Истинный волк

Глава 1. Рассвет

Стрела с хрустом расколола последнюю дальнюю мишень. Деревянный щит с разорванным стрелой кольцом потускневших от времени знаков провалился в глубокий сугроб – символ завершенного жизненного этапа.

Соплеменники резко, как по команде, прекратили отбивать ладонями ритм, лес стих и будто бы замер в напряженном ожидании. Дрогнул жаркий огонь.

Вождь племени в богато обшитой лисьим мехом и бисером парке, опираясь на костяную трость, согнулся над разломленной мишенью. Движения давались ему тяжело, но дух его еще не потерял силы. Он прислонил ладонь к покрашенной алым стороне и подозвал меткого стрелка.

Ловко и осторожно ступая по насту, юный и тонкий кареглазый стрелок покорно преклонил колено перед старцем. Ему было неуютно в расшитом белым орнаментом охотничьей парке, но это чувство мешалось с гордостью, ведь теперь ему надевать этот ритуальный костюм, как взрослому, на каждую охоту.

Соплеменники громоздкими тенями встали позади него полукругом, высокие лиственницы продолжали их ряд, замыкая круг. Лес наполнился монотонным грудным пением, ставшим обязательной частью ритуала три года назад.

Старец зачерпнул в морщинистые ладони рассыпчатого снега, переливающегося в свете огня, и осыпал им черновласую голову стрелка.

— Под глазом Великого Волка, — вождь племени вскинул руки к ярко мерцающей на небе звезде, — Маас Тулайя, хранитель хутэл Оёкмар открывает смиренному сыну племени Совершенный Дар.

Старец медленно срезал с широкого пояса нить с тонкой костью, какая три раза умещалась в его ладони.

— С благословения Великого Волка, да откроется юному сыну Истинный Путь.

Стрелок поднял взгляд на вождя. Стук собственного сердца глушил, и приходилось концентрировать все свое внимание на сухом голосе Оёкмара. Ладони обдавало жаром из-за напряженно сжатых кулаков и колкого снега, и взгляд в нетерпении блуждал с серьезного лица на шнурок с костью. Стрелку казалось, что время начинает течь в обратную сторону, и он так и не дождется желанных слов.

Но старец кивнул, и юноша снова склонил голову.

— Отныне, — вождь будто нарочито растягивал слова, — смиренный сын племени, Сарга…

Соплеменники вновь стали отбывать ладонями агрессивный ритм. Неспешно отходя ото сна, начинала заниматься заря.

Вождь проревел:

— Сарга пробудил в себе истинного хутэ Великого Волка и готов начать охоту!

И надел шнурок с костью на шею стрелка. Вновь вскинув руки к неторопливо светлеющему небу, он присоединился к пению.

Сарга поднялся на ноги, обернулся к племени и поднял к небу лук. Он ощущал в ладони трепет бересты, будто души осетров и берез нашептывали в руки юному волку удачу. Сарга крепче сжал рукоять лука, чтобы до духов дошла его благодарность. Чувства жгли ему грудь, словно бы окунулся в ледяные воды в морозную ночь. Голоса вокруг чуть поутихли, позволяя юноше закончить ритуал.

— Под сверкающим глазом Великого Волка клянусь исполнять Его волю до последнего вздоха!

Сарга, казалось, прокричал свою клятву на вес лес и переполошил всех диких тварей. Но ничего, подумал он затем, пусть знают, что их ждет.

Оёкмар жестом подозвал двух своих подопечных и с легким сердцем оперся на их крепкие плечи. Духи позволили ему провести еще один ритуал совершеннолетия.

Под радостно завывающее племя Сарга вышел вперед и поймал гордый взгляд Далора – избранника сестры. Положил кулак на сердце, несколько раз вздохнул, обратив взгляд внутрь себя и усмиряя восторженное волнение. Почувствовав готовность, открыл глаза – истинные хутэл, разгоряченные и возбужденные, ожидали его слов. Сарга вновь поднял лук к небу и прокричал:

— Удача духов предков сопутствует нам!

Хутэл по примеру Сарги подняли к небу оружие, и в следующее мгновение растеклись по тайге, сливаясь с ней в серых шкурах. Приближенные увели вождя в стойбище, женщины готовили кострище. Никто из охотников не думал вернуться с пустыми руками.

Сарга готовился к своей первой охоте с самого малолетсва с большим рвением, чем другие волчата. Избранник сестры, один из самых ловких охотников, Далор, относившийся к юноше если не как к сыну, то как к дорогому младшему брату, обучал его и кинжалу, и копью, но сердце, как и руки Сарги, лежало только к луку и стрелам. Сам воздух будто бы помогал пущенным стрелам нестись дальше и быстрее иных детей. А луки, его руками обклеенные берестой, служили охотникам дольше иных. Сарга первым натягивал тетиву, видел охоту во снах и нисколько не сомневался, что с успехом пройдет ритуал совершеннолетия. Но стоило ему ступить первые шаги во тьме тайги уже не мальчиком, а воином, как потерял голову, и тревога охватила его душу. К щекам прилила кровь, глаза не различали сигналы товарищей, а ноги вязли в свежих сугробах.

Но Сарга находился под чутким присмотром Далора, давшего обещание возлюбленной Сааге, что с ее младшим братом на первой охоте ничего не случиться: зверь его не словит, в овраг не провалится. Он предусмотрительно оставлял того позади, прекрасно помня свой первый лов.

С одной стороны щелчок, с другой совиное уханье, охота уходила вперед, а Сарга, по знаку Далора, присел и не мог идти дальше.

«Видно, почти загнали зверя», — огорчился Сарга. Защипало глаза, и опечаленный, что не смог уйти от надзора и пробиться в первые ряды, что не выпустил ни одну стрелу, да не успел ощутить вкус настоящей охоты среди товарищей, Сарга все же держал лук наготове. Прозвучал призывной свист, и Далор убежал вперед, оставив юного стрелка в тылу.

Сарга поднялся, закололо пальцы в обуви из ровдуги.

«Не просушились», — подумалось ему.

Взяв лук подмышку, чтобы перевязать потуже завязки, Сарга услышал протяжный вой и мгновенно напрягся. Он рефлекторно обернулся на звук и натянул тетиву. Левая нога по щиколотку увязла в сугробе. Мышцы напряглись, будто стянутые тальниковыми прутьями.

Юноша затаил дыхание, не смел даже моргнуть.

Перед ним, в свете нежного предрассветного марева замер величественный, как гора, и черный, словно небо глубокой зимней ночью, дикий посланник Маас Тулайя. Волк смотрел глаза в глаза, будто ожидая чего-то от только рожденного истинного хутэ.

Выстрелить в то утро Сарга не смог.

Глава 2. Посланник Маас Тулайя

Сарга был похож на сестру. Оба вышли небольшого роста, худые и жилистые, ловкие и с завидным мужеством. Сааге пророчили большую и крепкую семью, Сарге – удачную охоту. Но отчего-то Маас Тулай оттягивал исполнение провидений. Сааге воспитывала лишь брата да помогала с детьми в стойбище, а Сарга в первую же охоту отстал от соплеменников, не смог исполнить свой долг.

В большом чуме, возведенном для молодых Далора и Сааге довольно давно, было жарко и светло, и Сарга решил, что в ближайшее время не станет подкидывать поленья в кострище. Вместо этого он удобнее устроился на кумлане и заячьих шкурах, служивших ему постелью, расшнуровал у горла кафтан и продолжил вырезать на берестяном диске, в диаметре бывшим с локоть, символ своего совершеннолетия – огромного черного волка.

Сарга не чувствовал себя трусом. Никто из сынов и дочерей племени его таким и не думал считать. Даже ребенок понимал, что пойманный желтыми глазами посланца Великого Волка сам не вырвется из сетей и будет беспомощен в их владении, будто выброшенная волнами на сушу рыба. Но Сарга все равно корил себя.

Сааге, только вернувшаяся в чум и не успевшая снять парку, расставляла чистую посуду на маленькие столики вдоль стены. На ее волосах, собранных в две тонких, но длинных косы, подвязанных расшитыми бисером в виде маленьких человечков лентами, поблескивали капельки растаявшего снега. Ее движения были точны и полны уверенности, ведь её младший брат оказался одарен редкой удачей. В честь его совершеннолетия Сааге, являясь единственным кровным родственником, была одарена вождем Оёкмаром пластинкой с духом-защитником, кротким оленем. Пластинку она в то же утро пришила к своему самому богато отделанному поясу, какой надевала лишь по значимым дням.

Отвлекшись на озорной треск огня, Сарга резко одернул руку, и диск с его колен упал на мягкий пол. Сестра обернулась на глухой звук.

— Случилось чего? — удивилась она, завидев побледневшего брата.

— Пока я вслушивался в говор огня, этот волк укусил меня, — прошептал Сарга, переводя взгляд с царапины, пересекающей ладонь от мизинца до запястья, на тонкий силуэт волка на диске. — Такого ведь не случалось ранее, чтобы дикий волк являлся людям?

Сааге неуверенно пожала плечами.

— Но ведь он молчит, не говорит, зачем пришел и чего хочет. А как еще нам понять посланника, если он не говорит?

— Вождь знает, с ним мудрость предков.

Сааге присела рядом с братом, помогая перевязать рану.

— Ты задумался о чем-то?

— Стоит мне расслабиться, как его глаза вновь холодят мою душу. Мудрейший говорил, что получить в знак от духа-посланника царапину – плохое знамение, ведь так?

— Если это предостережение, то мой дух-защитник оградит тебя от напасти, — Сааге мягко улыбнулась, поглаживая пораненную ладонь.

Сарга втянул голову в плечи и прошептал:

— Но что может олень против волка?

— Олень умен, быстр и ловок, как и ты, Сарга.

— Такой и ловкача догонит и порвет, — проворчал он.

— Иногда врага не победить одной лишь силой.

Сааге обняла младшего брата и успокаивающе поглаживала того по спине.

— Было бы хорошо, коль так оно и есть, сестра. Но я больше слепая птица, чем олень.

Сарга положил голову сестре на плечо. Парка ее пахла костром и вяленым мясом.

— Сааге, разве Великий Волк одобряет действия нашего вождя?

— Что ты имеешь в виду?

Сарга сел напротив сестры и утер ладонью рот.

— Мудрейший мыслит себя проводником духов? Но Маас Тулай не выбирал его нашим шаманом. Духи вообще давно никого не выбирали шаманом.

Сааге нахмурилась и неодобрительно посмотрела на брата.

— Вождь делает только то, что в его силах, Сарга. Не стоит сомневаться в его благоразумии.

А затем, уже мягче, добавила:

— Да, Великий Волк не посылал нам шамана вот уж несколько зим. И если вождь станет бездействовать – соседние племена будут показывать нам не только клыки.

Сарга смущенно потупил взгляд и кивнул. Он хорошо осознавал, в каком положении находились его собратья и он сам: без шамана было не только страшно отправляться на охоту или рожать детей. Большинство соплеменников боялось, что Маас Тулай покинул их навсегда. Прознай об этом чужаки – брошенных создателем в мгновение перебьют.

Но до сих пор ни одно соседское племя не нападало. Даже людоеды ушли давно далеко на юг. И вот, во время зимней тиши на заре к юному волку, замеревшему от страха и трепета, явился посланник. Сарга напрягся от ужасающего домысла и, не в силах держать в себе, шепотом произнес:

— Вдруг Маас Тулай послал нам дикого волка, чтобы тот обглодал все наши кости?

Не услышав слов, но заметив, что юноше сделалось совсем печально, Сааге потрепала его по щеке. Пристально посмотрев на его перемотанную ладонь, удручено сказала:

— Загляни к ноён Умре. Старик хоть и не избран духами, но от того меньше свое дело знать не стал.

Сарга молча кивнул.

Наказ сестры посетить знахаря, пусть и не говорящего с духами, был дельным. Рана горела и чесалась, и без снадобья было не обойтись.

Обувшись и крепко запахнувшись, Сарга поднял полог.

— К тебе вышел посланник, — сказала ему в след Сааге. Он обернулся. — Удача будет сопутствовать не только нашему роду, но и всему волчьему племени.

Она протянула ему шапку и ножны с костяным ножом. Сарга привязал их к поясу, а шапку надел уже на ходу.

Ледяной ветер сильным порывом ударил ему в лицо. Юноша на мгновение задохнулся, и от того пришлось прикрыть нос рукой. С северной части селения тянулся запах рыбы. Сарга поежился. Вот уже несколько дней не спадал шквальный ветер, и ему все больше не нравилось, что их племя обосновалось на берегу крупной Юрчур-реки. К Юрчур-реке у него давно плохие чувства.

Щурясь от мелкого снега сквозь покрытых легким инеем ресницы, Сарга осмотрелся. Из дымоходов чумов, погрязших в сугробах, словно льдинки в реке по весне, тянулись слабые нити. Людей в такой снегопад было не найти – только кое-где пробегал темный силуэт и прятался за пологом. Из стойбища оленей доносилось мычание, и Сарга подумал, что было бы неплохо иметь, как у рогатых, шерсть на теле вместо голой кожи.

Много зим назад, когда он был еще маленьким волчонком и играл на льду Юрчур-реки, уже тогда посетовал на лысое человеческое тело. Как сейчас помнит, Далор рыбачил, а он, поскользнувшись, провалился под лед. Одежда в мгновение намокла и стала тяжелой, лед накрыл его с головой. Сарга не помнил, как оказался на берегу, поодаль от стойбища, не видел никто, как ему удалось выбраться. Но помнил, что видел сон, как будто с птичьего полета наблюдал за тем, как тонет.

Чум знахаря, обделанный старыми шкурами с тусклыми узорами лесов и рек, находился в паре десятков шагов от его собственного, близ редких лиственниц-стражниц ворот в лесное море. Высокие деревья покачивались от ярых порывов ветра, и казалось, будто бы они стараются оградить от людей застывшую и тихую тайгу.

Сарга перевел взгляд на чум, стоявший левее и чуть ближе чума знахаря, через рукавицу без нажима почесал порез. Этот чум был воздвигнут в сердце поселения, покрыт шкурами со сложным разноцветным орнаментом. Он принадлежал вождю.

Новый порыв ветра подтолкнул Саргу, направляя к чуму Умры. И только поравнявшись с жилищем вождя, Сарга заметил новую постройку. Широкий и высокий чум, каких раньше Сарга и не видел никогда, отделанный так же богато, как и чум вождя, охраняло двое мужчин. Сарга поравнялся с ними и сдержанно кивнул в знак приветствия. Стражники ответили тем же.

«Здесь держат посланника Маас Тулайя», — отметил он, поднимая тяжелый полог чума знахаря. Обернулся, задержал взгляд на чуме волка и скрылся за пологом.

Теплый воздух в чуме жалил щеки не меньше ледяного ветра. Сарга снял шапку и поклонился духам этого места. Мальчишка, щекастый и низкорослый, с юношеским пушком над верхней губой, в кафтане с яркими полосками ровдуги на груди и плечах и в рукавицах, обернулся к нему, не выпуская из рук два больших туеса.

— Здравствуй, Чангой, — с улыбкой поприветствовал внука знахаря Сарга.

— Здравствуй, братец! — воскликнул мальчишка, перекатываясь с носок на пятки. — Подожди немного, я только поставлю.

Пока Чангой ставил на место туеса, Сарга снял с пояса ножны и оставил их справа от входа. Мальчишка от волнения торопился, и, по неуклюжести, рассыпал один из туесов. Крупная соль просыпалась на выцветший и притоптанный кумлан. Чангой раскраснелся, надулся, но прибирать не стал. Вернулся к гостю и провел его к месту напротив входа перед кострищем, налил горячего чаю и только после этого поспешил прибрать.

Чангой нравился Сарге. Не имея из близких никого, кроме племенного знахаря, будучи неуклюжим на общих занятиях, он всегда был весел и словоохотлив. От своего деда мальчишка знал много преданий, что с чем смешивать не стоит и как отличить съедобные ягоды и травы от ядовитых. Вместе с тем, мальчишка любил гостей, в особенности Саргу, и заслушивался его историями об охотниках и рыболовах. Сарга все выдумывал, но преподносил для Чангоя за правду, а тот верил и ждал новых историй. Знахарю же Чангой пока помогал по хозяйству: больше выполнял женскую работу и следил, чтобы кострище не потухло. До трав и настоек дед пока не допускал, говорил, «малой», хотя ритуал совершеннолетия Чангой должен был пройти на две зимы раньше Сарги.

Сарга отпил чая с шиповником, осмотрел чум. Здесь было не так жарко и светло, как в чуме Далора и Сааге, знахарь имел меньше посуды и шкур. Сильно пахло полынью.

— Чангой, а где твой дед?

Мальчишка поднял голову и призадумался.

— Не знаю, братец Сарга, не говорил. Давно его уже нет.

— А он может быть у дикого волка? — поинтересовался Сарга.

— Может! Мудрейший заглядывал к нам сегодня, но я не слыхал, о чем они сговаривались.

Чангой вернулся к уборке, так и не снимая рукавиц, а Сарга призадумался. Хотел узнать мнение старика, стоит ли волноваться из-за знамения на его ладони, и самого появления посланника Маас Тулайя.

— Чангой, а есть у тебя какая мазь? — Сарга снял пропитавшуюся кровью повязку и поднял повыше руку, чтобы мальчишка смог разглядеть порез. — Чешется, еле терплю.

Мальчишка подорвался с места и кинулся к столикам у противоположной стены с различными глиняными горшками и берестяными коробами, и принялся искать подходящее средство.

По полу потянуло холодом, на порог чума опало немного снега.

Лицо Далора, обветренное и небритое, с темными щелками глаз появилось на пороге знахарского чума внезапно для обоих. Он был весел, в руках держал тонкий мешок с только наколотым льдом. Кроме льда Далор принес весть.

Сарга поблагодарил за гостеприимство, отставил черепок с чаем, шапку сунул подмышку, ножны повесил обратно на пояс и вышел вместе с Далором. Вождь ждал его у себя в чуме немедленно. И пусть мужчина сообщил, что ничего плохого не случилось, глухо ухавшее в ушах сердце подсказывало Сарге, что предстоящий разговор с вождем будет тяжелым.

Далор проводил юношу до чума вождя, поднял полог и пропустил того внутрь. Сам же остался снаружи. Заметив двух стражников у соседнего чума, он с неисчезающей легкой улыбкой завел с ними разговор.

На жердях висели десятки подвешенных в вышитых мешочках онгоны – под дымоходом и соседних поперечных жердях. Вождь сидел перед кострищем, укрытый шкурами лося, руки его покрывали длинную слегка тронутую сединой бороду. По правую руку, раскуривая трубку, находился его сын, Амаор. Он не снимал богато отделанной шапки и делал вид, что в чум не зашел гость. Сарга вспомнил, что утром, на посвящении, Амаора и его пары верных спутников не было видно. Далее по правую руку от вождя на коленях сидела его жена, Тыарха. Лицо ее было испещрено тонкими линиями морщин и родинок и напоминало карту, начерченную на бересте. Она осторожно разливала по чашкам рыбий бульон с толокнянкой.

Сарга стряхнул с волос и плеч снег. Девочка шести лет стеснительно и быстро поклонилась, принимая у него ножны, и встала у стенки, разглядывая угловатый орнамент. Взгляд ее норовил осмотреть гостя получше.

Сарга же поклонился хозяевам и духам этого места.

— Ты звал меня, Мудрейший? — спросил он, не уходя с порога.

Старик с усилием приоткрыл сначала левый глаз, затем правый – не видящий. Его сын только на мгновение бросил взгляд в сторону гостя, затем резко поднялся и вышел вон. Оёкмар кивнул, и Сарга сел рядом с вождем, на место Амаора на мягкие шкуры. Рядом с женой вождя села девочка. Женщина подала гостю чашу и костяную ложку. Оёкмар взял чашу следующим.

Вождь, потряхивая, вылил первую ложку в кострище, и только затем, отхлебнув горячего супа, охрипшим голосом стал говорить.

— Твоя первая охота была… добротной, юный волк Сарга.

— Великая удача для меня и моего рода, мудрейший.

Старик немного помолчал, вновь отхлебнул супа и продолжил:

— Ведаешь ли ты, Сарга, ради чего все истинные хутэл волчьего племени выходят на охоту в час смерти молчаливой звезды?

— Чтобы провести посвящение, мудрейший?

— Так было. Но три зимы духи не являли нам проводника, — поправил его вождь. Сарга напрягся, поднял на старика недоуменный взгляд. — Чтобы призвать посланника Великого Волка. А ведаешь ли ты, Сарга, зачем нам взывать к дикому?

Тот не ведал.

— Чтобы просить о помощи. Наше племя не может больше обходиться без шамана.

Оёкмар придвинул к юноше чашу с лепешками из рыбьей икры. Сарга с краю надломил одну и обмакнул в бульон.

— А ведаешь ли ты, Сарга, что требуется, чтобы духи через дикого избрали нового шамана?

Сарга прекратил жевать, задумавшись над вопросом. Насколько он знал, не было еще случаев, чтобы Маас Тулай посылал из мира духов к людям посланника. Было только предание. Да и не знал, чтобы посланник в виде волка мог избрать шамана. Обычно родовые духи сами выбирали себе проводника.

Сарга вновь отрицательно покачал головой.

— Вот значит как, — монотонно протянул вождь.

Оёкмар отставил свою полупустую чашу, положил рядом ложку. Сарга повторил за ним.

— Быть тебе хорошим охотником, Сарга. Пришедший на твой зов дикий волк тому доказательство.

Сарга хотел было уточнить, что никого он не звал, но умолчал. Старик продолжил:

— Но посланник оказался не для тебя. К нему завтра в ночь уйдет Сааге. За ней придут, как уснет дневное светило.

Юноша непонимающе глядел на старца. Вождь поглаживал бороду, не желая больше продолжать разговор. Молчаливая жена забрала у гостя опустевшую чашу, на выходе из чума девочка, отчего-то зардевшаяся, вернула ему ножны. Под треск огня Сарга покинул чум, столкнувшись с Амаором, возвращавшимся назад. Лицо его было красное и мокрое, а глаза пылали яростью.

Ветер продолжал нести снег, не улавливался больше запах рыбы. Сарга натянул шапку, нашел взглядом Далора у чума посланника Великого Волка. Тот грыз рыбью лепеху и выглядел озадаченным. Заметив Саргу, он подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— Амаор… — начал он, нерешительно подбирая слова. Его ладонь крепко сжала плечо юноши, а лицо стало хмурым. — Лучше бы дикий волк вышел к кому-нибудь еще.

Слова Далора звучали совсем странно, ведь что может быть плохого в благословении посланника Великого Волка?

— Мудрейший сказал оповестить Сааге, что за ней придут завтра на закате.

Далор остановился, услышав время. С большим усилием он подавил вставший в горле ком и слабо улыбнулся.

— Да… То, должно быть, ее предназначение.

— Предназначение?

Далор будто не услышал вопрос Сарги. Он отвернулся, смотрел на соседние чумы и завидовал их спокойному сну.

До своего чума они дошли в тишине.

Глава 3. Колода

Сарга обошел стойбище со стороны леса, низко пригибаясь к сугробам. Почти все племя собралось у охотничьего костра – приветствовать посланника Маас Тулайя и благодарить духов за благословение. Но Сарга не мог слушать радостное пение, не мог видеть танцы у костра: ему не давало дышать пламя ярости, и будь он рядом с братьями и сестрами, то не смог бы сдержать гнев.

Ярость рвала грудь, а бессилие – дух. Что может он, вчерашний мальчишка? Не мог поверить Сарга, что его предназначение – обречь сестру на погибель. Обречь - никак иначе! Остаться на целую ночь наедине с диким волком, горой, иведь не понятно, что у него на уме.

Стражники не покидали чум дикого волка, сколько бы Сарга не выглядывал из лесу.

«Посланник не говорит, зачем вышел. Так я сам у него спрошу», — задался он целью.

На снегоступах подобрался к задней стенке большого чума и прижался спиной к шкурам. Стоило быть настороже, ведь если поймают за делом, изгонят искать смерть в горах за горизонтом.

Напевы у костра тревожили Саргу: песня о прекрасной девушке сменилась песней о мудром слове главы племени. Сомнение сковало его: ведь если он осмелится просить волка ответить ему, не просив разрешения у вождя, то чего стоит он сам, не верящий в самого мудрого старца?

Сарга ссутулился под тяжестью мыслей и беспомощно глядел себе на унты. Следовало действовать быстро, ведь момент мог быть упущен в любое мгновение, но ноги не повиновались ослабшей воле.

«От посланника и сестры зависит, продолжит ли племя жить в страхе, — опустился на корточки и спрятал лицо в коленях, — а не от моих желаний».

Сквозь толстые шкуры чума он ощутил тепло в прижатой к стенке спине. На мгновение тепло ушло и появилось с толчком и с большим жаром. Сарга вскочил, запутался в снегоступах и повалился в сугроб. Дикий волк учуял его сквозь шкуры и запах костра.

***

«Когда Великий Волк стал рыть дно в безграничном море, земля из-под его лап волнами сложилась в кучу и стала сушей. Волны накрывали землю и растекались в реки и озера. Так Великий Волк сотворил средний мир. Продолжая рыть глубокую яму, он прорыл дно, создал нижний мир и населил его чистыми душами, а в стражи посадил лягушку.

Когда Великая Птица парила над водой, взбивая могучими крыльями воздух, зародилось высокое небо. Великая Птица ловила когтями вылетавшую из-под лап Великого Волка землю и мяла из нее твердеющие изваяния, леса и горы. Затем, по велению Великого Волка, Великая Птица взлетела выше неба и создала верхний мир. Великий Волк и его населил духами. Подивившись животворящей силе брата, Великая птица утащила в когтях духов и оживила свои изваяния. Но ее создания не походили на чистейших существ брата, и Великая Птица принялась их ломать. Великий Волк не стал сразу казнить брата за его проступок. Он сжалился над одушевленными изваяниями и отправил их в средний мир, нарекая одних людьми, а двух самых ярких – Солнцем и Луной. Стражем им стал грозный медведь.

Наблюдая с мира, что выше небес, за людьми, Великий Волк и Великая Птица прислали им проводников в нижний и верхний миры, Оленя и Охотника. Оленя и Охотника видели на черном небе в виде двух созвездий, за ночь пересекавших весь небосвод. Они приводили ищущих к двум водоворотам – небесному и водному. Здесь Великий Волк исполнил наказ: Великая Птица стала стражем небесного водоворота.

У людей был свет ночью, был и днем; были проводники в миры духов и Создателей. Но никто из людей не мог последовать за проводниками: они не понимали их языка. Тогда Великий Волк спустил в средний мир своего последнего посланника – большого черного волка с таким же черным вороном на загривке, понимающего речь людей и речь духов-посланников. Волку так понравились люди, что он обернулся человеком, ворон стал его бубном, и вышел он к людям, назвавшись шаманом. Великий Волк рассердился на дикого волка и ворона, разделил их на два духа и заточил одного в огонь, другого же сделал немым и недоступным глазу людей».

Ориентируясь по зарубкам на стволах, Сарга бежал по сугробам через пронзающие сумерки хвойные деревья к священному месту, где впервые побывал в ночь своего посвящения в истинные хутэл волчьего племени. Все следы были засыпаны снегом, и не сказать, что еще утром здесь проходило два ритуала: первый – для удачной охоты, второй – совершеннолетие.

Юноша тронул натянутые между деревьями тонкие цветные ленты, образующие широкий круг. Бесшумно опали хлопья снега. Висящие на лентах мешочки-онгоны, духи-защитники, колыхнулись, но ни один не упал. Сарга зашел в круг, стряхнул снег с большого деревянного онгона, верхушку которого венчала вырезанная из дерева и покрытая серой шкурой голова волка. Пасть священного животного была раскрыта, а зубы обведены красной краской.

Снял снегоступы, наступил на них коленями перед величественным онгоном. По преданию, волк отличался любовью к людям, но одно сомнение боролось с другим в его душе. Сарга не собирался просить милости или помощи у Великого Волка или духов предков. Его сестра с мужеством, свойственным одним только женщинам, выслушала послание вождя и приняла свою судьбу, а значит обращаться с просьбой к Маас Тулайю было не за чем. Единственное, чего бы он желал, так это мужество для себя и мужа своей сестры.

Сжав в ладони кость на шнурке, подаренную вождем, Сарга в молчании склонил голову.

«Мужества и силы, о Великий, — он мысленно взывал к Великому Волку, — мужества и силы, чтобы не сглупить».

Далор пояснил семье смысл сказанных вождем слов сразу после того, как передал своей избраннице послание.

«К тебе вышел Волк, Сарга, не волчица. Знак, что дикий выбрал следующим шаманом твою кровь. Выносить же его сможет только женщина твоей крови. Дикий волк, по преданию, мог обернуться человеком. Будем же верить, что так случится и в завтрашнюю ночь».

Далор крепко обнял Сааге, Сарга сидел рядом с ними, сжимая ладонями колени.

«Это знак благословения Великого волка, — сказала Сааге со слезами на глазах. — Наконец Великий Волк пошлет нам, мой дорогой, дитя».

Юноша сжал кулаки. Тяжелое наказание последует, если помешать священному ритуалу; не отвертеться, если перечить слову вождя. Но с чувством вины, разъедающим грудь, и гневом на самого себя из-за того, что накликал беду на свою семью, он справиться не мог. Как и позволить Сааге провести ночь в чуме дикого волка. Ее же надежды он не разделял, — волк есть волк, даже если обратится человеком, даже если в предании говориться иное.

«Значит, — решил Сарга, — не верю я наказу вождя. Значит, придется действовать тайком, и пусть духи предков судят меня».

Морда деревянного онгона глядела перед собой, не замечая склонившегося юношу.

Надышавшись морозного воздуха, Сарга с ясной головой поднялся на ноги. Он еще успевал вернуться домой до того, как племя закончит петь у охотничьего костра.

Глава 4. Сонница

У лабаза шумели дети. Ветер нынче был не столь сильным, нежели на днях, и мороз оттого игривей щипал их за носы и щеки. Мальчишки, непоседливые волчата, кувыркались в сугробах, закидывая друг друга искристым снегом, и их заливистый смех разливался по стойбищу вместе с ярким светом утренних лучей. Самый старший и резвый из них взобрался на лабаз, едва не скатываясь по наклонной крыше. Но он ничего предпринять не успел: старик, прикуривая табак и сонно поглядывая на детей, заметил проказника и велел побыстрей слезть.

Сарга наблюдал за ними издалека и, лодочкой сложив ладони в рукавицах перед лицом, старался согреть раскрасневшееся лицо. Он хорошо знал старика и его излюбленные привычки. Тот слыл мудрым охотником, хорошо знал тайгу, и детей ему доверяла каждая мать. Будучи ребенком, Сарга под его присмотром обучался основам охоты, постановке ловушек и выслеживанию дичи. Особенно ему запомнился первый раз, когда он смог самостоятельно выследить совсем еще юного оленя и, не спугнув, не только погладить короткую шерстку, но и привести в стойбище.

Старик пересчитал детей и указал в направлении леса. Ребята выстроились парами за охотником не сразу: никак не могли поделиться, толкались и показывали друг другу рожицы. Но стоило бывалому охотнику повысить голос, как те, притихнув, тут же построились друг за другом и, переглядываясь, потопали за ним и за приключениями.

Наконец Сарга заметил того, кого все это время ждал. Чангой прятался за одним из чумов, и, когда старик увел детей, вышел из своего убежища. Он с тоской глядел им вслед, не спеша подбираясь к лабазу. Сарга окликнул его, чтобы не спугнуть, и подбежал. Чангой вздрогнул и залился румянцем, боязливо поглядывая назад. Но, признав в окликнувшем Саргу, успокоился и приветливо улыбнулся.

— Тебя не было вчера у костра? — спросил Сарга и принялся ковыряться в своей сумке. Чангой глядел на него с любопытством.

— Не было, братец Сарга.

— Тогда я правильно сделал, что припас на тебя.

Сарга достал из сумки в рукавице сжатый кулак. Воровато оглядевшись, он раскрыл ладонь перед самым лицом мальчишки. Чангой уставился во все глаза на полупрозрачное коричневое стеклышко размером с ноготок большого пальца, слегка неровное и незнакомо пахнущее.

— Открой рот, — сказал Сарга, и Чангой послушно не только открыл рот, но еще и высунул язык.

Юноша положил кусочек тому на язык и посоветовал рассасывать. Чангой сперва недоверчиво изучал стеклышко языком, привередливо ощупывая каждую неровность. Но затем, распробовав, изменился в лице и чуть не прыгал на месте от пришедшего по душе вкуса.

Рассосав ледянку до конца и вылизав языком зубы и щеки, с горящими глазами стал умолять Сару рассказать, откуда он достал столь вкусную вещь. Сарга, улыбаясь во все зубы и довольно щурясь, упер руки в бока и сообщил:

— Вчера вернулся Гирки. Он обменял наши шкуры на иноземные драгоценности в караване Ветряного человека. То, что я дал тебе – одно из них. Он назвал его ледянкой.

— Своди меня к Гирки, прошу! За ледянку дам ему все, что захочет!

— Последние он мне дал, — огорчил его Сарга.

Чангой заметно погрустнел, опустил плечи.

