в свою кружку и так и просидел до моего ухода погруженный в свои раздумья. Никто его не трогал.