Исповедь Иуды

Глава 1

Исповедь Иуды

У каждого человека есть свое предназначение. Есть такое предположение. Я его частенько слышу, особенно от психологов, работающих со всякой нечистью с туго набитыми карманами.

Мне же до недавнего времени казалось, что нет в природе утверждения более ложного, чем это.

Почему так? Да просто потому, что будь все на самом деле насколько связано и осмысленно, не было бы среди людей ни одного никчемного. Бесполезного, случайно рожденного, никому не нужного.

Я же всю жизнь чувствовал себя именно так.

В конце концов, если ты не нужен материи отцу, то кому ты можешь пригодиться?

И ведь мои родители не были ни малолетками, ни алгоколиками, ни нариками. Вполне приличные люди. Просто отец, женившись на матери, считал себя бесплодным. А тут вдруг бац, жена и говорит: “Дорогой, я беременна!”

А он ей отвечает на это, “Ах ты шалава, от кого нагуляла?”

Она в слёзы. “Да как ты посмел про меня такое подумать!” Но тогда еще никаких тестов ДНК не делали, а мама отца, судя по всему, до безумия любила. Вот и сказала ему, что, родив, бросит меня, откажется в роддоме. Просила, чтобы он ее не оставлял, не разводился.

И, как показало время, отец мой согласился на это. Мама отказалась от меня в роддоме, предала ради того, чтобы сохранить мужа.

Позже они оба просто забыли обо мне. Вот раз, взяли и забыли. Стерли ластиком, будто не было меня вовсе.

Сначала меня хотели продать одной бездетной паре. Но сумму запросили настолько большую, что люди передумали.

Попал я в дом малютки, потом в детдом, и уже в пять лет слыл заправским хулиганом, оторвой, задирой, и просто исключительно неприятным в общении пацаном.

Мне было семь, когда старшие ребята научили меня воровать. К этому делу у меня обнаружился талант. Потом один пацан, совсем взрослый, показал как можно подделывать почерк других людей и делать фальшивые деньги.

У него даже была своя студия. Фальшивомонетчик он был от Бога. Ну, или от Дьявола. Даже бумагу обычную так обрабатывал, на ощупь вот точно как купюра, не отличить.

Взял тот пацан меня в свое дело. Думал я, хоть криминальный у меня, но талант.

А еще Миша твердил, что четкие пацаны своих не сдают.

Вот только стоило ему попасться, не на изготовлении фальшивых денег, а на сбыте краденых мной часов, как сдал он меня с потрохами. Тогда и случилась моя первая ходка, в колонию для несовершеннолетних.

Это стало второе предательство “близкого”, как я думал, мне человека.

Дальше все развивалось как в плохом бульварном романе.

В колонии я вместо того, чтобы исправляться, научился виртуозно вскрывать замки, изучил анатомию человека, но не для того, чтобы стать врачом, а профессиональным наемником. Им, по рассказам преступного молодняка, очень неплохо платят.

На дворе лихие девяностые цвели и пахли, когда я оказался на свободе. Крепкий, закаленный в боях не на жизнь, а на смерть, с тремя шрамами на лице, и еще с десяток по всему телу, и с неуемным желанием доказать себе, что я не зря родился, быстро нашел себе “крышу”, банду, куда с распростертыми объятиями меня принял их пахан.

Тогда мне зачем-то захотелось узнать, кто же меня родил, и за что предал, бросил.

Пахан, узнав о моем желании, дал мне денег, и я нашел тот роддом.

Узнать имя и фамилию роженицы оказалось просто. Тем более за деньги.

Нанял частного детектива и он нашел моих маму с папой буквально за пару дней.

Разговорить папашу, на которого я был феноменально похож, оказалось плевым делом, ибо мой батя родной любит приложиться к стакану с коньяком. Подкатив к нему в баре, я за час выспросил у него все, что мне нужно было узнать.

В те годы тесты уже делали, и я прихватил с собой батин волос.

Через сутки на руках у меня была бумажка, подтверждающая, что я – не букашка, и что мамка моя отцу не изменяла. Зато оба предали меня напрасно.

Пахан, которому я потом всё рассказал, выразил мне сочувствие, похлопал по плечу, предложил наказать моего папу в рублевом эквиваленте. Я поблагодарил его, но вежливо отказался.

Зато, когда жизнь подкинула возможность поквитаться с тем, из-за кого я в колонию попал, упустить такой шанс я не смог. И первый “заказ” я выполнил, сделанный самому себе.

Тарлинский, пахан, стал доверять мне всю самую грязную работу, нужную банде.