— Но у меня есть еще. И я могу выменять свою ледянку на что-нибудь из твоего, — с хитрым выражением лица Сарга вновь раскрыл перед мальчишкой ладонь со стеклышком.

— Идет, — не раздумывая и не дивясь фокусу, согласился Чангой, облизнувшись. — Только помоги мне найти крюк для мяса в этом лабазе. Дед Умра не пустит меня без него домой.

Как ни странно, но среди охотничьих принадлежностей Чангой смог найти то, что искал. Крюк был изношенный, но на замену вполне мог сгодиться.

Знахаря снова не было в чуме, и Сарга этому обрадовался, но виду не подал: не нужно было ему, чтобы кто-нибудь из племени, тем более старик, прознал об их обмене. Он и так с трудом решился на обман, а если уличат, то сгорит со стыда не перед племенем, а перед доверчивым Чангоем. А ведь ледянки все равно припас специально для него. И перед сестрой и ее мужем – как потом смотреть им в глаза?

Поприветствовав духов, оставив ножны у порога и, затем, заняв место гостя на шкурах напротив входа, он положил сумку позади себя, чтобы жар от кострища вдруг не растопил иноземную сладость.

— Так что ты хочешь за ледянку? — спросил Чангой, сев рядом с ним.

— Мне плохо спится в последнее время,— слегка удрученно сообщил Сарга, — потому дай мне сонницы, чтоб на две ночи хватило, а я тебе сладкое стеклышко.

Чангой в раздумьях почесал затылок.

— Не могу, — нерешительно ответил он, отводя глаза в сторону поставленных у стены в ряд берестяных турсуков и туесов. — Дед узнает, голову мою иссушит.

— Да откуда ему узнать? Знать будем ты да я, а духи никому не проболтаются.

И даже с такими уговорами Чангой никак не соглашайся.

— Давай меняться, Чангой, по-честному. Или я с кем другим выменяюсь.

— Проси чего другого, братец Сарга! — чуть ли не со слезами молил его знахарский внук, прикрыв лицо руками в рукавицах. — Узнает дед, что я в его турсуки лазил, не заметит никто, как пропаду!

Сарга задумался, задержав взгляд на огне. Без сонного порошка ему план не воплотить, а, значит, и домой не вернуться.

Чангой подбросил в кострище полено. Пепел приподнялся от земли едва заметной волной.

Поразмыслив, Сарга предложил:

— Я сам за тебя все сделаю. Ты мне только покажи, где сонный порошок у твоего деда лежит, а сам встань у полога и смотри, не идет ли он. Как появится, мне скажи. Так и я свою долю получу, и ты не при делах останешься.

— Духи на тебя разозлятся за воровство, — боязно сообщил Чангой.

— Так на кой им на меня злиться? Ты же дал согласие, чтобы я сам порошок себе взял. У нас с тобой честный обмен.

Сарга вновь показал мальчишке сладкое стеклышко, и тот, поджав губы, согласился на предложенные условия.

В тишине, только под звонкий треск огня, будто отсчитывающего минуты, Сарга бросился к коробам, а Чангой осторожно приподнял полог. Мальчишка сжал в кулаке полученную сладость, с дрожью вдохнул морозный воздух и вышел на улицу.

Стоило только Сарге открыть турсук, как возле чума послышались голоса. Когда старик Умра зашел в чум, Сарга уже сидел на своем месте и глядел на огонь. Следом зашел Чангой, держа в руках тяжелый кувшин. Он украдкой глянул на турсуки.

— Чего ты сопишь? — услышал мальчишку старик. — Ставь же чаю! И чего гостя одного оставил? Сколько лет тебя учу, учу, а ты?..

— А Чангой по моей просьбе вас искать пошел, ноён Умра, — вставил в защиту мальчишки Сарга. — Я к вам за советом пришел, еще вчера был, да вас самого дома не нашел.

— Ну, раз так… — проворчал старик.

Кряхтя, он уселся рядом с Саргой. Чангой подкинул поленьев в кострище, подвесил котел.

— Чего хочешь от меня, юный волк?

Сарга утер о штаны ладонь и показал знахарю свежий струп.

— Вчера заслушался огня да поцарапался. Не знак ли это?

Знахарь поднес ладонь стрелка ближе к сощуренным глазам. Пощупал, понюхал, повертел в отсветах разгоревшегося кострища. Сарга тем временем подмигнул замершему мальчишке, и тот, улыбнувшись одними глазами, продолжил помешивать воду в котле. Слабо запахло чайной розой.

Старик все что-то упорно рассматривал в царапине, а Сарга украдкой оглядывался по сторонам. Он часто бывал в этом чуме, приходя навестить Чангоя, положение вещей здесь всегда оставалось неизменным и оттого с каждым посещением все более приятно знакомым. Но из-за глубоких теней, поглощавших жерди под самым дымоходом, которые были увешаны старыми тканями, толстыми нитями и различной величины мешочками, знахарский чум обладал несметным богатством не только разного рода примочек для врачевания и запрятанных шаманских инструментов, но и ворохом неразгаданных тайн. Того и гляди, покажется на самой верхней жерди дух-защитник, сверкнет глазищами и снова спрячется в темени.

Чангой растерянно проследил за взглядом Сарги и почесал ладонью в рукавице нос. Знахарь подул на струп, затем отпустил руку стрелка и сказал:

— Ничего дурного знак не сулит. Но стоит быть более расторопным.

Переведя взгляд на старика, Сарга кивнул.

— Как себя чувствует твоя сестра? Нужно ли ей что-то?

— Она в порядке, — с полной уверенностью ответил он. - Ничего не надо.

Сарга поблагодарил старика за проявленный интерес. Задерживаться дольше ему не было нужды.

Покинув чум знахаря, он трусцой перебежал на противоположную сторону, спрятался за лабаз с уложенными друг на друга наколотыми дровами, бывший не намного меньше предыдущего. Навалился спиной на заднюю стенку и в кулак засмеялся. У него тряслись коленки, с висков капал пот. Если бы Умра пришел секундой раньше!

Просмеявшись, он умыл лицо снегом. Затем достал из рукава парки совсем маленький мешочек с буро-зеленым порошком и перепрятал в голень унт.

«Сонница у меня есть, — думал он, оглядываясь по сторонам из своего укрытия. — Осталось решить, в какой момент ее лучше использовать».

На берегу Юрчур-реки он увидел, как столпились весело болтающие женщины – собирались набрать воды. И тут же побледнел: вспомнил, что пропустил наставление вождя перед сегодняшней охотой, и мужчины, должно быть, уже ушли в лес. Со всех ног тут же бросился за луком, стрелами и снегоступами, а затем – к лиственницам-стражницам, искать лыжные следы охотников.

Как бы он не рвался выслеживать дичь или проверять ловушки, старшие братья не подпускали Саргу к столь важным делам. «Проверь зарубки, - говорили они, отправляя Саргу посмотреть, не посягнул ли кто на их территорию для охоты». И Сарга осматривал все зарубки на деревьях, тайно надеясь найти хотя бы одну зачеркнутую, чтобы оказаться полезным хотя бы в этом простом деле – быстро предупредить товарищей об опасности! – но засечки никто не трогал, а сугробы за деревьями были нетронуты. Как поймал себя на таком недостойном истинного волка желании, казнил себя неустанно, и до конца охоты ходил понурый.

Когда солнце стало клониться к горизонту, охотники стали возвращаться в стойбище.

Сарга успел вернуться с охоты раньше Далора. Он мчался со всех ног, попросив того позаботится о нимате* за них двоих, сославшись на одолевшую его страшную усталость – так Сарга смог оправдать выиграть себе немного времени, ведь ужин был его последним шансом воплотить свой план, прежде чем за Сааге придут по наказу вождя.

Перед входом в чум он снял шапку, утер ею взмокшие лоб и шею. Робко вошел и тут же наткнулся на сестру: у коробов для шитья и прочими женским безделушками Сааге разглаживала ладонями богатый наряд. Саргу сковало, дыхание его на мгновение сбилось.

Сааге подняла на него взгляд. Сарга не мог прочитать в нем ни ужаса, ни отчаяния, ни слепой покорности от предстоящего ей ритуала. Женщина пребывала в состоянии тревожного ожидания и была немного растеряна.

— Удачная охота? — спросила она, принимая у брата лук и колчан.

— Поймали двух рябчиков, но мне никого не удалось подстрелить, — Сарга стыдливо опустил взгляд.

— Ничего, завтра богаче будет, — сказала она брату, как обычно говорила Далору, и Сарга почувствовал, что к нему теперь относятся как к настоящему взрослому, и от этого ему стало еще стыдней. — Сегодня снова уха.

Сааге мягко улыбнулась, словно младший брат рассказал ей не о неудачном опыте, а о дружеской потасовке с другими мальчишками, каких в его детстве было не мало. Также, как и тогда, Сарга вернулся с охоты румяный, уставший и с царапинами на щеках: видимо, тайга бранила его за излишнее своевольничество.

Сарга улыбнулся в ответ и смог теперь вздохнуть полной грудью. Он направился к кострищу, на ходу сняв нагрудник и распахнув парку. Устроился ближе к огню и стал пристально следить за действиями сестры и входом в чум.

Сааге была задумчива и слегка улыбалась. Сарга осторожно помахал рукой так, чтобы его движения были в ее поле зрения, когда она поворачивалась к нему боком. Убедившись, что сестра не ожидает с его стороны ничего странного, он перевел взгляд на полог. Шкура покорно свисала, плотно прилегая к стенкам чума. Тогда прислушался, насколько мог: приближающихся шагов он не услышал.

Сняв сумку, пояс, и, наконец, парку, а, затем, уложив их на кумлан рядом с собой, Сарга спросил:

— Ты была у знахаря сегодня? Я заглянул к нему утром.

Сааге, не оборачиваясь, ответила:

— Да. Умра и Тыарха рассказали, что от меня требуется, — она умолкла, и Сарга хотел было спросить, что именно ей рассказали, но она продолжила сама:

— Поедим, и за мной придут.

— Они?

— Ноён Амаор будет, — кивнула себе. — Да, с матерью. Они сопроводят меня до чума посланника.

Сарга поежился. Он предполагал, что Сааге будут сопровождать, и примерно придумал, как обхитрить мужиков-стражников. Но теперь, узнав, что в сопровождающих будет не только жена вождя, но и сын – то становилось для него большой проблемой. Хорошо хоть не было никакого празднества.

Из дум Саргу вырвала сестра, присевшая рядом с ним и тронувшая за плечо.

Сааге тепло улыбнулась ему. Юноша поднял на нее растерянный взгляд.

— Помешай.

Помешивая похлебку, Сарга почувствовал сильную усталость, на которую он ранее жаловался Далору. Телу хватило минутного жара огня и запаха еды, чтобы понять – охота окончена, можно расслабиться, и мышцы теперь не хотели лишний раз двигаться. Но Сарга взял себя в руки. Непроизвольно задержав дыхание от напряжения, он бросил быстрый взгляд на занятую у стойки с посудой сестру, затем — на недвижный полог.

Даже с усталостью он действовал крайне быстро. Другого момента могло и не быть.

Сарга достал спрятанный мешочек с сонным порошком. Сааге обернулась в этот момент и протянула ему чаши.

— Разлей.

Сарга спрятал в ладони мешочек и с улыбкой взял из рук сестры чашки. Та снова вернулась к стойкам, ничего не заметив. Он кинул быстрый взгляд на полог – тот все также не шевелился – и, поставив перед собой три чаши, в две из них быстро плеснул супа и добавил по щепотке бешеницы. Затем, туго затянув мешочек и спрятав обратно ноговицы, налил похлебки в третью миску. Две первые поставил справа, третью оставил себе.

Сааге присела рядом с ним, поставила чашку с лепешками,и разложила ложки. Заметив, что он вдруг стал неестественно бледен, заглянула ему в лицо. Сарга тяжело сглотнул, поглядывая на сестру. Но та только с улыбкой провела ладонью по его щеке и наказала хорошо поесть. Сарга утвердительно закивал.

— Представляешь, — оживился он, — Далор отчитал меня перед всеми охотниками! Я только и думал, как бы провалиться на месте! А всего лишь немного опоздал.

— То ли еще будет! — вставил Далор, приподнимая полог. Поводив носом, добавил: — Аявей приготовила свое лучшее блюдо?

Сааге, прикрыв ладонью рот и зажмурившись, беззвучно посмеивалась.

— Аявей? Кто это?

— Так звали речную невесту из одной старой сказки. Неужели не помнишь? Уж эту историю ты просил рассказывать едва ли не каждую ночь.

Сарга смутился, но взаправду ничего не помнил о сказке.

— Речная невеста шла к жениху — начала Сааге короткий рассказ, — речному духу. Но на пути ей встретился человек, и они полюбили друг друга с первого мгновения. Человек взял Аявей к себе в дом. Речной дух пришел за своей невестой, но человек не хотел ее отдавать. Тогда Аявей устроила им три испытания: кто победит, с тем она и будет.

— Победил, конечно, человек, — Сарга с подозрением глядел то не сестру, то на улыбающегося рядом с ней Далора, и тогда он догадался: — Так ведь сказка почти про вас!

Далор засмеялся и хлопнул по колену; посмеиваясь, колыхнулось пламя в кострище.

— Почему же почти. Я даже испытания от Сааге проходил.

— Кто же тогда был речным духом?

— Ноён Амаор.

Сарга растерялся. Представил сына вождя волчьего племени грозным духом в тине и ракушках, и самому жутко сделалось.

— И как же ты его победил? — спросил он с опаской.

— С благословением духов предков. Сааге тоже помогала, но ты ноён Амаору не говори.

Далор подмигнул, поцеловал жену, а Сарга глядел на них, счастливых, и до боли сжимал костяную ложку.

Глава 5. Нежная дева

Кострище достаточно разгорелось, и оттого в чуме было душно и жарко. Сильно пахло подпаленной шерстью и рыбой. Но Сарга не открывал полог, чтобы хоть немного проветрить – он не знал, как долго продлится вынужденный сон, и потому во время его отсутствия в чуме должно быть тепло. Он собрал посуду и поставил возле порога, чтобы не мешалась под ногами. Затем уложил сестру с ее мужем на постель и укрыл по пояс, чтоб вдруг от жара раньше времени не проснулись.

Он выглянул на улицу. Стемнело, зажгли факелы у чума вождя и дикого волка. Высунулся побольше и огляделся – к их чуму пока никто не направлялся. Значит, у него еще было время подготовиться.

Сарга полез в короба сестры, где лежали ее платья и куски пока еще не использованного меха. Выбрал себе шкуру потемнее, выделанную, видимо, под плечо, и примерил как шапку. Скептически взглянул на свое отражение в котле с чистой водой и кивнул: такой головной убор выглядел вполне сносно, и в темноте даже можно было принять за женскую прическу. Стоило только немного приукрасить, как и сделала бы Сааге. Но этим Сарга хотел заняться позже.

Он быстро надел чулки и теперь была очередь вышитого ярким бисером и бахромой платья, которое его сестра разглаживала по его приходу. То был ее самый лучший наряд, и надевала его всего пару раз: на совершеннолетие младшего брата, и в день, когда вождь нарек Далора и ее саму желанными мужем и женой.

Впервые Сарга задумался, насколько они с сестрой сходны по телосложению. Конечно, он не имел ее размеров груди и бедер, но платье было впору по плечам, а то, что в некоторых местах более свободно, чем надо – не критично: спасал кафтан. Он подпихнул под него два небольших скатанных меховых клубочка – в меру мягких – если не касаться, так глаз сразу и не отличит, что грудь не настоящая. Чуть было не надел свой пояс, но вовремя одумался – не к месту будет топор или нож, – и взял пояс Сааге с пластинкой оленя-защитника.

Сарга порылся в туесах, выбирая бусы и серьги, но так ничего и не решился взять, кроме тонкого обруча из бисера со вставками кожаных пластин: обмануть свиту и внешним видом сможет, а если застанут без платья – так обман сам рассеется, и бусы не защитят.

Он вспотел, пока одевался: то ли от жары, то ли нервничал сильно. Утер испарины со лба и над губой.

— Ты готова, Сааге?

Сарга услышал женский голос вовремя, и, завязывая авун* на ходу, выглянул на улицу, не позволяя никому заглянуть в чум.

Тыарха в удивлении сделала пару шагов назад, едва не столкнувшись с ним лбом. Но быстро пришла в себя и, подхватив под локоть, повела в сторону чума дикого волка. Как и было обговорено, пришла она не одна. Амаор держался рядом, в нескольких шагах, и, прикрыв веки, разглядывал мнимую Сааге с излишним недоверием. Тыарха подталкивала Саргу вперед, и он вдруг заметил, что неосознанно упирается и замедляет шаг.

— Чего ты нервная? — голос у жены вождя был грубым, а интонация – совсем не дружественная. — Мы ведь все обговорили утром, помнишь? Ты не была так напугана.

— Что-то не могу совладать с собой, — ответил он почти шепотом, сосредотачиваясь на ногах и унимая вялую дрожь.

— Ты простыла? — Тыарха не взглянула на нее, а только сделала новый рывок, и продолжила, не дожидаясь ответа:

— Держи себя в руках, милая. Ноён Муренчан выполнил твою просьбу, и даже не думай его подвести.

Сарга опешил. Сааге не упоминала, чтобы она была должна главе приближенной к вождю семьи. Амаор насупился и смотрел в сторону от них.

Выдержав паузу, Тыарха чуть тише добавила:

— Если у тебя ничего не получится, то лучше убеги до рассвета в лес и не возвращайся.

Сарга сжал зубы. Тыарха ждала ответа, и он, тихо выдохнув через зубы, запоздало кивнул.

Чум дикого волка казался громадной бледно-бурой скалой, тело которой уходило глубоко в ночь. Величественное сооружение внушало трепет и безропотную покорность. Стражники у чума напряглись и коротко поклонились, отступая от входа. Тыарха повернула Саргу к себе, небрежно стряхнула снежинки с нагрудника. У Сарги замерло сердце. Но женщина не заметила подвоха.

— Помни, все надеются на тебя. Наконец, ты окажешься полезна племени.

Тыарха развернулась и быстрым шагом пошла домой. Амаор бросил ей в след полный ярости взгляд.

Сарга уставился на отблеск от огня на снегу и боролся с самим собой. Ему казалось, что его ноги успели оледенеть, пока он стоял на месте. Он не чувствовал ни пальца и боялся, что если попытается сделать шаг – упадет и разобьется, как слетевшая на камни сосулька. Его сердце тяжело ухало, тревога сдавливала грудь и с каждым ударом разрасталась вдвое. Спиной он ощущал отталкивающую его стену, хотя ничего, кроме воздуха, там не было.

Он вздрогнул от хруста снега, готов был уже сорваться с места и кинуться прочь, – настолько ему было страшно, — но властные руки прижали его к мерно вздымающейся груди. Сарга хотел вырваться из объятий, но Амаор держал его достаточно крепко, не причиняя боли. Сарга замер, вдруг осознав, что сын вождя позволяет себе лишнее. Но как поступить, юноша не знал.

— Не вырывайся, прошу, — шепотом произнес Амаор. Голос его дрогнул, руки застыли на спине Сарги. — Я хочу, чтобы ты переборола свой страх.

— Я не боюсь, ноён, — ответ получился сдавленным, а голос звучал тоньше, чем Сарга хотел. Предпринял еще одну попытку освободиться, но мужчина вновь не позволил.

— Я отпустил стражей. Прости мне мою слабость.

Амаор щекой уперся в жесткий узор бисера на авуне и прикрыл глаза.

Он медлил. Сарга, прислушиваясь к его дыханию, совсем низко склонил голову, пряча от мужчины свое лицо.

— Я хочу тебя защитить.

Сарга молчал.

— Мне не удалось отговорить отца. Для него, видно, клятвы перед Великим Волком ничего не значат. Лучше жить без шамана, чем идти на такую глупость. Ты, одна, перед диким зверем...

— Племя умрет без шамана, ноён.

— Племя не достойно шамана, пока верит в жуткие сказки. Вымолить дитя у духа-посланника…

— Почему ты делаешь все это? — решился спросить Сарга. Он ощутил, как Амаор улыбнулся.

— Сейчас вы можете сбежать. Бери Далора и Саргу, их проклянут и изгонят, не важно, сбежишь ты или не понесешь. Я задержу собак, вы успеете скрыться далеко за рекой.

— Ноён, оказывается, добрый речной дух.

Сарга ощутил, как пропустило удар сердце Амаора, и сам побледнел от своих слов. Руки мужчины ослабли, и Сарга смог отступить на несколько шагов.

— Еще одна глупая сказка, — с тоской прошептал он, на ощупь достал из кармана сушеную ветвь черемухи и протянул Сарге.

— Пожалуйста, возьми. Я верю, что с ней тебе будет легче.

Сарга осторожно взял ветвь из его рук. Взгляд Амаора задержался на его покрасневших ладонях без рукавиц, затем метнулся к лицу. Но сам он больше ничего не сказал. Сарга поспешно завел руки за спину, так и не поднимая на него взгляд. Но он заметил, что мужчина осторожно положил ладонь на свисающий с пояса нож.

Сарга не стал благодарить за подарок, а лишь быстро кивнул скрылся в чуме. Сухие крошки от сдавленных в руках листьев опустились на заснеженный порог. Амаор за ним не последовал.

***

«Посланник Маас Тулайя появлялся на глаза людям редко. Он следил за ними издалека, прячась днем в лучах Солнца, а ворона отпускал далеко ввысь. Отчего-то Солнце помогало им и не просило ничего взамен. Ночью же Луна обличала дух, и ищущий мог наткнуться на посланника. И, если ищущий не пугался и выполнял загадочную просьбу ворона, то птица наделяла его великой удачей. Если же тот не справлялся с заданием – то волк пускал его дух в бесконечное путешествие, а тело выносил к племени. Но после того, как Великий Волк разделил дух посланника на двое и обратил одного в огонь, а другого – в манщика, не было слуха, чтоб явился новый посланник. Никто не видел, чтобы черные, как сама ночь, волк и ворон показывались среди деревьев».

В чуме было прохладно, пахло собакой и полынью. Кострище сильно не разжигали, огонь слегка подрагивал и молчал. Но все же было достаточно тепло, чтобы снять верхнюю одежу. Внутри, под высоким потолком, не было ничего лишнего: только меха и пара небольших коробов у входа. Весь пол был устелен свежими кумланами на манер чума вождя. Поверх них стелился толстым слоем сухой мох. Завидев это, Сарга нервно сглотнул. Видимо, соплеменники догадывались, что ночь Сааге могла не пережить, а мох бы предостерег кумланы от порчи.

Сарга отступил на шаг назад и уперся спиной в полог. Мелко дрожал подбородок и руки: его терзали тяжелые чувства. Сарга злился на безвольных братьев и сестер, трусов, не желающих жить без сказок; злился на Далора, принявшего бред за правду. Обида за Сааге, заботливую жену и сестру, которой племя уготовило либо смерть, либо позор, жгла грудь и глаза. Сарге хотелось кричать, но он тихо закусил губу и посмотрел вперед. Дикий волк был огромным, примерно в двенадцать ладоней в холке против привычных людям семи, с большим лбом и длинным пышным хвостом.

Больше всего Сарга злился на себя, так опрометчиво верившего, что сможет перехитрить и племя, и посланника Маас Тулайя. Дикий волк повернул морду в сторону гостя, и Сарга свалился от страха на пол.

Посланник не был обездвижен или привязан. Мог спокойно передвигаться и даже, скорее всего, сбежать. Ему бы не составила труда раскидать своих стражников и умчаться в лес. Но дикий оставался лежать на месте. И, видимо, чего-то ждал.

Сарге вновь захотелось сбежать. Но тут же представив, что в следующий раз вместо него будет Сааге – подавил все мысли к бегству. Ему стоило продержаться только до рассвета – а там вернется домой еще до того, как кто-либо заподозрит его в обмане.

Волк все также неотрывно смотрел на юношу в женском одеянии.

Но как пережить ночь с диким волком? Сарга глубоко вздохнул, утер рукавом раскрасневшийся нос. И вспомнил о еще одной всплывшей проблеме, о которой он и знать-то не должен был. Тыарха упомянула о последствиях, если у него ничего не выйдет. А ведь точно не получится. С этим он ничего не мог поделать.

Волк поднялся на месте неспешно, встрепенулся, шкуры чума покачнулись. Юноша замер и неосознанно затаил дыхание. Устрашающее черное тело волка выглядело инородно среди убранства из светлых разукрашенных шкур. Его шерсть лоснилась, и в свете огня походила на переливающуюся в полдень стоячую темную воду. Сарга смотрел на волка, а в голове у него крутились слова Тыархи, сказанные будто только для него: «Будешь полезен племени».

«Не этого ли я так ждал? — с горькой улыбкой спросил он сам себя. — Но даже здесь мне не место. Помочь Сааге я не смогу, — Сарга сел на колени и склонил голову к полу, — дитя от посланника не будет. Я просчитался».

— Мое имя Сарга, ноён Великий Дух, — с дрожью в голосе выдавил он. — У меня нет иного имени.

Волк низко склонил голову и недовольно зарычал, не сводя с него испытывающего взгляда.

— На днях я был посвящен в истинные хутэл Маас Тулайя. Мне всего два дня, но я хочу быть и должен быть ровен остальным истинным хутэл племени.

Сарга не сомневался, что посланник понимает его слова. Будучи духом в живом теле, дикий волк мог прочитать его мысли. Потому Сарга не стал ничего скрывать.

— Я здесь вместо моей сестры. Ноён Великий дух вышел ко мне, и честь племени должен отстаивать я, а не женщина моей крови.

Волк направился к Сарге вдоль стен. Он обошел кострище, блеск огня сверкнул в его глазах. Сарга не двигался с места и не поднимал головы. Вместо этого он продолжал:

— В эту ночь мой дух принадлежит тебе, посланник. Я не знаю никакого обряда, чтобы задобрить тебя. Но прошу, взамен приведи в наше племя дитя-проводника духов предков.

Он дрожал, и для этого не обязательно было слышать его голос. Волк по-хозяйски подходил к нему, и Сарга пытался не выказывать страха, но самообладания не хватало: пот вместе со страхом пропитал одежду, и даже в ночной тайге зверь отыщет его. Волк заслонил собой выход, а в чуме не было ни одного острого предмета, чтобы прорезать шкуры на жердях. Кроме когтей и клыков посланника.

От напряжения затекла спина, но юноша не смел вставать, как и закрывать глаза. Он боялся, что увидит жуткий образ мук сестры, останься она наедине с лесным чудищем.

Дикий волк остановился напротив, едва касаясь мокрым носом его макушки. Сарга сжал кулаки до дрожи в руках. Он не слышал посланника за собственным громким дыханием. От напряжения в челюстях заболели виски. Посланник, словно ощущая боль вместе с гостем, мягко коснулся носом плеча юноши.

Сарга коротко вздохнул, обессилил и в беспамятстве повалился на мох.

Глава 6. Ятовь

«Ив*».

Сарга перевернулся на бок и подложил руки под голову. У него затекли плечи, никак не отпускал сон – оттого хотелось не двигаться и отдаться прохладному мягкому покрывалу до конца. Но шепот настойчиво повторял:

«Ив».

Сарга с трудом разлепил глаза. За высокой травой в ночной полутьме он не видел ничего дальше своих рук. Широко зевая, сел и, когда глаза наконец привыкли к темноте, стал осматриваться по сторонам.

Впереди, шагах в десяти, в тусклом, изредка пробирающимся через тучи лунном свете поблескивало озеро. В диаметре оно было небольшим, но вода его до того сияла, что называть озеро прудом становилось невозможным.

За спиной Сарги, вокруг озера кольцом смыкался густой черный ольшняк. Ажурные листья бесшумно трепетали от ласок легкого теплого ветерка. Отчего-то луна не касалась листвы, и освещала только водную гладь.

Сарга узнал место, в котором очутился. Так он представлял себе уголок, куда мечтал попасть, когда хотелось умиротворения. Но сейчас он не мог, сколько бы ни пытался, стряхнуть наваждение. И сколько бы ни оглядывался, никак не разглядеть было существо, пристально следящее за ним.

Устав вертеться, Сарга поднялся на ноги, встав лицом к зарослям, и громко, что было духу, спросил:

— Кто следит за мной? Покажись!

Но никто не ответил ему. И не смел показаться.

Впервые тишина казалась Сарге устрашающей.

Он простоял, ожидая ответа, еще некоторое время. А затем повторил тише и медленней.

И тогда он получил ответ.

Голос звучал тот же, что и будивший его шепот. Но теперь был оглушающе глубоким, словно Сарга прижимался ухом к груди говорящего, и не было больше слышно ничего, кроме этого низкого, глухого голоса. Он ощущал, как земля дрожит от этого голоса, чувствовал, как тяжелеет воздух от каждого согласного звука.

Сарга беспомощно упал в траву и не ушибся, взгляд его устремился в черное небо. Небосвод глядел на него в ответ. Ему подумалось, что небу грустно – оно отпускало своих крошечных дочерей. Небосвод стоял крепко, но звездочки-крупинки от раздавшегося голоса невесомым сияющим снегопадом опускались на землю.

— Мой… — повторил за голосом Сарга, и мир сотрясся новым толчком.

«Ив».

Сарга закрыл глаза.

Нежным прикосновением кто-то раскрыл его ладонь. Твердые подушечки пальцев боязно коснулись струпа. Сарга не вырвал руки. Он чувствовал себя маленькой звездочкой на высоком черном небосводе, что вот-вот сорвется вниз.

«Ив Оли*» — написал кто-то у него на ладони.

— Твой… — ответил Сарга, из последних сил шевеля губами.

А дальше он уже не был Саргой. Он был слившейся с небосводом вольной птицей, духом ворона, и звезды были его глазами. Он впитывал краски бесконечно прекрасного иссиня-черного полотна, переплетающегося с пестрым человеческим миром, а захлебнуться ему не давали объятия такого же вольного духа, как и он – черного волка.

И ворон несся через воспоминания долгие часы. А затем заплакал, припомнив наказ создателя.

«Ив».

Вновь Сарга с трудом разлепил глаза. Его веки опухли от слез, а дух прибывал в смятении. Впервые Сарга ощутил себя на своем месте.

В чуме было душно, и Сарга, приподнявшись на локтях, потянулся расстегнуть ворот рубахи. По груди скатились мятые меховые шары.

Он услышал тихое сопение и обернулся. Рядом с ним мирно спал дикий волк.

Глава 7. Большой обман

Сарге казалось все прошедшее сном. Разве может быть такое, что неумелый стрелок в первую, да еще и ночную охоту принес добычи? Да такой, что не ловилась больше никому на свете. Разве бывало ли когда, чтобы духи открыто, наяву, без одурманивающих напитков и запахов, иного, кроме шамана, посещали? Случалось ли человеку пробыть во сне рядом с диким животным ночь и не быть растерзанным?

Но все это было на самом деле, и в Сарге смешались удивление и потерянность. Он невесомо касался мягкой шерсти на лапах дикого волка, такого огромного и жуткого, что сам поражался своему бесстрашию. Но волк продолжал неподвижно лежать и только одним глазом с любопытством подглядывал, когда юноша отводил взгляд от его покойной морды. Страхи Сарги не оправдались: дикий волк не собирался буйствовать и грызть его. Он повалил юношу на мох и кумланы и наслал чудное видение. А затем, пристроившись рядом, всю ночь охранял его сон и согревал собой.

Сарга был впечатлен сном. Он все еще ощущал, как трепещет его дух, пролетая над разливающимся полноводной рекой миром. Его сердце до сих пор ныло, охваченное ледяным обручем от ощущения близости чего-то родного, но невыносимо далекого и когда-то давно потерянного. Сарга чувствовал, что загадочный голос во сне принадлежал волку, но так ли это, проверить не мог. Ведь волки – не люди, не умеют говорить по-человечьи.

«Мой», — припомнил повторяющиеся слова из сна. Они настолько явно отпечатались в памяти, что и огонь бы не выжег. Но что это значило, Сарга не понимал. Как не понимал и сам себя: отчего отвечал голосу, будто ведал, о чем тот говорит?

Волк недовольно бил хвостом, когда Сарга, одевшись, тихо выскользнул из огромного чума, но не бросился вслед и не подал голоса.

Морозный воздух в мгновение окутал Саргу колючими объятиями. Как и обещалось, чум никто не охранял, и он с легким сердцем выдохнул. Утренняя звезда еще не расцвела, и надежда, что удастся вернуться домой незамеченным, тлела ярким углем.

Юноша быстро перебежал от чума дикого волка к своему, украдкой поглядывая то вокруг, то на высокое черное небо: не наблюдает ли кто за ним? Но наблюдателей он не видел, только нехорошее предчувствие никак не покидало. Он приподнял полог и тут же замер от хруста снега за спиной.

Некто, вынырнув из тени, крепко схватил его за шиворот, и, сбив с ног, потащил в сторону леса. Сарга сжал челюсти и только тихо, почти бесшумно старался вырваться, голыми руками силясь разжать пальцы незнакомца – ведь не мог никто из племени напасть на своего брата глубокой ночью! Но похититель упорно не отпускал, намертво вцепился в парку и упорно волок дальше.

