Исповедь

Сомнамбул

Я боялся спать в своей кровати. Она прилегала к углу моей спальной комнаты, а над её изголовьем висел серебряный крест. Само его наличие причиняло мне дискомфорт, его жар я чувствовал даже забившись в противоположный угол. А при мысли, чтобы спать как полагается, пробивал холодный пот: каждый раз я представлял, как его крепление расшатается, и крест упадет. Упадет и воткнется мне в глазницу, превратя её в кипящее месиво, вместо глаза.

В тот вечер мама, едва ли не угрожая кулаками, загнала меня в постель. Исходящий жар усилился в разы, но меня кидало в холод от парализующего страха. Я так и не смог уснуть в ту ночь.

С тех пор меня так и заставляли спать в кровати, не обращая внимания на мои протесты и мольбы. И снимать крест никто не собирался: я бы и не смог, а мама верила, что нейтрализует зверя внутри меня таким способом. Со временем я свыкся и научился не замечать этот болезненный дискомфорт.

Но однажды крест все таки упал. Хлипкое крепление все таки не выдержало его вес, и он упал. Упал и воткнулся мне в глазницу, навсегда оставив в ней отвратительную, пузырящуюся нарывами дыру.

Дыра увеличилась и в моей душе: помимо уродства внутреннего, я стал ещё гораздо большим уродом внешне. Как будто мерзких полос шрамов не хватало в этом ансамбле извращений.

добровольная жертва каннибализму

растерли и съели: теперь я пыль в чьем-то желудке. вокруг темно и плавают скользкие ошметки. они колышутся, плывут надо мной, а вокруг все журчит и пузырится. я ощущаю — или мне кажется — их движение. здесь я окончательно буду убит. ворсинки растерзают меня, поглотят и рассосут, размешают и смешают с водой или кровью, а может и с тем, и с другим. быть может, у меня получится выйти из плена соленой и жидкой тюрьмы. тогда я точно найду в себе силы полететь по ветру, по пылинке оседая на чужой одежде, волосах, заползу в уши и буду что-то шептать, а может соринкой уколю в глаз. и буду я везде миллионном частиц. бесформенными, безымянными. совершенно свободными от понятия "я" и запертыми в скорлупе неизвестности. ну а пока эти кусочки остатки мои для тебя.

Ностальгия

жизнь ностальгия о будущей жизни, которая смотрит назад. хотя всегда кажется, что ностальгию вызывает прошлое. пути ее неисповедимы.

в тот день я шёл вдоль земляной достаточно широкой дороги. она петляла то влево, то вправо, а по сторонам неизменно хмурился лес. надо признаться, мне понравилось подышать этим особенным воздухом. в нём есть что-то такое, прямо необходимое. как утренняя сигарета. вот тогда я и почувствовал это - ностальгия. ностальгия по тому, чего не было. откуда же ей тогда взяться? я, впрочем, понимал, откуда она берётся, - она всегда бывает откуда-то из будущего, которое за тучами. и вот я иду по этой дороге, и постепенно мне начинает казаться, будто вчера была зима, день уже кончается. бесконечное белое во все стороны. чувствую себя хуже некуда - обувь промокла, куртка еле греет, одну перчатку и вовсе потерял по дороге. ну почему именно зима, а не весна, когда уже потеплее?! иду, мёрзну, а все равно ностальгирую. вроде и плохо, а вроде и так приятно думать об этом. а вот какой-то запах. не совсем понятный... вроде, знакомый? по ощущению густое, тёплое, уютное. совсем немного сладкое. и все равно не понимаю, никогда не слышал подобного запаха. и приглушенные голоса. совсем знакомые, хоть и не знаю чьи. знаю - мои, родные. а чьи не знаю. вот иду и ностальгирую.

дорога тем временем стала уже и холмистей. спотыкаюсь на каждой кочке, а все равно иду. чувство это наполняет меня целиком. тепло от моментов, которых никогда не переживал. ностальгия по тому, чего не было.

странно - а вдруг все же будет?

Метаморфозы

сначала из живота начали прогрызаться розовые наливные черви. они извивались, стремясь наружу. потом они стали появляться в груди, плечах и даже на лице. а после моя рука стала набухать и чернеть, как перезрелый чернослив. я не мог отвести глаз от этого странного процесса и не видел, как стали появляться очертания уродливых лысых кошек. постепенно их становилось все больше. они превращались в отвратительных маленьких тварей с длинными хвостами, саблезубыми пастями и когтистыми лапами. я начал осознавать, что вскоре от меня не останется ни частички. потом все смешалось — отвратительные твари, крупные собаки и окровавленные уродцы. какие-то черные искры заметались перед глазами, и я почувствовал, что падаю в какую-то черную бездну.