А я ее выполнял, без рвения, но ради Тарлинского я был готов буквально на все. Уж очень по-отечески он относился ко мне в те годы.

Почти десять лет я был при банде Тарлинского чистильщиком. Не брал заказы на семьи, никогда. Тарлинский знал и относился к моим принципам с пониманием и даже с уважением.

А потом всю банду взяли. Всю, за одним исключением. Мне удалось уйти.

Десять лет я верой и правдой служил Тарлинскому и не верил, что он предаст меня. В третий раз это означало бы крах всему.

Подтвердило бы непреложно мою никчемность.

Когда у места, где я залег на дно, обнаружилась засада, я понял: Тарлинский предал тоже.

Каким-то чудом мне удалось уйти от ментов, хоть я и понимал, что долго бегать не удастся.

Тогда пришел и постучался в двери одного борделя, который крышевал Тарлинский, и мамке которого я однажды жизнь спас.

Мамка, звали ее Антонина, и красивее бабы я не видел в жизни своей, согласилась спрятать меня ненадолго, но наказала уйти через три дня.

В ту ночь прислала ко мне Галку, одну из самых своих горячих штучек. Наказала обслужить меня бесплатно.

Презиков не оказалось, но Галку это не смутило.

— Плевать, у меня до овуляции еще неделя. Да и аборты сейчас безопасные.

Ну, переспали. Раз, второй, третий. А потом я ушел, как и обещал.

В бегах полгода, а за границу никак уйти не мог, поддельные документы стоили как круизный лайнер.

В конце концов, снова связался с Тоней, попросил схорониться еще хоть на неделю. Тоня же с ходу начала на меня орать:

— Ты мудак никчемный, по что мне лучшую девку попортил, а?

— Чего ты орешь, Тоня, что я тебе попортил, говори толково.

— Галку мою попортил! Она ж беременна. Наотрез, как узнала, аборт делать отказалась. Ушла от меня. Теперь живет в бомжатнике каком-то, готовит там на всех, холит и лелеет свой живот. Вот нахрена ей дите от тебя, ублюдка, никак в толк не возьму…

— Может, коли здоровый, продать хочет…

Так, как Тоня за это на меня орала, так никогда даже в детдоме никто на меня не кричал. Да что в детдоме, в колонии надзиратели не достигали таких звуковых высот.

— Че ты орешь-то? — опешил я.

— Ты на Галку не наговаривай. Она проститутка, а не торговка детьми. Тем более своим. Тело продавать одно, а душу…

Я тогда бросил трубку. Моя мать меня кинула из-за мужика. С чего бы проститутке не нажиться на приплоде…

Меня же всю жизнь предавал. Чего от людей еще ждать…

Но навестить Галчонка в ее бомжатнике я все-таки решил.

До места оставался один квартал. Тут смотрю, неоновая вывеска, новая открылася пивная.

Ну, думаю, пропущу кружку пива, для смелости.

Вошел. Бармен заметил, заулыбался.

— Вы у нас первый клиент. Две пинты пива берете, третья бесплатно.

Я вынул тысячную купюру, сел у стойки, взял пинту, глотнул. Не пиво, живительный нектар!

Тут же в пивную вошел еще один человек.

Заказал сразу пять пинт пива, и начал заливать их содержимое в себя как заправский алкоголик.

Он выпил пять, я только прикончил первую.

— Хочешь послушать исповедь Иуды? — неожиданно обратился он ко мне.

— Чего? — не понял я, думая, что мужик допился до белой горячки.

— Того. Иуда Искариот. А тебя как звать, мужичок?

— Николай.

— Коля, значится? Ясно. А фамилия?

— Нет у меня фамилии. В свидетельстве написали, Зорькин, только я ей не пользуюсь.

— Зорькин, — повторил странный человек. — Ну Зорькин так Зорькин. В общем, слушай, Коля. Ты фильм “Последнее искушение Христа” смотрел? Не смотрел, — ответил он тут же за меня. — Тем лучше. Там теория такая, что я был вынужден предать Христа, чтоб его распяли и он умер за наши грехи, воскрес и люди в него уверовали. Вернее, не в него, а в Бога. Ну да не суть. А у Булгакова другая версия. Что я сделал это во имя любви.

— А на самом деле? — спросил я, не ожидая от пьяницы внятного ответа.

— А на самом деле я предал Христа по той же причине, по которой все предавали тебя. Мать, друг, наставник. Все они слабые. Вот и я был слаб. Иисус так или иначе исполнил бы свое предназначение, а имя мое не стало бы нарицательным.