У леса похититель ослабил хватку – Сарга тут же подскочил на ноги, но сбежать не успел: его вновь рванули назад и прижали к холодному стволу лиственницы. Сарга приложился затылком к дереву и замотал головой, желая поскорей избавиться от сыпавшихся с неба на глаза звездочек. Похититель приставил к его горлу нож и прошипел:

— Что ты задумал?

Холодное жало впилось в кожу под самой челюстью. Сарга в страхе уставился в глаза мужчины и не нашелся, что ответить. Перед ним, напряженно и часто дыша, стоял сын вождя. Глаза Амаора чуть ли не светились в ночной темени от обуреваемой его ярости.

— Думал, не распознаю? — продолжал злостно шипеть Амаор. — Кого ты пытался одурачить?

Сарга, обливаясь холодным потом, молчал и бледнел. Как Амаор догадался, было теперь не важно. Важно одно: он знает. Знает, что Сарга пробрался к дикому волку вместо сестры, видел – как иначе! – как Сарга выбежал из чума посланника. Ослушался слова вождя! Только он не собирался рассказывать больше, чем мужчине уже известно. Но стоит ли его жизнь такой тайны? Он судорожно вдохнул и зажмурился, про себя решая, как же быть.

Осторожный шорох прервал и Амаора, и Саргу, заставив их одновременно обернуться на источник звука. Сам ночной мрак, казалось, пришел в движение. Сын вождя нервно сглотнул.

Сарга уличил момент сбежать: мужчина задержал свое внимание в бездонной темноте на секунду дольше, чем он сам. Раздался хруст сломанной ветки, будто сигнал к действию, и Сарга оттолкнул Амаора. Он рванул влево, тот – за ним, и вовремя: стрела со свистом пронеслась мимо них и впилась в соседнее дерево.

Сарга застыл на месте, стараясь вглядеться в теряющуюся в ночной темени стрелу, но безуспешно – оперение было не разглядеть. Затем обернулся – она вылетела оттуда, куда он только что собирался кинуться бежать от ножа Амаора.

«От страха спустил», — пронеслось у него в голове.

Амаор засвистел во все легкие, и свист этот должен был переполошить весь лес. Он кинул безоружному Саргенож, сам же достал из закрепленных на поясе ножен меч – оба оружия были выменяны с год как у Ветреного человека и внушали страх всем мужчинам: никто прежде не видел железных мечей.

Сарга неловко поймал нож и крепко взял за рукоять, всматриваясь во тьму вокруг и слыша, как выползают из своих укрытий чужаки. В темноте один за другим стали зажигаться огни.

— Авус* Сарга, — шепотом спросил Амаор, — скольких ты видишь?

— Десять огней, ноён.

Амаор засвистел снова, и Сарга еле стерпел, чтобы не зажать уши. Им требовалась срочная подмога. Враг таился в лесу, посреди ночи, и если бы не случайность – все мужчины племени были бы перерезаны во сне, а женщины и дети забраны в рабство, – только Великому Волку известно, куда девалась лесная стража.

Сын вождя нервно цокнул, по виску прокатилась капелька пота. С каждой секундой нож в руках Сарги дрожал все сильнее, и он краем глаза наблюдал за хутэ, желая перенять его мужество.

— Готовься, — прошипел Амаор, крепче сжимая в руках тяжелое оружие.

— Мне бы лук да стрелы!

— И что бы ты делал? Стрелял наугад в темноту?

Юноша поджал губы. Сражения было не избежать. А их только двое! К нему лезли страшные мысли о ранней смерти, и пришлось резко мотнуть головой. Сарга прищурился, сделал глубокий вдох. Чтобы не произошло, он теперь истинный хутэ и должен, обязан держаться. Да и двое – не один. Он знал, что оружием сына вождя за раз можно срубить две вражеские головы, и Амаор как никто иной искусно владел мечом, но стояла глубокая морозная ночь, и голые пальцы мужчины, должно быть, стремительно теряли ловкость и силу.

Огни полетели на них – скопом. Амаор и Сарга кинулись в разные стороны в укрытия под ветви деревьев. Когда же огни упали перед ними, то удивлению и страху их не было предела: огни продолжали гореть в снегу. Один из странных огней, по форме напоминающий камень с множеством остро заточенных граней, стукнувшись о дерево, упал под ноги Амаору, и тот отскочил в сторону, покинув укрытие. Мужчина взял меч в одну руку и вновь засвистел. Сарга бросил взгляд на стойбище и обрадовался: наконец истинные хутэл стали выползать из своих жилищ. За оглушительным свистом оба они, ставшие на время лесными стражами, не услышали, как в их сторону полетел рой стрел.

Сарга утянул мужчину за свое дерево, спасая от смертельной раны. Стрела пронеслась мимо, прорезала рукав, но кожу не задела. Амаор с удивлением глядел на него.

— Ноён, алое оперение… — прошептал Сарга, выдергивая красноперую стрелу из снега и рассматривая ее.

Амаор сдержанно кивнул, принимая древко из его рук.

— Ты же просил стрелы, — он усмехнулся. — Да. Алые манги. — И сломал в руке древко.

Нетушимый огонь разгорался и слепил. Но хуже всего то, что теперь они были для врага как на ладони, а манги, наоборот, были защищены сгущающейся возле их тел тьмой.

«Нападут – нам не жить! Манги-людоеды не оставляют никого! — запаниковал Сарга. Стук сердца бил в уши, рукоять ножа скользила в его руке. Все обернулось хуже, чем он только мог предположить. — Лучше перерезать себе горло, чем попасть в их лапы».

Первый воин-манга вынырнул из ночи сбоку от Амаора, и сын вождя ловко парировал удар. Короткий костяной меч нападавшего от удара разлетелся в щепки, и Амаор, не теряя и секунды, рубанул ему по рукам. Вопль воина разнесло по лесу. Бурно хлынувшая кровь залила одежду и снег, и следующим ударом сын вождя проткнул сердце врага. Тело камнем свалилось в сугроб.

Сарга не позволял себе зажмуриться. Он смотрел на застывшее в жуткой гримасе лицо манги, разукрашенное красными и белыми знаками.

Следом появилось еще три воина, Амаор взял на себя первых двух. Он увернулся от прямых ударов, отступая на шаг. Третий манга обогнул дерево и напал с другой стороны, едва не застав юного хутэ врасплох. Воин был не только шире и выше Сарги, но и быстрее. Яркий свет огня отражался в глазах людоеда и делал его ощеренное лицо еще более кровожадным. Юноша оступился и упал, выронив нож, но эта оплошность спасла ему жизнь: остро заточенное копье рассекло воздух там, где только что была его голова.

Манга занес над ним копье. Не задумываясь, Сарга сбил его с ног, привстал, тут же подхватил оружие и пронзил грудь. В яростном крике воин схватился за древко, но через мгновение уже лежал в снегу, испустив дух.

Сарга поверхностно и часто дышал. Кровь вражеского воина залила ему ноги. Он оглянулся: Амаор уже готовился встречать следующих врагов.

Но чужаков все не было, и повисшая напряженная тишина резала слух.

А когда вдали блеснули наконечники стрел, послышался протяжный волчий вой. К вою присоединился боевой клич, и в лес хлынули истинные хутэл. С серыми одеждами в ночном сумраке они походили на настоящую стаю волков, несущуюся бурной рекою, чтобы отстоять свои границы и защитить свое племя. Сарга утер рукавом лицо и оглянулся, но Амаора уже не было рядом.

То тут, то там стали загораться нетушимые огни. Был слышен глухой звук схлестнувшихся ножей. Манги сражались яростно и ожесточенно, но истинным хутэл удавалось теснить их обратно в лес.

Сарга опустил копье. Разум говорил ему: «Беги за всеми, ведь ты – один из них! Не смей стоять в стороне». Но ноги упрямились и не слушались. Единственное, что у него все же вышло, так это поднять брошенный нож сына вождя.

Спрятав оружие за пояс, юноша безвольно замер, заслышав стремительно приближающиеся шаги. Он заметил их слишком поздно, и кто бы то ни был – увернуться не получится. Но мимо пронеслась огромная черная тень и остановилась перед ним, не смея нападать. Морда ощерена, уши и хвост прижаты, шерсть вздыблена. Огромный дикий волк встал перед Саргой, словно щит.

В первые мгновения Сарга испугался, что волк может напасть – не на него, а на братьев. Перед глазами встала морда священного онгона с красной пастью. Но, вопреки ожиданию, дикий волк не спешил бросаться ни на тех, ни на других. Он обернулся на отставшего юного хутэ и взглянул на него, словно ожидая наказа.

Спокойствие, будто бы перешедшее от дикого, умиротворило дух Сарги и вытеснила сковывающий страх. Он положил одну руку на мерно вздымающийся черный бок, а другой указал на стойбище.

— Иди, иди обратно! — стал гнать посланника. — Иди!

Но волк лишь обнюхал Саргу – уходить он не собирался. Он глядел то на его лицо, то на ноги и бросал торопливые взгляды в сторону удаляющихся чужаков.

— Тебе не нужно их нагонять, — отвечал Сарга на его взгляды, будто мог читать их также легко, как следы зверей по весне или зарубины на стволах деревьев. — Манги отступают.

Волк отвернулся от Сарги, глухо рыкнув – обиделся, что отказывается юноша от его помощи.

— Куда мы теперь без тебя, — с теплой улыбкой прошептал Сарга и положил и другую ладонь на бок волка. А затем встал перед ним, взяв его морду в ладони. — Мы благодарны за твою отзывчивость. Но тебе нужно вернуться, дикий волк. Вернуться, пока мудрейший не спохватился и не стал тебя искать.

Сарге вдруг стало тоскливо. Ему приходится отправлять дикого, посланника Великого Волка в чум, боясь, что тот сбежит туда, где ему и место. Но еще больше его вдруг стало тревожить то, что вождь не отпустит волка, пока не добьется своей цели. И Сарга не в силах этому противостоять: отчего-то дикий сам не хотел покидать их стойбище.

Волк послушался. Ушел так же тихо и незаметно, как и появился. Сарга не видел, как он вернулся в чум, но почувствовал, что тот не сбежал и не задержался. Юноша следил за своим дыханием, силясь унять разогнавшийся темп сердца. Он поднял взгляд на небо – звезды скрывались за плотным полотном облаков, и только снег опускался на землю плавно и легко, искрясь в свете нетушимых огней.

— Бегут! Манги бегут, поджав хвосты! — донеслась до него новость.

Сарга улыбнулся.

«Прогнать людоедов без нашептываний шамана! Теперь нас вновь будут воспринимать всерьез, — думал он, разглядывая в руке простое древко вражеского копья, ничем не украшенное. — А если вдруг вновь кто из чужаков посмеет сунуться – дикий волк не оставит истинных хутэл в беде. Это ли не знак, что Маас Тулай помнит своих детей?»

Загудела берестяная труба. Истинных хутэл звали назад, домой.

Сарга вовремя спохватился: в лесной темени стали различимы силуэты возвращавшихся воинов. Он быстро стянул с себя верхнюю одежду, оставшись в продуваемом кафтане и тонких чулках, кинул под дерево и зарыл снегом.

Юноша не спешил возвращаться. Он переминался с ноги на ногу, озябши потирая плечи и локти: дожидался Амаора. Мужчина появился не скоро, и Сарга совсем продрог. Амаор остановился возле него, оглядел с ног до головы и, нагнувшись к самому уху, прошептал:

— Повезло тебе. Нам обоим не выгодно выдавать твой секрет. Но я еще добьюсь от тебя правды.

Амаор вырвал из рук юноши нож и направился дальше. Ступал он тяжело, слегка прихрамывая. Сарга пошел за ним, обходя встречающиеся ему на пути нетушимые огни - они гасли один за другим.

Юный звонкий голос перекрывал все прочие шумы и, неустанно повторяя, объявлял: вождь ждет в своем чуме глав всех родов.

Сарга оставил у лабаза меч поверженного чужака и поспешил домой. В простом кафтане, без шапки и рукавиц он продрог до того, что стучал зубами и хотел поскорей сесть у жаркого кострища. Сааге встретила его полуулыбкой.

— Ты бледна, дорогая сестра! — Сарга обнял сестру, искренне волнуясь о ее самочувствии. Сааге тронула его за щеку и обеспокоено спросила:

— Чья эта кровь, Сарга?

— Чужака. Манги напали на нас.

Сааге в ужасе отпрянула от него, а затем вновь бросилась обнимать, словно вечность не видела младшего брата.

— Я не ранен, — заверил ее стрелок. — Нам удалось их прогнать.

— Великий Волк защитил нас!

На бледных щеках Сааге появился слабый румянец. Сарга кивнул. Ему хотелось рассказать сестре о том, как сражались они с сыном вождя плечом к плечу, и тот доверил ему свою спину; как страшно было биться с мангой-людоедом, и оттого восхитителен был вкус победы. Сарге не терпелось рассказать, что дикий волк пришел к нему на помощь и заслонил собой от вражеских ударов. Но юноша потупил взгляд и умолчал: не хотел волновать сестру, – и обнял в ответ.

Сааге отпустила брата, усадила греться и стала искать, чем бы оттереть присохшую кровь.

— Укройся! — говорила она, подходя и натягивая на него шкуры. А Сарга улыбался и помогал сестре заботиться о нем: совсем не перечил.

— Мы не слышали, как ты вышел, — продолжала она, смачивая в теплой воде небольшую дубленую шкурку. — Неужели ты услышал предупреждающий свист?

Сарга молча кивнул, подставляя сестре испачканные в крови и замерзшие руки. Она нежно обтерла их, а затем нанесла вонючую мазь. Ему вдруг стало стыдно, что ценой обмана хотел уберечь сестру. Он поступил с ней нечестно и оттого теперь стеснялся ее заботы.

— Я зарубил своего первого врага. Его же копьем, прямо в грудь, — Сарга положил ладонь себе на грудь левее сердца, — прямо сюда.

Сааге охнула и помогла надеть брату рукавицы, чтобы не смазать мазь.

— Видел ли ты Далора?

— Не видел. В лесу ничего не разобрать. Но манги пользовались каким-то колдовством! Снег не мог потушить их огонь.

— Не смог снег – смогут речные воды.

— То страшное колдовство, сестра! Огонь исходил из камня. — Стремился убедить сестру в правдивость своих слов. — Мы шли домой, и они гасли не понять от чего.

Сааге ответила, тронув ладонью его лоб:

— Первое сражение вскружило тебе голову – вот и привиделось всякое невозможное.

С тяжелым шагом в проходе появился Далор. Сааге поднялась с колен, громко выдохнув:

— Ох, любовь моя!

Девушка заметила, что рукав его парки залит кровью, и сама рука мужчины расслабленно свисает вдоль торса и болтается, словно не было в ней костей. Но Далор не говорить об этом пришел. Он жестом остановил сестру. Лицо его было слишком мрачным, будто и не прогнали истинные хутэл серьезного врага со своих земель.

— Не сейчас, Сааге.

Он не сводил глаз с Сарги, и последний ощущал, как по телу побежали мурашки от этого тяжелого взгляда.

— Пойдем, Сарга. Тебя ждут на совете.

— Но ведь только главы… — стал возражать стрелок, кутаясь в шкуру.

— Ноёны желают видеть тебя, — повторил он и вышел.

Сарге ничего не оставалось, как пойти за ним.

Когда Сарга зашел за Далором, в чуме вождя почти не было места. Десяток пар глаз обернулись на них, прервался доклад одного из мужчин. Сарга потупил взгляд и сел у самого входа, за спиной Далора. Разговор вошел в прежний темп.

— Нервничаешь? — шепнул ему на ухо сосед. Сарга поднял взгляд. Знахарь улыбался, черные полоски глаз еле проглядывали из-за морщинистых щек и черных густых бровей. Юноша отметил, что ранее не замечал, что у старика почти что не осталось зубов.

Сарга неуверенно пожал плечами.

— Не понимаю, зачем я здесь, — честно ответил он. Старик понимающе закивал.

— Как твоя ладонь? — тихо поинтересовался Умра. Сарга с удивлением глядел на старика. А ведь правда, не беспокоил его порез после сна в чуме дикого волка!

Ответить знахарю он не смог: их внимание привлек один из мужчин, возражающий громче других.

— Нужно созвать соплеменной совет!

— Это благоразумное решение, — поддержал его сидевший рядом ссохшийся старик с тихим, будто прозрачным, голосом.

Сарга не видел лиц говорящих – те сидели к нему спиной.

— Умрет слишком много солнц, прежде чем хоть кто-то доберется до нас. — Вождь говорил необычайно оживленно. — Мы не можем столько ждать.

— Манги-людоеды вообще не должны быть в этой местности. Что могло привести их сюда?

— Может, вся дичь наконец сбежала из их лесов?

— Или они сожрали ближние стоянки, — усмехнулся мужчина, которого Сарга узнал сразу, ведь о нем упоминала жена вождя, провожая его, переодетого, до чума дикого волка. Муренчан вальяжно развалился на кумлане рядом с вождем.

— Теперь это не важно.

Его речь оборвал Амаор. Сарга вздрогнул от его резкого голоса, стал искать взглядом говорящего и нашел не подле вождя. Его голову с волосами, собранными в короткий пучок на затылке, он нашел слева от себя, через три человека. Муренчан недовольно прищурил глаза.

— Сегодня счастливая ночь. Но нам может не повезти в следующий раз, — поддержал кто-то сына вождя.

— Они улепетывали в страхе!

— Некоторые из них плевались, будто видели посланника.

Амаор на последнюю реплику ничего не ответил.

Вождь кивнул, приняв сказанное во внимание. А затем задержал взгляд на Сарге.

— А что же нам скажет юный волк?

Десяток пар глаз снова устремились на юношу. Сарга выпрямился, сжал упертые в колени кулаки.

С разных сторон зашептали:

— Зачем он здесь?

— Я видел, как дикий волк пришел за ним!

Оёкмар неторопливо поднял ладонь. Разговоры прекратились.

— Это правда, юный волк?

Сарга не поднимал глаз с кумлана, на котором сидел. Он чувствовал тяжесть взглядов, устремившихся на него, лежащих на его плечах трухлявой колодой. Ему вдруг стало жарко под шкурой, и подумалось, что Сааге и теперь не позволила бы скинуть покрывало. Юноша медлил с ответом, но старику все же не пришлось настойчиво повторять: Далор пихнул его локтем.

— Правда, мудрейший.

— Ты звал его?

Сарга замотал головой. У него горели щеки, и чувствовал себя как в детстве, когда Оёкмар также, ночью, перед главами не верил его словам и задавал вопросы, на которые мальчишка не мог дать ответ. Ведь откуда ему было знать, куда убежали глазастые огоньки из его кострища, повторяющие охотничью песнь?

— Нет. Посланец сам вызвался помочь прогнать людоедов.

— Юнец, говоришь, понимаешь волчий язык?

— Он струсил, остался позади! Зачем нам слушать труса?

Вождь вновь поднял ладонь, заставляя умолкнуть.

— Ты понимаешь язык посланца? — он задал вопрос.

Сарга отрицательно мотнул головой.

— Мне показалось, что так было написано в его глазах.

— Что еще тебе показалось?

Сарга поднял робкий взгляд на говорящего. Муренчан, поймав его взгляд, вздернул подбородок.

— Волк умен. Он прислушался к моим словам и вернулся в стойбище.

Несколько мужчин не сдержали смех. Муренчан не сводил полуприкрытых глаз с краснощекого стрелка. Он хотел было встать, но вождь придержал его за плечо.

— Как далеко удалось загнать манги?

Разговор перешел в прежнее русло. Дальше Сарга не слушал. Он судорожно выдохнул и, убедившись, что на него больше никто не смотрит, сложил шкуру на коленях.

Еще долго говорили о мангах, в жарких спорах выстраивая план дальнейших действий. Сарга слушал в пол уха, так, чтобы не терять нить разговоров, но вскоре совсем погрузился в свои мысли. Ему вспомнилось, что, если вглядеться, то на нем можно разглядеть части женского наряда, и он осторожно и медленно вновь накинул шкуру. Вспомнилось, что спрятал в снегу одежду сестры и боялся, что кто-то мог оступиться и найти ее или Сааге спохватиться, и потому решил, что как можно скорее должен вернуться и забрать ее.

Вскоре вождь распустил совет, но попросил остаться двух: тех, кто поднял тревогу. Старики кряхтели, поднимаясь с кумланов, и медленно выползали наружу. Сарга держал для них полог. При выходе Далор ободряюще сжал плечо юноши и пообещал, что они с Сааге дождутся его прихода. Сарга отговорил мужчину и пожелал спокойных сновидений.

Амаор держался у стены, прикрыв глаза и сложив руки на груди, пока в чуме не остались он, его отец и стрелок. Вождь поманил к себе оставшихся.

— Что вы, двое, делали в лесу?

Оёкмар глядел на юношу, и невидящий глаз вселял Сарге больше ужаса, чем вся фигура вождя.

— Он в праве не отвечать, ноён, — вставил Амаор. Но Сарга все же ответил на вопрос вождя:

— Мне не спалось, — начал неуверенно, но стоило ему представить, как ачингэны* мешают ему спать, как щиплет глаза и губы духота в чуме – рассказ полился рекой. — Как и ноёну Амаору, мудрейший. Мы разговорились в лесу, чтобы наши голоса не мешали спящим. Говорили о предстоящей охоте, о посланнике Маас Тулайя. А затем пролетела стрела.

Совесть почти не жалила Саргу, ведь он рассказал почти так, как было на самом деле. Амаор глядел на старика и ничем не выдал, что тот говорил не всю правду.

— Верен ли рассказ юного волка, Амаор?

Сын вождя отвечал неохотно и не смотрел в сторону отца.

— Не сомневайтесь.

— Как думает мой сын, зачем приходили манги?

— Чтобы перерезать нам глотки и сожрать наши потроха.

— Тогда скажи мне, отчего, по-твоему, они бежали? Не от наших ведь копий и стрел?

Амаор усмехнулся и наконец повернул голову в сторону вождя.

— Вождь не поверил словам людей Муренчана? Манги бежали от волка.

— Почему? — вопрос Сарги звучал ожидаемо, и Амаор сразу же ответил, продолжив свою мысль.

— Пред манги предстал посланник Маас Тулайя, укрощенный мальчишкой из племени, куда много солнц не являлся шаман. Думаю, их шаман немного ошибся в своих ведениях.

Вождь прикрыл глаза. Его брови были сведены в тяжелой думе, а веки подергивались. Он молчал некоторое время, и когда истинные хутэл дождались его слов, Оёкмар сказал позвать в чум мать и сестру Амаора. Мужчина хотел было что-то сказать отцу, но сдержался и вышел.

— А ты, юный волк? Тебе нечего больше добавить?

Вождь в этот раз не смотрел на Саргу, и стрелку было куда спокойней прошлого раза. Сарга задумался, решая, можно ли еще что-то рассказать вождю.

— Ноён Амаор прекрасно управляется с мечом из ветряных земель. Но разрешите спросить, мудрейший?

Вождь кивнул.

— Что за ворожба у ихнего шамана? Что это за нетушимые огни?

Оёкмар устало глядел на мерцающий огонь и вместо ответа указал стрелку на выход. Ему стоило что-нибудь ответить юноше, чтобы дух его не тревожился, но вождю нечего было сказать. И говорить, и думать о силе вражеского шамана было тяжело и боязно.

Сарга отправился домой, уставший и опустошенный. А за его спиной неторопливо рождалась полная сил утренняя звезда.

Глава 8. Котлы вверх дном

Сарге плохо спалось, но не ачингэны были тому виной: злым духам не обойти семейные онгоны, развешанные по всему чуму. Он не метался по постели, не хмурился и не стонал – сжимал в руках шкуру и видел сон.

Непроглядный лес, глубокой ночью осажденный чужаками, выл раненным зверем. Манга, высоченный и толстый, в набедренной повязке из парной шкуры, одной рукой размахивал огромным окровавленным мечом, а в другой держал за волосы голову сына вождя. По телу людоеда струились алые ручьи, словно вскрытые вены, а рев из распахнутой чернозубой пасти раскачивал ближайшие лиственницы и сосны. Сарга полз на животе, проваливаясь в сугробы по локоть, в надежде спастись от вездесущего меча из ветреных земель. Но и меч, и рука людоеда безжалостны, и оба надрывно смеялись над попытками юного волка. Слезы застилали юноше глаза, снег, попадая под одежду, колол иголками. Сарге удалось выползти на окраину стойбища, но просить помощи было не у кого. В свете высокого алого пламени он видел дикого волка, забитого копьями, и людей, порезанных и вывернутых, словно рыб. Безудержный, безжалостный огонь пожирал стойбище, в секунды превращая чумы в пепел, снег – в пар, а человеческие стоны – в тишину. И когда загорное жало пронзило тело меж лопаток, Сарга смог пробудиться от кошмара.

Он проснулся в той же позе, что и уснул, – лег спать сразу, как вернулся от вождя: столь сильно одолела его усталость. Открыл глаза резко и с несколько мгновений еще не мог отойти ото сна. Сновидение оказалось беспокойным, и оттого был рад, что, хоть и боль пришлось терпеть как настоящую, но все же развязались путы кошмара.

Рука Далора, та, что не была замотана тряпьем и не оставляла за собой шлейф резкого запаха лечебной мази, замерла рядом с плечом, когда Сарга резко открыл глаза и невидящим взглядом уставился перед собой. Далор невольно взглянул туда, куда смотрел юноша, но ничего, кроме шкур и жердей не нашел. Через мгновение взгляд Сарги ожил, сам он сел на постели и, наконец, заметил мужчину. Далор положил рядом с ним пояс с кисетом и ножнами.

— Проспал! — переполошился Сарга, первым делом вспомнив, как недавно был пристыжен за опоздание.

Но Далор не проронил ни слова. Не взглянув на юного хутэ, он в тишине вышел из чума. От запаха мази у Сарги стало покалывать виски. Сердце все еще продолжало биться учащенно, но страх прошел, оставив лишь неприятное воспоминание.

Сарга в напряжении огляделся: сестры отчего-то не было в чуме. Над чашей с чаем клубился слабый дымок, пламя горело ровно и совсем не как во сне – видно, рука хозяйки была здесь не так давно. Только вещи небрежно брошены, будто случилось что.

Быстро оделся, не забыл пояс с кисетом и ножнами. Хотел догнать Далора и узнать, что случилось, отчего мужчина был мрачнее неба перед грозой, подтвердить свои опасения да расспросить про Сааге. И так бы непременно и сделал, если бы беглым взглядом вдруг не наткнулся на мокрые вещи, сваленные на турсуки: женское платье, чулки и авун. И понял тут же, что за молчаливая и хмурая напасть одолела Далора и почему сестра не дождалась его пробуждения. Осознав, выскочил на улицу быстрее ветра.

От яркого холодного солнца и снежных искр Сарга жмурился, суматошно оглядываясь по сторонам и надеясь углядеть Далора.

«Пусть лучше в лицо скажет, чем хранит молчание!» — от таких мыслей и снега его бросило в жар.

Тяжелая фигура мужчины, в котором он признал мужа своей сестры, спряталась под пологом чума вождя. Не хотелось юноше так скоро попадаться на глаза Оёкмару, но все же кинулся следом – пусть будет, что будет!

В чуме вождя было непривычно холодно, и говорливое пламя в кострище не могло прогреть это место.

Выглядело так, будто его ждали, будто специально заманили в ловушку, из которой ни в жизнь не выбраться.

— Ведет себя тихо, а в животе у него черви! — услышал он раздраженный голос Муренчана, отдавая поклон вождю.

Сарга, желая видеть говорящего, встретился с ним взглядом и поспешно отвернулся. Приближенный в блаженстве расположился на кумланах, не выпуская из рук прикуренную трубку.

Далор стоял у стены, потупив взгляд. Сарга ужаснулся: никогда он еще не видел у этого мужчины, всегда неунывающего, настолько болезненное лицо. У самого юноши защемило в груди и помутнело в голове: больно ему было видеть, что разочаровался в нем Далор.

Вождь долго молчал, и повисшую тишину нарушал лишь треск пламени. Он смотрел на юного волка своим единственным глазом в полсилы и почти не моргал.

Наконец он спросил:

— Как одежда твоей экин Сааге оказалась в снегу, юный волк?

Слова звучали тяжело и долго, будто их отбивали молотом. Большой и черный, какой Сарга видел лишь раз в своей жизни, он прибивал каждый слог к камню у кострища, и слова звенели в душном воздухе. Сарга заметил, как напрягся Далор, замерев на полувдохе из-за вопроса вождя. А когда дождался, шумно втянул воздух, лицо его позеленело, а сжатые кулаки затряслись.

— Твое тело говорит четче, чем ты.

— Я спрятал одежду моей экин в сугробе.

Вождь выжидающе смотрел на юношу. Далор зажмурился. Муренчан недовольно сопел, всем своим видом показывая, что слушать оправдания мальчишки – время тратить.

Голос юного волка дрожал, пусть и сам он держался ровно.

— Я ослушался твоего наказа, мудрейший, и в ночь сам отправился к посланнику.

— Так наказал тебе кто?

Сарга покачал головой.

— То было мое желание. Я усыпил свою семью, облачился в одежды своей экин и провел своим обличьем твоих эсай и хутэ.

Внутри Далора бушевало пламя. Он еле сдерживался, чтобы не броситься на Саргу и не отодрать его, чтобы еще неделю мучился от того, что наслал позор на их семью. Но благоразумия в нем было больше стыда, потому извинился перед вождем и покинул чум. Муренчан склонился над ухом старца. Но Оёкмар был не намерен слушать его речи, и оттого отослал прочь. Муренчан, что-то проворчав себе под нос, послушно вышел.

Сарга закашлялся от собравшегося горького дыма. Он не мог унять свое сердце, а то все ускорялось, в страхе гоня прочь, гоня за Далором, к сестре, к дикому волку, только бы дальше от глаза Оёкмара. Но Сарга сжал кулаки и покорно ждал слов вождя.

— Подойди ко мне ближе, юный волк, и расскажи свою историю.

Сарга на полусогнутых, будто напуганное животное, подкрался и сел напротив вождя – о месте гостя он не вспомнил. И рассказал все, что счел важным, чтобы хоть как-то сгладить свою вину. Рассказал про свой страх, что растерзает волк Сааге. Что стыдно ему и боязно теперь перед духами, но иначе поступить не мог.

— Поймите, мудрейший, поступи я иначе – не простил бы себя! Муж без жены сирота, вы же знаете. — Его голос от волнения охрип, но рассказу не мешал. — Не мог я иначе.

А затем припомнил и поведал, как волк желал на него броситься, как страшился Сарга его клыков и глаз. Но друг провалился в волшебный сон, где посланец говорил с ним и показывал невозможное.

— Не мог же я вернуться домой в женском платье, вот и спрятал в снегу. А там посыпались огни и стрелы, и я оставил вещи в снежном тайнике до утра.

Оёкмар выслушал весь рассказ стрелка в полном молчании. Он указал юноше на длинную курительную трубку, исчерченную знаками людей и животных. Сарга подал ее вождю, готовый помочь прикурить, но старец только держал трубку в руках и смотрел на рисунки, будто читая с них.

— Волк говорит с тобой?

— Говорит. Вы не верите мне, мудрейший?

Выражение лица вождя подтверждало предположение юноши.

— Так и есть! Дикий не тронул меня, когда я оказался перед ним в женском обличии, и послушался, когда я отправил его домой.

Оба глаза вождя пристально смотрели на стрелка.

— Тогда покажи мне свою силу, юный волк.

Сарга разгорячено закивал. И только когда он, взяв под руку, помог Оёкмару выбраться из чума, понял, что не знает, как дать ему мудрейшему то, чего он хочет.

У чума ждал Муренчан. Его младший сын, бесцеремонно подслушивающий, упал в снег, стоило пологу приподняться. Приближенный, с головы до ног усыпанный хлопьями снега, преградил вождю путь, желая возразить его затее и, если выпадет шанс, отговорить. Но Оёкмар не стал и теперь слушать его слов. Жестом он отослал мужчину с отпрыском заниматься делами полезнее и неотложнее.

Выражение лица Муренчана, которое Сарга поймал на прощание, не было дружелюбным. Сарга помешал ему сейчас, и когда-то Сааге перешла ему дорогу – впредь, подметил юноша, стоит опасаться затей этого человека.

У высокого чума дикого волка он, вновь поднимая полог для вождя, огляделся. Надеялся увидеть Далора и, если не объясниться, то взять в чум к посланнику с собой: тот бы при одном взгляде на волка понял, что юноша не хотел никого подставлять и гневать. Но мужчины не было поблизости. А женщину своей крови он и искать не подумал: все еще считал опасным ей попадаться на глаза и волка, и вождя.

Волк не спал и будто ждал, что Сарга придет не один. Уши его были прижаты, оскал вот-вот промелькнет. И глаза, желтая трясина, прищурены и нацелены на дичь.

Вошедшие поклонились и представились перед посланником Маас Тулайя. Оёкмар отказался от помощи и после поклона так и остался сидеть у полога. Волк слушал их внимательно, не вставая с примятых кумланов. Старцу показалось, что дикий желает узнать, с чем пришли к нему люди.