Дерево

около нашего дома стояло странное дерево. оно росло, ползло вверх и приобретало силуэт человека. сперва это казалось смешным, потом непонятным, затем жутким… но после я начал замечать и еще кое-что. дерево в стоне поскрипывало, шевелилось, дышало… что- то странное творилось с его корнями… у дерева появились глаза, смотрящие в нашу сторону. затем я обратил внимание на странное движение в ветвях. они были похожи на длинные пальцы, которые нервно шевелились и подергивались. я подошёл поближе и присмотрелся - корни были соединены с туловищем, которое, как мне показалось, было живым и дышало. дерево приобрело форму человеческой фигуры, и я увидел совсем рядом лицо и мне подумалось, как бы люди плакали, если были бы деревьями?

Пугало

Когда на город опустятся сумерки, когда из звуков останется только завывание ветра за окном да тиканье старых часов, парень с паучьими пальцами сядет за фортепиано. Он не запишет ни строчки, ибо даже вчерашняя мечта успела поблекнуть, уступив место памяти о беспросветной печали, охватившей его. Даже если ему будут угрожать дулом пистолета, он не выдавит и звука из инструмента. У него нет воображения и не может быть ничего похожего на ум, мысли о которых составляют основу любого искусства. Если он возьмется за инструмент, то не сыграет ничего, потому что не сможет. Он не в состоянии сочинять музыку, ибо в нем нет ни одной частички, связанной с самим звуком; кроме того, он не способен коснуться хотя бы одной клавиши, потому что пальцы будто ломаются в нескольких местах. Он может только ходить, говорить, смеяться – и все, в чем может различить он свою душу, так это в постоянных мыслях о том, что его «я» ускользает. Правда, иногда, когда ему кажется, что это начинает спадать напряжение, он осознает, что ведь и он не кто иной, как его внутреннее «я». Но это понимание наступает крайне редко; оно приходит к нему как судорога, и в первое время он дрожит, то ли от ужаса, то ли от холода. А потом, когда он приходит в себя, он понимает, что нет в мире ничего страшного – и вообще все его представления о мире абсолютно бесприютны. Все, чего он хочет, – это занять как можно более нейтральную позицию, тогда он может ни о чем не думать. Поэтому ему очень нравится сидеть вот так среди своих старых игрушек – или, если на него находит такое настроение, смотреть на звезды.

А теперь я позволю себе рассказать вам о его жизни. Я попытаюсь сделать это, как это всегда делал его возлюбленный, и постараюсь передать с его участием мою почти осязаемую ностальгию. Скоро вы поймете почему. Если это вам интересно, – но все же на это уйдет слишком много места, – я объясню, почему он такой. Если я опишу его жизнь во всех деталях, то, скорее всего, сразу запутаюсь, потому что он и сам не особенно в этом разбирался. Я хочу рассказать только то, что с ним произошло. Так или иначе, но он родился в мире пшеничных початков. У него была своя дорога, но в ней не было ни одного дома, а для любви – и тем более для любви к этой жизни – были нужны другие пути, на которые в обычной жизни не было времени. Земля была забором, за которым все время кто-нибудь проходил, и время тоже. Поэтому земля с самого начала казалась ему тюрьмой. А жизнь была смертью – если можно так выразиться. Он, конечно, ни разу не мог понять эту мысль своими маленькими… да, именно, юными еще мозгами. Но зато он понимал это, как никто другой. Ему было достаточно посмотреть на жизнь изнутри, чтобы почувствовать ее уродство. Всю жизнь он провел среди пшеничных початков – в огромной пустоте и одиночестве. Он был как лесная яма – пустой, холодный и безотрадный. Это была его самая темная тема. О жизни он мечтал все время, даже во сне. Он был ужасным человеком. В нем было столько жестокости, и одновременно было столько любви, и одновременно было… нет, не могу описать. Это трудно даже представить. Но когда он выражался, он словно бы писал свои стихи на деревянной доске. И все, что он говорил – это самые омерзительные из его произведений. Вы не поверите. Даже при жизни его сочинения обладали жуткой мощью. А потом он погиб. Я думаю, что ему уже не суждено было больше писать. По последним сведениям, он умер от горя. Он так и не отпустил его. Все его произведения были подписаны одним словом – «смерть». Понимаете?