Просто мне предложили денег, и все на этом. Вот так прозаично и отвратно. Мне было выгодно предать за тридцать серебренников. Это же большая сумма, по тем временам.

Меня купили и точка. Запомни, друг мой, любовь и долг противны предательству. Иначе это не предательство, а жертва.

Хочешь знать, почему твоя Галка оставила ребенка? Да потому, что душа у нее живая. Ощутила ответственность за жизнь другого человека и взяла ее на себя в полной мере.

Есть даже у падших такая способность.

А у меня ее не было. Алчность была и только.

Нет моему предательству оправдания и быть не может.

И тем, кто предал тебя, тоже нету. А вот то, о чем задумался ты… зная, что она ждет твоего ребенка, дать ей денег и забыть о том, что они существуют, твой малыш и его мать, подлость и предательство! Думаешь, твой прошлый опыт способен оправдать такой поступок?

Сделаешь это и станешь таким же, как все, кто предал тебя. Иудой не станешь, будешь хуже меня. Я поддался алчности, одному из семи смертных грехов. Ты же хочешь предать из мести, но мстить ты хочешь тем, кто предал тебя. Думаешь поквитаться с ними. Но где логика? Сам же станешь хуже них вместе взятых.

Ты вот сетовал на свою никчемность, на то, что смысла в твоей жизни нет. Как же нет, если твое продолжение живет, и ребенка этого мать его любит всей душой?

Хорошо подумай над тем, что сказал тебе я, Иуда.

Дослушав, я опрокинул вторую пинту в себя, потом третью. А потом… внезапно я оказался сидящим на земле аккурат напротив того бомжатника, где, по словам Тони, обитала Галка.

Протерев глаза, я встал и сначала прошел квартал назад, но никакой пивной не обнаружил там, где она была… Ведь она точно там была.

Дойдя до облюбованного бомжами аварийного дома, который вот уже год как расселили, но все еще не снесли, я легко нашел среди других клетушек “комнату” Галины.

Думал, увижу беременную бегемотиху, и поразился, как она преобразилась. Теперь от нее исходил мягкий, теплый свет.

— Привет, Колюня! На сына пришел посмотреть? Так рано еще…

И тут Галка вздрогнула. На пороге ее “комнаты” возник амбал, буквально заслонивший собой узкий проем между “комнатой” и коридором.

— Ты просрочила уплату уже на неделю. Собирай манатки и катись отсюда.

— Ты че, дебил? Не знаешь, что она беременна? Беременную женщину на улицу вышвыриваешь, падла…

Молчать в такой ситуации было невозможно.

— Колюня, не надо, я разберусь.

Галя взглянула на амбала.

— Люсьен, еще три дня. Слово даю, все выплачу. Мне за работу не заплатили еще.

— Три дня? Лады. Трижды обслужи меня!

— Чего? Я беременна, мне сейчас нельзя…

— Так ротиком, шлюшка, ротиком, и лапками.

— А ну отошел от моей женщины, извращенец!

Сейчас этот Люсьен у меня узнает, по чем фунт лиха.

Удар поддых, хук справа в челюсть и нокдаун. Вот только амбал оказался прыткий; достал из сапога перо и три раза достал в грудь. Боли я почти не почувствовал, а вот уши заложило и будто издалека я слышал дикий, отчаянный Галкин вопль.

***

Очнулся я в больнице, одна рука была прикована наручниками к изголовью, а у двери дежурил охранник.

Следователь, появившийся в “палате” через час после того, как я пришел в себя, сообщил, что мои отпечатки в базе совпали с пальчиками по трем висякам, заказным убийствам. Ну и мое фото показали Тарлинскому. Он меня опознал, как чистильщика банды.

Мне предложили написать чистосердечное в обмен на смягчение приговора, и еще кое-какие поблажки.

Соблазн был велик пойти на принцип, но тут ко мне пустили Галку.

Она обнимала, целовала, говорила, что не предаст, что за мной по этапу пойдет, что на суде расскажет, как я ей жизнь спас, как честь ее защищал.

Ради нее согласился я. Только когда услышал приговор, пять месяцев спустя, решил, что всё… это точно конец. Галка же обычная… падшая… Предаст как все.

Но она не предала. С грудничком на руках ничего не побоялась. Ни условий, ни срока, ни того, что только санитаркой в лазарет взяли и угол дали еще меньше, чем в том бомжатнике.

Венчаться со мной стала, еще двоих деток мне родила. Восстановила мою веру в людей, в любовь. Говорит, что это я ей веру в добро вернул.

А мне все кажется, что где-то рядом бродит Иуда Искариот, да посмеивается.