Оёкмар отправил Саргу к волку, подтолкнув того тростью. Сарга не оглядывался, шел к посланнику, медленно поднимая руку с раскрытой ладонью в знак благих намерений. Ему не было страшно так, как прошлой ночью или в первую встречу на заре. Его шаги были осторожны, но тверды, сердце колотилось, но больше от нетерпения и страха перед вождем, а не перед посланником. Волк поднялся, уперся спиной в жерди и не спускал с него глаз. Казалось, никто и ничего, кроме приближающегося юноши, его не интересовало. Сарга смотрел ему в глаза и чувствовал, будто манит его волк к себе. Зовет, как манщик...

Оёкмар чуть привстал в своем углу, глухо охнул, зажав ладонью рот, не веря своему глазу. Дикий сам уткнулся мокрым носом в ладонь Сарги. Огромный волк, дикий дух облизывал протянутую к нему ладонь, будто тот с младенчества кормил его с руки.

— Только не насылай на меня сон, — просил Сарга, шепча волку на ухо. — Вождь может не понять и рассердиться.

Волк поглядел на него, оценивая. А затем тихо тявкнул – согласился.

— Мудрейший хочет убедиться, что мы с тобой понимаем друг друга, — продолжил Сарга. — Можешь ли ты помочь мне?

Посланник перевел взгляд с Сарги на замершего в своем углу вождя, побледневшего и будто усохшего – столь перепуганным он выглядел. Вновь прищурив глаза, кивнул.

Сарга помог старцу подняться и подойти к посланнику, объяснив, что тот желает поглядеть на вождя волчьего племени вблизи. Оёкмар шел мелкими шажками, будто упирался, держался свободной рукой за бороду. Волк знакомство растягивал: сперва принюхался к старцу, заставив того тяжело томиться в напряженном ожидании, и только когда по лицу вождя покатился пот, волк позволил ему на мгновение прикоснуться к морде.

Но вождь не был доволен. Он опасливо одернул руку и резким голосом приказал Сарге поскорей вывести его из чума. Волк снова улегся, сложил одну лапу на другую, прижал уши и коротко заскулил.

Вождь теребил длинную бороду, хмурился и спешил выбраться на морозный воздух.

— Юный волк ослушался воли Маас Тулайя, — грозно начал он, стоило только упасть пологу за спиной. — Поступил в разрез его велению. Препятствовал появлению шамана в племени…

Сарга съежился от разящих правдивых слов.

— Но приручил дикого волка.

Сарга хотел было вставить, что сам посланник, проявляющий к нему доброту и охоту, должно быть, и есть воля Маас Тулайя, но учтиво оставил слова при себе.

Оёкмар продолжил:

— Даже так я не могу закрыть глаза на твои проступки. Лишь ноёны сговорятся о твоей плате, узнаешь.

До своего чума вождь пожелал дойти самостоятельно. Сарга, широко зевнув, проводил его взглядом, медленно идущего, опирающегося на трость, и только потом был готов сойти с места. Следовало поскорей отправиться домой и изъясниться с семьей, но страшно не хотелось видеть глаза сестры и ее мужа. Хотелось вернуться к волку, хотелось уочнить у него, правильно ли понял последнее чувство.

Сарга беспомощно огляделся, прикрывая глаза от снега.

Чангой выглядывал из-за угла лабаза и неистово махал рукой – звал к себе.

Глава 9. Под Солнцем

Не пойти на зов Чангоя было невозможно – больно уж разгорячено махал да с опаской оглядывался по сторонам.

В который раз Сарга встречал мальчишку у старого лабаза – так и подумать можно, что местечко привороженное для свиданий. А само оно в высоту по макушку Сарге будет, да в ширину в три шага. А внутри вещей – со всего племени собрано.

Подходя к краснощекому мальчишке, Сарга, пригнувшись на его манер, чтоб не виднелась за крышей лабаза шапка, спросил:

— Ты чего прячешься?

Чангой выглянул за угол, пристально осмотрел стойбище и вновь спрятался.

— Так если дед мой вдруг увидит меня без дела – высечет! А дело-то, оно есть. К тебе у меня дело, аки Сарга.

— Строго держит тебя Умра.

Чангой кивнул.

— Договор мы с тобой заключили, сонницу-то ты взял, а ледянку мне не оставил.

Саргу точно громом оглушило: сам же и не сдержал обещание! Щеки его залились стыдливым румянцем.

— Что же ты молчал, Чангой, — проронил он неторопливо, виновато глядя на мальчишку.

— Так как же я бы сказал раньше – ты то на охоту убежишь, то дома спрячешься… Вот только сейчас и смог тебя поймать.

И ведь правда, забегался Сарга с обманом и позабыл об обещании. Как же к духам предков теперь обращаться, точно не услышат его слова, и, что хуже, совсем отвернуться от его деяний.

— Ты прости меня, Чангой, — тихо признался Сарга, жмурившись. — Пойдем, сейчас же отдам все, что припас.

Хоть и стыдно было юноше, и домой совсем не хотелось идти – смотреть в глаза Сааге и Далору, – но с Чангоем ему не придется изъясняться сразу: не выгнать же гостя из чума ради строгого семейного разговора.

А в чуме никого не оказалось. Сарга с облегчением выдохнул. Пригласил гостя, усадил на почетное место, как полагается, а сам полез в сумку.

— Все при делах?

Сарга кивнул: где еще быть сестре и ее мужу, как не заниматься своим делом. Только он сегодня бездельничать удумал.

— Дед говорил, что слабо ловится дичь ныне.

— Так без заговоров шамана на удачную охоту сколько может ловиться?

— Нимат ужесточат, говорил.

Сарга печально пожал плечами и обернулся с обещанной сладостью в руках. Чангой разглядывал подвешенные онгоны.

— На что смотришь?

— Ни на что, аки Сарга!.. Просто будто тень беличья шмыгнула.

Чангой зарделся, испуганно взглянул на юношу, будто застал его тот за недобрым. Но испуг быстро сменился кроткой улыбкой. Сарга вложил ему в руки в рукавицах ледянку, большую, с пол ладони, нигде не треснутую и не подтаявшую. Сел напротив и стал наблюдать, как знахарский внук отломил маленький кусок сладости и хотел было положить в рот, но одумался. Вместо этого крошки от разлома осторожно клал на язык и поджимал губы от удовольствия.

— А ты скажи мне, — заинтересовался Сарга, не веря, что мальчишка говорит всю правду, — я никому не проболтаюсь. Честно! И взамен тебе свой секрет расскажу.

— Мы с тобой, братец, менялись уже, да мне чуть боком мен наш не вышел.

— Так в этот раз моя очередь начинать.

Сарга сел ближе к Чангою. Тот не противился, и, казалось, даже заинтересовался.

— А о чем твой секрет?

— Так если расскажу, какой же это будет секрет?

Сарга задумался, отвел глаза в сторону. Секретов он не хранил, а узнать, что скрывал мальчишка, хотелось. Подумал, что рассказать бы о своем большом обмане, да стоит ли впутывать его?

«Сегодня-завтра все узнают», — подумал и, приставив палец к своим губам, тихо прошептал:

— Хорошо. Поведаю тебе свой самый важный секрет. Про дикого волка, что в чуме поодаль вождя держат.

Сперва Чангой не понял, о каком секрете говорит юноша, ведь известно каждому, что посланник по воле Маас Тулайя остается в племени, но затем глаза его азартно блеснули. Он положил ледянку в карман парки и приготовился слушать.

— Ты только никому не говори. Ты ведь сдержишь обещание, Чангой?

— А как же!

Поделиться Сарге хотелось неимоверно: тяжело было на сердце от своего поступка. Но слова вдруг сами полились совсем не о том, что хотел сказать.

— Дикий волк совсем никакой не волк, — говорил и сам дивился. — Он дух-манщик, как из предания, тот, что манит человеческие души в нижний мир, помнишь? Он вышел к людям, чтобы найти свою половину – черного ворона.

— А я знал! — воскликнул Чангой.

Сарга с подозрением глянул на мальчишку, а тот закрыл ладонью рот и испуганно смотрел в ответ.

— Откуда прознал?

— Слышал я, что духа тот ищет…

— От кого? Не говорил я никому, я только додумал, а кроме меня знать никто не знает.

Глаза у Чангоя забегали, сам он сжал кулаки, сел по-иному – занервничал.

— Неужели от мудрейшего? Или ноёна Муренчана? Они могли как-то догадаться…

Мальчишка стыдливо замотал головой и сдавленно пискнул:

— Духи так шепнули. А еще сказали, что тебя он, аки Сарга, ищет.

Сарга глядел на знахарского внука, словно тот в больном бреду находился.

— Быть того не может. Его дух – черный ворон, что парит высоко над миром в цветном калейдоскопе… — шепотом закончил Сарга, а Чангой подхватил мысль и продолжил:

— Черный ворон, половина души волка, хранитель и проводник. Черный ворон, который переродился однажды в пламя, а затем – в человека, сына волчьего племени...

Сарга не находил слов. Сидели в тишине, пламя горело тихо, будто тоже прислушивалось, боялось подкинуть лишнего.

— Только это мой секрет. И ты никому не говори.

— В реке сгинуть мне, если проболтаюсь...

Чангой осторожно снял узорчатые рукавицы и показал Сарге раскрытые ладони. Сарга глядел во все глаза на растопыренные пальцы мальчишки и не верил в то, что видел. Тогда взял его ладони в свои руки и пересчитал по несколько раз пальцы на обеих его руках.

— Двенадцать... на каждой по шесть!

— Тише! — зашипел Чангой, снова пряча руки в рукавицы.

— Почему же и дед твой, и ты молчали?

— Дед наказал… Я же только и слышу духов. То тут шепнут, то там… Они постоянно шепчутся, да громко так! Прислушаться – так любой услышит.

— Как же мне держать такое в секрете… Все племя без шаманской силы погибнет.

— Обещал ты, братец! Не говори никому!

— Да как же! Как промолчать... Мудрейший и ноёны считают, что шаману у нас появиться, только если моя экин к волку в ночь уйдет. А если признаешься, посвятишь себя – не будет жертвы.

Чангой печально поднял брови.

— Не могу, аки Сарга. И ты теперь не можешь – обещание дороже всего.

Сарга резко поднялся на ноги, покраснел от нахлынувшей на него злости. Ничего не сказал – выскочил остыть под снег.

«Сам себя повязал!» Злился на себя, да поделать уже было нечего: дал слово, так держи. А хочешь выкрутиться, так дай остыть голове, и придет верное решение.

Ветер обдувал его горячие щеки, морозил, покрывал колким тонким ковром снега. Сарга поднял сощуренные глаза к небу. Солнце тусклым диском мелькало из-за затянутых снежных туч. Из чумов, клонясь от ветра, валил дым.

Сарга глубоко вздохнул, обжигая грудь морозным воздухом, а затем набрал ладони, полные хрустящего снега, и растер им лицо.

Чангой ждал его, чуть покачивался, держась за голени. Сарга вернулся мокрым и тихим, сел у кострища и утер рукавом лицо.

— Куда же теперь деваться, — мягко сказал он, задерживая взгляд на огне. — И так натворил дел, хоть тут свое обещание сдержу.

Чангой поклонился ему: столь благодарен был.

— Но скажи, Чангой, могу я просить у тебя помощи, когда понадобится? Такой, чтобы никто не видел и не слышал?

Чангой задумался.

— Такой можно. Пойду я, потерял меня, видно, дед.

Сарга глядел, как мальчишка перебежками пересекал стойбище до своего чума. Бежал он неуклюже, сродни медвежонку, и Сарга неосознанно улыбался. Прошлого шамана Сарга помнил высоким и крепким, с громким басом и острым языком. Шаман тот всегда пах жжеными травами, и запах в чуме Умры порой будил далекие воспоминания. Чангой не походил на него ни внешне, ни по привычкам, ни ясностью ума. Но духи выбрали его своим проводником, а не следовать их наставлению – беда для всех. Зачем же тогда ноён Умра скрывает Чангоя ото всех?..

А раз говорят духи с Чангоем, то есть в его словах правда.

— Но не могу я быть вороном дикого волка... — неразборчиво говорил себе Сарга, поглядывая на выглядывающий конус чума посланца Маас Тулайя.

«Сны – это подсказки», — говорила Сааге. Порой Сарга действительно находил во снах ответы на то, как поступить в терзающей его дух ситуации или разрешить насущную проблему. Вот и теперь он стал припоминать свой сон в чуме у дикого. Душистые травы и бесконечная небесная чернота встали перед его глазами, а загадочный голос вновь позвал странным прозвищем. Волк звал Саргу Оли, вороном, и Сарга покорился, будто безвольный, его слову.

Припомнил и слова Чангоя, какие шепнули духи. Если бы не поведал знахарский внук свою тайну, то и не подумал бы Сарга сложить две половины картинки в целое.

— Но даже так, какой толк волку от меня? Я хутэ из волчьего племени и до смерти своей не смогу духом вернуться к нему, какую бы жизнь не проживал ранее.

Сарга не понимал, отчего волк вышел в человеческий мир, а не остался дожидаться манщиком духа-ворона. Спросить мог лишь у Чангоя или самого волка.

Сарга ожидал сестру и ее мужа в чуме, сидел в одной позе и только напряженные кулаки сжимал-разжимал.

Первым вернулся Далор. Он устало скинул парку, опустился на кумланы. Сарга отодвинулся от него почти незаметно, не желая оскорбить, но чувствуя, что мужчине неприятно находится совсем близко с ним.

Далор тянул остывший чай, а Сарга никак не мог начать разговор. А когда решился, пламя кострища гневно встрепенулось, словно остерегало от беды. Но то лишь Сааге чуть не спугнула огонь, резко подняв тяжелый полог.

Лицо Сааге было печальным, взгляд растерянно блуждал по полу. Далор поинтересовался о ее самочувствии, но Сааге не ответила. Присела рядом с ним, положила голову на плечо и сжала его ладонь. Далор не был приучен к нежностям и, подобно покойному отцу, выражал свои чувства делами. Но теперь, будучи сам в мрачном настроении, не смел мешать жене.

Сааге держала ладонь Далора, рассматривала мозоли и шрамы, выпуклые вены, напоминавшие рукава рек. Ей бы хотелось сейчас окунуться в прорубь, отдаться бурному течению, но сбегать от проблем не в ее крови.

Сарга сгорбился, ощущая на себе небывалого размера груз вины. Он подложил полено в кострище и едва не обжегся о колкие огненные языки.

— Прошу, — начал Сарга осторожно, едва ли не шепотом. От его голоса у Сааге мелко задрожал подбородок.

— Да что ты со своим оленьим взглядом!..

Далор порывисто взмахнул рукой. Сааге прикрыла ладонью рот, сдерживая слезы.

— Позволь мне объясниться! — взмолился Сарга, и не понятно было, к кому обращается. Он знал манеру мужчины: гневается тот редко, да гнев его страшен. А если Сарга отступит сейчас, расплачиваться будет всю жизнь.

Далор привстал на колено. От звонкого шлепка женщина вздрогнула, резко подняв взгляд на брата. Сарга усиленно сжимал кулаки и зубы, терпел боль в щеке и настаивал на своем:

— Позволь мне объясниться.

Сааге испуганно бросилась Далору за шею, принялась целовать и нашептывать сквозь слезы волшебные слова. Сарга не слышал, что она говорила, но мужчина смягчился, сел на место, взяв жену за запястье, и больше не думал поднимать на стрелка руку.

— Как бы мне хотелось выпороть твои ступни и выставить босиком в снег... Но Сааге хочет слышать оправдание.

Сарга боязливо глянул в покрасневшие глаза сестры. Та смотрела в сторону от огня и с силой моргала, стараясь унять жжение. Он хотел бы дотронуться до сестры, дать понять, что переживает не меньше, и успокоить заботливым поглаживанием. Но вместо этого резко наклонился вперед.

Слова сползали с языка неохотно, туго выстраивались в рваное повествование. Тогда Сарга, прикусив язык и прервав рассказ на самом начале, не поднимая головы, сипло прошептал:

— Я трус, самый большой трус на всей земле. Я испугался, что сестра моя окажется не готовой принять свою судьбу.

Далор зло хмыкнул.

— Трусливо повел себя, не поверив в семью. Трусом был, сразу не раскрыв единственным своим всей правды.

Стоило признаться Сарге, как и говорить об обмане стало проще. Его выслушали в тишине и полумраке – горело одно полено. Далор подложил еще поленьев – Сарга про себя выдохнул: Далор стал отвлекаться на дела, значит, понемногу оттаивал после признания.

И только в сестре он не заметил изменений. Она держала руки на груди, будто мерзла. А когда Сарга вздумал предложить ей шкуру, она проронила бесцветным голосом:

— Тыарха поймала меня недавно. Как бы ты не хотел отгородить меня, Сарга, но своего предназначения мне не избежать.

Сарга мог бы предвидеть, что, раз обман раскроется, то и Сааге вновь пошлют к дикому. Но разве можно так скоро? А теперь, когда волк признал Саргу своим, опасно ли и женщине его крови появляться перед посланником?

— Избежать!

— Ты снова хочешь обманом заняться? Снова хочешь навлечь на нас гнев духов предков? – Далор с презрением и непониманием смотрел на юношу.

— Да разве же могу я так теперь поступить?

Сааге утирала ладонями, смоченными в холодном чае, щеки. Легко, лишь бы припухлость снять.

— Раз говорит мудрейший, что велит Великий Волк выйти нашей женщине к посланнику, то так тому и быть. — Далор покачал головой и отвернулся от Сарги.

— Вот только не нужно тебе быть с волком, моя милая экин, — Сарга ободряюще положил ладонь на колено сестре, план складывался в его мыслях. Она подняла на него недоверчивый взгляд. — Не думайте, что во мне ачингэны говорят! Поверьте мне. Дикий волк не ради шамана к нам вышел.

— Что ты такое придумал, Сарга? Не устал ты сочинять…

— Поверьте мне, прошу, в последний раз. Провалится мой план – сам уйду к белым людям!

В глазах у Сааге помутнело от таких слов – не терпела она, когда Сарга говорил о таких страшных вещах.

— Что же у тебя за мысль?

Далор вскинул брови, но промолчал.

Сарга засиял от радости и низко поклонился сестре и ее мужу.

Глава 10. Под Луной

Близилась ночь, а Сааге никак не являлась домой. Далор снял платье с просушки и заботливо разглаживал его на полу грубой ладонью. Раненная рука не двигалась и ныла, но он терпел и не показывал вида. Сарга переворачивал поленья в кострище, то и дело бросая тревожный взгляд на полог.

«Многое могло произойти, — говорил Далор обеспокоенно, — не нужно было отпускать ее одну». Но Сарга осек его тогда, напомнив, что без Сааге им не справиться. Теперь же юноша и сам стал сомневаться в своем решении.

Сааге сперва не соглашалась на рискованный план брата. Ей не хотелось подвергать его еще одной немилости; боялась, что тот сильней впутается и не выберется никогда. Но его настойчивому взгляду она не смогла отказать.

Сааге должна была найти Амаора. Сама предложила пойти одной, ведь так будет проще уговорить мужчину на помощь.

Далор сдувал золу с лепехи – нервничал: раньше и не замечал ее, проглатывал в два укуса. Ему не нравился план Сарги: снова скрывать всю правду от племени, да еще и просить помощи у сына вождя. Но больше всего ему не нравилось, что так скоро вождь наказал Сааге вновь отправиться к посланнику Маас Тулайя. Далор сомневался в принятом решении, ведь нельзя лгать соплеменникам и пытаться обмануть духов. Но и во второй раз отпустить жену он уже не мог.

Сарга не переживал, что духи еще больше рассердятся – прошлый проступок никак ему не припоминали. Далор шипел, что ничего не бывает сразу, а гнев предков отразится только через колено. Сарга побаивался верности таких слов, но рисковал.

Рисковал и переживал, что Амаор после первого обмана теперь не посмотрит на Сааге, как раньше. Тогда ничего из замысла не сработает. Но тут же вспоминал слова сестры: «Ноён Амаор догадался об обмане раньше всех, но не выдал ни отцу, ни кому бы то еще».

Тишина мучила и Далора, и Саргу, и тогда юноша, не в силах больше ждать в напряжении, спросил:

— Не говорил ли мудрейший чего о нетушимых огнях?

Далор разломил лепеху пополам и бросил в миску – аппетит не приходил, раз Сааге нет. Он не глядел на Саргу: все еще ощущал себя опозоренным, – но скрывать от него ничего не стал.

— Не говорил. Сегодня не собирали глав: мудрейший неважно себя чувствовал. Я, когда шел с охоты, слышал его стон. Ни одна мазь не способна прогнать ачингэнов из его колен. Только шаман и в силах.

Сарга вновь почувствовал себя виноватым. Но что делать? Рыба без воды помрет, а человек – без дружбы. Вот и уговор нужно держать.

— Но вчера мудрейший говорил, охота неважна, — Далор усмехнулся. — Будто в прошлый раз ловилось достаточно дичи. Говорил еще, что без шаманского заговора многие боятся выходить в лес после нападения манги.

— А что ты думаешь про огни?

— Может, ветреный человек обменял свое волшебство на их секреты.

— Да как же он мог!

— Его дело – вести мен. Тут мы не можем ничего запрещать. И прекратить меняться тоже не в силах: без его дичи мы давно бы пропали.

Сарга хмыкнул и завозился на месте. Любопытство пересилило, и Далор одним глазком взглянул, чем же тот занят. А Сарга копошился в туесах, а затем достал берестяной диск.

Он глядел на рисунок большого черного волка. Силуэт высек еще в прошлый раз, а морду и шерсть не тронул. Из того же туеса достал костяной резец. Яркие глаза волка хорошо отпечатались у него в сердце, потому и начал с них.

— Будешь?

Он поднял взгляд: Далор протягивал ему половину холодной лепешки.

Из-за ожидания Сарга проголодался, съел лепешку в три укуса, а когда вытер руки, залюбовался рисунком: получилось похоже. Глаза он покрасит позже, но и теперь большой черный волк смотрел на него с интересом своими бурыми зрачками-точечками.

Далор заглянул ему за плечо и кивнул: работа ему понравилась.

— А что ты вырезал на своем диске?

Сарга спрятал диск и резец обратно в туес, а стружку сбросил в кострище.

— Двухвостую рыбу.

Сарга резко обернулся. Мужчина встретился с его удивленным взглядом и захохотал.

— То была смешная история. Мой отец, и его отец, и отец его отца были рыбаками. В день совершеннолетия мне предстояло выловить рыбу: какую поймаю – такая и жизнь ждала. А я сильно воды боялся. Сижу, помню, в челноке, течением сносит. Замахиваюсь копьем, чувствую – поймал. Тащу – а рыбина громадная, висит на острие, бьется. Я ее и скинул в челнок. А она хорошо зацепилась – вот и порвала хвост.

Далор мечтательно прикрыл глаза, слегка краснея. Сарга залился смехом.

— Вот с тех пор и охочусь.

— И я, — говорил стрелок, — ничего не поймал, зато духа привел. Не для того нас готовили!

Далор заметно помрачнел при упоминании о диком волке, и Сарга сник за ним. Едва не стукнул себя по лбу.

«Раскрылся бы Чангой – не было б печали, — припоминал Сарга разговор со знахарским внуком. — И нетушимые огни можно было бы ему показать. Глядишь, духи чего нашепчут».

Далор прилег на заячьи шкуры к Сарге спиной, ногами к огню и стал смотреть на полог.

Сарга, глядя ему в спину, спросил:

— Не грозят ли нам опять алые стрелы манги?

— А как же, — услышал он в ответ. — Отступятся они от своего. Манги испугались – но ненадолго. Этой же зимой вернуться.

— И мы будем сражаться?

— Ноён Оёкмар, должно быть, не надумает уйти со стоянки. — Он пожал плечами. — Верно, будем сражаться.

Сарга похолодел: вспомнил, какой страх пережил, когда полетели стрелы и огни, когда пришлось убить людоеда раньше дичи; вспомнил, как полыхало стойбище во сне.

— Нельзя допустить войны, — совсем тихо прошептал – не услышал его мужчина.

Когда Далор окончательно решил, что пора искать жену – долго ее не было, – Сааге появилась на пороге со светлым лицом. И Далор, и Сарга уставились на нее, ожидая вестей, и не решались шевельнуться. Тогда Сааге села на колени, расстегивая парку и снимая шапку, и с улыбкой сказала:

— Ноён Амаор долго не соглашался.

Сарга с облегчением выдохнул и перестал держать руку на сердце. Далор кивнул ее словам, а взгляд его украдкой блуждал по лицу и одежде, будто выискивая, не дотронулся ли сын вождя того, чего не стоило ему касаться. Сааге, будто прочитав мысли мужчины, придвинулась к нему и взяла за руки. Поцеловала мужа в щеку, а затем повернулась к брату.

— Ноён Амаор сообщил, что главы соберутся по твоему вопросу на рассвете.

Юноша поклонился. Весь вечер он не думал о плате, и теперь старался отгонять нехорошие мысли.

Далор сжал руку жены в ответ.

— А что же Амаор?

— Ноён Амаор согласился сам проводить меня к волку. Никого не будет. Он придет совсем скоро. Как там мое платье?

В чуме остались оба: Сарга переворачивал головищи, а Далор, поцеловав жену в щеки и в лоб, улегся на кумланы. Амаор провожал Сааге один.

Щеки сына вождя горели, будто он был не взрослым хутэ, а мальчишкой, неумело пустивший стрелу. Он не решался пойти с Сааге под руку, потому держался на расстоянии с локоть от нее, вытянулся, будто прижался к стволу лиственницы. Хруст снега под ногами казался ему слишком громким, способным перебудить все племя, и он старался ступать тише. Шаги получались меньше, и от того растягивалась дорога до чума дикого волка. А с ней и время препровождения с Сааге.

Сааге была не против идти медленно: она прикрыла глаза, полагаясь на сына вождя, сложила на животе руки. С виду казалось, что любуется ночной тишиной, но если присмотреться, то можно было заметить то, что выдает ее скрытое волнение: едва-едва прикушенная нижняя губа.

— Ты не страшись волка, Сааге. Зверь чует страх.

— Да чего мне страшиться. Младший не испугался, а я и подавно.

— Я бы дал тебе ветвь черемухи, да твой братец получил последнюю.

Сааге улыбнулась его словам.

— Ничему не скрыться от глаз белохвоста*.

Амаор был польщен сравнению с такой могучей птицей. Хищник, да только добычу ему не взять и силой.

— Твоя красота... — он вдруг замялся, не осмеливаясь продолжить: «...Сравнима лишь с красотой всего Срединного мира». — С каждым годом расцветает все больше.

Сааге тихонько посмеялась.

— Тыарха сватала тебе Мунток?

Амаор остановился, уставился на нее во все глаза, и разразился смехом.

— Ее возлюбленный был в гневе.

Сааге от удивления пожала плечами. Женщина та была не из миловидных, да и рукоделие ей не давалось. Оказывается, и не последняя из всех ровесников вышла за муж.

— И ты женишься, придет время.

Она смотрела в сторону, в темень позади чумов, а мужчина – на нее. В груди его скребло, хотелось взять Сааге за руку. Но что хорошего выйдет в жизни без любви?

— Твой авус Сарга никого не приглядел?

— Сарга? — добродушно махнула рукой. — У него на уме стрелы да волк вон, дикий.

— Тогда моя экис* Мурилёк успеет подрасти.

— Неужто ей полюбился наш стрелок?

Амаор уклончиво пожал плечами.

Безветрие редко настигало стойбище волчьего племени. Ночью, будто сторожа сны, замирал промозглый ветер. Снег ложился тихо и медленно, серебрился в редких лунных лучах. Выглянешь сонный из чума, и покажется, будто звезды с неба крошатся.

Амаор бесстыдно глядел женщине в глаза. Он молчал, обдумывал каждое слово – только бы не обидеть и не спугнуть.

Сааге отводила взгляд больше из-за учтивости, чем от неловкости. Она хорошо знала мужчину, знала о его чувствах. И он понимал, что ответить ему в этой жизни Сааге не сможет. В ее сердце место другому мужчине отдано. Но тяжело ей было смотреть, как изводит себя Амаор. И ей казалось, что вот так говорить один на один для него – страшная пытка.

— Теперь смотрю на тебя, и не пойму, как мог спутать мальчишку с тобой. Он ведь и держался по иному, и шаги его другие, и голос...

— Не кори себя, Амаор.

Сааге взяла его за руку.

— Лучше скажи мне: сделал ли ты, как обещал?

— Никого не будет рядом с чумом всю ночь, — кивнул он. — Вот только странно это.

— Ты ведь знаешь, сунут свои морды.

— Но и на помощь никто не придет.

— Если я буду в беде, ты и на том конце леса услышишь.

Амаор грустно улыбнулся.

— Я могу сторожить вместо них.

Сааге покачала головой и отпустила руку мужчины. Тот сглотнул и, почесывая затылок, сменил тему разговора на первое, что вспомнилось.

— Мудрейший и Муренчан желали присутствовать, но мне удалось их отговорить. Да и куда отец собрался...

— Ему хуже?

Он удрученно кивнул.

— Успел бы ветряной человек появиться с мазью до новой луны.

Юноша шел украдкой, прятался в глубокой темени позади чумов. Поглядывал на сына вождя и сестру и то и дело прятался, присев и втянув голову в плечи, чтобы Амаор его не заметил. Ему требовалось прокрасться в чум первым – замысел был прост: пересидеть ночь у посланника и на рассвете вернуться домой. Так и слово вождя не нарушалось, и шаман - он верил в Чангоя, - объявился бы в скором времени, – Сарга бы что-нибудь придумал. Главным было договориться с диким, чтобы приютил всех троих у себя: Далор и слушать не стал, отныне не собирался оставлять жену без своего присмотра.

Сарга был близок к цели – Сааге отвлекала мужчину беседой и улыбками, а тот и не глядел по сторонам – лишь на нее. Оставалось обойти два чума и не попасться на входе: Сааге обязательно будет в безопасности.

Далор выглядывал из-под полога своего чума на случай, если нужно будет занять Амаора, когда влияние Сааге окончится. Во время обсуждения плана он и знать не знал, как будет того отвлекать. Теперь же, наблюдая, как сын вождя ведет себя с его женой, стал перебирать возникающие бурным потоком идеи.

Два любопытных носа, выглядывающих из-под полога соседнего чума, как раз напротив входа в чум волка, он заметил слишком поздно: добежать и увлечь разговорами ни за что бы не успел. Судорожно соображая, что же делать, Далор оглядывался вокруг, повернулся чересчур резко и чуть не повалился в снег. Уперся вовремя здоровой рукой. Колкий снег легко сжался в комок в его горячей ладони.

Далор замахнулся и кинул снежок что было силы в сторону наблюдателей. Тут же спрятался в чуме, оставив для обзора небольшую щель. Его старания не пропали: Сарга резво ушел за чум волка; заметив движение, Сааге и Амаор оглянулись, и мужчина, углядев притаившихся наблюдателей, бросился к ним.

Сааге тревожно закрутила головой, но успокоилась, едва завидев, как младший брат воспользовался суматохой и юркнул в чум.

Далор подглядывал за Сааге и, в особенности, за Амаором, пока они вновь не повернулись в сторону чума посланника и не обмолвились словом. Тогда он, следуя по следам стрелка аккуратно и осмотрительно, спрятался за ближайший чум.

Амаор рассказал, что пообещал неудавшимся наблюдателям, сыновьям Муренчана, младшему и среднему, выкрутить носы, если еще раз застанет за таким делом. Сааге бросила взгляд на чум Муренчана, такой же богатый, как и чум вождя. И подумала, что надо бы узнать, какой толк имеет с дикого волка приближенный.

Поднимать полог не стал. Дождался, пока Сааге, будто шустрый заяц, спрячется внутри, постоял с несколько долгих мгновений, а затем медленно, неохотно развернулся и направился домой.

Далор встряхнулся от снега уже в чуме: опасно было на лишнее мгновение оставаться у входа. И застыл в благоговейном страхе, не решаясь снять и отрясти шапку. Запах полыни окутал его прохладными объятиями. Мужчина удивился: зачем отгонять ачингэнов полынью, если в чуме – посланник Маас Тулайя, не важно с какими намерениями? Но тому ничего не делалось от запаха. Да и нисколько не ощущалось присутствие злых духов.

Сааге сидела, напряженная, у тихо тлеющего кострища и боязливо поглядывала на могучего черного волка. Будто огромная тень с яркими парящими огоньками, он выглядел в ее глазах ужасающе и величественно. Женщина ощущала на спине мурашки, хотелось сесть поодаль от невероятного создания, но младший брат указал ей на это место. Сарга вел себя по-хозяйски, и теперь она не могла ослушаться его слова.

Далор, поймав благожелательный взгляд Сарги, сел рядом с женой и крепко взял за руку. Неловкое движение больным плечом не скрылось то чьих-либо глаз.

Сарга чувствовал себя, словно вновь предстояло пройти обряд посвящения в истинные хутэл: дрожали колени и потели ладони, и вместе с этим его переполняло небывалое воодушевление. Он понимал волка все лучше, порой хватало одного взгляда, и не бояться этого и не ощущать трепета перед немыслимым явлением было невозможно. Волк смотрел прищуренными глазами на гостей, будто решая дилемму, а чуткие уши были обращены к юноше. Выждав немного, волк кивнул, мордой трясь о плечо Сарги.

Сарга вздрогнул, и обратился к своей семье:

— Дикий согласен нам помочь... Идите же сюда! — подзывал их на кумланы рядом с волком.

Далор прикрывал собой жену, и не решался улечься, куда показывал Сарга. Слишком опасно было настолько близко подходить к дикому. И даже если он не трогает стрелка, это не значит, что в следующее мгновение не растерзает их.

— Скорее же! У нас остается слишком мало времени, — поторапливал его Сарга.

Далор помялся на месте и опустился сперва на колени, а затем уже улегся у брюха волка. Сааге, на ощупь найдя на поясе оберег, подаренный вождем, сжала его в ладони и последовала примеру.

Сарга, довольно улыбаясь, гладил морду дикого волка, а тот доверчиво подставлял шею. Когда же и Далор, и Сааге устроились, Сарга сам примостился у морды посланника.

— Мы можем спокойно спать, а когда придет время, дикий нас разбудит.

— Откуда ты знаешь?

Сарга задумался, а затем пожал плечами.

— Просто знаю.

Он сложил руки на животе и прикрыл глаза. Мирный треск поленьев напевал убаюкивающий мотив.

Пальцем Сарга нащупал едва различимый шрам на ладони и, прежде, чем вновь провалиться в сон, подумал, что точно верны слова Чангоя.

«Может, ворон на самом деле во мне... И это душа моя вспоминает прошлое перерождение?»

Глава 11. Вир

Юноша стоял в высоком камыше. Глубоко он не заходил. По голень – не дальше: дальше были владения чужие, сыну волчьего племени без страха не войти и не выжить ни в коем случае.

Холодные воды озера серебрились в звездной ночи – будто неведомое существо крыло поверх паутиной. Ил щекотал пальцы на ногах – непривычно было Сарге ощущать мягкую глину.

Не было ветра, не было слышно стрекота кузнецов или писка комаров – но не тишина то была: Сарга слышал клокот водопадов. Точно знал, что слышал, хоть и не видел никогда наяву падающей воды такой мощи, чтобы разносился шелест на расстояние в несколько ночей.

В груди ползуче стягивало тальниковыми прутьями; пальцы сжимали полы кафтана.

Камыш рос густо, выделялись слабым свечением колосья – напоминали о нетушимых огнях. Память о сновидении выползала из темных углов и оживляла картины в воображении: как бросались манги огненными стрелами, как сжигали заживо все стойбище.

Встревожено зашептал ольшняк, скрылась в волнах мерцающая паутина. Стебли камыша спешно топила вода. Ветер звенел в ушах – будто духи поют погребальную песнь.

«Ив Оли».

Сарга обернулся на зов, не выпуская из рук полы кафтана. Знакомый голос вытянул из мучительных воспоминаний. Вода присмирела, ветер в мгновение утих. Юноша выскочил из воды и упал на твердую землю. Тяжело дышал и оглядывался по сторонам. Снова не видел зовущего, но точно знал, что то был посланник.

Отдышавшись, он спросил:

— Почему ты зовешь меня этим именем?

Ответа не последовало. Вместо этого тучи клином убрались за горизонт, вновь позволяя звездам переливаться на ночном небосводе.

Сарга поднялся на ноги и повторил вопрос.

«Потому что ты мой ворон, мальчик», — отозвалось эхом.

— Тогда как мне звать тебя?

«Ты не помнишь?»

— Совсем не помню.

Голос замолчал. Сарга обождал немного, прислушиваясь к шорохам, а затем направился к ольшняку. Он шел босиком, приминая мягкие травы, и вглядывался в темень за тонкими стволами и пушистыми кронами.

Сарга дивился высоте деревьев: от кустарников до настоящих великанов населяли ольшняк. Он вспоминал, что совсем скоро, стоит только родиться месяцу заново, и, как во сне, выйдет из чума Солнце, отпустит тепло на землю, и вскроются реки, зацветет ольха, отелятся олени. Придут перемены.

Он устроился под деревом, где больше мха нашел, для мягкости, и стал наблюдать за звездами. И вдруг упала одна и прямо к нему в ноги. Разбилась о землю слепящими искрами, что аж жмуриться пришлось. А когда пропало сияние, и открыл глаза – явилась ему белка с белоснежной шерсткой.

Белка зацокала лапками, затрещала:

— Что ворон забыл у моего дома?

Сарга опешил, удивился говорящей белке. Как же, в ее доме, когда сон его, Сарги?

— Лисица красная сбежала?

Белка с любопытством оглядывала незваного гостя. И как отскочила от смеха Сарги, что тот с новой силой захохотал. Где такое встретишь: белка загадками говорит.

— В норе моя лисица. А твоя-то остра, белая.

Белка вернулась на прежнее место, прижала хвост.

— Отгадаешь загадку – прощу твое невежество.

— Загадывай посложнее!

Белка почесала морду и вновь затрещала:

— Бежит, бежит, да отдыха не знает.

Сарга задумался, а белка все цокала недовольно. Много вариантов ответа приходило в голову: и снежинки, и лучи солнечные, и заяц, от охотника убегающий. Но остановить свой выбор он решил на другом:

— Так, может, река?

Услышав ответ, белка встрепенулась, взбежала на гладкий ствол ольхи и задержалась над головой гостя. Сарга задрал голову, чтобы видеть резвую. А та щелкнула его полбу и протараторила:

— Бойся бурной воды.

А затем скрылась в темной кроне дерева. Где разбилась звезда, молоденькая ольха прорезалась.

Сарга задумался над беличьим предостережением. Зачем боятся бурной воды, если он и так всех речек сторонится? Но совету все же решил последовать и впредь не соваться в реку без надобности.

Много времени прошло, прежде чем он вновь услышал голос.

«Выбери мне имя», — шептал тот синими листьями.

Сарга подскочил на ноги, вглядываясь в крону над головой. Ветер блуждал среди ветвей и не спускался ниже.

— Я буду звать тебя Гуске*. Коль зовешь меня вороном.

«Мне по нраву это имя».

— Могу ли я увидеть тебя, Гуске?

Ветер зашуршал, спускаясь по стволу, и теплым потоком пробежал по плечам юноши.

«Не явится мне в твой сон, ив Оли».

— Как же ты говоришь со мной?

«Шепчу на ухо, пока ты спишь».

Сарга потупил взгляд. Хотел бы он и видеть дикого волка, и слышать его голос.

— Как бы нам объединить сны?

«Ив Оли еще человек, а не свободный дух. Только водоворот откроет нам истинные облики друг друга».

От таких слов Сарга умерил пыл.

— Тогда какой тебе толк от меня?

«Два становятся одним. Ив Оли не должен беспокоиться о том, что еще не произошло, как и о том, что ушло давно».

— По преданию, Великий Волк в наказание нас разделил. Что же теперь?

«Будь его воля иная, не нашел бы тебя никогда».

Теплый ветер прильнул к босым ногам. Юноша поспешил обуться – только теперь заметил, что замерзли пальцы.

«Что-то еще тревожит моего ворона».

Голос не спрашивал, и Сарга был удивлен его проницательности. Вновь сел под дерево, удобно скрестил ноги перед собой. Не видел смысла таить от дикого свои мысли.

— Помнишь ли ты, как на наше стойбище напали манги-людоеды?

Ветер устроился в его ногах, и стоит поднести руки, как тронет ладони кружащий поток.

«Вы называете людей манги?»

— Они ужасны! Они едят сердца своих врагов!

Сердце стрелка взволнованно забилось при упоминании людоедов.

«Позволит ли мне Оли показать одно из воспоминаний?»

Сарга неуверенно кивнул. «Хочет отвлечь от дурных мыслей», — подумалось ему.

Ветер стрелой унесся к берегу. Сарга поспешил за ним, а когда нагнал, то взмыл ветер ввысь. Поднял глаза к высоким небесам и обомлел: то переливалось цветами, какие не видел раньше Сарга на небосводе, лишь в отражении на водной глади мелькали такие краски.

Птицы вылетели из ольшняка, будто спасались от пожара, и закружили над иссыхающим озером; высокий ольшняк усох в кустарник, посерел и крошился от дрожи земли. Сарга с трудом стоял на ногах, оглядывался в страхе по сторонам – не сон ли его рушится? Но пеленой не затягивало его взор. Лишь густой перистый туман влачился по далекому горизонту.

И когда небосвод окрасился в тревожный рыжий закат, Сарга услышал голос, подобный грому:

«Смотри, Оли, — вещал он отовсюду и ниоткуда. — Перед тобой – истинные Манги».

Из тумана тяжелой поступью выходили существа. Макушками они задевали небеса, руки – мощнее вихря, а один шаг – в пол озера. И не двое, не четверо появлялись на глазах у Сарги из крадущегося тумана. Целое племя выходило из облаков, топтало высокую ольху будто молоденькую травинку.

Сарга не успел подняться с трепещущей земли, оказался под ногами у одного из огромных существ. Спешно пригнулся, заслоняя руками голову. У каждого из них – один глаз в пол головы, взгляды завороженные бескрайней далью, и не замечал никто под ногами камни, и ухабы, и так бы и раздавили манги Саргу, будь они настоящими.

Юноша ощущал, как замирало сердце, стоило кому из манги взмахнуть рукой, отгоняя ширококрылых птиц, словно мошкару. Птицы ворчали, но далеко не улетали. А выше всех гордо парил ворон.

«Ты видишь моими глазами», — пояснил голос, не успел Сарга спросить.

Манги скрылись за краем земли, и вновь проросла трава, вытянулся ольшняк, наполнилось озеро – вернулось все на свои места. Голос ветром спустился с небес и окутал стрелка теплым воздухом.

«Так сопровождали мы великанов к новому дому, чтобы не сбежал кто в человеческий мир».

Растерянный взгляд Сарги не утаился от волка.

«Показал бы тебе наш дом, да скоро придет рассвет».

Сарга не опечалился. Ведь кем бы он ни был ранее, сейчас его дом – волчье племя, и заботиться он должен о своих братьях и сестрах.

— Скажи мне, Гуске, верно, что шаман уже в нашем племени? И был всегда.

«Верно, ив Оли».

Обрадовался тот ответу волка. Сам посланник сказал, что среди своих шамана искать следует, и не нужна связь человека и волка племени.

— Верно ли, Гуске, что ты за мной пришел?

«Верно, ив Оли».

Сарга пожал плечами.

— Ты пришел слишком рано.

«Пока твои дела не завершены, я буду ждать тебя и помогать».

— Даже если тебе придется ждать слишком долго?

Сарга поднял глаза к небу. Звезды моргали, будто подмигивали, и он улыбнулся им.

«Мое ожидание было столь долгим, что человеческая жизнь теперь кажется мгновением».

Он улегся в мягкую траву на берегу, заложил руки за голову. Теплый ветер устроился у его головы.

— Вот и не нужно было тревожить женщину моей крови.

А ветер бесшумно прошептал:

«На земле ты только один, ив Оли».

Глава 12. Олень и Охотник

— Да что же ты, старик, в самом деле? Зажила рука, присмотрись!

Далор сжимал кисть в кулак. Знахарь махнул на него рукой, копошился в своих туесах и приговаривал нравоучительным тоном:

— До утра дай себе отдых, Далор.

И, наконец, обернулся к мужчине. Тот демонстративно поднял рукой, вчера еще больной, турсук, что был ближе, и без усилий поставил на плечо. Умра в удивлении заморгал глазами. Не верил он в то, что видел, да что поделать? Вчера рука не шевелилась, а сейчас за две работает.

А Далор не переставал возмущаться:

— Да как до утра?

— Сейчас прошло, а завтра снова схватит.

Умра развел руками. Предложил еще раз обвернуть место бывшей раны, но Далор, разозленный, резко поднялся, подхватил пояс и нож и покинул чум.

Сарга, едва вернувшись с охоты, отправился искать знахарского внука. И еще издалека слышал разговор мужчин. Оттого и повезло ему не столкнуться с Далором: вовремя отшагнул в сторону и не поймал носом полог.

Далор кивнул и спросил, с негодованием поглядывая на знахарский чум:

— Как охота?

Сарга с досадой пожал плечами. Говорить о неудачах не хотелось, да и Далор понял без слов: сегодня оказались пусты все ловушки, заметены все следы, и не было животных, чтобы мог достать лук или копье.

Вместо ответа, Сарга кивнул на чум за спиной мужчины.

— Не позволил?

Далор раздраженно сплюнул, резко затянув пояс.

— Да куда там! Если бы про волка рассказать...

Сарга взглянул на него с испугом. Далор сконфузился под его взглядом, махнул рукой и ушел к лабазу с охотничьим снаряжением. Пусть и случилось с ним невероятное: проснулся на утро, а раны как не бывало: видать, дикий волк обещание свое – помогать – исполнил, – но остерегались всей семьей лишний раз говорить о чуде.

Сарга обеспокоенно глядел ему в след. Он и не думал, что мужчину настолько тяготит бездействие, раз решился показаться знахарю, но и во здравомыслии того был уверен: не учудит более, как бы не противился, исполнит волю Умры и дождется утра.

«Только бы не подумал никто, что волк замешан, — думалось ему. — Ведь Далор – муж девы, проведшей с посланником ночь».

Небо затянуло тяжелыми тучами. Потому и потемнело сегодня раньше обычного, вернулись охотники задолго до заката: от стойбища уходить далеко не решались, да и в сумраке в лесу заплутать легко.

Сарга перевел взгляд с Далора на небо, задумался, застигнет ли племя снегопад, или ветер все же отнесет тучи дальше за тайгу. А затем снял шапку и вошел в чум. Умра его сперва не заметил, все возился в своих турсуках. Тогда он постоял на месте немного, привыкая к запаху мазей и отваров, и наблюдая за неспешными движениями старика, и только позже решился спросить:

— Умра, скажите, где Чангой?

Умра обернулся к нему и сперва удивился, что не заметил, как появился юноша у него на пороге. Но сразу же сменилось его выражение лица – глядел теперь на него сердито исподлобья.

— На что он тебе? Зачастил ты к нему, подстрекаешь на что?

— Что такое говорите... — опешил Сарга.

— А что, скажешь, не так?

— Разве я могу!..

Умра глядел на него тяжелым взглядом, отчего делалось Сарге все неуютнее. Сарга ждал, что обмолвится старик, отчего стрелок заслужил опалу. Но у того были иные планы.

— Иди отсюда, ничего тебе не скажу.

Умра отвернулся и не собирался тратить времени больше, чем уже смел. И Сарга, понимая, что знахарь совсем не был настроен помогать, собрался уходить. Поднял полог, просунул первой голову, как застыл на месте, будто прилип.

Жена вождя широким шагом неслась к чуму знахаря, и слышно ее голос, звавший того по имени, было на все стойбище. Сарга вздрогнул, когда тяжелая рука старика коснулась его плеча, и отошел в сторону, продолжая держать полог.

Тыарха остановилась совсем близко к знахарю и, не отдышавшись, начала почти шепотом:

— Там!.. — Умра чуть наклонился к ней, держа руки на пояснице, желая лучше слышать ее слова. — Там жена Далора!

Женщина тяжело выдохнула.

— И что жена, не тяни!

У Сарги сердце пропустило удар. Побледнел в мгновение, и только чудом не потерял сил. Он глядел застывшими глазами на жену вождя, и не понимал: видел сестру – с утра ушла к вождю с уготовленным заранее рассказом, а теперь, когда возвращался с охоты, причесывала оленей, – что могло произойти за такое короткое время?

— Сааге опять младенца из леса принесла!

И только после своих слов Тыарха заметила юношу. Сощурила глаза, прикусила губу. Умра опасливо покосился на юношу. А на том лица не было, не шевелился и не говорил. Знахарь взял женщину под локоть и попросил сопроводить к Сааге. Тыарха покачала головой и встала к нему боком – к чуму неуверенными шажками брела Сааге, позади нее – муж. В руках же она несла тихий сверток, а глаза ее блестели от слез.

Саргу оттеснили к стене. Он пришел в себя и теперь выглядывал из-за спин, стараясь рассмотреть младенца и терзаясь от неизвестности: отчего же Тыарха сказала «опять»? Не помнил он других случаев, когда бы сестрица водилась с младенцем: со своим не пришлось, да чужие не давались.

«А этот будто для нее сделан», — Сарга интересовался младенцем, а соплеменники сторонились свертка и перешептывались.

Умра усадил Сааге напротив входа, признав в той главного гостя, и сам сел рядом. Далор присел с другой стороны. Он положил руку на колени, и выглядел так, будто одолели его тяжелые думы. Взгляд его замер, был направлен сквозь жену и, казалось, не замечал гул вокруг. Сааге тяжело дышала, в чуме ей делалось нехорошо: от запаха и от жара кострища, но теперь ей было не до этого. Она глядела на сонное лицо младенца и утирала высохшие слезы с раскрасневшихся щек.

— Я чесала оленей, и услышала детский плач, — когда гудение родовых глав притихло, она начала рассказ. — Там, в нескольких шагах от загона, в сторону, где самый высокий ряд жердей... Тыарха была со мной, но не слышала детского плача. И тогда я пошла одна, проверить, точно ли мираж такой мне сделался...

— Неужто под корягой нашла? — Муренчан появился у Умры один из первых, но Сарга не разглядел его первой реакции. Даже не слышал – появлявшиеся в чуме главы не сдерживали своих слов, а он до этого времени молчал и косился то на Сааге, то на Саргу. И во взгляде его невозможно было что-либо прочесть.

Разлетелся смешок, хоть и в вопросе приближенного не было ехидства. Сарга улыбнулся: такое говорили всем детям, стоило спросить, откуда те взялись.

Сааге выпрямилась и сделалась серьезной. Но в ответе ее опередил будто очнувшийся от транса Далор.

— Верно, под корягой, — его слово было жестким, и никто не подумал подшутить. — А рядом кровь.

Шепот совсем стих, а затем зазвучал с новой силой. Умра склонился над спящим свертком.

— На вид младенец здоров.

Умра подтянул младенцу на лоб капюшон.

— Родил ли кто младенца с одну луну назад?

Знахарь и жена вождя озадаченно переглянулись: оба не помнили ни родов, ни празднества по рождению. От их молчания снова пополз шепот.

— Так, может, манги оставили?

— У него в мехах была моя игла, — сообщила Сааге и достала из кармана парки длинную швейную иглу с засечками – единственную, а стоит ей потеряться – вся семья пропадет.

Сарга слушал разговор внимательно. И когда его осенило, отчего игла оказалась в мехах у младенца, то ему стоило небывалых усилий сохранить молчание.

— Это не по их обычаям, — в чум, с трудом переставляя ногами, вошел вождь. Амаор держал его под локоть, не желая подпускать кого бы то другого. Случившимся он был озадачен не менее других и воздержался от реплик и взглядов – да и не имел права голоса на совете глав племени, пока не спросят, и потому лишь помогал вождю.

Перед Оёкмаром расступились. Сааге с младенцем на руках подскочила, но вождь жестом осадил ее на место.

Сарге казалось, будто он присутствует на одном из ритуалов: запах едва дурманил, пламя в кострище будто бы пригнулось от создавшейся трепетной тишины и вздрагивало от каждого шаркающего шага вождя.

Оёкмар держался за сына одной рукой, другой взялся за плечо Сааге и взглянул на младенца. Он долго вглядывался в его округлые черты, а затем прошептал так, чтоб слышала только Сааге:

— Снова вокруг вашей семьи марь* собирается?..

И после обратился ко всем:

— Оставьте нас.

Никто не смел перечить мудрейшему вождю волчьего племени. Сарга выскочил первым, стал дожидаться сестры и ее мужа с восточной стороны чума знахаря, чтобы поделиться пришедшей недавно мыслью: и здоровая теперь рука Далора, как они и думали, и младенец, какого желала Сааге на протяжении нескольких лет – все дары волка. А если не его это чудные деяния, то откуда тогда им взяться в один день?

Но ни Далор, ни Сааге не появлялись. Украдкой из чума выполз Чангой и Сарга немедля окликнул его. Чангой подошел поближе и молчком стал дожидаться вместе с ним. Стоял рядом, весь от нетерпения извелся: тоже имел, что сообщить. А когда вышел последний глава, а за ним и сын вождя, оставшийся дожидаться отца с западной стороны чума, Сарга досадливо вздохнул – вождь оставил не только знахаря, но и его родных для разговора, о котором ему самому знать не следует.

Чангой, наконец, смог утянуть юношу за соседний чум подальше от глаз. Сарга покорно следовал за ним.

— А дед твой сказал, что ты меня избегаешь.

Чангой рассмеялся.

— Выдумываешь, аки Сарга.

Оглядевшись и убедившись, что не наблюдает за ними никто, мальчишка нетерпеливо прошептал:

— Ну и дела, аки Сарга! А младенец-то вдвойне странный!

— Отчего же не странным ему быть, — Сарга добродушно пожал плечами. — Совсем маленький и беспомощный.

— Что ты такое говоришь? — в удивлении протянул Чангой. — Как же так, братец? Ты же дух из предания, и не заметил!

Сарга смутился, но нашелся, что ответить.

— И что же такой зоркий шаман сообщить мне должен?

Чангой в мгновение зарделся от похвалы куда ярче юноши и смущенно вымолвил:

— Духи шепчут, что половины души в нем нет.

Сарга сосредоточенно глядел на цветные вставки на парке мальчишки, будто хотел сосчитать, сколько красных было полос, сколько синих. Да только вместо этого обдумывал его слова и пытался припомнить чего такого, чтобы и самому точно убедиться в словах Чангоя. И правда, показалось ему странным, что младенец ни голоса не подал, ни заинтересованности никакой, хотя посмотреть на него пришли свыше десяти человек. Но, раз так, и утащил ачингэн душу младенца, то бить тревогу надо: через пару дней он захворает, а после – умрет. Но даже если все племя взволнуется, то кому возвращать половину души, если не бывалому шаману? Чангою же с таким ответственным поручением ни за что не справиться. От осознания этого обоим сделалось не по себе.

Хруст снега позади них и Сарга, и Чангой замелили одновременно. Обернулись и обомлели: Муренчана никто не ждал. Его старший и средний сыновья топтались возле него, надменно поглядывая на юношей.

— Чего же вы шепчитесь, как заговорщики?

Муренчан держал руки за спиной, наклонившись вперед, и с недобрым прищуром смотрел на стрелка. На знахарского внука он ни раз не бросил и быстрого взгляда.

— Ты спешил, Чангой.

Заслышав голос приближенного, обращенного к нему, Чангой глубоко поклонился и заторопился прочь. Сыновья Муренчана медвежьим шагом последовали за ним.

Мужчина тяжело вздохнул, будто досталась ему непосильная ноша. Сарга не глядел на него прямо, держал взгляд в сторону на уровне живота: старался не разгневать.

— Значит, не только с дураком сдружился, но и с посланником Великого Волка?

Саргу проняло крупной дрожью, будто стоял на ветру в одном кафтане, но ничего на это не ответил.

— Что же ты молчишь, Сарга? — Муренчан хлопнул рукой о ногу с такой силой, что зазвенели редкие медные пластинки с изображениями медведей и волков. Сарга, заслышав требовательный звон, поднял на него озадаченный взгляд. Получив желаемое, Муренчан вкрадчивым голосом поинтересовался:

— Неужто не хочешь дарами посланника делиться? Рука Далора вон как зажила.

Ветер, будто чувствуя напряжение стрелка, улегся отдохнуть. Небо наконец выпустило на волю крупные хлопья снега.

Сарга чувствовал себя загнанным зверем. Он не отпирался, даже не подумал отшутиться: лицо выдавало его мысли. Муренчан кивнул, одобряя молчание, и с улыбкой предложил побыть тому гостем в его доме.

Амаор видел, как за Саргой, будто страж, шел Муренчан. Видел, да не придал значения: он был озадачен появлением долгожданного младенца – младенца, явившегося с благословения Маас Тулайя, но появление которого сделалось слишком ранним и загадочным даже для дитя из поверья.

Глава 13. Избранник духов

Сарга напросился в караул. Его очередь была через несколько дней, и никто бы не согласился нарушать порядок от одного желания юного хутэ. Но в нынешний вечер устраивался большой костер, праздновали появление дитя из пророчества, и не быть на нем равносильно заплутать безлунной ночью в тайге. Считалось в волчьем племени, что во время большого костра пламя хранит стойбище от напастей. Но испытывать благодушие не решались.

Сарге хотелось побыть лицом к лицу с лиственницами-стражницами да с ночной темнотой – остудить голову и принять единственно верное решение. Вот и караул был как раз для него.

Его сосредоточенный взгляд был направлен в черную тайгу, но мыслями он был занят совсем не ночным караулом или большим празднеством. Он тревожился о словах Муренчана и, сколько бы не думал, не находил иного выхода, нежели исполнить его просьбу.

Приближенный поведал Сарге, что обманом дела добрые не делаются – рано или поздно все вскроется. А когда вскроется, изгонят всю его семью: усадят в одну лодку-берестянку и отправят по течению Юрчур-реки. Коль простят их духи предков – пристанет лодка к берегу. Не простят – перевернут волны и похоронят под ледяными водами. Сарга сразу же припомнил наставление белки-всезнайки и поостерегся не послушаться Муренчана. Лодка-берестянка только двоих выдержит.

Муренчан за молчание просил немного. Сам он не шел к посланнику Маас Тулайя: тот мог его не принять, да вождь наказал не подходить без его ведома к чуму дикого волка. Потому Сарга должен будет просить за него.

Юноша надел снегоступы – за стойбищем после снегопада тайга нехоженая, и легко провалиться в сугроб. Впереди темно, на небе звезд за тучами не видно. Казалось, вот-вот полетят красноперые стрелы и нетушимые огни – Сарга еще хранил страшное воспоминание. Но тайга была молчалива и бездвижна.

Ему желание Муренчана совсем не нравилось. И не только оттого, что придется просить волка об одолжении – тот и так многое сделал для Сарги. Да и исправить косину младшего сына приближенного дикому будет по силам, раз уже сотворил небывалые чудеса. Больше всего расстраивало Саргу, что Муренчан не остановится на одном желании, стоит ему исполниться. И тянуть с просьбой не мог – Муренчан предусмотрел это и пожелал узнать о решении волка под конец большого костра.

Юноша повесил охотничий лук через плечо, подтянул пояс и пошел по едва различимой тропе в тайгу. В десяти шагах от стойбища, в пару шагах от тропы на высоких сваях стоял охотничий домик. Снял снегоступы и взобрался по тонкой лестнице, усыпанной инеем, но в сам домик забираться не стал. На ощупь нашел слева от небольшого входа-окошка, в самом углу, где никто бы и не заметил даже при свете дня, берестяную кору. Повертел ее в руках и стал спускаться вниз.

Берестяную кору он приметил еще утром во время охоты и, чтоб не носить за пазухой, оставил здесь. Размер ее был чуть меньше ладони, а выгнутой формой напоминала шаманские маски. Так Сарга и решил вырезать в коре отверстия под глаза, нос и рот, а затем раскрасить. Получившуюся маску отдал бы кому из детей – шаману нельзя, тот сам свои делать должен.

Сарга присел на ступеньку, достал нож костяной из ножен с пояса и принялся мастерить. Прежде, чем исполнять волю Муренчана, следовало убедиться, что его никто не пойдет искать, и что времени свободного будет достаточно. Тут и берестяная маска пригодилась – завершит, покажется с ней у большого костра и будет волен до окончания празднества делать, что вздумается.

Музыка и песни доносились до него далекой мелодией: тайга дорожила тишиной. Но он все же мог узнать ритмичные звуки пангара* и оревуна*, распознать, что запели песню о волчьем крае. Сарга притопывал ногой и работал ножом в такт. Хотел бы он петь с братьями и сестрами у огня и танцевать, пока не задымятся ступни, но о выборе своем не жалел. Мороз щипал за щеки и нос, и мысли замедляли бег.

Гуске исполнит его просьбу: уж Сарга постарается убедить. Ведь если не сможет - рухнет шаткое счастье сестры. А что надумает приближенный вождя дальше, разберется, когда придет время.

«Ив Оли не должен беспокоиться о том, что еще не произошло, как и о том, что ушло давно», — припомнил он завет дикого волка.

Сарга слегка покачивался из стороны в сторону, заканчивал вырезать линию рта. Прикрыв глаза, он стал подпевать:

— Летите, птицы, в наш чудный край,

Соберутся лучи в верхушках тайги,

Не будет сна никому до ночи…

— Танцуют дети волчьи, на дивной земле своей, — пропел некто вместе с ним.

Сарга резко подскочил на ноги. Маска упала с его колен в сугроб, нож обратил на чужака. Тот прятался за деревом со стороны стойбища. Фигура его была тонкая, почти исчезала за широким стволом.

— Кто ты? — спросил Сарга, не понимая, как чужаку удалось обойти его и напасть из-за спины.

— Не гневись, ноён Сарга… — ответил ему тонкий голосок.

Сарга убрал нож в ножны. Не враг к нему со спины подобрался, и не чужак подпевать стал.

— Мурилёк, чего ты здесь? Не прячься.

Младшая сестра Амаора робким шагом вышла к нему.Сарга удивился ее приходу, не часто кто из детей племени заводил с ним разговор, отчасти потому он и сдружился с Чангоем. Мурилёк не смела глядеть на стрелка, все блуждал ее взгляд по сугробам, пока не наткнулся на берестяную маску. Сарга заметил ее интерес, поднял поделку и оттряхнул от снега. Маска почти была готова: оставалось сделать несколько засечек-узоров, покрасить и обклеить ровдугой.

— Хочешь помочь мне? Я закончу вырезать узоры, а красить будешь ты. Если хороша будет твоя работа – маска останется у тебя. Иначе – заберу себе.

Темные глаза Мурилёк загорелись, щеки залились ярким румянцем. Она закивала.

— Приходи через три песни, но не подкрадывайся.

Мурилёк согласно кивнула, но никуда уходить не собиралась. Она теребила в своих ярко украшенных рукавицах бахрому парки, будто никак не решалась чего-то сказать. Сарга предложил ей присесть на ступеньку лестницы, но девочка отказалась и, наконец, едва внятно произнесла:

— Стрелки соревнуются. Тебя звать решили.

Но Сарга все понял, подошел к девочке и погладил с нежностью по пестрому авуну. А та вжала голову в плечи, еще больше краснея.

— Скажи, что скоро буду. Пусть дадут мне замену. Встреть меня, тогда и маску тебе дам.

Мурилёк коротко кивнула и заторопилась обратно в стойбище. На полпути она остановилась, обернулась и, завидев, что юноша машет ей, кинулась к большому костру со всех ног – скорей бы передать ответ. Сарга, убедившись, что девочка скрылась за лиственницами и чумами, проверил, хорошо ли натянут лук и взялся доделывать маску.

Перед тем, как идти к большому костру, Сарга наткнулся на знахарского внука. Тот снова рыскал по лабазу и подпевал словам песни. Сарга думал его напугать: подкрасться к стенке лабаза и постучать, будто дух какой балуется. Но Чангой заметил его сразу. То ли шагами себя выдал, то ли почуял его мальчишка шаманским нюхом – не мог знать.

— Давно не разжигали большого костра! — встретил его радостный голос.

— Чего это ты оживился? Неужто камлать удумал?

Чангой слова Сарги совсем не понял.

— И костер развели, и песни затянули. Осталось шаману танец свой завести.

Мальчишка на это с улыбкой покачал головой.

— Дед оставил на меня работу, и никуда не уйти. Но хочется, хоть разок! Со всеми, у костра…

Сарга привел бы его с собой, хотя бы одним глазком смог бы тот взглянуть на состязание стрелков, на движения в танцах, подобные звериным. Но никто такого не одобрит, а дед и вовсе придет в ярость.

— Не грусти, аки Сарга, — заметил, как поник юноша от его слов. — Я знаю свое место.

— Твое место – у костра, петь шаманские песни, — возразил Сарга.

Чангой пожал плечами.

— Я полной-то и не знаю ни одной.

Сарга сложил руки на груди и облокотился плечом о стенку лабаза. Стал вспоминать, отчего не принимают Чангоя на праздниках. И ничего вспомнить не мог – было так всегда, и теперь не подпускал никто нерасторопного юношу с душой мальчишки к священному огню.

Знахарский внук снова стал копошиться внутри лабаза и что-то искать.

— Скажи, Чангой, чего от тебя хотели сыновья Муренчана?

— Разговоры хотели, — донесся до Сарги ответ. — А ноён Муренчан от тебя?

— Волком интересовался.

Чангой выглянул из-за стен, уставился пристальным взглядом на юношу, отчего тому не по себе сделалось.

— Ноён Муренчан духом зол. Хотел от тебя чего-то?

— Что нужно тебе знать, то ты уже знаешь, Чангой.

Сарга поздно понял, что слова его обидели мальчишку. Тот снова стал рыться в лабазе.

— Прости меня, Чангой. Я и не думал обидеть избранника духов.

Чангой перестал возиться и ответил:

— На что мне обижаться?

Сарга пожал плечами.

— А ведь в племени нашем еще есть избранники. Ты, братец, дух ворона, младенец, выбранный духом волка…

— И ты, шаман волчьего племени.

Чангой вновь выглянул из-за стен. Широко улыбался – ни тени обиды или грусти не было на его лице.

— Мы найдем, как вызволить душу младенца, аки Сарга.

Сарга согласился с ним и попрощался – заждались его истинные хутэл.

У большого костра собралось почти все племя – кроме нескольких ночных стражников и знахарского внука. Сарга почувствовал на себе взгляды – среди всех только он не был в праздничном одеянии. Но вслух возражений никто не высказывал.

Стоило ему подойти к пустующей колоде позади остальных, как показалась Мурилёк. Будто бы осмелев от жара кострища, она взяла юношу за руку и повела к собравшимся возле мишеней стрелкам. Сарга шел за ней покорно и поглядывал на окружающих: видел, что сидят у огня и Сааге с Далором, и вождь с женой рядом, и Амаор напротив них увлечен разговором с Умрой – у всех добродушные лица. И младенец с рук Сааге черными глазенками поглядывал то на соседей, то на огонь – интересовали его движения: было еще у него время, не далеко увел дух его ачингэн.

Заметил юноша и Муренчана с женой и детьми. Мужчина едва заметно улыбался ему, но не держал взгляд долго. Кострище плясало ярким огнем, запевали новую песню. Теплый воздух развеивал всякое напряжение и неуверенность. А значит, и Сарге можно ненадолго оставить беспокойства.

У назначенного места, где боролись стрелки за удачу в охоте, среди лиственниц, колышек и примятых сугробов Сарга отдал девочке маску. Мурилёк приложила ее к лицу – поделка оказалась чуть мала. Но та этого будто бы не заметила, низко поклонилась ему и убежала к матери.

Прежде, чем приступить к игре, он увидел, как показывает Мурилёк маску родителем и улыбается так, что все зубы видны, а глазки спрятались за красными щечками.

Сарга стрелял последним – платил за то, что заставил братьев ждать. Но стрелял метко, каждый раз попадая если не в цель, то в палец от нее; выбивал из мишеней другие стрелы.

Проигравший оставлял засечки на колышках братьев. А как набиралось засечек столько, сколько пальцев на руках – смело менялся колышек на пластинку с духом-защитником: за талант и удачу необычайные. Но если покажешь себя храбрым и сильным – наградят духи своей удачей и без пластинок вождя.

Сарга набрал девять засечек – и лишь один раз, когда отвлекся на смех младенца, пустил стрелу в самый край мишени. Он бы остался на еще одну игру, да на слишком долгое время оставил пост - все же сам напросился. Братья пожелали ему не уснуть на холоде и звали прийти к ним еще.

Ему предложили погреться у огня, растопить иней на бровях и ресницах. И тут Сарга отказался. Но все же задержался, чтоб показать сестре и Далору колышек. Он словил от Мурилёк восхищенный взгляд, настороженный – от ее матери. Осмотрел соплеменников: в груди у него горело – точно теперь знал, что принял верное решение. Сарга не заметил среди всех знахаря, приближенного и самого вождя, но не придал этому значения. Зазвучал пангар новым ритмом, и он отправился обратно в караул.

Сарга заглянул сперва в свой чум: проверить, не потухло ли кострище и оставить на лежанке колышек, чтоб на следующей игре пригодился. Затем к стенке охотничьего лабаза приставил снегоступы, свой лук и стрелы. И только после этого направился к лесу.

Он не собирался сразу возвращаться в караул – ему следовало отправиться в чум дикого волка и исполнить желаемое Муренчаном. Теперь, когда все племя видело его и точно знает, что не до развлечений больше, не опасно было вновь оставлять свой пост.

Сарга вернулся на линию караула – у самого края леса. Других стражников он не видел: видимо и те нашли себе занятия. Это облегчало задачу, как и то, что вход в чум со стороны большого костра, оказывается, не было видать.

Поправил на поясе нож, глубоко вдохнул зимний воздух.

— Родню, родню свою искать отправился

Умыр-хутэ за неприступный перевал…

Он крался по притоптанному снегу за знахарским чумом и слышал, как переговариваются голоса внутри.

«Вот где вождь и остальные, с костра ушедшие», — подумалось ему. И оказался не прав.

Из чума волка послышалось озлобленное рычание. Сарга притаился на месте и не смел шелохнуться. Умра и Муренчан вышли на звук, смолкли песни. Рев повторился с большей силой, и Сарга почувствовал, как все тело усыпало мурашками.

Показался вождь. Он запнулся на пороге, упал спиной в снег. Но тут же поднялся и со всех ног кинулся к большому костру. При нем не было трости, он не хромал. Соплеменники подскочили со своих мест, Амаор, сперва замешкав, бросился навстречу. Вождь ругался во весь голос, махал руками, будто отгонял от себя ачингэнов. Умра поспешил к вождю, и Муренчан направился за ним.

Сарга прокрался за чум посланника, а когда все взгляды были обращены к вождю, прошмыгнул вовнутрь.

Вождь упал на колени, не добежав до ближайшей колоды. Он закричал, будто резали его живого, стал сдирать суматошно с себя шапку, нагрудник, парку и кафтан. Амаор остановился в двух шагах от него, Умра застыл позади. Истинные хутэл столпились вокруг.

Глаза Оёкмара были красными, будто то их истинный цвет, из носа и ушей толчками вытекала густая кровь. Вождь, пересиливая кашель, ругался на волка и кричал так, что становились ватными ноги соплеменников, что большой костер не грел.

Тыарха обняла Оёкмара за плечи. Но тут же отшатнулась в ужасе, упала и, барахтаясь в снегу, отползла назад.

Кожа сползала с лица вождя, будто стекала водой. Алая кровь пузырилась в зловещем свете факелов. Детей спешно уводили ближе к огню и не позволяли оборачиваться.

Умра желал помочь, но не мог: страшная вонь и жар окутали вождя, и теперь подобраться к нему было невозможно. Кожа стала сползать и с оголенных плеч и груди – вождь впился пальцами в свои волосы и снимал их, будто пух куропаток. Кожа сползала на землю, чернела и рассыпалась, будто старый уголь.

Не успел никто вздохнуть и пять раз, как рассыпалось тело вождя на землю сухой черной глиной, а небо над стойбищем засветилось зеленью.

— Изгнали ачингэна… — в ужасе прошептал Умра, еле удерживаясь на ногах. Взгляд его был прикован к проталине.

Муренчан первый осмелился выдохнуть и оглядеться вокруг. Его взгляд застыл на чуме посланника Маас Тулайя, скулы сковало в спазме. Он заметил, что Амаор смотрит на проталину, и взгляд его с каждым мгновением теряет уверенность. Тогда Муренчан раздраженно цокнул и прокричал на все стойбище:

— Дикий волк проклял нашего вождя!

Истинные хутэл зашептались, в страхе поглядывая то на проталину, то на Муренчана, то на чум дикого волка. Муренчан нахмурил брови и сморщил нос, видя, как робки стали воины волчьего племени. Тогда он вновь прокричал во весь голос:

— Посланник нарушил свою клятву Великому волку! Потребуем же с него плату жизнью!

И то ли слова подействовали на них, то ли страх обратился в гнев, но мужчины похватали кто факелы, кто копья, кто луки. Вооружились и окружили чум волка. Никто не решался напасть первым – колдовство посланника сильно и опасно. Дожидались Муренчана, но и тот не спешил, с хмурым лицом шел к человеческому кольцу, опустив глаза в низ, и напряженно думал. Теперь спешили укрыть детей в чумах и молиться онгонам о милости.

Амаор бросился к столпившимся соплеменникам. Пробрался через кольцо и встал перед пологом к мужчинам лицом. От направленных на него стрел и копий делалось не по себе, но и не думал отступить. Он встретился взглядом с растерянным Далором – с огнем в руках тот протиснулся в первый ряд охотников и ждал, как и все, сигнала. По его глазам Амаор прочел, что не понимал мужчина, как так вышло, что посланник обозлился на вождя волчьего племени.

— Что вы делаете? — взывал к разуму Амаор. — Духи предков покинут нас насовсем!

— Чудовище опасно! — отвечали ему из толпы. Тени звериными масками ложились на лица мужчин.

— Уйди, оно убило вождя!

— Волк убил не только вождя! Но и моего отца.

— Он растерзает нас всех!

— Прочь с дороги, Амаор!

Амаор скалился, видя, как разгорается в глазах братьев пламя ненависти. Положил бы ладонь на рукоять меча для уверенности, но того не оказалось на месте.

— Ты сможешь защитить свою семью, когда нападут манги? — спросил он мужчину из толпы.

Тот вздрогнул, побледнел, факел в его руках затрясся. Тогда Амаор спросил другого:

— А ты, сможешь уберечь своих дочерей от рук людоедов? Кому из вас по силам дать им отпор?

Люди молчали.

— И я не смогу, — признался он. — Но посланник сможет.

Истинные хутэл зашептались, лицо Далора смягчилось. Амаор принял это за добрый знак.

— Посланнику Маас Тулайя такое по силам. Один раз манги убежали, завидев его в нашем крае. Во второй раз они не сунутся, пока хранит нас дикий волк.

— Как же нам быть с вождем?

— Посланник не мог проклясть его без причины.

Он поднял взгляд на небо. Сияние переливалось от зеленого к синему, но Амаор не мог позволить себе любоваться им теперь.

— И пока мы не узнаем, что произошло, никто не подойдет к дикому волку без моего ведома.

Не было слышно голоса, который противился бы воле сына вождя.

И когда стрела просвистела рядом с его ухом – стало неожиданностью для всех. Амаора едва не захлестнула волна гнева на нерасторопного стрелка – тот в мгновение выдал себя, став белее снега. Но Амаор потерял гнев, когда из чума донесся человеческий голос.

Он сглотнул и обернулся. Стрела оставила в ткани полога дыру. Затаив дыхание и будто бы приглушив биение сердца, Амаор поднял полог. Встал, будто прирос, к порогу, и никто не мог видеть то, что видел он.

Юноша, брат Сааге, лежал на кумланах без чувств. Стрела вошла меж его лопаток глубоко; посланник тыкался носом ему в бок и едва слышно скулил.

Глава 14. Хар

Амаор держал ладонь на рукояти меча. Скомканные рукавицы торчали из кармана парки, и он чувствовал ладонью выступающий узор. Он не знал прямого значения символов, но догадывался, что резное пламя и есть проявление силы. И здесь, среди долгой ночи и холодных зим, и там, за горами, откуда явился Ветряной человек, огонь был символом одного. Тяжелое оружие, лезвием острее которого не найти, бывшее для Амаора опорой, когда он чувствовал слабость, теперь не работало. Он крепко сжимал рукоять, поглаживал большим пальцем навершие, и не находил в себе полной уверенности.

Позади него сновали мужчины, не нашедшие сон.

Амаор смотрел в темень тайги. Дышал коротко: от глубоких вздохов раскаленными иглами жгло грудь. Он часто моргал: болели от усталости глаза. Больно ему было смотреть и оттого, что не придется хоронить прах отца на ветвях – не совершить погребальный обряд, не попрощаться, ведь не осталось от него ничего, кроме проталины: разнесло ветром. Тяжело Амаору было, но с поста своего не сходил – все выискивал среди елей и лиственниц алые рукава. Вот только никаких чужаков не видел.

— Ноён Амаор, вам следует отдохнуть, — узнал голос Умры.

Он упрекнул себя, что не услышал шагов и заметил подошедшего рядом с собой, лишь когда заблестел от огня снег. Старик остановился рядом с ним и тяжело вздохнул. Его взгляд скользнул по лицу Амаора, плечи опустились. Не задерживаясь, он перевел взгляд на тихую, будто спящую, тайгу.

— Пока не придет час смерти молчаливой звезды, я буду следить за лесом.

Шорох донесся до них справа, и Амаор наполовину обнажил меч. Умра остановил его спокойной рукой и указал на ветвь лиственницы. Из темноты на них смотрели два ярко светящихся глаза.

— Это всего лишь сова, ноён Амаор.

Амаор резким движением вставил меч в ножны и крепче прежнего сжал в руке рукоять меча.

— Вы стали выражаться словами отца.

Мужчина не дрогнул.

— Ноён Амаор, в бою вы только мешать будете, если не выспитесь.

Он усмехнулся. Никакие уговоры не подействовали бы так же сильно, как упоминание целого племени.

Амаор позволил себе зевнуть.

— А теперь идите, проспитесь. Племени нужен вождь с чистым разумом.

Умра долгим кивком попрощался с ним и по следам, оставленным им же, отправился в свой чум.

Прежде, чем знахарь стал от него слишком далеко, Амаор спросил:

— Отчего ты не идешь в чум волка?

Умра остановился и рассеянно пожал плечами.

— В этом сегодня нет необходимости.

И более не стал задерживаться.

Амаору вновь стало не по себе. Он чувствовал, что был нужен своему племени, и не мог сдаться только из-за происшествий этого вечера. Но будь на месте жертв кто другой, Амаор не переживал бы столь сильно. Он во второй раз упрекнул себя, не позволял себе злых мыслей, прикусил до крови щеку и приказал себе собраться.

Перед его глазами всплыло лицо Сааге, в слезах, искривленное от ужаса, и голову стянуло обручем так, что темнело в глазах. Он знал, где следует ее искать. Но отчего-то шел в совсем другую сторону.

Ноги вели его к чуму Сааге.

Амаор сперва позвал ее, надеясь, что та откликнется. Но в ответ была лишь тишина. Тогда он рискнул приподнять полог, чтобы одним глазком заглянуть внутрь. В чуме было темно и холодно. Кострище затухло, и ни одного звука не было слышно. Он тяжело вздохнул, и ноги понесли его дальше.

На пути ему никто не встретился – будто все, завидев его красное, обветренное лицо спрятались в свои чумы и не желали попасться на глаза. К следующему чуму он дошел в полной темноте.

За несколько шагов до полога он остановился, понимая, куда пришел. То был не его чум и не чум знахаря – такие же ложные места, как и предыдущее. Ноги привели его к чуму посланника. Взгляд поднялся к дымоходу – валил густой дым. Сильно пахло пихтой.

Он подошел ближе и прислушался к голосам. Слышно было женщину, и Амаор узнал говорящую. От этого голоса у него вновь заболело в груди и затылке. Голос тот дрожал, перебивался всхлипами. Амаор прислонился ухом к ровдужному полотнищу, прикрыл глаза и прислушался. Челюсти его сжались, узнал мотив: тихо пелась колыбельная. Он потянулся к рукояти меча, но остановился и сжал пустые кулаки. Пальцы впились в ладони – тяжело ему было слышать эту песнь.

Амаор не понимал, отчего дикий волк медлит, не исполняет желание Сааге, женщины крови того, к кому вышел посланник; не лечит Саргу, но и не позволяет перенести того в чум к знахарю – рычит и скалится. Далор рассказал, что волк за ночь излечил его руку, подарил их семье желанного младенца. Тогда чего же он теперь не сотворит чудо?

Амаор стоял за порогом долго, но в чум зайти так и не смог.

Ноги его ослабли, помутились мысли: видимо, растратил последние силы. Мечталось ему дойти до своего чума и зарыться с головой в шкуры, как в детстве. Но на встречу шел Муренчан. Лицо в темени виделось серо-зеленым, раздраженным, и Амаор не понимал, отчего тому не спалось посреди ночи.

— Теперь у племени нет вождя, — начал он, как будто бы издалека. Амаор слушал его в пол уха. — Люди относятся к тебе хорошо, но…

— Ноён, сейчас не время.

Амаор понимал, к чему ведет разговор. Он увел взгляд на чум волка позади себя, а затем посмотрел выжидающе на приближенного. Но тот понял его неправильно, почувствовал агрессию, и голос его стал чуть громче и настойчивее.

— Племени нужны выборы.

Амаор молчал.

— Есть еще главы, имеющие взрослых сыновей. Они имеют право…

— Созывай людей, ноён, — перебил Амаор. От его взгляда Муренчан ступил на шаг назад. — Если считаешь, что теперь есть время на выборы.

Муренчан сощурил глаза и согласно кивнул.

— Именно так и будет.

С восхода небо стояло чистое до самого горизонта; искристый снег слепил глаза. Не появлялся игривый ветер, будто бы природа замерла и выжидала, не смея продохнуть без веления.

Амаора не отпускало беспокойство, ему почти не спалось. Укрывшись в постели шкурами, он забылся в глубоком сне, но уже с рассветом успел посетить большой онгон в священном месте, и теперь руководил собратьями: подготавливали место для обряда. Приближенный согласился обождать с выборами нового вождя.

Шаманский обряд требовал не только особых знаний и умений, но и таланта. Духи могли не просто не откликнуться на зов, но и обозлиться на племя из-за невежества поддельного шамана. Умра понимал, что ни он, ни кто-либо еще не в силах камлать. Но и бездействовать не мог: зашел поутру в чум посланника, и от вида убитой горем семьи юного хутэ самому ему сделалось дурно. «Просить помощи у духов не будем, — сказал он. — Но попробовать позвать дух Сарги можно». Волк тогда поднял на него настороженный взгляд.

Пока Умра делал приготовления у себя, разыскивая в турсуках и туесах оставшиеся от прошлого шамана бубен и колотушку, его внук таскал из лабазов колья к чуму посланника. С северной стороны мужики поставили лабаз-помост* высотой до пояса.

Далор нашел занятие и для себя: по совету Чангоя на одном конце принесенных кольев строгал морды воронов. А по окончанию под присмотром Амаора вколачивал их в мерзлую землю по кругу от лабаза-помоста – создавал круг силы. Далор был рад, что нашлась ему работа – сидеть без дела совсем не мог.

Чангой бегал то к мужикам, суетившимся у чума посланника, то к деду – помочь да послушать, что тот расскажет про обряд единения с духами. Знал он, что дед его собирается камлать, а как обряд проводится – совсем не представлял. А старик вдруг стал разговорчив, то про танец обмолвится, то про песню. Чангой даже запомнил, что шест особый нужен и сам вызвался его поискать.

Тот шест, высокий и толстый, нашелся, а на нем – зазубрины. Когда установили у лабаза-помоста, Чангой принялся рассматривать выемки с таким любопытством, что Далор отвлекся от своего дела и подошел к знахарскому внуку.

— Что смотришь, Чангой?

— Считаю зазубрины, ноён Далор.

Чангой касался ладонью в рукавице каждой посчитанной засечке, да вот только считать дальше семи не умел.

— Много их, — сдавшись, сказал Чангой.

— Много. Шест этот от одного шамана к другому передается. И каждый раз, когда шаман камлает, делает зазубрину, если удалось ему связаться с духами.

— Дед сказал в зазубрины веточки березы воткнуть.

— Это чтобы духи знали, по какому пути древа мира идти. Ты не ходи в лес, Чангой. Я сам схожу. Много веточек надо?

Чангой пожал плечами. Он смотрел на бледного Далора с нож в одной руке, с колышком, венчанным вороновым клювом – в другой.

— Как закончу, наломаю веток и оставлю у шеста. Узнай, Чангой. Нужно ли еще что старику для обряда.

— Вымести сор из чума посланника осталось.

Далор глядел из-под полуприкрытых век на мальчишку, румяного и веселого, будто вновь племя к празднику готовится. А затем поинтересовался:

— Переживаешь ли ты за Саргу, Чангой?

— Зачем переживать, ноён Далор? — не понял тот вопроса. — За братца я не переживаю. Дух его не пропал в водовороте. А значит, и переживать нечего.

— За кого же ты переживаешь?

— За младенца, ноён Далор.

На этом Чангой решил закончить разговор, поклонился и чуть ли не бегом отправился к своему чуму. Далор продолжил строгать морды воронов и словам знахарского внука не придал большого значения.

Наконец, приготовления коснулись и чума посланника.

Сааге долго не соглашалась, чтобы трогал кто кумланы под Саргой. Она сидела рядом с ним всю ночь, не смыкая глаз, и все утро, совершенно позабыв о еде. Глаза ее впали и потеряли живость, а руки не отпускали ладоней брата.

Говорили с ней и Тыарха, следившая теперь за младенцем, и знахарь, нарядившийся в свой самый богатый наряд. И только Далору удалось увести жену на свежий воздух. Дикий волк с трудом вышел за ними, едва не повалив жерди чума и то и дело оглядываясь на Саргу – виден был через поднятый полог. Юношу трогать не стали, лишь передвинули к дальней стенке напротив порога, собрали кумланы и вытрясли, да вымел Чангой сор из чума вместе с мелкими и зловредными духами.

Занесли все обратно, зашли, Чангой поджег дымокур. Затем сел между Саргой и порогом и принялся ждать, когда Умра придет. Дед наказал ему, чтоб сидел на месте, и не вмешивался – старик сам справится с остальным. Волк устроился напротив него, мордой к юноше. Следил за каждым шагом – это Чангой по его ушам понял. Сам же дикий положил морду на лапы и смотрел на Саргу, будто ожидал, что тот вот-вот очнется.

Сааге села возле знахарского внука с младенцем – тот спал у нее на коленях, накормленный и убаюканный. Чангой обрадовался, что так сложилось, раскраснелся в мгновение от ушей до плеч. Но внимания на это никто не обращал.

Больше никого в чум не пустили.

Амаор и Далор остались за кольями-стражами, остальных же попросили уйти к себе.

Умра вошел в круг силы. Ветер едва касался бахромы на его парке, узоры, вышитые бисером, переливались в солнечных лучах. Он шел тяжелым шагом к лабазу-помосту. В руках держал мерзлое мясо, а на поясе висели бубен и колотушка.

Он обмазал мерзлым мясом колья с мордой ворона, а сами куски бросил на лабаз-помост подношением. Затем взглянул на шест, сделал зарубку на верхней части и вставил в нее веточку березы.

Умра помнил заклинания шаманские, но как бы не хотел произнести – не стал, лишь ударил в бубен и низко поклонился алтарю.

Далор вдруг оцепенел, ощутив в груди вибрацию от бубна. Амаор незаметно взялся за рукоять меча.

Знахарь обождал немного, прислушиваясь к тишине, и вновь ударил в бубен. А затем ступил в чум.

Место для камлания всегда было одно – у порога. Но на этот раз действовать следовало в северном направлении – туда, где собираются духи загробной жизни. Умра знал, что обряд единения с загробным духом опасен, и его самого могло затянуть в водный водоворот – а там попадешь в Амаргэн-реку и пропадешь на совсем; могло затянуть и в небесный – оборвется тогда связь с телом и вечно духом будешь скитаться по земле. Боязно было читать заклинания истинному шаману, а ему и подавно. Но камлать Умра не должен, только бить в бубен и петь – зазывать душу стрелка, пока не ушла та насовсем, не оборвалась нить водоворотом.

Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул благовония. Ударил в бубен, и тело его закачалось из стороны в сторону. Ритм складывался сам собой, от вибраций и благовоний туманило головы всем в чуме. Умра держался на одной мысли, руки дрожали, но били в бубен. Туманилась голова, и мысль та становилась все дальше с каждым ударом. Он и не заметил, как губы сложились в безмолвное заклятие. Слова в бормотании было не разобрать, но чувствовали все, что духи плыли на зов, слышали песню, видели маяк на мировом древе, пронзившем ветвями и корнями все три мира.

Тело его входило в резонанс с вибрацией бубна и голоса и танцевало.

За песней знахаря не был слышен тихий рык волка. Посланник уставился в дымоход, и взгляд его спускался все ниже и ниже.

— …открыт для вас, хранители… — четко проговорил Умра, остановился на одном месте и открыл глаза.

Волк зарычал так, что задрожал огонь в кострище. Приподнялся на лапах, шерсть встала дыбом. Знахарь перевел на него полный ужаса взгляд и ударил в бубен.

С последним ударом волк медленно опустился на кумланы, будто его оставили все силы. Сааге держала младенца обеими руками, но тот будто не слышал ничего и не просыпался. Сааге во все глаза смотрела на волка, ожидая, что тот вновь поднимется и зарычит. Но посланник неподвижно лежал возле тела юноши, и грудь его не вздымалась.

Умра утер лицо вспотевшими ладонями. Перед его глазами все вертелось, и он упал на колени лицом к Сааге. Бубен откатился к ногам Чангоя. На мгновение чум погрузился в сумрак – едва не погасло пламя в кострище. А когда вновь стало светло и жарко, старик столкнулся взглядом с Чангоем.

Мальчишка сидел на кумланах, будто мышцы сковало тальниковыми прутьями. Глаза его – широко распахнуты. Но не было в них него самого.

На знахаря смотрел некто иной.

Глава 15. Водный водоворот

Воздух здесь был тяжелым. Казалось, на грудь упала колода, но пахла она не деревом, а тухлым мясом, и веяло от нее холодом. Стрекотали кузнецы – песня их прерывалась, будто бы нечто заставляло их резко смолкнуть и переждать опасность. Шептались деревья, едва слышно, уклончиво, словно передавали друг другу тайны.

В этом водовороте звуков и запахов выделялось чужое теплое дыхание. Оно шло откуда-то сверху и щекотало лицо.

Насупившись, Сарга медленно открыл глаза.

На мгновение его ослепил белый диск Солнца. Он отвел взгляд, а когда глаза привыкли, вновь посмотрел украдкой. Солнце спряталось за тяжелыми облаками, но темнее от этого не стало. Зато облака сделались помощниками: через них оказалось не так больно глядеть, и Сарга смог различить в этом Солнце кое-что странное – диск вращался.

Он опустил взгляд вниз – на лысое поле, и голова его закружилась. Но отдохнуть он себе не дал, зажмурился и привстал на локтях.

Нечто холодное и влажное коснулось его затылка. Сарга закинул голову назад и увидел позади себя посланника Маас Тулайя в обличье дикого волка, склонившего голову низко, чуть ли не до земли.

Волк смотрел на него печально, редко моргал и молчал. Сарга удобно сел и огляделся. Вокруг не было того, чего он слышал во сне – кузнецов или шелеста. С волком они были одни в долгой и сухой степи. Роща виднелась на горизонте миражом, и услышать ее голос не представлялось возможным.

Сарга явственно ощущал холод земли под собой и колющий грудь сухой воздух. Ему было не по себе, будто свалился в карьер и никак не мог прийти в себя.

— Это ведь не сон, Гуске?

— Не сон, ив Оли.

Сарга, ощутил, как затряслись руки, заломило вдруг грудь насквозь, и страшно стало задавать следующий вопрос – он не понимал, где очутился. Он оглядел себя: на нем не было парки и унтов; босые пятки измазаны в серой земле, и даже в одном кафтане было душно. Сарга ощупал ноющую грудь.

— Мы оба пересекли водный водоворот.

— Я могу вернуться домой?

Волк просунул нос под локоть юноши: не скрылась от него дрожь в голосе. Сарга погладил морду волка, и вдруг стали душить его страх и беспомощность. Перейти водный водоворот означало попасть в нижний мир.

Дикий не отвечал ему, подобрался ближе и положил свою здоровую морду ему на колени. А стрелок уткнулся лицом ему в загривок и обнял, что было сил. Волк не сопротивлялся.

Сарга понемногу вспоминал, что же произошло в последнее время. Когда же вспомнил, как пронзила его спину острая боль, сердце его больно сжалось. Он вздрогнул всем телом, и волк обеспокоенно поднял на него глаза.

— И что же теперь делать?

— Не мне решать, что тебе делать, ив Оли.

— Я хочу домой, — голос Сарги сделался детским, будто и не было никогда в нем истинного хутэ. — Я не хочу умирать.

— Ты знаешь, ив Оли. Кому не суждено умереть, тот не умрет.

— Я здесь, я вижу вращающийся диск Солнца – разве это не небесный водоворот? Стоит сойти с места… Разве еще можно вернуться?..

Сарга шумно набрал воздуха через зубы и замер.

— Если ты не хочешь уходить, то вспомни. Остались ли дела в Среднем мире?

Сарга стал вспоминать, перебирать мысли в голове, ища то, что могло его задержать. Вспомнил про манги и про их огни. Вспомнил, что угрожал Муренчан раскрыть его тайну, что Чангой должен стать шаманом волчьего племени. Вспомнил, что душа младенца заплутала где-то в нижнем мире. И понял, отчего он до сих пор не попался в небесный водоворот, и постарается не попадаться в ближайшее время.

— Я пойду по следу духов, — дрожащим, но решительным голосом сообщил он. — И найду заплутавшую часть души младенца.

— Тогда тебя ждет опасное приключение.

— Ты пойдешь со мной?

Сарга гладил большого черного волка по холке и ощущал, как делится на двоих переживание, и легче становится. Грудь волка высоко поднималась, и Сарге казалось, что это в нем подымаются силы.

— То путь только ив Оли. Совсем скоро мне придется вернуться в Средний мир.

Сарга, перепуганный, отпрянул от волка.

— Как ты попал сюда, Гуске? Отправился за мной? Как же ты вернешься?

— Через водоворот мне самому не пройти, прав ты, Оли. Дорогу я подглядел у духа, пришедшего на зов вашего шамана.

Волк глядел ему в глаза и только теперь Сарга заметил, что волк не открывает пасть, а слова его все равно слышны и понятны.

— Неужто Чангой камлал?

Дикий покачал головой.

— Но дух пришел. Человеческий мальчишка – сильный шаман.

Сарга широко улыбнулся, почувствовал гордость за Чангоя.

— Когда наберешься сил и исполнишь, что задумал, шаман проводит тебя домой. Сейчас же тебе не увидеть этот путь. И ваш шаман пока не в силах прийти сюда.

Он кивнул, понимая всю правду этих слов. Отправляться в путешествие по нижнему миру, да еще и найти духа и вернуть в тело – задача сложная и опасная даже для опытного шамана, без собственных проводников и хранителей не выполнимая. А сколько времени это может занять, Сарга не хотел думать. Он верил, что найдет путь для души младенца, и большого на данный момент не желал.

Но было кое-что, что обеспокоило Саргу.

— Что за дух пришел на зов?

— Мне не известно, ив Оли. Потому как звали твою душу. — Волк увидел, как побледнело лицо стрелка. — То не был ачингэн.

Сарга поднялся на ноги и поднял взгляд к вращающемуся на сером небе диску.

— Я могу попросить тебя об одолжении, Гуске? — Волк согласно кивнул и встал на лапы, поглядывая в сторону виднеющейся на горизонте рощи. — Приглядывай за Муренчаном, он задумал недоброе.

— Раз желает того ив Оли. А теперь пойдем, я провожу тебя, пока есть время.

Они шли по голой земле, не видя под ногами тропы. Мимо проплывали клочья густого тумана, словно проходили люди, и каждый раз Сарга оборачивался, чтобы посмотреть им в след. Туман разваливался на куски, снова собирался в один и снова разваливался, будто из последних сил полз по земле.

Сарга расстегнул ворот кафтана и закатал рукава. Волк смотрел только вперед и, казалось, не замечал духоты.

От него не скрылось, что диск на небе поворачивается, будто ищет снующие в страхе тени. Он даже присмотрелся к этому ненастоящему Солнцу, хоть на ходу и было тяжело, и увидел, что от диска, будто лучи, отходят бесцветные нити, и лишь при повороте диска они на мгновение показывались глазу мелкими вспышками по всей длине. Некоторые из лучей касались земли, и он спросил у волка, отчего так. Волк ответил, что это от заплутавших в нижнем мире духов тянуться нити, оторвавшиеся от тела. И со временем нить оторвется от духа, и он сможет пересечь Амаргэн-реку. Сарга остановился, оглянулся за спину, наклонился в разные стороны, но так и не разглядел за собой такую нить.

— Ив Оли не должен переходить Амаргэн-реку, раз желает вернуться. Но и близко к ней не подходить – на берегах ее живет злой харги. Ив Оли узнает его сразу: то будет человек со страшной лысой головой и телом, покрытым шерстью. Берегись его. Остерегайся и его помощников – бальбуков. Бальбука может принять любой образ, но извечно выдает его дикий оскал и длинный лысый хвост.

Сарга догнал дожидающегося его посланника.

— За Амаргэн-рекой чистые души живут?

— Души умерших омываются в Амаргэн-реке и живут на другом ее берегу привычной жизнью. Амаргэн-река не только опасна. Она полна порогами и хранит чистые души от харги и его помощников так же, как и людей и животных в Среднем мире Вселенной.

— Мне следует найти часть души младенца до того, как небесный водоворот оборвет его нить с телом, — вздохнул Сарга. — Что мне еще следует знать, Гуске?

Волк остановился. Сарга поглядел на его массивные лапы. В отличие от него самого, дикий следов не оставлял.

— Не оставляй нигде своей одежды и ничему не позволяй завладеть твоим вниманием.

После этих слов волк протяжно взвыл. Сарга зажал руками уши – столь оглушительным он был. Эхо пронеслось один раз и смолкло, будто съеденное. Волк выжидающе глядел вперед, на уже близкую к ним рощу, но не сходил с места. Сарга думал спросить, не привлечет ли вой кого из злых духов, как вдруг до него донесся ответный вой.

Гуске обернулся к нему.

— Иди вперед, Оли. Волки проводят тебя через рощу.

Сердце Сарги вновь пронзило неведомым острием. Но дикий не увидел его лица: Сарга крепко обнял его, надеясь, что Маас Тулай еще позволит им встретиться.

Когда дикий волк затерялся в дымке, Сарга глубоко вздохнул. В горле запершило, и он прокашлялся: все еще не мог привыкнуть к здешнему воздуху. Пошевелил пальцами на ногах и решил, что обязательно завершит это путешествие.

С каждым шагом сильнее стучало его сердце. Он замечал силуэты за березами и зоркие волчьи глаза. Наконец, стал слышен шепот, как в его недавнем сне.

Подул легкий ветер и принес запах крови.

Глава 16. Топь

Земля громыхала и тряслась, словно злилась и яростью своей желала свалить духов, топчущих ее, с ног. Мелкие камушки и обломки сухих веток впивались в стопы. Голые длинные ветви, будто руки худосочного старика, тянулись, будто голодные пауки. Сухой ветер бил в лицо, затрудняя бег. Но Сарга не обращал внимания на препятствия. Он ловко перескакивал ямы и кочки и несся изо всех сил вперед.

Ему казалось, что сердце стучало в ушах столь звонко, что не было слышно ничего вокруг. Ничего, кроме стонов рощи, погибающей за его спиной.

Сарга бежал и смотрел по сторонам: искал удобный сук – вновь оказался безоружен перед манги. Он бы сломил нужный и натянул тетиву из шнурков с парки, стрелами ему стали бы ветки короткие и прочные. Но не попадался на пути. Сарга запнулся о трухлявую колоду под ногами, упал на колени, но не было времени медлить. Подымаясь, он обернулся, и дыхание его сперло от ужаса. Великан шел за ними по пятам, раздвигал деревья, вырывая их с корнем, и громко пыхтел. Глаз манги ухватился за него еще в начале пути у рощи и до сих пор не отпускал.

Саргу подхватили под локти и потянули вперед за рукава. Черные волки, в холке бывшие до локтей юноши, хранили его с начала пути, показывали верную дорогу и сами под ноги манги не кидались: завет посланника Маас Тулайя старались исполнить меньшими жертвами. Один из них попался к великану в руки и был съеден со всеми костями, а страдающая земля омыта его кровью. Сарга доверял младшим братьям дикого волка как себе.

Волки вели юношу из рощи, облысевшей от шагов манги, по следу заблудшего духа младенца. За рощей были туманные болота, заросшие и глубокие, но волки знали тропу.

Болота перебивали зловоние великана. Пахло на болотах сладко, и Сарге было сложно отогнать желание прислониться к мокрой, теплой земле и остаться в топи, лишь бы вечность окутывал нежный запах. Но волки подталкивали его в спину и торопили: задержишься долго на одном месте, и поглотит тебя зыбкая земля.

Грязная вода покрывала стопы, пузырилась между пальцами. Босыми ногами он скользил по узкой тропе, и волки ловили и не давали сорваться в трясину. Великана же некому было провести. Да и не влезла бы даже одна его нога на тропу. Манги ступил одной ногой, затем второй в болото, сделал два шага вглубь, ревя и тянясь длинными и толстыми, как стволы ели, руками за Саргой, но уже с третьего шага не смог пошевелиться. Трясина затягивала его.

На берегу, за болотом, волки и Сарга повалились на твердую землю, позволяя себе отдохнуть. Сарга сидел на теплой земле и чувствовал, как она пульсирует, будто пережевывает попавшуюся в ее пасть дичь. Он глядел на болота, и не смог бы найти место, где трясина поглотила великана, если бы не пузырилась черная вода.

А когда природа смолкла, волки повели Саргу дальше.

За болотами тянулась равнина. Далеко позади остался вращающийся диск Солнца, но в степи оно отовсюду разглядит заблудшую душу.

Пробирались осторожно, шли по тропе из талового ерника, гнулись как можно ниже к земле, чтобы кусты с красными и синими ягодами скрывали их от небесного водоворота. Сарга чувствовал, что они почти пришли; ему сделалось тревожно, когда они остановились у кустарниковой березы. Еще бы два десятка шагов, и встали бы на краю крутого берега, и свежий ветер ударил бы в лицо. Внизу журчала речка, спотыкаясь о крупные пороги. С берега виден был весь горизонт: за широкой рекой дышала тайга, объятая голубым туманом, сонная, тянулась до самого края.

Сарга бы долго любовался, если бы волки не сторонились левого края берега. Они ощетинились, заслоняя вверенного им юношу, но не уводили с берега, чтобы и теперь уберечь от опасности. Сарга приподнялся над их спинами и кустами и замер, страшась издать громкий звук.

Там, на левом краю крутого берега, в стогу храпело существо – Сарга признал в нем бальбуку.

Бальбука напоминал бочку, плотную и обхваченную железными поясами, какую Сарга видел у Ветряного человека. Вместо волос у духа росли черные сухие кусты, закрывающие морду. Руки и ноги он имел человеческие, и если бы не наставление дикого волка, Сарга мог бы принять бальбуку за человека. Но его лысый хвост покойно свисал до земли, и храп больше походил на завывание ветра в снежную бурю, чем на человеческий.

А на поясе у бальбуки свисали кожаные мешочки.

«Помощник, помощник харги собирает заблудшие души», — говорили Сарге волки, переминаясь на месте.

— И душа младенца в одном из них?

«В одном из них, в одном из них».

— Как же мне узнать, в котором наша душа?

На это волки склонили низко головы – на вопрос юноши они не знали ответ.

Тогда Сарга, осторожно ступая на носках, вышел на берег. Он огляделся, подыскивая возможные лазейки в кустах на случай, если бальбука проснется: с берега в реку прыгнуть нельзя, Амаргэн-река унесет его на другой берег, а оттуда уже не вернуться; оставалось броситься в кусты, оттуда – к болотам и погубить дух так же, как и манги.

Сквозь набухшие серые облака пробирались нити небесного водоворота. Но диск Солнца плыл за спиной Сарги, и от того юноша его не заметил.

Вопреки переживанию Сарги, бальбука крепко спал. И чем ближе Сарга подкрадывался к нему, тем сильнее закладывало уши от храпа. Он ощущал, как дыхание духа встряхивает его грудь, и от такой мощи ему становилось вдвойне страшней. Но мешочки с душами были уже в нескольких шагах. А с каждым шагом Сарга ясней осознавал: он совершенно не знает, как отыскать в мешочках душу младенца.

Стог сена, на котором спал помощник злого духа харги, оказался слишком высок. Сарга пробовал дотянуться рукой до пояса бальбуки, но оставалось еще расстояние не меньше пяти ладоней, и даже в прыжке он не смог его преодолеть. Сарга вновь стал оглядывать берег: ему подумалось сделать копье, подрезать нити, и мешочек сам скатится прямо в руки. Но если сук нужной длинны найти было легко, то заостренных камней на утесе не было совсем.

Тогда Сарга полез на стог. Сено приминалось под ним, но он взбирался выше – сон бальбуки был необычайно крепок. Когда же он добрался до самого верха, тело духа наклонилось к нему. Сарга вжался в стог, навалился на духа всем телом, чтобы то не свалилось на землю. Он услышал, что подбежали волки, собрались у стога, глядели ему в спину и пятились назад, будто хотели стянуть юношу на землю. Сарга поднял глаза к небу и зажмурился от яркого света – над ним замер небесный водоворот. Внутри диска по спирали текла вода, а по границам наполняла бесчисленное количество прозрачных нитей.

И когда ослепительный диск Солнца направил нити к земле, бальбука проснулся.

Будто прутья, тонкие нити хлестнули по берегу между Саргой и волками, кроша землю в песок. Волки зарычали, заметались по утесу – страшась попасться в нити. Сарга пригнулся – он тянулся к поясу духа.

Бальбука взревел: нити порезали сухие кусты на его голове. Он замахал руками, стараясь заслониться от яркого света водоворота. Сарга схватился за пояс, уперся ногами в стог, но только глубже провалился в сено. Волчий скулеж доносился со всех сторон. Сарга почувствовал, как спину обдало жаром, а за шиворот попала горячая вода. Сено по бокам от него окрасилось алым. Сарга вновь потянул на себя пояс, желая стянуть все мешочки разом, но веревка никак не поддавалась.

Бальбука взревел с новой силой, и у Сарги свело зубы: нить полоснула духа по мохнатому животу. Кровь в мгновение залила юноше руки, и он едва удерживал в ладонях скользкую веревку пояса. Он пригибался к стогу, проваливался все ниже и тянул за собой пояс. Веревка медлила, распускалась на тысячи ниток. Сарга зажмурился и вновь дернул со всей силы. Хрустнула последняя ниточка, и веревка слетела с живота. Сарга едва удержался на ногах, распахнул глаза и увидел нависшую над ним тень.

Огромная когтистая лапа бальбуки едва не прихлопнула его к земле. Заскользив в грязи, Сарга едва успел избежать удара. Он бросился прочь от безумного духа к кустам, но дух был проворней. Он схватил юношу, сомкнув пальцы на его груди, и поднял над головой. Волки вцепились в ноги бальбуки, но тот раскидал их, будто слепых щенков.

Сарга болтался в воздухе из стороны в сторону и не различал ничего перед глазами. Он сунул пояс в зубы, чтобы свободной рукой оттянуть коготь от пальца злого духа – другая рука была прижала к телу и страшно ныла.

Из последних сил волки бросались на ноги бальбуки, а тот отмахивался от острых, будто лезвия загорных мечей, нитей. Сарга вновь услышал жалобный волчий скулеж, а затем вой раненного духа. Смазанный мир покатился в сторону. Сарга ощутил боль в виске, увидел приближающееся пятно. А затем все утонуло в темноте и тишине.

Бальбука завалился на бок: волки прогрызли его ногу до кости. Упав на землю, дух не сдавался – широким махом откинул бросавшихся на него волков. От его ударов хрустели волчьи кости и кровь проливалась на землю. Бальбука не выпускал воришку из рук, встал на колени и взревел, желал, чтобы по всей земле услышали. Нити небесного водоворота, будто их дух и звал, устремились к нему, туго обвили мохнатое тело и потянули к Солнцу.

С болот послышался ответный рев, и берег пробрала дрожь.

Бальбука не мог больше вдохнуть: до того туго нити, теперь грязно-алые, стянули его грудь. Не было больше силы и в руках. Он раскрыл ладонь и, обмякнув, затих.

Волки бросились к краю утеса. Сарга летел в реку, и волкам было не дотянуться.

***

Тени гуляли по стенам чума то приседая, то вытягиваясь выше всех. Можно было подумать, что они стали подражать людям, танцевали под треск огня. Но не было в их танце ничего от праздника – тени стремились выбраться на волю через дымоход.

В кострище было достаточно огня, но вопреки этому в чуме сделалось чрезвычайно холодно. Сааге прижимала к своей груди закутанный в шкуры сверток и зачарованно глядела на огонь. Она никогда не видела, чтобы пламя вело себя так странно. Оно то смиренно застывало, то бросалось, будто дикий зверь, в сторону шамана.

Сааге вдруг почувствовала, как сильно устала. Ее тело размякло под тяжестью, и руки едва удерживали сверток. Веки слипались, и Сааге клонило лечь на кумланы. С усилием воли она приоткрыла правый глаз, но сразу же закрыла и повалилась спиной на стену чума. Плечо и спину пробрал холод, но темнота поглотила все ощущения. С ослабших рук сверток свалился на кумланы, не издав и звука и не пошевелившись.

Умра сидел, будто на углях. Рубаха пропиталась потом, и его бросало то в жар, то в холод. Руки и ноги затекли, но держался в одной позе и не думал шевелиться. Он испуганно глядел на юношу перед собой, и не узнавал в нем своего внука.

Чангой сидел перед ним, низко наклонившись вперед, а голову задрал к дымоходу. Лицо его было напряжено, глаза полуприкрыты, но видны были только белки. Руки лежали на полу, будто ему не принадлежащие, одна рука без рукавицы, и видно было, что свела кисть судорога такой силы, что казалось, будь она чуть сильнее, сломала бы пальцевые суставы.

Умра потерял счет времени. Он решался спросить существо в теле Чангоя, почему на зов не пришел Сарга и отчего неизвестный дух, услышавший чужую песнь, вселился в мальчишку, а не в того, кто звал. Но язык ему не повиновался. Чернее самой ночи глаза глядели на Умру, и ему чудилось, что душа его замерзает.

— Слышу язык бэе*, — процедил дух низко и отрывисто. — Душа бэе дрожит.

Дух говорил на дивном языке из легенд. Умра знал несколько слов с детства, и в первый раз за всю его непростую жизнь знания пригодились. Гость обращался к нему, как к слабому существу, не имеющему над духом из нижнего мира власти.

Едва вороча языком, Умра прошептал:

— Назови свое имя.

— Яян* будет слышать ответ Кирган, не бэе.

Дух тихо осклабился. Умра почувствовал себя нелепо в своем наряде, ощутил себя пустым онгоном, не способным принять духов предков. Руки стали ему чужыми, а мысли – мутными. Он вдруг почувствовал себя слишком старым для обрядов и разговоров с духами. Но дух вселился в его внука, слишком неразумного, чтобы справиться в одиночку.

Знахарю было страшно представить, какие испытания послал волчьему племени Маас Тулай. Пришедший на зов дух оказался вестником тяжелых дней.

«Кирган, — Умра повторил про себя имя. — Дух смерти».

Страшно ему было не только за будущее. Ему не нужно было оглядываться по сторонам: память еще верно служила старику, и он помнил, за сколько жизней в чуме несет ответ. Дух играл с простым человеком и слушался слов шамана. Но Умра видел сам: то, чего боялся, сбылось – Чангой был в глубоком сне, и, впав в транс, не зная, как совладать с гостем, позволил духу занять его место и говорить.

Умра втянул шею в плечи и твердо сказал:

— Обращайся с ответами к шаману, Кирган. Но слушай мои вопросы. Мои вопросы желанны шаманом.

Дух сощурил глаза и долго смотрел на знахаря, прежде чем согласиться.

— Почему ты пришел на зов, тебе не принадлежащий?

— Званный вами глух к песням. Оли глух и далек.

Умра ощутил, будто ледяная вода Юрчур-реки лизнула его спину. Он вспомнил легенду о разлученных Волке и Вороне и покосился на спящего посланника и Саргу. События последних дней выстроились перед ним в верном ряду, и закономерность отчетливо прослеживалась. Но делать выводы Умра не спешил.

Гость прервал размышления:

— Много работы Кирган ждет. Яян хочет слышать ответ. Усмири язык, бэе.

— Какой работы?

— Много бэе заберет Кирган.

— Что станет с племенем?

Умра наклонился вперед, вытаращил на духа глаза, жаждал и боялся услышать ответ.

— Алые бэе склюют ваши сердца.

— Людоеды... — пропал голос Умры.

Дух продолжал, не замечая смятения знахаря:

— Волк бэе с крепким духом и телом. Выберите вождем его, и работа Кирган сократиться.

Умра сдержанно кивнул.

— Почему глух Сарга к нашим песням?

— Оли ищет свою тропу.

Сааге видела короткий сон. Она стояла на заснеженном берегу реки, широкой настолько, что не было ей края ни по сторонам, ни вдали. Река неслась по порогам, бурля и шипя, будто недовольная чем. В небе над ней парили еловые иголки, словно летняя мошка. Мошка клонилась к воде, и только касалась волн, как над водой показывалась черная птичья голова. Сааге ахнула и попятилась назад – в реке тонул ворон. Птица выныривала над водой на мгновение и верещала, как может один только человек.

Бурная вода страшила ее сильней дикой медведицы. Но сердце Сааге не перенесло бы смерть ворона. Как была в одежде она зашла в воду. Ровдуга потяжелела, будто желала остановить ее, но Сааге шла к ворону, не видя дна, и будто незримая рука вела ее по дну, где не было порогов. Но чем глубже заходила Сааге, тем дальше уносила река тонущего ворона.

Сааге бы сдалась, если бы не узнала голос, каким кричал ворон.

Она протянула руку к скрывшемуся под волнами хохолку, и имя утонуло в речном шепоте.

Сааге медленно открыла глаза – она все еще видела перед собой бурные воды и ощущала их сковывающий холод. Река таяла, уступая место присмиревшему огню. Сааге утерла с глаз слезы и ощутила на коленях пустоту. Сверток с младенцем она нашла рядом с собой, прижала к груди и заглянула в лицо. Младенец спал.

Тогда Сааге нашла взглядом младшего брата и волка у его ног. Но бросилась не к брату, а к шаману.

Она сразу поняла, что перед ней не Чангой – теперь он держался юношей, холодным и диким. Не моргая, он глядел черными глазами на знахаря, будто не слушал, а читал его вопросы. Сааге склонилась лбом к кумлану в поклоне, и ощутила взгляд сидевшего в юноше духа: тело закостенело, – и она так и застыла в поклоне перед ним.

Слезы полились ручьями по щекам, и Сааге не сказала, а промычала вопрос – едва смогла приоткрыть рот.

— Слабой душе не сказать Кирган.

Дух не сводил с нее глаз. Умра насупился, по слезам понял слова.

— Сарга вернется?

— Бэе уйдет со мной.

Сааге застонала.

Тяжелый полог встрепенулся, и пламя на мгновение низко прижалось к головешкам. Далор услышал стоны и больше не мог ждать завершения обряда. Он кинулся к Сааге, обнял за плечи, но не мог заставить подняться. За ним, опустив полог, появился Амаор. Он выглядел бледным и потерянным, не двигался с места и глядел на плачущую женщину.

Знахарь увидел, как медленно моргнул дух, а открыл глаза Чангой. Мальчишка испугался плача, и помог Далору посадить Сааге. Очнулся ото сна и волк, но людей в чуме не видел – смотрел лишь на дымоход. Кострище разгорелось, как в начале обряда, и в чуме стало теплеть.

Чангой взял с рук Сааге младенца. Та уткнулась в грудь Далору, и громко заплакала.

— Ты не говорил, что, дав одного сына, заберешь другого! — прошептала она.

Знахарь устало сидел на кумланах и изучал внука. Ему было не по себе: болела голова, ныли колени и поясница. Чангой встретился с ним взглядом и виновато улыбнулся.

— Сарга ушел за его душой.

Амаор потупил взгляд и вышел из чума.

Глава 17. Далеко от земли

В полудреме Сарга видел густые заросли вереса и цветущий багульник на склонах холмов. Беззвездное черное небо тянулось бесконечным коридором в глубину вселенной, и Сарга чувствовал в ней нечто родное. Руки свои виделись ему могучими крыльями, и он бы воспарил, но луч солнца ослепил его и разогнал сладкий морок.

Он нашел себя на заичьих шкурах в небольшом чуме. Было тепло, хоть кострище и не горело. Рядом никого не оказалось, и он выглянул из чума.

Стойбище разрослось, будто празднество какое — столь большого племени Сарга никогда не видел, он сосчитал более двадцати чумов, и то только тех, что смог разглядеть. Стояло сухое лето. Солнце пряталось за тучами, а с неба падали хвоинки.

— Братец, ты проснулся!

Сарга оглянулся. Из-за чума выглядывала девушка, да такая красавица, какой никогда не видел. Две черные толстые и длинные косы, глаза горящие, нагрудник вышитый ракушками. Одно только было не так — бледная сильно.

— Мы за рекой? — спросил он, когда девушка подошла.

— За нею, матерью.

Сарга обернулся к реке. Ее шелест был едва слышен, над гладью мерцали красные блики. Вдали виднелся высокий утес, тянувшийся вдоль всего горизонта.

«Видимо, оттуда я и упал», — решил он. Упал прямо в бурный поток Амаргэн-реки, чудом не разбился о пороги и был выброшен на берег нижнего мира. Тяжело стало на сердце Сарги. «Ив Оли не должен переходить Амаргэн-реку, раз желает вернуться», — наставлял его дикий волк.

— Меня здесь зовут Айинчан. Это мое второе имя. — девушка стояла близко-близко, с любопытством осматривая Саргу с ног до головы. — Здесь у всех вторые имена, первые никто не помнит. Все стирается после того, как окунешься в Амаргэн-реку. Ты уже придумал себе имя?

— Но я помню свое имя, — растерянно ответил Сарга.

— Быть того не может! Не зря шаманка ждет тебя у себя!

Айинчан взяла его за руку. Ее ладонь была мягкой и непривычно холодной.

— Я тебя отведу. Так как тебя звать, братец?

— Сарга.

— Сарга, я отведу тебя к нашей шаманке, пока другие до тебя не добрались! Она мне больше всех нравится, да и тебе тоже, я думаю, придется по духу.

Шли через стойбище. Все виделось Сарге знакомым — и чумы как дома, и лица словно знакомые. Местные жители отвлекались от своих дел, когда Айинчан вела Саргу мимо, и приветствовали его кто сдержанным кивком головы, кто успевал похлопать по плечу. Не смотря на произошедшее, Сарге делалось от этого светло и тепло, и он отвечал незнакомцам доброжелательной улыбкой.

Шли долго. Айинчан рассказывала, что живет своим родом у реки, что заняты они в основном собирательством, но не ягод, их здесь не ели, а ели кузнечиков. А Сарга думал, сможет ли помочь ему местная шаманка вернуться домой.

Вышли из поселения к березовой роще, за ней по тропе из столпов с засечками — к мосту через болото. В центре темной тягучей воды стоял небольшой чум в красных шкурах. Сами же шкуры были расписаны крупными сюжетами о мировом древе, так, что видно было издалека. Сарга отметил, даже их чум с Сааге и Далором был шире.

— Дальше сам. — Айинчан отпустила его руку. — А как освободишься — найди меня, я познакомлю тебя со своим родом.

Девушка помахала Сарге вслед.

У кострища в мехах и дымке сидела бородавчатая лягушка ростом с локоть в холке. На шее у нее висели пластинки и клыки зверей, а на поясе — онгоны из дерева. Сарга опустил за собой полог и поклонился, затем сел напротив.

— Ты — шаманка?

— Назовись сам, — лягушка растягивала слова, — прежде чем обращаться ко мне.

— Меня зовут Сарга.

— Не это, другое.

— Но у меня только одно имя.

Сарга задумался.

— Еще один близкий друг звал меня вороном, Оли.

— На это имя твоя душа отзывается, я чувствую.

Сарга оглядывал лягушку, пока та наливала ему горячий чай. Он знал наверняка, то не просто шаманка, которая нравилась Айинчан, то сам страж всего нижнего мира, наравне со стражем среднего мира — медведем, и верхнего — орлом. Оглядывал и чум, изнутри он был не так богат, как Сарга ожидал. Как в чуме Умры, стояли туеса, лежали шкуры, висели с жердей онгоны, бесчисленное количество пластинок переливались в отблесках огня. Плошку с чаем принял, но пить не стал.

— Твои мешочки у меня.

Сарга спохватился, ведь действительно, не было при нем мешочков, которые стащил с пояса бальбуки.

— Мудрейшая лягушка, верни мне их, там то, что мне очень нужно!

— Много душ в мешочках. Как ты собрался найти среди них ту, что тебе нужна?

Сарга не находил, что ответить, ведь этого он действительно не знал.

— Расскажи, зачем тебе душа, пойманная бальбукой?

— Я должен вернуть половину души младенцу, что выхаживает моя сестра, пока он не умер.

— Сестра твоя из живых получается? Оли, ты переплыл реку, а отсюда не возвращаются.

— Пересекать амаргэн-реку не входило в мои планы, — честно признал и пожал плечами, от движений немного пролился чай. Сарга оттряхнул испачкавшиеся руки.

— Ты не знаешь, как найти среди всех душ нужную тебе, не знаешь, как покинуть нижний мир. Что ты знаешь, Оли?

— Я знаю, что мне нужно за реку, домой! Я должен исполнить обещание. Мудрейшая, помоги мне.

Лягушка утерла лапами морду.

— Хорошо, я подскажу, как можно отсюда выбраться, не перемоловшись на порогах Амаргэн-реки. Взамен мне нужна услуга.

— Что угодно может желать от меня мудрейшая шаманка! — Сарга несказанно обрадовался. Как и думал, есть шанс вернуться, спасти младенца, обрадовать сестрицу!

Лягушка глядела на него немигающим взглядом, дымка сгущалась за ее спиной.

— Верни домой мое дитя.

***

Заканчивался медвежий праздник — вот-вот должен был проснуться из спячки медведь. Мани верили, что вместе с пробуждением медведя приходит и к ним основная сила. Праздник шел несколько дней, но это никак не мешало маницким воинам совершать набеги на соседние стойбища. Один охотник обнаружил берлогу, другие обнаружили слабых сородичей на берегу реки — все шло своим чередом. Охоту отложили на несколько дней, а подготовку к войне с соседями, игричами, шаманка велела ускорить.

Дневная звезда ложилась спать, а маницкие воины все строили деревянное укрепление вокруг стойбища. Шаманка предсказала, что разведчики со стороны иргичей придут через две ночи, а значит, им следовало работать быстрее и на опережение.

Мани, почитавшие медведя-первопредка, или как их звали другие рода, алые манги, действительно были людоедами. Но враждебность к соседям они не носили. Мани считали, что по природе своей сильные пожирают слабых, и человек не был исключением. Потому, срывая скальп с врага и развеивая тем самым его прах по ветру, все же считали проигравшего достойным того, чтобы его съесть.

Племя игричей, почитателей великого волка, они приметили недавно, и спешили воспользоваться их главной слабостью — неуверенностью. Ходили слухи, что не было шамана в их племени уже три зимы, но мани не разбирались, отчего промысел волчат слыл неудачным. Им было достаточно посмотреть, как велась охота, и, приметив неловкость движений, отсутствие слаженности работы, посчитали, что слабые должны отдать им силу сердец, остроту глаз и быстроту ног, и конечно, мани должны присвоить меха, мясо и женщин.

Кроме медведя, ждали еще одного. Мир просыпается, мир ждет первого вестника весны — ворона, проводника между летом и зимой, между мудростью и глупостью, женщиной и мужчиной. Каркнет ворон в полночь, и пробудится медведь, придет весна.

Мани перетягивали луки, точили топоры, запрягали по два оленя в нарты. В полночь им выступать. На совете шаманка наколдовала удачу: решили напасть перед рассветом.

Глава 18. Аявей

На совете рода Чангою было не по себе. Иначе быть и не могло, впервые его пригласили присутствовать на общеродовом сборище, а ведь ранее и на праздничном костре не очень-то жаловали. Но вот он здесь, рядом сидит его дед, сидел Амаор и Далор, и главы семей выжидающе смотрели на него. Было в их взглядах и призрение, и недоверие, и искреннее удивление, но Чангою сейчас было совсем не до них. Он чувствовал, что теряет с ними время.

Главы выглядели растерянно. Муренчан говорил громко и властно:

— На повестке три вопроса и не так много времени. Выяснились обстоятельства, говорящие за то, что наш милый Чангой слышит духов предков и может являться нашим шаманом. Ноён Умра, снимите с него перчатки.

Умра так и сделал, поторапливал Чангоя. Тот продемонстрировал всем шестипалые руки.

— Но разве же его одолевала шаманская лихорадка? — спросил один из глав.

— Ноён Умра скрыл от всех тот факт, что десять дней три зимы назад Чангой болел, был горяч как раскаленный котел и совершенно не в себе. Аккурат перед смертью предыдущего шамана. Его душа путешествовала по среднему миру и вернулась со знаниями. Повторюсь, это было удачно сокрыто. Мы не будем слушать оправдания.

Чангою не нравилось, как строил разговор Муренчан. Совет с ним во главе становился змеиным логовом, он так и требовал наказания каждой своей цокающей фразой, пресекал иные мнения одним лишь взглядом, и оттого совет переставал быть мудрым многоголосым организмом. Да так сильно разозлило это Чангоя, как никогда раньше он еще не гневался, щеки покраснели, вскочил на месте.

— Ноён Муренчан, не судите моего деда! Не виноват он.

Умра потянул его за рукав парки вниз, чтоб сел, перестал осрамлять своего деда, но Чангой был непреклонен.

— Никто не воспринимает меня всерьез. Вы думаете, я совсем глупый? Что-то даже я понимаю. Дед берег меня от непосильной для меня ранее ноши, я родился хилым и рос медленно. Но учил, понемногу, сколько я мог запомнить, запоминал. Кто верил в меня? Дед верил да братец Сарга. Дед справлялся, знахарством вам помогал, когда мы все без шамана остались. Целовать его руки должны!

В тишине слушали Чангоя, потупили взгляд, стыдно стало главам. Один Муренчан да Амаор глядели на него без смущения.

— Сейчас мыс все в опасности, — выдохся Чангой, стал язык его заплетаться, — Кирган приходил, весть плохую принес. Алые манги идут!

— Хочешь сказать, ты справишься с шаманским колдовством?

— Я не знаю. Но я буду стараться. Духи предков подсказывают мне. А сейчас мне надо идти.

Чангой покланялся главам, надел рукавицы и вышел из чума. Умра, прихватив шапку и кинжал, пошел за ним.

Муренчан опрокинулся назад — выдохнул.

— Алые манги не заставят себя ждать, — продолжил он повестку собрания. — К сожалению, но подмогу мы вряд ли успеем позвать. Потому нужно их опередить, начать строить укрепления. Отправить разведчика. Их нетушимые огни не опасны и тухнут со временем. Выделите людей на это, другие пусть займутся подготовкой к стычкам. Случится чудо, и мы застанем их врасплох.

Двое подняли руки, готовые исполнить наказание Муренчана.

— Третье. Вождя с нами больше нет, нам предстоит выбрать нового главу рода. Я выдвигаю свою кандидатуру. Есть кто против, или кто хочет выдвинуть другого?

Амаор крутил в руках отцовскую трубку. Чангой был так пылок и … заявляя перед всеми о своем долге… А что же он сам? Сын вождя, неудачник в любви, неужели на этом и поставит точку?

— Раз нет иных предложений…

— Есть, — рыком прервал он Муренчана. — Есть еще одна кандидатура, — смотрел прямо в глаза старику. — Я был назначен отцом военным вождем. Отец учил меня всему, что знал, я с малолетства был рядом на советах и празднествах, ни одна охота не проходила без меня. Я знаю каждого здесь, знаю соседние стойбища. Я уважаемый и как замечали многие, рассудительный человек. И главное, ноён Муренчан, я считаю вас не подходящим представлять наш род перед оком Маас Тулая, вы жестокого сердца человек.

Муренчан опешил так сильно, что не нашел слов.

— Предлагаю голосовать.

Голоса поделились неровно. Возможно, совет впечатлила речь Амаора, возможно, им был не по духу властный тон Муренчана, но получилось одно: Амаор стал следующим вождем волчьего племени.

Сааге прикрепила к поясу младшего брата онгон, подаренный ей Оёкмаром, резвого оленя. Ее руки дрожали, гладили юношу по щекам, по собственным же щекам текли горячие крупные слезы, как бы она не пыталась, не могла их сдержать. Сверток со спящим младенцем лежал рядом с ней. Сарга лежал на кумлане в чуме волка, холодный и бездыханный. Волк глядел на них с печалью и ничего не говорил — все было ясно по глазам.

Чангой и Умра вошли в чум едва слышно. Волк лишь повел ухом, Сааге же вовсе не обратила внимание.

Умра чувствовал себя неуютно. Все здесь было привычно ему, все как и подобает похоронам: тело связали по ногам, одели в красивые одежды, поставили стол с угощениями, пахло вяленым мясом и чаем. Ему много раз приходилось хоронить своих детей и чужих, младенцев, смертельно заболевших или рожденных мертвыми, хоронить охотников после злополучной выследки, женщин, неудачно разродившихся, и многих других. Это было в порядке вещей. Но в этой смерти, невинной по своей сути, он видел прерывание естественного хода вещей. Горе Сааге он чувствовал всем нутром — этого не должно было случиться, не от руки соплеменника.

Чангой, напротив, видел в смерти Сарги продолжение его пути, и пути важного и долгого. Он не знал подробностей, но чувствовал, так и должно было случиться. Потому сейчас он ощущал себя более свободно и заострял внимание на том, что следует делать сейчас.

— Сестрица, я не понимаю твоего горя, — начал он, садясь рядом, — но понимаю, что в твоих руках жизнь беззащитного малыша.

— Я будто потеряла собственного сына… — процедила она, вытирая слезы со щек.

— Наберись смелости от своих предков и иди вперед. Младенец нуждается в тебе. Давно ли ты его кормила, держала на руках?

Сааге взяла сверток на руки.

— Он горячий, — проронила тихо и испуганно.

Чангой раздвинул меха и потрогал щеки младенца. Действительно, тот горел, как огонь.

— У млаленца нет второй половины души. Я думаю, Сарга отправился ее искать. Наверное, что-то произошло за водным водоворотом.

— Откуда ты знаешь, Чангой? — не верил своим ушам Умра, тоже потрогал щеки младенца. Всмотрелся в его насупленное личико, но видел лишь приболевшего ребенка.

— Духи мне сразу подсказали, что вторую половину его души унести ачингены. Я рассказал Сарге. Я в Сарге уверен, он попытается ее вернуть.

По щекам Сааге вновь потекли слезы.

— Тогда, — заключил Умра, — у младенца осталось не так много времени. Пойдем, Сааге, нужно омыть ребенка, там, глядишь, охладится. И тебе стоит отдохнуть, ты не спала всю ночь, стала серая, это ни для одного из вас не хорошо.

— Души Сарги точно не осталось в нем? — с толикой надежды обратилась она к Чангою.

Чангой отрицательно покачал головой.

Умра увел Сааге с младенцем к себе в чум. Чангой не пошел, посланник Маас Тулайя заговорил с ним.

«Шаман, слушай меня, страшное предстоит. Вспори мне брюхо, сожги потроха и сердце, а шкуру окури и отдай вождю. Так призовешь ты удачу на своих маленьких волчат».

Солнце клонилось к верхушкам тайги, погода стояла сухая и морозная. Далор, окончив помогать с укреплением, направлялся к чуму волка. Дикий не подпускал никого к чуму, только учуивал чужого, не из семьи или друзей Сарги, как скалился и рычал, потому никто и не хотел заниматься захоронением тела.

Амаор поймал его уже у чума, остановил и попросил разговора.

— Я принял для себя решение, и полностью посвящу себя роду. Я хочу стать хорошим вождем.

— Да, на совете ноён Амаор звучал решительно, это многим понравилось. Это у вас от отца.

— Я не за любезностями здесь, Далор. Я пришел сказать, что отступаю. Ты достойный адый для Сааге, и я верю, ты сможешь ее защитить. Ты давно выиграл состязание, и мне стоило быстрее это принять.

Слова сделали их переговор неловким. Оба молчали.

— Да, я сделаю все, что в моих силах.

— А теперь пойдем, нужно похоронить Саргу.

Волк пустил Амаора в чум. Следил, как обворачивают тело юноши в кумлан, затем в бересту и выносят из чума. Дальше он не слышал, но чувствовал — кладут в гроб, выдолбленный из колоды и измазанный кровью важенки. Положили в гроб и его лук со стрелами, и кинжал, и онгоны, и берестяной диск с вырезанным на нем огромным черным волком — символом совершеннолетия.

До места захоронения несли вдвоем. Сааге шла поодаль, вела за собой жертвенного оленя. Шли в тайгу не глубоко, остановок не делали, чтобы не было препятствий у Сарги по пути в мир мертвых. Выбрали высокую лиственницу, соорудили чурим из четырех жердей, сломали и сложили туда седло и вьюки с вещами покойного. Гроб закрыли шкурой и подвесили на тальниковых веревках за ветки. Задушили жертвенного оленя, аккуратно, чтоб зверь не мучился. А раз пришла быстрая смерть для оленя, значит, в их дом смерть придет не скоро.

В тишине, без слез все делали. Сварили оленя, мясо съели, кости оставили рядом с чуримом. Остатки забрали в стойбище угостить других. Назад шли, когда уже стемнело, заметали за собой следы. Теперь Чангою предстояло провести очистительный обряд, оберегающий их от злых духов, а душу Сарги проводить за Амаргэн-реку.

***

Стемнело, когда Сарга вышел от шаманки-лягушки. Мощно и громко где-то в лесу ухукал филин. Задание лягушка дала ему непростое: как же узнать, куда ребенок лягушачий делся? До согры идти да лягушат по болотам искать? Пустым то делом виделось, и решил Сарга поспрашивать у местных жителей.

По той же тропе вышел к стойбищу, увидел, что олени, бывшие на вольном выгуле, пожаловали к чумам, видимо, проголодались. Там Сарга и нашел Айинчан. Посмотрел на нее издали, заметил, что ступала она, оставляя за собой нетронутую траву. «Какая скромная девушка», — подумал он. Вышел из укрытия, поприветствовал, помог ей с кормежкой и рассказал, что лягушка дала ему задание в обмен на помощь.

— Задумал ты чудо сделать, братец. Никто без шамана из среднего мира и проводников его отсюда еще не уходил.

— Так я первым буду, — не занимать было ему уверенности, — шаманка мне поможет.

— Слушай, Сарга, хорошо на уши нанизывай. Я тебе помогу разгадать загадку, вместе в племени поспрашиваем. А как отыщешь, выполнишь задание, так останешься здесь, женой твоей стану. А не возьмешь, так я белой птицей обернусь и за тобой в средний мир пойду.

— Колдовать умеешь? — не удивился даже, что сказки с жизнью в нижнем мире переплелись.

— Обернуться могу хоть птицей, хоть пеной речной, хоть иголкой хозяйской.

Никогда такого с Саргой еще не было, чтобы девушка к нему радушна была, да еще и сваталась сама. Заманчиво было ее предложение. Рад был Сарга, что душа ее приветлива. Не надеялся он в нижнем мире друга обрести.

— Пойдем, костер сегодня развели праздничный, знакомить тебя со всеми буду.

У костра в вечер все племя собралось, запевала песни затягивал и ритм для танца давал. Вся молодежь у костра собралась, все старцы пришли. Старцы пели первые, пели песни про окончание пушного промысла. Подпевал им народ «гор-гор-госигор…»

Разговорился Сарга с местными юношами, доброжелательными те оказались людьми, стали звать хороводы водить и играть, кто дальше стрелу пустит. Сарга разок согласился, стрелу дальше всех пустил, затем станцевал с Айинчан под песню о предстоящем лете, да так весело было, что чуть не забылся этой радостью на весь вечер. Лучше, чем дома себя чувствовал среди этого мертвого племени, но нутро твердило — не здесь твое место.

Чудом вспомнил Сарга, что дело у него, и попросил Айинчан к самой старой женщине его отвести, воспользоваться ее мудростью.

Спрашивали у старухи вместе:

— Не видели ли вы, бабушка, чтоб от шаманки-лягушки ребеночек ушел?

Не видела и не слышала такое старуха. Смотрела на девушку и умилялась.

— Глаза у нашей Айинчан яркие, наверное, родилась, смотря на яркий огонь лучистого солнца.

Айинчан засмущалась, еще красивее стала, ракушки на ее нагруднике и налобной ленте блестели в свете огня. Повела Саргу к другой колоде, там спросили у старика:

— Не видели ли вы, дедушка, чтоб от шаманки-лягушки ребеночек ушел?

Не видел старик и не слышал такое. Чай предложил и кузнечиков — не ели здесь мяса, — Сарга проголодался сильно, но от всего отказался.

— Хорошую девушку ты себе выбрал, скромную, красавицу, работящую, везде поспевает, везде помощница.

Засмущались оба.

Пришла очередь юношей и девушек запевале подпевать, пели о красоте природы. Сарга и Айинчан присели возле старца, смотрели на хоровод.

— Где же твои родители, братья, сестры? — спросил Сарга девушку.

— Все племя моя семья, — отвечала она ему.

— Айинчан наша сиротка-ребенок, — добавил старик, — ни к чему роду не принадлежит, откуда по крови рожденной никому не ведомо. Но какая красавица, все юноши за ней бегают, а она тебя выбрала.

Призадумался Сарга. Все мертвые возвращаются в свои семьи, к своему роду, одна Айинчан словно бы лишняя.

— Как давно ты здесь?

— Давно, уже и не помню, сколько зим минуло.

Сказала, и утянула его снова танцевать. Поддался Сарга ритмичному, динамичному движению под такт хороводного танца. Водили всем племенем хоровод всю ночь, а к утру все устали, разошлись по чумам спать.

Сага и Айинчан до последнего танца танцевали, хороводы водили, устали, присели на колоду отдышаться. Сильно проголодался Сарга, жажда замучила, но вновь от угощения отказался. Нельзя ни пить, ни есть, ни одежды снимать в нижнем мире, иначе замерзнет сердце, охладеют руки, и так тут и останешься.

— Пойдем, — позвал ее Сарга, — сходим к шаманке, есть мне, что ей сказать.

Шли по засечкам, филин их сопровождал своим ухуканьем, тоже ложился спать. Над верхушками тайги занималось предрассветное марево. Пришли к мосту, остановился Сарга, обернулся к девушке.

— Айинчан, ты сиротка, здесь ни одному роду не принадлежишь, красавица, каких никто не видывал ранее, умелица, колдовством владеешь, птицей, пеной, иголкой оборачиваться умеешь.

Слушала его Айинчан, в самые глаза глядела, держала за обе руки.

— Скажи, тебя лягушка-шаманка меня найти послала?

— Не отдавай меня ей, — стала умолять Айинчан. — Я ушла, чтоб человеком побыть, любовь, как в сказках, обрести. Ты моему сердцу мил стал, никого больше не впускала.

— Мне вернуться надо, дома ждут.

— Разве не стал этот мир твоим домом? Разве не были к тебе добры эти люди? Останься, выпей чаю, будь моим мужем.

— Айинчан, ты стала отрадой моему сердцу, но мое путешествие еще не окончено. Будет судьба, свидимся.

Пошла Айинчан через мост за Саргой в чум шаманки. Вот держал Сарга за руку прекрасную девушку, а вот обернулась она бородавчатой лягушкой. Увидела их на своем пороге шаманка, обрадовалась своей пропавшей дочери. Обнялись, поцеловались. Вернула лягушка и Сарге мешочки с душами.

— Как ты нужную душу отыщешь среди всех?

— Выпущу из всех мешочков в среднем мире, какая свой дом найдет, какая по реке сюда спустится, никакая не потеряется.

Приняла такой ответ лягушка. Вышли из чума, а на берегу болота их сохатый ждал, с ярким красным лоснящимся мехом, мощной шеей и гривой. Жарко попрощался Сарга с лягушкой и ее дочерью, повязал на пояс мешочки, сел верхом на оленя и поскакал до верхнего устья вдоль Амаргэн-реки. Рыба-хариус с красной чешуей сопровождала его путь, не разбивалась о пороги бурной реки. В узком месте олень перепрыгнул реку, взобрался по утесу и понес юношу прочь из нижнего мира.

Глава 19. Истинный волк

Тишина стояла, вся тайга замерла как предвестье нехорошее. Втроем вернулись в стойбище — у всех лица мрачные. Далор с Амаором стали разносили по чумам мясо жертвенного оленя. Сааге, как вернулась, сразу к Тыархе в чум пошла, проведать младенца.

Тыарха качала его на руках, пела колыбельную песню. Суровый вид у нее был. Мурилёк рядом с ней, заглядывала в лицо ребенку, холодно ей от этого делалось. Сааге поклонилась матери вождя.

— Болезненный он, — сказала Тыарха, положила младенца в берестяную люльку и вернула Сааге. — Никаких звуков не издает, есть не просит.

— Не освоился еще, — отвечала Сааге с полуулыбкой.

Закатила глаза Тыарха. Дурно ей сделалось от наивности женщины.

— Нежилец твой младенец, не повезет, как с первым.

— Я ребенком Саргу в лесу нашла, принесла домой холодного, отогрела у огня, молоком напоила, жив остался. Братом моим младшим стал. И этот выживет, хорошую жизнь проживет. — Тыарха смотрела на нее с жалостью. — Рассказывал мне Сарга, как ты с ним говорила, когда он мной оделся. Что же ты так сурова ко мне? Не нравлюсь тебе?

— За что мне тебя любить? Не сына моего ты выбрала, а юнца из другого племени. Мрачным ходил столько зим из-за тебя.

— Не было бы у нас с ним счастья, оба мы это знаем, и ты знаешь. Найдет Амаор свою любовь.

Только хмыкнула на это Тыарха.

Сааге, покачивая младенца, поправила меха и ушла к себе в чум. Далор ее встретил, поцеловал в лоб. Все же задели ее сердце слова Тыархи, глаза мокрыми сделались.

— Не плачь. Свари нам мяса, поедим.

Только вышла из чума Сааге, как Мурилёк обратилась к матери:

— Матушка, так ведь Сарга, говорят, за половиной душой младенца отправился. Думаешь, не справится?

— Не шаман он, куда ему.

Мурилёк мать послушала, а сама решила у шамана выспросить: тот наверняка больше знает.

Весь вечер до самой ночи Умра помогал Чангою готовиться к его первому камланию, да еще такому серьезному. Задач стояло несколько: и посланника убить, и удачу для войны призвать, и племя от злых духов сберечь.

Отдал Умра Чангою свой бубен и колотушку, нельзя так было, у каждого шамана свой бубен быть должен и колотушка своя, да не было времени изготовить. Парку праздничную надел, у каждого она была — вдруг завтра помирать, как хоронить будут без красивой одежды? — онгоны на пояс повесил: ветку еловую, зубы волчьи, деревянное изображение прошлого шамана — знал, что пригодится ему однажды прадедом подаренный онгон.

Три девушки шили ему шаманский плащ из тяжелой ровдуги, бахрому пришили, тяжелый плащ получился. Примерил его Чангой, покрутился на месте, но так легко вертелся, словно был еловой иголочкой на ветру.

Не было в Чангое робости, знал, что своим делом занимается. Старик Умра больше него волновался, суетился. Помочь хотел, да было в нем знаний не больше, чем в другом старике.

— Не надо суеты, все сделается, — успокаивал его Чангой.

Разъяснилось под ночь, показалось звезды, глядел своим ярким глазом с небесной выси Великий волк.

Посланник Маас Тулайя ждал. Лежал в своем огромном чуме, морду на лапы положив. Пришел за ним шаман — нож костяной в одной руке, котел медный в другой. Умра держался позади, руки его также были заняты.

Волк шел впереди, сам вел на священное место шамана и его помощника. Шел неторопливо, чтоб поспевали люди за его большим шагом. Зашли в круг, у величественного деревянного онгона Маас Тулайя сняли снегоступы. Волк лег рядом.

— Здесь я убью тебя, — сказал Чангой.

Волк подставил шею, чтоб легко было перерезать шею, чтоб не мучился зверь перед смертью.

— Простишь ли ты нас, что не будет большого ритуала в твою честь?

«Прощу», — отвечал волк.

Умра пригодился там, где Чангою в силу возраста и отсутствия умений было не по силам справиться. Помог вскрыть грудную клетку волка, вынуть требуху и в котел сложить, снять шкуру. Легко все делалось, словно нож не в мясо входил, а в воду.

Мясо с костей сняли, все с собой забрали в большой чум. Пока несли, шкура с себя всю воду сбросила. Там в костер бросили багульник, над костром развесили, чтоб окуривалась шкура, пока Чангой камланием занят. Обряд Чангой решил проводить в чуме волка — и места много для танца, и шкура заодно лучше окурится, да и не к Маас Тулайю должен был обращаться Чангой. Великие духи в жизнь людскую не вмешиваются.

Мурилёк их у самого чума и поймала. Напросилась помогать, за кострищем следить. Взял ее Чангой, так втроем и остались в чуме. Только справил ее за маской какой сбегать, чтоб не прицепился к ним дух несчастья или болезни. Мурилёк мигом вернулась, надела маску, Саргой ей подаренную.

Подкинули поленьев в кострище, Чангой плащ надел, ленту на лоб повязал. Стал бить в бубен, сначала тихо у него получалось, потом бубен пропитался дымом и хорошо выходить стало.

Первым запевал песню-прошение у духов, чтоб не умер никто из волчьего племени, чтоб напугались манги-людоеды и ушли восвояси.

Напевы предка слышались в песне-призыве, хоть и не помнил никакую Чангой. Знал, что петь, что делать, хоть никогда и не делал. Бил в бубен, стоя на коленях, и говорил с огнем в очаге. Огонь трещал, жертвы требовал. Тогда подбросил в очаг олений жир да рыбьи мозги, чтоб задобрить духа огня и рассказал тот, что видит. А видел дух, как манги с луками да копьями, с нетушимыми огнями на поясах шли через тайгу.

Камланием был занят Чангой, не видел, но знал, что поднимался вверх из дымоходов густой очистительный дым, сговаривались и очищали все племя от насланных шаманкой-людоедкой злых духов.

Чангой затянул другую песню, резкую, цокающую. Подлил в огонь волчьей крови, скинул потроха волчьи, стал призывать ачингэнов, чтоб наслали те на манги болезни и смерть. Съел все огонь, но не шли ачингэны на зов. Обратился тогда Чангой к своим духам-проводникам, заснул и погрузился в сновидение. И повел его дух-предок по земле к расщелине, попал в нижний мир. Провел его дух мимо всех опасностей, вывел к челноку, и стал справляться Чангой по быстрой Амаргэн-реке.

Оберегал его челнок дух, чтоб не разбился шаман о пороги. Причалил к берегу. Солнце здесь высоко стояло, летом пахло. Лягушка, стражница нижнего мира, с дочерью вышли его встречать.

— Давно шаман из волчьего племени не спускался в наши земли, — поприветствовала его лягушка, сошел Чангой с челнока.

— Стражница, мудрая, подскажи, как к злым духам спуститься, помощь их нужна. Большую плату уплатил, потроха самого посланника великого волка дал съесть огню, а они не пришли на мой зов.

— Сильный ты шаман, да не опытный, не уважают еще тебя духи, чтобы сразу на зов являться. В помошниках у тебя предок один, песня твоя неуверенная, в бубен стучишь не звонко, вот тебя и не услышали.

— Что же мне делать?

— Возьми дочь мою себе в помощники. Очень она впечатлилась одним вашим волчонком, теперь помогать людям хочет. Обернется она для тебя белой птицей, сильным духом будет. Берешь?

— Конечно, беру.

Обрадовалась лягушонка, обернулась белой птицей.

— Проведет тебя дочь моя по тропе через лес заболоченный да реку бушующую в дом духов. Загадки загадывать будут. Покажешь им свой ум, пойдут тогда к тебе на службу.

Опечалился Чангой от таких слов, ведь не считали его ум в родном племени ни выдающимся, ни даже средним. Но что делать было, изо всех сил постарается задания духов выполнить, хорошим шаманом оказаться.

Поблагодарил лягушку за помощь, сам себе засечку сделал, надо онгоны в виде лягушки и журавля вырезать. Сел на шею птице и перенесла она его через березняк и ельник, через вторую реку, еще опаснее первой, всю в сплошных завалах, водоворотах и порогах прямо к дому духов. Дом их был — вся тайга за рекой, тьма кромешная, не достает до сюда солнце.

Росомахи и горностаи встретили его. По глазам черным и злым понял Чангой, что ачингэны перед ним. Слез с птицы, поклонился духам. Аккуратен в своей речи быть должен, все добрые и злые духи очень обидчивы, раздражительны, с ними надо всегда быть осторожным.

— Помощь мне ваша нужна, врагов моих болезнью измучить.

— Отгадай наши загадки, тогда подумаем.

Обрадовался Чангой такому испытанию, загадки сильно уж он любил. Высоким и гулким стрекотом говорил с ним горностай:

— Когда черный олень приходит, люди умирают. Когда белый олень приходит, люди оживают. Что же это?

«Ох и простая загадка досталась», — подумал Чангой, но виду старался не подавать, а то обидятся духи, будто бы посчитал шаман себя их умнее.

— То ночь и день!

Лисьим тявканьем заговорила с ним росомаха:

— Если улетает, обратно не возвращается. Когда подлетает, сразу исчезает.

Точно языки пламени в очаге разгораются, представил себе Чангой.

— То искры будут!

В два голоса задали третью загадку:

— Какая еда всех слаще?

Чангой сразу ледянки вспомнил, у Сарги выменянные, ветряным человеком принесенные. Но ответ другой дал:

— Водица чистая!

Загоготали духи в зверином образе. Довольные остались.

— Умный оказался шаман, повеселил нас. Придем и выполним твою просьбу.

Той же дорогой вернулся Чангой, вылез через расщелину, нашел свое спящее тело. Проснулся, довольный весь — будет что рассказать, какое неожиданное приключение с ним случилось. Думал заканчивать обряд, но вновь затрещал огонь, разговорился. Прислушался к нему Чангой, стал всматриваться в языки пламени. И вдруг появился из огня юноша с лицом знакомым, предстал во весь рост перед ним. Никто тень кроме шамана не видел.

— Здравствуй, Чангой, — поприветствовал его дух и поклонился глубоко.

— Здравствуй, братец, — узнал в силуэте Саргу.

— Долгое путешествие у меня было. С бальбукой дрался, жену нашел да не взял, на олене через Амаргэн-реку перешел, из нижнего мира выбрался. Нашел я душу младенца.

Снял с пояса мешочки и раскрыл их. Вырвались из мешочков синички, по дымоходу на волю воспарили.

— Большое дело ты за меня сделал, аки Сарга.

Огляделся по сторонам Сарга, не увидел волка в чуме.

— Где же посланник?

— Убил я его по его желанию, сжег потроха, шкуру окурил, буду Амаору отдавать. Так волк наказал.

Услышал, но не опечалился юноша.

— Дух волка по земле ходит, тебя ищет. Впредь два становятся одним, и вы становитесь.

— Что духи рассказали тебе?

— Что манги-людоеды вот-вот придут.

— Тогда найду их стойбище и может смогу чем помочь.

Улыбнулся Сарга шаману и растворился вместе с дымом. Поблагодарил огонь за разговорчивость, поднялся на ноги Чангой, велел проветрить немного, маски снять разрешил. Мокрый весь, уставший, но некогда было отдыхать, дело делать надо.

— Ноён Чангой, — робким голоском спросила Мурилёк, — расскажи, узнал ли ты что о Сарге.

— Сестрица зови меня просто по имени, неласково мне так. — Мурилё головой кивнула, запомнив. — А Сарга, на своем пути он.

— Узнал ли еще чего от духов? — поинтересовался Умра.

— Неспокойны духи. Страшное предвещают. Дед, скажи Тыархе, пусть всех женщин и детей соберет и спрячет.

Сказал и сам исполнять наказ пошел. Взял шкуру, хватило ей времени окуриться, черная как ночь стала, легкая и прочная.

Всех женщин и детей собрала в своем чуме Тыарха.

Сааге дальше всех от очага сидела. Держала на руках младенца, жарко ей было из-за его жара, кафтан расшнуровала. Вдруг как показалось ей — синички защебетали, и вот был горячий и синюшный младенец, как прохладнее стал, румянец появился. Глазки открыл, ручки свои маленькие к лицу Сааге потянул. Расплакалась та. Ожил младенец, значит, удалось ее младшему брату вернуть утянутую ачингэнами половину души.

Тыарха видела все, улыбнулась, чуть потеплело у нее на сердце.

Звезды ярко светили, издали было слышно, как воины тренируются.

Воины вместе держались, двадцать человек их было. Топоры и ножи точили, и закругленные концы лука были тверды и отточены, точно стальное лезвие, чтоб лук еще и в рукопашном бою использовать. Тренировались, по мишеням стрелы пускали, ножи кидали. Амаора он нашел среди них.

Чангой от усталости вперевалку шел, шкура в его руках до того много места занимала, что с трудом видел, куда идет.

— Ноён Чангой…

— Прошу, просто по имени зови меня, ноён Амаор. Все тот же я.

— Чангой… — удивился подарку, — в стороне от жизни не пройдешь, — сказал ему, принимая шкуру.

— Тоже так думаю. Дайте мне все ваши луки и ножи, топоры и копья, я их над огнем очищу, чтоб не помешали вам злые духи.

Очистил оружие Чангой, Умра помогал, вдвоем быстро управились. Разошлись все по домам — еще было время поспать до рассвета.

Сарга шел по мрачной тайге, нога его больше в снег не проваливалась. Видел, как мимо крались манги-людоеды, стрелы с красным оперением из колчанов торчали. Обозлился на них Сарга, что ночью нападают, что не по обычаю, днем, род на род. Злился, но ничего поделать не мог. Шел мимо чужих воинов, волка искал и нашел. Стоял на снегу все такой же черной горой, почти затерялся среди деревьев.

— Вот и я, Гуске, — потрепал его за ухом.

— Здравствуй, ив Оли.

Сарга с прыткостью зайца взобрался на волка, и понес его посланник к стойбищу людоедов.

Слышал Сарга, как затрубил рог об опасности, переполошились собаки. Не слышал и не видел, как вышли манги из темноты и постучали по деревянному укреплению из нарт, сооруженному за вечер.

— Это чтобы вы не подумали, что мы невзначай вас убили, выходите. Не с добром мы к вам пришли, — было в них все же что-то человеческое.

Глава 20. Искры огня

Протяжный вой рога оборвался, копьем проткнули грудь сторожа. Волчье племя успело проснуться от рева, но не выйти им было из своих чумов — только полог шевельнется, так туда стрела с алым опереньем падает. Летели нетушимые огни — вот были видны на поясах врагов, а теперь все стойбище ими освещено, нигде не укрыться. Пустили тогда собак, попадали собаки от стрел.

Кому-то удалось стрелять из чумов наугад, но не было толку. Шаман предупредил, что манги идут, это вовремя получилось, но не ожидал никто, что ночью вражеские воины нападут. Нечего делать, стали потихоньку пробираться, так трое сразу замертво упали.

Прятались за лиственницами манги-людоеды, стрелы пускали. Как на ладони у них волчата были. Ачингэны пришли на помочь, как обещано было, кусали врагов за ноги, но тем ничего не делалось: у каждого на поясе шнурок с шаманского плаща висит, оберегает от напасти злых духов.

Недолго так продолжалось. Один перебежал от своего чума к другому, второй перебежал, стрел не последовало.

— Манги отступают! — крикнул кто-то из воинов.

Сигнал все услышали, побежали в погоню в лес.

Амаор держал меч наготове, чтобы отразить стрелу, шкура свисала по спине щитом. Но не было стрелы, и он едва не поддался искушению побежать в погоню со всеми. Мало ли, чего испугались манги? Может, все еще думают, что посланник Маас Тулайя с ними, или что шаман теперь есть, и защищены истинные хутэл? Задумался Амаор. Странно это было. Вышел за ограждения, обернулся — стояло стойбище в алом сиянии, мерцал снег. Повернулся к лесу обратно. Подлые манги вряд ли бы сбежали, не заметив ничего опасного, а такого и не было. Значит, план у них какой-то задуман.

— Стойте, обман это, — закричал Амаор, — в ловушку нас загонят! Вымотают! Перебьют!

Напали на него сзади, почувствовал укол меж лопаток. Если бы не шкура волка, умер бы на месте. Обернулся Амаор, отталкивая напавшего, увидел перед собой Муренчана. Упал старик на снег, глаза у него были на выкате.

— Я вождем стать должен был! — прошипел он. — Столько лет рукой Оёкмара был.

— Не доверились тебе сородичи и правы были.

Перерезал предателю горло. Далор подоспел, видел, как старик на вождя напал. Амаор перевел дух. Поблагодарил мысленно шамана и посланника за спасенную жизнь. Успокоился, вместе пошли догонять братьев.

Передавали воины вперед сообщение вождя. Остановились, за лиственницами спрятались. Теперь ни одна сторона другую не видела, наугад то одна стрелу пустит, то другая.

— А живучий род Иргичей нам попался, сладко будет ваши сердца съесть! — донеслась угроза-дразнилка с той стороны. — Медведь волка посильнее будет!

— Так вот как их звать, род Мани людоедством промышляет, — сделал вывод Далор.

Амаор с ним был согласен. Знают теперь врага в лицо. Ходил о них слух, да раньше далеко они жили, не подумал бы никто на них. Длинный путь проделали, видимо, не одно племя по пути съели.

— Не поддаваться, они нас выманивают, — успокаивал Амаор обозленные сердца. — Хутэл волчьего племени так просто не поймать! — поднимал боевой дух сородичей. — Идем тихо, подкрадываемся, и будем биться врукопашную.

Столкнулись лицом к лицу. Умелые воины Мани оказались, так хоть богатырей среди них не было, значит, были шансы прогнать их восвояси. Вертелось все перед глазами, в темноте сразу и не разберешь, где свои, где чужие.

Рубил Амаор мечом противника, кровь окрашивала снег и парку. Слетали головы, лишались рук. Далор ему спину прикрывал, добивал раненых.

— Нельзя же живых убивать, — закрывал глаза калеками и ударял топором по голове.

Но теснили волчье племя манги, в два раза больше их было, своих не жалели, в спины стрелы выпускали. Страшно, очень страшно было. Пугались вражеской жестокости воины, отступали назад.

Волк, как ветер, несся к стойбищу людоедов, нюхом чуял, где стоят. Проносились мимо ели, опушки, к озеру вышли. Остановился волк в черте ельника.

Сарга смотрел глазами огня, в каждый чум заглядывал, так и нашел шаманку. Старуха перед очагом сидела, чай пила, лепешку ела, не было на ее лице никакого беспокойства. Сарга собрался это исправить.

Взвыл волк, а Сарга вороном обернулся, каркнул три раза. Искры огненные вокруг него появились, и вдруг исчез, будто и не было его здесь.

Шаманка вздрогнула. Слышала ворона, да ночью он не каркает. Продолжила чай пить, подумала, показалось ей. Камлала она сегодня долго, устала, ачингэнов призывала, чтоб волчье племя быстрее поймали сородичи, удачу у предка-медведя выпрашивала, могло и почудиться.

Стал плеваться огонь в кострище шаманки. Искрами огня вылетел к ней ворон, стал кружиться над ней и каркать.

— Ты обморозила свои глаза? — заговорил он человеческим голосом.

Испугалась старуха, на кумланы повалилась.

— Ворон гаркает в моем чуме!

Парил над ней ворон, пугал, вытащил когтями левый глаз ее, бросил в огонь.

— Глупые, глупые! Проиграете вы волчьему племени, так сонингу и передай! Иначе вымрет все ваше племя!

Вопила шаманка, вертелась на шкурах, пыталась ворона от себя отогнать. Послышался волчий вой. Ворон вытащил когтями правый глаз ее, бросил в огонь.

С удовольствием съел подношения огонь, заплювался, искры на кумланы посыпались. Ворон каркнул в последний раз, взмахнул крыльями, разгоняя огонь по чуму, и вылетел через дымоход.

Шаманка бросилась прочь из чума, неуклюжая, спотыкается, ничего без глаз не видит.

— Передайте, скорее, передайте! — ревела она на все стойбище, — Разгневали мы духов, проиграли мы! Не отступим — всем конец придет.

Кричала шаманка, чум за ней горел, дымом все затянуло. Олени забеспокоились, собаки выли. Переполошились все в племени, бросились чум тушить, но пламя, вечно голодное, быстро шкуры съедало. Отправили собаку, в зубы ленту алую дали, чтоб известил пес сородичей о наказе шаманки.

Не долго шаманке в этом мире быть оставалось, кричала, на снегу ворочалась, да так и умерла. Умерла, а с ней и нетушимые огни потухли. Растеклись по снегу как молоко.

Прибыл пес, а волчье племя хоть и тиснят, да костями ложиться, не сдается. Нашел сонинга, топор свой из трупа вытаскивал. Увидел ленту в пасти собаки, так силы его и покинули. Дал знак отступать, а сам к вождю волчьему вышел, топор в крови весь, опущен.

— Остановитесь, — упал топор в снег, сам поднял руки к небу, — мира хотим. Нет на нашей стороне больше покровителей. Проиграли мы. Берите, что хотите.

— Возьмем, — отвечал Амаор, — ваших оленей да три самых красивых девушки, одна из них за меня замуж пойдет.

Обещали завтра же и передать плату, сначала погибших привести домой надо.

Вернулись, стали порядок наводить, мертвых из леса выносить, гробы им из колод выдалбливать. Так бы в братской могиле похоронили, да никто промерзшую землю раскопать сейчас не сможет.

А в природе все своим чередом шло. Мороз трещал. Рано солнце над тайгой занялось, день хороший будет.

Эпилог. Волк и ворон

Сухая погода стояла, пахло еловыми шишками да березой. Жаркое лето было, река разлилась, мошкары развелось кровососущей, а что делать, везде нынче так.

Большой костер устроили, поминали погибших. Гость постоянный на костре присутствовал, ветряным человеком его звали. Издалека, с юго-востока прибыл выменивать шкуры на красивые безделушки и утварь кухонную для женщин и оружие для мужчин. Больше своей работы ветряной человек любил слушать истории от коренных жителей. Многих посещал, много историй насобирал. Слушал и теперь.

Рассказывала ему старуха о посланнике Великого волка, Маас Тулайя.

— Все мы его дети, а у тебя другой дух покровитель, — говорила она ветряному человеку. — Наши духи в людскую жизнь сами не вмешиваются, что бы ни происходила на земле людской. Шлют на это своих посланников.

«Послал Маас Тулай людям в помощь большого черного волка с таким же черным вороном на загривке, понимающего речь людей и речь духов-посланников. Переводили речь духов на людскую и обратно, да так нравились волку и ворону люди, что решили жить с ними. Обернулся тогда волк человеком, ворон стал его бубном, и вышел он к людям, назвавшись шаманом. Великий Волк рассердился на своих посланников, разделил их на два духа и заточил одного в огонь, другого же сделал немым и недоступным глазу людей. Много лет не могли они соединиться, блуждал один от огня к огню в людских селениях, другой по среднему миру скитался, даже шаман никакой не видел его. Пока однажды не попала искра в дите человеческое, и не унюхал его волк. Сильным был мальчик, почти шаманом, разглядел волка на охоте, да так явным и сделал. Встретились, спасли людей от погибели, но сами умерли. Смиловался над ними Великий Волк, предложил на небо вернуться. Отказались волк и ворон, людям служить хотели. Исполнил их просьбу, оставил в среднем мире духами-помощниками».

— Интересное предание, господа, — покачал головой ветряной человек от удивления. — Случилось тут со мной несчастье, заблудился в тайге, собаки мои со следа сбились. Думал, пропаду. Замерз к вечеру, а на закате вижу — тень огромная, на лапах четырех с головой птицы. Пошел я за ней, она меня к вам вывела. Чудеса, да и только!

Чангой рядом сидел, слушал о приключении ветряного человека, ледянки обменянные посасывал. Зим много прошло, а они ему все так же как нравятся. Угостил мальчишку — большой растет, богатырем будет. Он за ним неусыпно присматривает. Мальчишка ледянку взял, побежал сразу с матерью делиться. Не кровная она ему была, знал он, но самая любимая.

А у шамана на поясе онгоны висят: ветви еловые, лик предка, лягушка, журавль и ворон на волке.